Дерек Оффорд, Владислав Ржеуцкий, Гезине Арджент

Французский язык в России. Социальная, политическая, культурная и литературная история

Предисловие

Цель этой книги – предложить читателю многогранную историю бытования французского языка в дореволюционной России, где в XVIII–XIX веках элита часто обращалась к нему с различными целями. (Под «французским языком» мы имеем в виду его нормативную разновидность, которой пользовались представители элиты и которая в XVIII веке считалась единственно правильной[1].) Эта тема редко становилась предметом изучения, по крайней мере до недавних пор, хотя, по нашему мнению, она имеет большое значение. Обращение к ней позволяет нам понять социальные, политические, культурные и литературные последствия двуязычия в языковом сообществе на протяжении долгого времени. Кроме того, эта тема имеет прямое отношение к устоявшимся идеям о русской мысли и литературе, в частности к продолжительным спорам об отношениях России с миром за пределами ее западных границ во время формирования империи и складывания нации. Мы также надеемся, что более полное, по сравнению с прошлыми попытками, описание франко-русского двуязычия позволит лучше понять и сущность франкофонии как общеевропейского явления. В самом широком смысле изучение этой темы имеет важность в эпоху небывалой глобализации, так как оно позволяет выйти за рамки опыта одной нации и входящих в нее социальных групп и отдельных личностей и прояснить, как языки и связанные с ними культуры и нарративы распространялись за национальные границы.

Наша книга посвящена двум основным проблемам, каждая из которых могла бы стать предметом отдельного исследования, хотя в некоторых случаях их трудно рассматривать по отдельности. Во-первых, мы анализируем языковую практику и функции французского в России, а также среду и типы коммуникации, в которых им пользовались начиная с XVIII века. Так, мы рассматриваем бытование французского как устного и письменного языка в различных социальных средах (при дворе и в местах общения высшего дворянства – например, в салоне, на балу и в масонской ложе), а также в некоторых официальных сферах, особенно в дипломатии. Мы исследуем обращение к французскому как языку литературы – любительской и профессиональной, – а также как языку пропаганды и полемики, помогавшему русским представлять позитивный образ своей страны за границей и использовавшемуся для участия в международных дискуссиях о политике и об исторической судьбе России. Языковая практика является главной темой глав 3–7, которые организованы скорее по тематическому, чем по хронологическому принципу. Хотя иногда мы будем обсуждать язык последних лет императорской России, то есть конца XIX – начала XX века, период, которому мы уделяем наиболее пристальное внимание, завершается 1861 годом. Именно этот год, когда правительством Александра II были освобождены крестьяне и дворяне утратили право владеть крепостными, знаменует собой конец эпохи: после этой даты престиж дворянского сословия, символом которого было общение на французском языке, начал снижаться.

Во-вторых, мы рассматриваем отношение к языку и связь между использованием того или иного языка и представлениями о различных типах идентичности (особенно социальной и национальной). Здесь мы касаемся области восприятия, воображаемых сообществ, ментальных ландшафтов и ценностей. Так, мы анализируем проникновение идей об определенных качествах языков и последствий выбора языка в русское культурное сознание. Нас интересует, насколько использование русскими французского языка было связано с представлениями о Франции и французах. Не меньшую важность для нас имеют существовавшие в России нарративы об опасностях, которые представляют для формирующейся нации космополитизм и двуязычие. Главы 8–9, посвященные этим вопросам, построены в основном по хронологическому принципу. В них рассматривается несколько более поздний период, чем в главах, в которых мы анализируем языковую практику, – примерно с середины XVIII века, когда французский закрепился при дворе и стал престижным языком российского дворянства, а русские начали размышлять об использовании иностранных наречий и о достоинствах своего языка, до 1880-х годов, так как для авторов классических произведений русской литературы, об отношении которых к франко-русскому двуязычию идет речь в последней главе, эта тема не утрачивала своего значения и занимала важное место в их размышлениях о судьбе России и в царствование Александра II, убитого в 1881 году.

Однако прежде чем обратиться к основным вопросам, обозначенным нами, – использованию языка и отношению к нему, – мы попытаемся выстроить понятийную структуру нашего исследования и поместить его в широкий исторический контекст. Решению первой из этих задач посвящено введение. В нем мы критически разбираем некоторые устоявшиеся суждения о франко-русском двуязычии и связанном с ним бикультурализме элиты в имперской России (хотя, скорее, следует говорить о многоязычии и мультикультурализме, так как элита XVIII–XIX веков была подвержена влиянию не только французского языка и культуры, но и целого ряда других европейских языков и культур) и о последствиях этих явлений. Далее мы обратим внимание на две идеи, серьезно повлиявшие на дискуссии о русской культуре: во-первых, идею о том, что Россию лучше всего определять через сравнение с воображаемым «Западом» или даже через противопоставление ему, и, во-вторых, что русское культурное развитие представляло собой исключительный, а возможно, даже уникальный случай. Мы рассматриваем использование языка и языковых споров с точки зрения разных научных дисциплин: истории, особенно истории формирования империи и нации, и социолингвистики, для которой важными оказываются такие явления, как двуязычие, диглоссия, выбор языка, языковая лояльность, переключение кодов, пуризм и так далее. Междисциплинарный характер нашего исследования делает необходимым размышление о том, в какой степени можно сочетать подходы истории и социолингвистики, и о других методологических вопросах. В последнем разделе введения мы останавливаемся на характере, ценности и недостатках некоторых видов использованных нами первоисточников, особенно художественной прозы и драматургии.

И языковое явление, которое мы рассматриваем, и все аспекты двух освещаемых нами проблем в значительной мере объясняются социальными и политическими событиями, внешними и внутренними культурными и интеллектуальными причинами. В связи с этим наша цель в главе 1 заключается в воссоздании широкого исторического контекста, о котором следует помнить при анализе функций языка и мнений о его использовании, существовавших на протяжении более двухсот лет в дореволюционном российском обществе. Коснувшись истории распространения французского языка в разных странах начиная с эпохи Людовика XIV, мы кратко остановимся на истории создания империи российскими монархами XVIII века, начиная с Петра Великого, и на его реформах, инициированных с целью модернизировать унаследованное им государство и европеизировать русскую элиту. Далее мы опишем рецепцию иностранных языков в России XVIII века, делая акцент на обращении элиты к французскому как к престижному языку, которое началось примерно с середины столетия. Ключевым фактором в европеизации России было преобразование дворянства в сословие западного типа, осознающее свое привилегированное положение, и именно этот процесс мы рассмотрим в четвертом разделе главы 1. Обозначив исторические события (Наполеоновские войны и восстание 14 декабря 1825 года), к которым мы не раз обратимся, мы остановимся на появлении литературного сообщества и интеллигенции в николаевскую эпоху. Во второй четверти XIX века эти группы начали соперничать с дворянством в борьбе за культурный и нравственный авторитет. Они также играли важнейшую роль в формировании чувства национальной идентичности, стимулируя развитие современного русского литературного языка и одновременно способствуя возникновению преимущественно негативного отношения к франко-русскому двуязычию дворянства. В главе 1 мы даем больше сведений о контексте, чем это может быть необходимо специалистам по русской истории и культуре, чтобы сделать книгу интересной как для ученых, занимающихся другими дисциплинами, так и для любого заинтересованного читателя, мало знакомого с историей России.

Наш анализ использования языка и отношения к нему предваряет еще одна глава (глава 2), в которой мы анализируем место французского в образовательных учреждениях (особенно в Императорском сухопутном шляхетном кадетском корпусе) и обращаем внимание на средства, которые представители русской элиты вкладывали в обучение своих детей французскому, если они могли себе это позволить. Мы увидим, что высшие слои российского дворянства изучали целый ряд языков, но при этом французский играл в их образовании совершенно особую роль. Читатель узнает, каким образом в России осваивали французский (на занятиях в частном или государственном учебном заведении и с помощью учителей-иностранцев, которых нанимали в дворянские дома) и как этому способствовали разные практики, такие как образовательные поездки за границу и гран-тур, изучение разных предметов на французском и ведение личной переписки между родителями и детьми на этом языке. Мы подчеркиваем в этой главе, что символическая ценность овладения французским и усвоения той утонченной культуры, маркером которой он был, выражалась в значительных материальных средствах, которые дворяне осознанно тратили на изучение этого языка.

Мы не только вписываем это языковое явление в широкий контекст, но и постоянно соотносим использование, выбор языка и отношение к нему с такими вопросами, как воспитание, педагогика, социальные и культурные практики, мода, манеры и нравы, представления о характере личности или нации и формирование социальной и национальной идентичности. Вместе с тем мы постараемся избежать поверхностных обобщений о явлении, которое представляло собой, по нашему мнению, сложную многоязычную сферу, в которой практика не всегда согласовалась с принятыми правилами этикета. Мы также не считаем, что все культурные и языковые явления в России были результатом деятельности монархов, даже в XVIII веке; напротив, мы полагаем, что семьи и отдельные люди, особенно из высшего дворянства, сыграли в этом отношении не менее значительную роль, чем правители и высшие государственные лица. Мы ставим под сомнение негативные – по большей части – суждения о последствиях франко-русского двуязычия, источником которых, как правило, являются тексты классической русской литературы и мысли и которые воспроизводились и до сих пор воспроизводятся в некоторых научных работах. Мы также обращаемся к языковой практике и спорам о языке в других языковых сообществах Европы. Отчасти это необходимо, чтобы вписать наш анализ в широкий контекст, однако есть две другие причины, которыми мы руководствовались. Во-первых, нам хотелось подвергнуть сомнению часто встречающиеся утверждения об исключительности культурного развития России или о подражательности ее культуры или, наконец, о маргинальности ее положения в европейской цивилизации. Во-вторых, мы стремились подчеркнуть транснациональный характер изучаемой нами культурной истории, частью которой являются использование языка и отношение к нему.

Как уже было сказано, мы придерживаемся междисциплинарного подхода. Заголовок нашей книги указывает на то, что, изучая использование языка, мы не можем не обращаться к социальной и политической истории, а также к истории культуры и литературы. Так, мы исследуем связь между выбором языка и социальным происхождением: обращение к французскому языку с различными целями, особенно для социальной дифференциации, является одним из аспектов истории дореволюционного российского общества в целом и дворянства в особенности. Мы касаемся вопросов политической истории постольку, поскольку использование французского в России было также проявлением проекта европеизации и создания империи, инициированных монархами XVIII века. Анализ реакции разных сословий на использование французского языка русским дворянством приводит нас к необходимости изучения национального сознания и национализма – как политического, так и культурного. В то же время в поле нашего внимания попадают и проблемы истории культуры, ведь язык нас интересует как один из аспектов культурного поведения и как вопрос, обсуждавшийся в ходе споров о русской культуре. Немаловажное значение имеет для нас и история литературы, так как корпус написанных россиянами по-французски произведений, включая «литературные» (даже если мы используем это слово в достаточно узком смысле применительно к беллетристике), весьма объемен и представляет собой часть русской, а в некоторых случаях и французской литературы. Вместе с тем мы затрагиваем и сферу исторической социолингвистики, пользуемся категориями (билингвизм, диглоссия, стандартизация языка, переключение кодов и так далее), которыми оперируют социолингвисты в работах, посвященных изучению функционирования языка в обществе и влиянию на него социальных и культурных факторов. Мы надеемся, что эта попытка соединить подходы разных дисциплин оказалась успешной и что она сделает нашу книгу полезной не только для славистов и исследователей французского, которым интересна рецепция этого языка и французской культуры за пределами Франции, но и для более широкого круга читателей.

Целесообразно будет сразу сказать, какие задачи мы не ставим перед собой в этой книге. Например, мы не пытаемся написать исчерпывающую историю бытования французского языка в России, хотя и задаем нашему исследованию довольно широкие временные рамки (с начала XVIII до второй половины XIX века) и стараемся рассмотреть проблему с разных углов зрения. Обилие источников позволяет детально описать такие важные темы, как преподавание иностранных языков в учебных заведениях и языковая практика в семейном кругу, применительно ко всему интересующему нас периоду. Однако временны́е и пространственные ограничения, а также пределы нашей собственной компетентности делают столь детальный и всеохватный анализ невозможным. К тому же лишь относительно небольшая часть первоисточников была изучена настолько, чтобы можно было активно привлекать научную литературу для создания по-настоящему всеобъемлющего исследования. Хронологические рамки нашего труда также более ограничены, чем то позволяют доступные источники. Мы не стремились к систематическому описанию влияния французского языка на русский, поскольку наше внимание сосредоточено скорее на функционировании языка в обществе, нежели на внутриязыковых процессах – таких, например, как синтаксические изменения. Лексическое влияние французского на русский также находится за пределами социальной и культурной истории, интересующих нас более всего, хотя мы и затрагиваем эту тему, поскольку она касается влияния языка и культуры Франции на дореволюционную русскую элиту и их продолжительного воздействия на русскую культуру в более широком смысле. Но, невзирая на все эти ограничения, мы стремились создать многогранное исследование роли языка в социальной, политической, культурной и литературной истории императорской России, уделяя внимание как широкому обзору, так и подробному анализу конкретных кейсов и совмещая подходы истории и исторической социолингвистики.

Среди вопросов, которые остались за рамками нашего исследования и которые могли бы в будущем исследовать другие ученые, мы хотели бы особо выделить следующие. Во-первых, дальнейшего изучения требует использование французского языка средним и низшим провинциальным дворянством и недворянскими сословиями (например, купечеством и духовенством) – это позволит очертить социальные границы этого явления. Во-вторых, целесообразно было бы рассмотреть, как пользовались французским в отдаленных, периферийных областях империи или областях, бо́льшую часть населения которых составляли не этнические русские: например, в Сибири, на Кавказе и на Украине[2]. Язык прибалтийского дворянства, игравшего значительную роль в России после присоединения к империи Остзейских губерний в XVIII веке, может также быть крайне интересным материалом для анализа[3]. В-третьих, хотя мы кратко говорим о религиозных дискуссиях на французском[4], мы не затрагивали такие вопросы, как обращение русских в католицизм, авторитет французских священников, которые по той или иной причине оказались в России, присутствие иезуитских школ, а также влияние французских сочинений духовного характера и переводов французской духовной литературы[5]. Все эти темы потенциально представляют интерес для социальной истории языка. В-четвертых, отдельного исследования заслуживает официальная языковая политика Российской империи – для этого потребуется произвести всесторонний анализ законодательных актов о языковых вопросах в Полном собрании законов Российской империи[6]. В-пятых, мы уверены, что плодотворным может быть изучение языка русской аристократии на закате ее существования и многоязычия в творческом сообществе Серебряного века, в начале XX столетия.

Большой корпус источников, на которые могут опираться исследователи истории французского языка в России, включает разнообразные неопубликованные документы, хранящиеся в российских архивах в Москве и Санкт-Петербурге, например в АВПРИ, ГАРФ, РГАДА, РГАЛИ и РГИА, а также в Отделах рукописей РГБ и РНБ[7]. Мы также привлекали материалы из Государственного архива Тверской области (ГАТО), ведь в Тверской губернии находились имения, принадлежавшие таким знаменитым дворянским фамилиям, как Бакунины и Глинки. В этих хранилищах можно обнаружить личные архивы русских дворянских семей, использовавших французский, переписку дворян с их друзьями и близкими, личные дневники и записные книжки, семейные альбомы, детские письменные упражнения, библиотечные каталоги, официальные отчеты и письма и даже отчеты, написанные по-французски агентами Третьего отделения – политической полиции, учрежденной Николаем I в 1826 году. Некоторые архивные фонды давно были изданы, в особенности сорокатомное собрание писем и документов, принадлежавших четырем поколениям рода Воронцовых. В числе опубликованных источников можно найти и личную переписку многих других людей, дневники, воспоминания, впечатления заграничных путешественников разных национальностей, посещавших Россию в интересующий нас период. Среди привлекаемых нами источников большинству читателей, вероятно, наиболее знакомыми будут произведения русской литературы: пьесы, рассказы, повести и романы. (Этот тип источников, в котором часто встречаются ремарки о языке героев, выходит на первый план в главах 8–9, когда речь идет не о реальной языковой практике, а о представлениях о ней.) Источники того или иного типа проливают свет на отдельные аспекты нашего исследования, но также ставят перед нами определенные проблемы, на которые мы обращаем внимание в соответствующих частях книги, особенно в последнем разделе введения.

Безусловно, мы привлекаем и научную литературу по разным дисциплинам, авторов которой интересуют вопросы языка. Из работ по социальной и политической истории, а также истории культуры и литературы мы использовали труды о европейском дворянстве в целом и русском дворянстве в частности, об империях и национализме, о культурной истории России, о классической русской литературе и мысли. В сфере социолингвистики нам была полезна обширная литература – не касающаяся какой-то конкретной национальной ситуации – о таких проблемах, как многоязычие и билингвизм, диглоссия, lingua franca, пуризм, стандартизация языка и переключение кодов. Мы также обращались к работам по общей истории франкофонии и истории русского языка. Диапазон гуманитарных и социальных наук, которых мы коснулись, достаточно широк, и мы надеемся, что наши материалы будут полезны ученым из разных сфер, которые могут быть знакомы лишь с частью рассмотренных нами областей, поэтому мы включили в сноски ссылки на некоторые авторитетные исследования.

Конечно, мы также пользовались существующей научной литературой об истории французского культурного влияния в России и, в частности, об истории использования русскими французского языка. Интерес к нему в России был заметен уже в XIX веке, о чем свидетельствует библиография, опубликованная в 1870-е годы, когда французский все еще был видным явлением в русском языковом ландшафте[8]. Однако только в советский период эта тема впервые привлекла серьезное внимание ученых, не в последнюю очередь потому, что к этому подталкивало углубленное изучение русской литературы пушкинской эпохи в то время[9]. В центре внимания советских исследователей было в первую очередь использование французского как языка литературного творчества и общения в среде русских писателей первой половины XIX века. В советское и раннее постсоветское время также изучалась двуязычная переписка, особенно переписка мужчин-литераторов XIX века[10]. Кроме того, существует ряд работ 1970–1980-х годов о распространении французских книг в России и их наличии в русских библиотеках и книжных собраниях[11]. В постсоветский период[12] интерес к русской франкофонии не только не угас, но даже усилился в связи с возросшим вниманием к культуре русской элиты XVIII–XIX веков. Большинство современных исследований по этой теме, как и упомянутые нами советские работы, по-прежнему посвящены в основном феномену русских сочинений на французском языке. Особенно заметный вклад в эту область в постсоветское время внесла Елена Павловна Гречаная – автор монографии и научный редактор ряда книг, написанных в соавторстве с другими учеными[13]. Личная переписка продолжала привлекать внимание ученых, примерами чего служат важное исследование Мишель Ламарш Маррезе, в котором она подвергла критике лотмановскую концепцию дворянской идентичности, и недавний анализ русской франкофонии, проделанный Владимиром Береловичем[14]. Серьезный вклад в изучение этой темы внесли также труды Родольфа Бодена о письмах Радищева из ссылки и Джессики Типтон о переписке нескольких поколений семьи Воронцовых[15]. Отдельные аспекты социальной и культурной истории русской франкофонии, вызывавшие интерес исследователей в относительно недавнем прошлом, включают в себя развитие русской франкоязычной прессы[16] и перевод с французского на русский[17]. Также вышло несколько работ о «французском образовании» русских дворян[18]. И наконец, в XXI веке появились труды в еще одной области знаний, имеющей непосредственное отношение к нашему исследованию, а именно исследования о языковом влиянии французского языка на русский, в частности о французских лексических заимствованиях[19].

Кроме того, основой этой книги послужили результаты исследования, проделанного ее авторами вместе с другими учеными в рамках проекта «История французского языка в России» (2011–2015), который осуществлялся в Бристольском университете при финансовой поддержке Исследовательского совета Великобритании по искусству и гуманитарным наукам (AHRC). Публикация результатов этого исследования началась с размещения на сайте проекта первого блока документов Корпуса источников, которые могут быть использованы при изучении франко-русского билингвизма, а также наших статей, посвященных отдельным текстам или группам текстов[20]. Общими целями этого корпуса было, во-первых, начать классифицировать функции французского языка в императорской России и, во-вторых, проанализировать возможные подходы к франко-русскому билингвизму и его возможные интерпретации.

Мы подготовили серию из четырех статей об изучении французского языка в императорской России, две из которых были написаны Владиславом Ржеуцким, авторами третьей и четвертой выступили Екатерина Кислова и Сергей Власов соответственно. Эта серия появилась в первом номере электронного американского журнала Vivliofika[21]. Вошедшие в нее статьи посвящены преподаванию иностранных языков в русских государственных и частных учебных заведениях и в дворянских семьях, а также социальным ценностям и стратегиям, которые отражаются в образовательной политике и в практике обучения языкам. На более общем уровне нашей задачей было продемонстрировать важность вопросов образования для изучения социокультурной истории языка.

Мы также рассмотрели сферу действия и значение франкофонии как социального и культурного явления в Европе XVII, XVIII и XIX веков[22]. Совместно с шестнадцатью другими европейскими специалистами[23] мы изучили вопросы, связанные с франкофонией в двенадцати европейских языковых сообществах за пределами Франции (средневековая Англия, Пьемонт, Италия, Голландия, Пруссия, Чехия, Испания, Швеция, Польша, румынские земли, Россия и Турция). Во введении к публикации мы постарались выстроить концептуальную базу для исследования французского как европейского lingua franca и престижного языка в этот период. Питер Бёрк написал вступительную главу о диглоссии в Европе раннего Нового времени. Это коллективное исследование стало основой для оценки общеевропейского контекста языковой ситуации в России, который позволил нам проверить тезисы об исключительном характере русского языкового и культурного развития.

Следующая группа статей, касавшаяся иностранных языков в России на протяжении «долгого» XVIII века, помогла нам подчеркнуть сложность языковой ситуации в этой стране[24]. В эту подборку вошли статьи Кристины Дамен, Владимира Береловича и Энтони Кросса о бытовании в России немецкого, французского и английского языков соответственно. В предисловии, написанном авторами данной книги[25], указывается на ощутимое присутствие немецкого языка наряду с французским и используется понятие ценности на языковом рынке с целью объяснить превосходство французского в глазах элиты. Мы также проанализировали связь между освоением иностранного языка, с одной стороны, и европеизацией и построением империи в России, с другой, – связь, к которой мы вернемся во введении и первой главе этой книги.

Вместе с Ларой Рязановой-Кларк мы подготовили большое коллективное исследование в двух томах о сосуществовании французского и русского языков в императорской России и их взаимодействии[26]. В этой книге совместно с двадцатью учеными[27] из Франции, России, США и Великобритании мы подробно анализируем язык русской элиты и отношение к нему в XVIII–XIX веках. Мы ставили перед собой двойную задачу. Во-первых, установить, кто говорил и писал по-французски в дореволюционной России, в каких сферах и с какими целями. Во-вторых, изучить влияние, которое использование французского оказало на русские общество, культуру и мысль в период, когда русские писатели начали создавать светскую литературу и конструировать особую идентичность для своей нации.

Цель настоящей книги – обобщить всю предшествующую работу и расширить анализ, чтобы всесторонне описать важные аспекты российской социальной, политической, культурной и литературной истории и проанализировать один из ярких примеров двуязычия и его последствия. Мы надеемся, что сможем предложить свежий взгляд на взаимодействие языков и культур за пределами национальных границ – доказательство тесных связей культур Европы.

Первое издание книги появилось на английском языке в 2018 году в издательстве Amsterdam University Press в серии «Языки и культура в истории»[28]. Настоящее издание подготовлено при финансовой поддержке Германского исторического института в Москве. В нем были исправлены замеченные ошибки, однако в остальном текст соответствует англоязычному изданию.

Дерек Оффорд, Владислав Ржеуцкий, Гезине Арджент,

октябрь 2021 года

Благодарность

В ходе работы нашего научного проекта, который закончился публикацией этой книги, мы пользовались поддержкой большого числа учреждений, исследователей и других коллег, которым мы хотели бы выразить свою признательность.

Прежде всего, мы благодарны британскому Исследовательскому совету по искусству и гуманитарным наукам (AHRC) за выделение гранта на проведение в Бристольском университете трехлетнего научного проекта «История французского языка в России». Проект начался в августе 2011 года и был впоследствии продлен до июня 2015 года. Команда проекта состояла из Дерека Оффорда, который руководил им, и двух научных сотрудников, Владислава Ржеуцкого (с августа 2011 по ноябрь 2013 года) и Гезины Арджент (с июля 2012 по июнь 2015 года). Кроме того, в рамках проекта Джессика Типтон подготовила докторскую диссертацию (с октября 2011 по октябрь 2015 года). Грант AHRC также дал нам возможность совершить три научные поездки для работы с коллекциями российских архивов и библиотек и организовать научные мероприятия, которые позволили заложить прочный фундамент для подготовки данного исследования. Первым таким мероприятием была серия семинаров о европейской франкофонии в 2012 году, в которой приняли участие исследователи из Великобритании, Германии, Италии, Нидерландов, Румынии, Чехии и Швеции[29]. Вторым мероприятием была международная конференция, организованная в Бристоле в сентябре 2012 года, в год двухсотлетия наполеоновского нашествия на Россию, в ней приняли участие примерно шестьдесят исследователей[30]. Третьим стал воркшоп, организованный в июне 2015 года в Бристоле, с участием тридцати пяти исследователей, он завершился трехчасовой дискуссией, которая была чрезвычайно полезна для нашей работы.

Во введении мы упомянем публикации, которые были сделаны в рамках данного проекта, и покажем, каким образом они подготовили основу для этой книги. Мы также скажем о вкладе в эти публикации разных ученых, входивших в команду нашего проекта.

Во-вторых, мы хотели бы поблагодарить бывшего директора Германского исторического института в Москве (DHI Moskau) проф. Николауса Катцера за финансовую поддержку этого издания, позволившую нам опубликовать в издательстве Амстердамского университета эту объемную книгу, не делая ее цену недоступной для покупателей. Мы также благодарны директору ГИИМ д-ру Сандре Дальке за решение поддержать перевод и издание этой книги на русском языке.

Во вторую очередь нам хотелось бы выразить свою признательность членам консультативного совета нашего проекта, объединившего исследователей, чья экспертиза в самых разных дисциплинах (русская история и литература, европейская история, язык как предмет исследования историков, социолингвистика) помогла нам двигаться в правильном направлении. В состав совета входили: Вим Ванденбусхе (Брюссельский свободный университет), Андрей Зорин (Оксфордский университет), Розалинд Марш (Университет Бата), Дэвид Сондерс (Университет Ньюкасла), Андреас Шёнле (Бристольский университет) и Роберт Эванс (Оксфордский университет). А. Шёнле и А. Зорин одновременно руководили другим научным проектом, «Создание европеизированной элиты в России: роль в обществе и субъектность», поддержанным Leverhulme Trust, и пригласили Д. Оффорда к участию в конференциях, организованных в рамках их проекта в Оксфорде и Лондоне в 2013 и 2014 годах соответственно. Многие другие исследователи внесли свою лепту в нашу работу над этой книгой. Среди них Майкл Горэм (Государственный университет Флориды), с которым у нас были полезные дискуссии во время его пребывания в Бристоле в течение недели в мае 2015 года в качестве приглашенного исследователя проекта. Владимир Берелович (Высшая школа социальных наук, Париж, и Женевский университет), Сара Дикинсон (Университет Генуи), Энтони Кросс (Кембриджский университет), Гэри Хэмбург (Университет МакКенны, Калифорния) вместе с четырьмя членами консультативного совета (Розалинд Марш, Дэвид Сондерс, Андреас Шёнле и Роберт Эванс) сделали важный вклад в размышления над структурой нашей книги на воркшопе в Бристоле в июне 2015 года.

Мы также пользуемся возможностью поблагодарить других исследователей, которые помогли сделать конференцию 2012 года по-настоящему продуктивной, помимо тех коллег, чьи доклады были переработаны в главы в двухтомнике «French and Russian in Imperial Russia» либо в одном из кластеров статей, опубликованных в рамках нашего проекта: Катрин Вьолле, Юрия Воробьева, Джона Данна, Алексея Евстратова, Ольгу Кафанову, Веру Мильчину, Светлану Мэр, Аллу Полосину, Келси Рубин-Детлев, Александра Строева. Многие другие коллеги помогали нам в нашей работе тем или иным образом, например сделали замечания по прочтении всей рукописи (Елена Гречаная) или отдельных ее частей, обратили наше внимание на ценные источники или поделились важной для нас информацией. Среди них Григорий Бибиков, Ангелина Вачева, Алекса фон Виннинг, Сергей Карп, Екатерина Кислова, Денис Кондаков, Сергей Королев, Андрей Костин, Татьяна Костина, Дмитрий Костышин, Гэри Маркер, Сергей Польской, Галина Смагина, Ольга Солодянкина, Владимир Сомов, Игорь Федюкин, Александр Феофанов и Ольга Эдельман. Мы также с благодарностью хотели бы отметить помощь, оказанную нам в архивных поисках Викторией Закировой, Лизой Поггель и Евгением Рычаловским. Само собой разумеется, что ответственность за возможные ошибки и упущения, которые могут встретиться в нашей книге, лежит только на нас самих.

Среди наших (в некоторых случаях бывших) коллег по Бристольскому университету мы хотели бы особо отметить помощь Нильса Лангера, который дал нам немало ценных советов по вопросам социолингвистики, а также организовал ряд научных мероприятий, которые были полезны для нас, и познакомил нас с другими учеными в области социолингвистики. Мы признательны Мэр Перри за консультации по социолингвистическим вопросам, в особенности по истории итальянского языка, как и другим коллегам из Бристоля (Крису Бейли, Стефену Грею, Джилю Кузену и Маркланду Старки) за советы по вопросам информатики, создания и поддержки веб-сайта проекта. Мы также благодарны сотрудникам Германского исторического института в Москве, в особенности сотрудникам библиотеки Виктории Сильванович и Ларисе Кондратьевой, и Кириллу Левинсону, который взял на себя труд прочитать и отредактировать финальную версию перевода нашей книги. Также благодарим Михаила Сергеева за помощь в составлении указателя.

Мы многим обязаны сотрудникам ряда архивов и библиотек, в которых мы вели поиски во время подготовки данной книги. Мы хотели бы в особенности упомянуть: Архив внешней политики Российской империи, Библиотеку Российской академии наук, Государственный архив Российской Федерации, Государственный архив Тверской области, Институт русской литературы РАН (Пушкинский Дом), Национальную библиотеку Франции, Российский государственный архив военно-морского флота, Российский государственный архив древних актов, Российский государственный военно-исторический архив, Российский государственный исторический архив, Российскую государственную библиотеку, Российскую национальную библиотеку, Санкт-Петербургский филиал Архива Российской академии наук.

Мы также благодарим Российскую национальную библиотеку, Российскую государственную библиотеку и коллекцию карт Дэвида Рамзи за разрешение использовать иллюстрации, список которых находится на следующей странице.

Наконец, мы хотели бы поблагодарить сотрудников издательств и научных журналов, чье внимание и быстрая и эффективная помощь позволили нам опубликовать книги и статьи, написанные в рамках проекта. Среди них следует назвать Лорел Плапп (издательство Peter Lang), Лауру Вилиамсон и Ричарда Страчана (издательство Эдинбургского университета), Ив Левин, Курта Шульца, а также Майкла Горэма (The Russian Review), Эрнеста Зитцера (Vivliofika: E-Journal of Eighteenth-Century Russian Studies), Луиз Виссер и Джаапа Вагенаара (издательство Амстердамского университета). Также благодарим Виллема Фрайхова и Карен Санчес за возможность опубликовать книгу в серии «Languages and Culture in History», редакторами которой они являются, Михаила Сергеева за помощь в составлении указателя и наконец Ирину Прохорову (издательство «Новое литературное обозрение»).

Список иллюстраций

1. Титульный лист романа Руссо «Эмиль» (издание конца XVIII века) (Российская национальная библиотека).

2. В. А. Тропинин. Портрет Н. М. Карамзина // Русские портреты XVIII и XIX веков. Издание великого князя Николая Михайловича Романова: В 5 т. М., 1999. Т. 1. С. 58 (Российская национальная библиотека).

3. Карта Португалии, нарисованная княжной Ниной Барятинской (1785) (НИОР РГБ. Ф. 19. Оп. 284. Д. 3. Л. 4).

4. Черновик письма князя Д. В. Голицына к его матери Наталье Голицыной (1780) (НИОР РГБ. Ф. 64. К. 94. Д. 28. Л. 1).

5. Письменные упражнения, выполненные Степанидой Барановой, которая воспитывалась в семье Барятинских (1781–1785) (НИОР РГБ. Ф. 19. К. 284. Д. 7. Л. 12).

6. Напечатанное меню для ужина по случаю коронации Александра III (1883), украшенное рисунком В. М. Васнецова (Российская национальная библиотека).

7. Вид на реку Неву и здания Академии наук. Plan de la ville de St. Pétersbourg avec ses principales vües dessiné et gravé sous la direction de l’ Académie Impériale des sciences et des arts. St-Pétersbourg, 1753 (www.davidrumsey.com).

8. Титульный лист неоконченного сочинения князя Б. В. Голицына (1782) (НИОР РГБ. Ф. 64. К. 79. Д. 11. Л. 1).

9. Титульный лист трактата А. А. Головкина «Mes idées sur l’ éducation du sexe, ou précis du plan d’ éducation pour ma fille» (1778) (Российская национальная библиотека).

10. Портрет графа Ф. В. Ростопчина, написанный Орестом Кипренским, 1809 г. // Русские портреты. Т. 1. С. 20 (Российская национальная библиотека).

11. Титульный лист книги «Le Tableau slave. Par Mme de la P*** Zénéide Volkonsky» (2-е изд. М., 1826) (Российская национальная библиотека).

12. Титульный лист книги «Relation fidelle de ce qui s’est passé au sujet du jugement rendu contre le Prince Alexei et des circonstances de sa mort» (1718) (Российская национальная библиотека).

13. Первая страница номера литературного и театрального журнала «Le Furet» (Российская национальная библиотека).

14. Титульный лист первого тома издания «Войны и мира» Л. Н. Толстого (1868) (Российская национальная библиотека).

15. Первая страница текста из первого тома издания «Войны и мира» Л. Н. Толстого (1868) (Российская национальная библиотека).

Введение

Распространенные представления о франко-русском двуязычии в России

До недавнего времени изучение роли французского языка в России не привлекало большого внимания за исключением небольших замечаний в работах о социальной или культурной истории Российской империи[31]. Несомненно, причина этого отчасти в том, что историки социологии и культуры, включая и западных исследователей, изучающие историю русского дворянства, как правило, не являются специалистами по лингвистике, а отчасти в том, что историческая социолингвистика представляет собой относительно новую научную дисциплину. Более того, в научных трудах (особенно англоязычных), где затрагиваются проблемы франко-русского билингвизма, можно обнаружить обобщения, которые подпитывают сложившееся в русской мысли и литературе негативное отношение к этому явлению. В своем исследовании языковой ситуации и дискуссий о языке, имевших место в России XVIII и XIX веков, мы хотим проверить достоверность этих обобщений. Для начала кратко осветим три из них. При этом мы выявим несколько ключевых вопросов, на которые нам предстоит обратить внимание в ходе разговора о языке и отношении к нему. В данной работе нам порой придется обращаться к более широкому материалу и рассматривать нарративы о русской культуре в целом. В этом кратком обзоре мы также приведем основные аргументы, позволяющие опровергнуть некоторые устоявшиеся суждения об этом вопросе.

Во-первых, русское дворянство (которое составляло весьма незначительную часть населения империи[32]) нередко рассматривают как весьма однородный класс, единую группу людей, все члены которой единодушно отдавали предпочтение французскому языку перед русским[33]. В результате может сложиться впечатление, что долгое время все дворяне постоянно говорили на французском и прибегали к нему всякий раз, когда им приходилось общаться с соотечественниками, знавшими этот язык. Так формируется точка зрения, согласно которой – возьмем наиболее радикальный пример – «в течение почти двух столетий французский язык (и в меньшей степени английский) вытеснил русский и стал основным языком для большинства русских аристократов, помещиков, представителей власти, офицеров и богатых купцов»[34]. Даже такие выдающиеся социолингвисты, как Сюзанна Ромейн, на чьи авторитетные труды мы неоднократно ссылаемся, порой делают смелые обобщения о больших периодах времени и прибегают к весьма размытым формулировкам: «В некоторых странах считается, что образованные люди должны владеть иностранным языком. Это верно для большинства европейских государств, особенно если речь идет о прошлом: например, в дореволюционной России французский язык был языком воспитанных, просвещенных людей»[35]. В данном исследовании мы постараемся воздержаться от бездоказательных суждений о том, что долгое время в России в речи дворянского сословия[36] французский язык превалировал над русским. Вместо этого мы поразмышляем над следующими вопросами. Можно ли утверждать, что отношение к языку и практика его использования были одинаковыми для всех представителей дворянства? Какую роль в этом играло образование? Верно ли то, что русские аристократы всегда использовали французский язык для общения – устного или письменного – с другими людьми, владеющими французским? Верно ли, что французский язык использовался франкоговорящими людьми во всех языковых сферах? Если французский язык занимал настолько доминирующее положение, как могла появиться великая литература на русском языке, или есть повод предположить, что дворяне никоим образом не причастны к ее созданию? (Безусловно, такого не может быть, ведь дворяне сыграли важнейшую роль в становлении русской литературы.) Можно ли считать, что отношение к языку и практика его использования были одинаковыми по всей империи? Оставались ли они неизменными на протяжении всего периода усвоения русской аристократией западной культуры и обычаев с начала XVIII столетия до распада Российской империи и исчезновения дворянского сословия в результате революционных событий 1917 года? Как язык влияет на понимание социальной и национальной идентичности и, не в последнюю очередь, гендерных различий? Как и почему эти явления изменялись в течение долгого периода, который мы изучаем? Мы обратимся к этим вопросам в главе 1, где рассмотрим проблему экономического и социального расслоения внутри дворянского сословия и поговорим о том, как это расслоение сказалось на возможностях овладения иностранными языками.

Во-вторых, наряду с мнением о том, что русские дворяне XVIII–XIX веков повсеместно владели французским, встречаются также утверждения о том, что представители аристократии плохо владели русским языком, по крайней мере до Отечественной войны 1812 года. Зачастую считается, что родной язык (если его можно назвать таковым в данном случае) аристократы никогда не изучали или толком не изучали, а если и говорили на нем, то только в детстве, а с возрастом забывали. «Ко времени смерти Екатерины II в 1796 году, – пишет Кэтрин Мерридейл, – ее придворные общались и писали на французском», и Россия, больше не желая оставаться «ученицей Европы (особенно после того, как Франция погрузилась в пучину революции после 1789 года)», предприняла попытку «вернуться к истокам, снова обратившись к наполовину забытому языку»[37]. «Французский язык был настолько распространен в среде русской аристократии, что зачастую родной язык дворяне попросту забывали», – утверждает Хью Сетон-Уотсон в важном труде по истории Российской империи XIX века[38]. Безусловно, мы можем найти этому подтверждения в мемуарах, например в записках княгини Е. Р. Дашковой, которая, вспоминая свое детство, прошедшее в семье Воронцовых в середине XVIII века, пишет не только о том, что дети в их семье говорили на французском языке как родном, но и о том, что по-русски они изъяснялись с трудом[39]. Утверждения о том, что дворянство плохо владело русским, подкрепляются и историческими анекдотами. Например, когда в 1812 году во время наполеоновского вторжения в Россию шестнадцатилетний Никита Муравьев без разрешения матери бежал в армию, его задержали крестьяне, решившие, что он французский шпион, ведь по-русски он разговаривал очень плохо[40].

И все-таки признать, что все дворянство не владело русским языком, невозможно, так как факты говорят об обратном. Так, хотя Орландо Файджес в обширном труде, посвященном истории русской культуры, рассуждает о постоянном предубеждении аристократии XIX века против изучения русского языка, он также указывает, что после 1812 года среди дворян стало модным учить сыновей читать и писать по-русски, а в провинции русскому языку стали обучать как мужчин, так и женщин[41]. Здравый смысл должен был бы подсказать ученым, что дворяне, состоявшие на военной службе, по крайней мере в низших чинах, должны были знать русский язык, чтобы командовать солдатами, набранными из крестьян, и что русский язык был нужен помещикам, чтобы успешно управлять своими владениями, население которых не было обучено иностранным языкам[42]. Мысль о том, что мужчинам русский язык был нужен для решения практических задач, может отчасти объяснить убеждение, оспоренное Мишель Ламарш Маррезе в статье, имеющей большую ценность для всякого, кто занимается изучением бытования французского языка в России[43]. Согласно этому распространенному мнению, женщинам из дворянской среды изъясняться по-русски было еще сложнее, чем мужчинам. Этот стереотип хорошо иллюстрирует пример из пушкинского «Евгения Онегина», героиня которого, как известно, плохо владела родным языком. Понимая это затруднение и желая защитить честь родины, повествователь признается читателям, что ему придется перевести письмо Татьяны Онегину, ведь

Она по-русски плохо знала,

Журналов наших не читала

И выражалася с трудом

На языке своем родном,

Итак, писала по-французски…

Что делать! повторяю вновь:

Доныне дамская любовь

Не изъяснялася по-русски,

Доныне гордый наш язык

К почтовой прозе не привык.

<…>

Не правда ль: милые предметы,

Которым, за свои грехи,

Писали втайне вы стихи,

Которым сердце посвящали,

Не все ли, русским языком

Владея слабо и с трудом,

Его так мило искажали,

И в их устах язык чужой

Не обратился ли в родной?[44]

Парадоксальным образом Татьяна являет собой пример еще одного штампа, прижившегося в русской литературе в николаевскую эпоху: в противовес слабым, попавшим под влияние Запада мужчинам, русские женщины имеют надежные нравственные ориентиры и оказываются крепко укорененными в родной культуре. Татьяна, как писал Пушкин, была «русская душою, / Сама не зная почему»[45]. Достоевский высоко оценил любимую пушкинскую героиню и считал ее подлинным воплощением народного духа[46].

Надо признать, некоторые аристократы, несомненно, владели французским языком гораздо лучше, чем русским. Вероятно, эти утверждения справедливы относительно тех из них (хотя и далеко не всех), чье детство по большей части прошло за границей. Например, когда в 1820 году князь Дмитрий Владимирович Голицын, который воспитывался в Париже незадолго до Французской революции, был назначен генерал-губернатором Москвы, его речи приходилось на первых порах переводить с французского на русский[47]. В целом факты требуют с осторожностью относиться к заявлениям как о том, что дворяне не владели русским языком, так и о том, что все они всегда общались по-французски. По меньшей мере необходимо критически подходить к источникам, с которыми мы работаем. Преследуя свои цели, мемуаристы могли намеренно создавать впечатление, что в детстве они почти не знали родного языка. Так, княгине Дашковой, которая активно участвовала в работе над «Словарем Академии Российской», вполне вероятно, было важно подчеркнуть, какие огромные усилия ей пришлось приложить во взрослом возрасте, чтобы в совершенстве овладеть русским языком. Важно также не забывать о том, как обычно происходило обучение языку в дворянских семьях, которые могли позволить себе нанять франкоговорящего учителя или отправить ребенка в пансион, где говорили на французском. В масштабном исследовании, посвященном жизни в русских усадьбах, Присцилла Рузвельт отмечает, что

замена няни гувернанткой или воспитателем обозначала культурный водораздел между русским детством и европейским отрочеством <…>. В некоторых семьях с определенного возраста общение с дворовыми запрещалось, с тем чтобы не подвергать речь и манеры молодого дворянина влиянию речи, предрассудков и суеверий крестьян. Незнание многими воспитателями русского языка вынуждало дворян уже в юности в ускоренном темпе овладевать иностранными языками. Одна мемуаристка отмечает, что в нежном возрасте редко видела старшую сестру и еще реже беседовала с ней, оттого что сестра говорила только по-французски или по-английски, между тем как младшие иностранных языков еще не знали[48].

Но как бы активно дворянских отпрысков ни приучали к иностранным языкам, несомненно, в самом раннем возрасте, когда дети только учились говорить, они слышали в основном русскую речь. Как пишет П. Рузвельт, дети в благородных семействах росли «почти исключительно под присмотром кормилиц и нянек, а пред очи родителей представали лишь эпизодически»[49]. Няньками были крепостные крестьянки, такие как Арина Родионовна, о которой с нежностью вспоминал А. С. Пушкин, и дворянские дети зачастую сильно к ним привязывались. Анна Керн, которой Пушкин посвятил знаменитое любовное стихотворение, однажды язвительно заметила: «Я думаю, он никого истинно не любил, кроме няни своей и потом сестры»[50]. Если не принимать этого в расчет, то превращение Пушкина, воспитанного во франкоговорящей семье, в одного из основателей русского литературного языка выглядит чудом. Точно так же при изучении языка дворянства невозможно не учитывать тот факт, что Ф. В. Ростопчин, которого около шести лет обучали в отдельном домике в поместье его родителей для того, чтобы мальчик мог говорить только по-французски с жившим в семье французским гувернером, в 1812 году, занимая пост губернатора Москвы, распространял подстрекательские листовки, написанные простым народным языком[51].

Безусловно, многие дворяне придавали больше значения изучению скорее французского, чем русского языка, особенно в конце XVIII – начале XIX века, когда увлеченность русского общества французским языком достигла своего пика. В некоторых источниках утверждается, что большинство дворян во взрослом возрасте с трудом изъяснялись на русском языке, что вызывает сомнение, ведь знание одного языка совсем не исключает возможности свободного владения другим. Впечатление, что дворяне не были способны сформировать и сохранить языковую компетенцию как в русском, так и во французском языке, может сложиться, если понимать компетенцию исключительно как владение языком в совершенстве и способность пользоваться им во всех сферах жизни или если подходить к лингвистической компетенции слишком категорично (ты либо знаешь язык, либо нет), однако с этим вряд ли согласится большинство социолингвистов. Мы скорее имеем дело с явлением, широко распространенным среди двуязычных людей, когда субъект осваивает языки с разным уровнем компетенции или когда степень владения языком зависит от сферы, в которой он используется. Пренебрежительное отношение к знанию русского языка в дворянской среде порой объясняется презрением к тому варианту русского языка, с которым дворяне знакомились в ранней юности, слыша речь крепостных крестьян и их детей, перенимая «от слуг их простую полуграмотную речь»[52]. При этом было бы ошибочно считать русскоговорящих людей неграмотными на том основании, что они не освоили тот регистр языка, который подобало использовать в светском обществе. Так, в самом начале XIX столетия Н. М. Карамзин – знаменитый литератор, к текстам которого мы еще не раз обратимся, – выражал сомнение в том, что подобная языковая норма в русском языке в принципе существует, ведь «в лучших домах» люди высшего общества вели светские беседы на французском[53]. В целом мы склонны полагать, что многие неточности в изучении франко-русского билингвизма возникают, когда лингвистическая компетенция воспринимается как явление абсолютное, а не относительное[54], зависящее от степени владения языком; также они могут возникнуть под влиянием типичного для монолингвальных обществ убеждения, что билингвизм – даже если определять его как способность использовать более чем один язык, в зависимости от контекста, – представляет собой нечто необычное.

Третье распространенное убеждение (возможно, в данном случае следует говорить даже о ряде убеждений) касается якобы вредного влияния русской франкофонии[55] и культурной вестернизации русской элиты, проявлением которой была франкофония. Часто предполагается, что это влияние сказывалось на национальном, социальном и личностном уровнях.

Начиная с середины XVIII века русские писатели стали высказывать мнение, что общение на французском ослабляет чувство национальной принадлежности и указывает на отсутствие должного чувства национального единства. Иногда из-за склонности говорить по-французски сомнению подвергали преданность дворян родине, а порой даже и их верность своему монарху. Мы еще не раз вернемся к идее о том, что в представлении русских писателей и мыслителей конца XVIII – начала XIX века язык был неразрывно связан с национальным самосознанием, особое внимание этому вопросу уделено в последних двух главах, которые посвящены отношению в обществе к использованию языков. Сейчас нам хотелось бы подчеркнуть, что эта ассоциация связана с пониманием идентичности как исключительно этнического свойства и с представлением о том, что у каждого народа есть неизменные исконные черты. (Мы постараемся ниже описать культурную ситуацию и обстоятельства, в которых сформировалось такое понимание идентичности.) Необходимо также подчеркнуть, что очень спорной является позиция, согласно которой использование иностранного языка предполагает принятие культурных ценностей и политических взглядов, с которыми в данное время этот язык может ассоциироваться[56].

На социальном уровне франкофония также могла восприниматься в негативном ключе, как фактор, разделяющий общество. Предполагалось, что, обращаясь к французскому языку, знать отделяла себя от остального населения империи, особенно от крестьянства, что, как многие считали, раскалывало нацию, которая, по мысли консерваторов-романтиков, обладала органическим единством до европеизации элит в XVIII веке[57]. Франкофония, безусловно, была маркером социальных различий, поскольку владение французским языком было признаком благородного происхождения, и, говоря об использовании французского языка в России, мы не можем игнорировать этот факт[58]. Однако мысль о том, что, общаясь по-французски, дворяне вносили раскол в единство общества, вероятно, имеет в своей основе мнение – к которому, как мы уже отмечали, следует относиться с осторожностью, – о дворянах как людях, которые не знали (или почти не знали) русского языка и по этой причине не могли общаться с соотечественниками из более низких социальных слоев, говорившими только по-русски. Мы призываем не делать поспешных выводов о том, что европейский образ жизни и изучение иностранных языков (в отличие от права владеть крестьянами) отделяли дворян от простого народа. Более того, П. Рузвельт обращает наше внимание на верования и обычаи, которые объединяли помещиков и крестьян. Она указывает на то, что православие, церковные обряды и праздники и даже народные суеверия служили почвой для появления общности, формировали ощущение единства[59]. Не все дворяне в конце XVIII века были вольтерьянцами, как не все светские люди XIX столетия были атеистами или агностиками. Многие из них жертвовали средства на строительство церквей, давали кров странникам, проявляли милость к нищим и юродивым, приобретали иконы[60]. В любом случае, мемуары и беллетристика, пишет Мэри Кэвендер, «подтверждают очевидную мысль о том, что взаимодействие между крестьянами и помещиками было постоянным и многообразным»[61].

Считается, что на личностном уровне европеизация также имела на людей негативное воздействие – в психологическом смысле: личность европеизированных русских оказалась расщеплена, они являли собой пример «расколотой идентичности»[62] и, как следствие, превратились в людей апатичных и не имеющих внутреннего стержня. Существует мнение, что под влиянием образования, в основе которого лежало изучение европейских языков и культуры и, в частности, освоение французского языка, русский дворянин[63]XIX века усваивал идеи, которые невозможно было применить на русской почве, и поэтому оказывался оторванным от жизни родной страны[64]. Так возник «лишний человек» avant la lettre, то есть тип разочарованного, неприкаянного персонажа, утратившего нравственные ориентиры и способность строить продолжительные отношения. Такие герои наводнили русскую литературу начиная с николаевской эпохи – примерами могут послужить Евгений Онегин из пушкинского романа в стихах, Печорин из «Героя нашего времени» М. Ю. Лермонтова и главный герой романа И. С. Тургенева «Рудин». Предпринимались попытки (например, американскими биографами русского поэта-метафизика и автора статей о самобытности России Ф. И. Тютчева) объяснить личностный кризис, вызванный в людях дворянского происхождения необходимостью существовать на стыке языков и культур, в терминах психологии – как болезненную вырванность индивида из сети психологических и социальных связей[65]. Между тем утверждение о том, что эта необходимость оказывала пагубное влияние на психическое состояние русских дворян – а также на все сферы их жизни, – основывается по большей части на литературных источниках. В конце введения мы подробнее поговорим о том, как следует работать с такими источниками и какое значение мы должны им придавать.

Как будет показано ниже, на каждом из обозначенных нами уровней – общенациональном, социальном или личностном – утверждения о негативном воздействии двуязычия и бикультурализма имеют в своей основе страх перед расколом общества и потерей некоего воображаемого единства. Ясно также, что основную причину раскола в обществе или внутри личности видели именно в европеизации элит, показателем которой было использование иностранного языка. Чтобы получить наиболее полное представление об обозначенных нами взглядах на национальные, социальные и личностные проблемы, появлению которых будто бы способствовала франкофония высшего русского общества, мы должны рассмотреть эти проблемы в более широком контексте дискурса о взаимоотношениях России и Европы, то есть споров о том, является ли Россия частью Европы или представляет собой нечто уникальное, следует ли России ориентироваться на Запад или, напротив, обратиться к собственным истории и традиции в поисках тех принципов, которые направят ее на пути дальнейшего развития: именно эти вопросы задавали рамки, в которых русские классики[66] – поэты, прозаики и мыслители – размышляли о своей национальной идентичности, роли и проблемах российского дворянства, характере русского народа, судьбе и предназначении русского человека. Кроме того, мы обратимся к важнейшим исследованиям по истории русской культуры, написанным в позднесоветский период Ю. М. Лотманом, в чьих трудах вопрос о взаимодействии русской и других европейских культур занимал большое место. Лотман больше других исследователей изучал бытование французского языка в России конца XVIII – начала XIX века, и ученые, занимающиеся этой темой, часто некритично ссылаются именно на его труды[67].

Россия и «Запад». Две России

С раннего Нового времени русский человек во многом определял себя через противопоставление «России» «Европе» (или «Западу»). Однако определить эти понятия оказывается весьма непросто. В этой оппозиции даже «Россия» оказывается чем-то гораздо более размытым, чем может показаться на первый взгляд, ведь это слово может обозначать как многонациональную империю, так и русскоговорящую нацию (об этом речь пойдет в следующем разделе). Еще менее ясным в этой оппозиции является понятие «Запад», под которым может подразумеваться как реальное географическое пространство, так и пространство воображаемое. Несмотря на то что теоретически Западом должно считаться все европейское пространство по ту сторону западной границы России, русские писатели XIX века, протестовавшие против всего «западного», понимали под ним наиболее развитые европейские державы (Великобританию, Францию и германские государства). Вообще само понятие «Запад» является слишком широким и не может означать чего-то определенного. Оно подразумевает предположение, что между нациями[68], которые в течение многих столетий разделяли религиозные и культурные различия, политическое соперничество, военные конфликты и языковые барьеры, на самом деле существовало некое внутреннее и внешнее единство, которое не всегда было очевидно людям, принадлежащим к ним. Понятие «Запад» использовалось для того, чтобы обозначить полюс, противоположный «России», поэтому различия между западными нациями воспринимались как незначительные по сравнению с различиями между ними как целым и Россией. Тем не менее, несмотря на все свои недостатки, противопоставление России воображаемому «Западу» было одним из наиболее востребованных методов описания истории, религии, экономического развития, национального характера[69] и – как мы покажем в нашей книге – речевого поведения русских.

Классическим – хотя, безусловно, не первым и не последним – примером постулирования принципиальных различий между Россией и Западом является разразившаяся в середине XIX века полемика между западниками и славянофилами, причем особенно наглядно они формулировались в произведениях последних. Принято считать, что западники, которых современники часто называли «европейцами» или «космополитами»[70], были уверены, что Россия, чтобы преодолеть свою отсталость, должна перенимать европейские идеи и образ жизни[71]. Они с большим пиететом относились к Петру Великому – монарху, который в начале XVIII века сумел значительно ускорить модернизацию страны[72]. Славянофилы, со своей стороны, верили, что национальные ценности и традиции являются залогом процветания России в будущем. Они превозносили русское православие и ненавидели Петра – царя, который больше чем кто бы то ни было нес ответственность за привнесенные иностранные обычаи, разрушившие ту органическую общность, каковой, по их мнению, являлась Московская Русь до XVIII века. Согласно их представлениям, западные народы склонны к агрессии, материализму и индивидуализму, тогда как русские люди – точнее, русские крестьяне, представляющие собой истинное воплощение русского характера, – миролюбивы, нестяжательны, готовы разделить с другими свою землю и имущество и подчиняться решениям, принятым сельской общиной, или миром. По существу, в основе славянофильства лежит вполне понятный страх утраты духовности и чувства общественного единства в прагматичный век урбанизации, индустриализации и активно развивающейся коммерческой деятельности, влияние которых на общество русские дворяне могли оценить, путешествуя за границу. Вместе с тем славянофильство является ярким примером того, к чему можно прийти, определяя сущность национального единства исключительно через противопоставление своего народа другим: к огульным обобщениям, примитивным стереотипам и шовинизму[73].

Эта парадигма «Россия и Запад», описывающая отношения с внешним миром, нашла отражение и в концепции, которая помогла обществу сформировать представление о внутреннем устройстве своей страны[74]: согласно этой концепции, существовало две разительно отличающиеся друг от друга России – с одной стороны, так называемая «русская Европа»: двор и высшее дворянство, которые в XVIII веке переняли западные культурные практики, одежду и моды и выучили иностранные языки. Это была незначительная часть населения империи, однако именно в их руках была сосредоточена политическая власть. Эти люди жили в Санкт-Петербурге и Москве (по крайней мере в зимние месяцы), владели особняками и имениями, разбросанными по России. С другой стороны, была Россия исконная, к которой принадлежало куда больше людей, включая крестьян, носивших традиционную русскую одежду. Хотя представителей недворянских сословий было достаточно в каждом городе, основная их масса была сосредоточена в многочисленных деревнях, где крестьяне зачастую проводили всю жизнь, не считая случаев, когда их отдавали в солдаты. Эта вторая Россия состояла из работников (закрепощенных вплоть до 1861 года), трудившихся на землях, принадлежавших дворянам, церкви и государству. Даже в середине XIX века они по большей части не испытывали почти никакого влияния западной культуры и, будучи необразованными и неграмотными, не знали основных западноевропейских языков, служивших каналами распространения этой культуры. Прусский аристократ барон Август фон Гакстгаузен, совершивший в 1843–1844 годах длительное путешествие по Российской империи, писал о бездне, разделявшей эти две России:

Образованный класс в России отделен от народа гораздо большей пропастью, чем в остальной Европе, где граница между богатыми и бедными пролегает не в области мысли, как в России; в других частях Европы людей из народа обучают так же, как и представителей образованных классов, только в меньшей степени. В России высшие классы приобщились к достижениям западного образования, тогда как знания простого народа остаются устаревшими, почерпнутыми из традиции и весьма посредственными по сравнению со знаниями дворянства[75].

Склонность описывать Россию как страну, в которой сосуществуют два культурных мира, как и тенденция характеризовать ее через противопоставление Западу, были очень сильны в классической русской литературе. Она укоренилась и в историографии. Например, сравнение «европейской культуры высших классов и русской крестьянской культуры» является организующим принципом книги О. Файджеса «Танец Наташи» – одного из важнейших исследований по истории русской культуры за последнее время[76].

Сопоставительный подход к определению русской идентичности, характерный для русских писателей XIX века, в последние полвека был не только продолжен, но и развит в трудах по истории русской культуры благодаря работам Ю. М. Лотмана, который уделял внимание как проблемам взаимоотношений русской культуры с европейской, так и вопросам ее внутреннего развития. Работы Лотмана и его последователей повлияли и на западных ученых, занимавшихся исследованием русской культуры, чем объясняется настойчивое воспроизведение в западной науке уже упомянутой нами идеи о негативном влиянии, которое оказывал франко-русский билингвизм на русскую культуру. На наш взгляд, особого внимания в этом отношении заслуживают три идеи, встречающиеся в работах Лотмана, именно к ним мы обратимся и процитируем некоторые наиболее известные труды этого ученого[77].

Во-первых, по мысли Лотмана, русская культура «строилась на подчеркнутой дуальности»[78]. Так, до XIX века мир после смерти в представлении людей делился на рай и ад: в отличие от католицизма, в православии не было «нейтральной аксиологической сферы», чистилища, между земной и загробной жизнью. Эта закономерность прослеживалась и в отношении понятий, не связанных с церковью, поэтому в России не было нейтральных общественных институтов, которые, как на средневековом Западе, не являлись бы «ни „святыми“, ни „грешными“, ни „государственными“, ни „антигосударственными“». Отсутствие такой нейтральной сферы в России привело к тому, что все новое воспринималось как «эсхатологическая смена всего», «радикальное отталкивание от предыдущего этапа», а не продолжение того, что было в прошлом. Таким образом, русская культура, обладающая глубинными структурами и сохраняющая единство на протяжении разных исторических периодов, воспринимается ее носителями как воплощение оппозиции между «стариной» и «новизной». Лотман утверждает, что чужое воспринималось как революционно-новое дворянами, которым Петр Великий и последующие монархи XVIII века навязывали западный стиль жизни, что зачастую вызывало у них тревогу. Внедрение иностранного языка в жизнь России XVIII века можно смело рассматривать как одно из проявлений «бинарной оппозиции» между традицией и новаторством, Россией и Западом.

Во-вторых, Лотман утверждал, что бытовое поведение дворянина послепетровской эпохи было сродни импровизированному театральному представлению. В основе этой идеи лежит разграничение Лотманом двух типов поведения человека. С одной стороны, поведение «обычное, каждодневное, бытовое, которое самими членами коллектива воспринимается как „естественное“, единственно возможное, нормальное»[79]. С другой стороны, есть «виды торжественного, ритуального, внепрактического поведения государственного, культового, обрядового, воспринимаемые самими носителями данной культуры как имеющие самостоятельное значение»[80]. Первому типу поведения носители культуры учатся, как и родному языку, бессознательно, погружаясь в него. Второму типу нужно обучаться, как иностранному языку, обращаясь к правилам и грамматикам. (Безусловно, то же самое применимо и собственно к языкам.) В результате русские дворяне, перенимавшие с начала XVIII века европейский образ жизни, оказались в положении иностранцев в родной стране, то есть в положении людей, которым

искусственными методами следует обучаться тому, что обычно люди получают в раннем детстве непосредственным опытом. Чужое, иностранное приобретает характер нормы. Правильно вести себя – это вести себя по-иностранному, то есть некоторым искусственным образом в соответствии с нормами чужой жизни. Помнить об этих нормах так же необходимо, как знать правила родного языка для корректного им пользования[81].

В то же время Лотман довольно путано говорит о том, что дворянину нельзя было лишаться «внешнего» – то есть русского – взгляда на европейские обычаи, которым он обучался, «ибо для того чтобы постоянно ощущать собственное поведение как иностранное, надо было не быть иностранцем», «<…> надо было не становиться иностранцем, а вести себя как иностранец». Таким образом, «для русского XVIII века исключительно характерно то, что дворянский мир ведет жизнь-игру, ощущая себя все время на сцене, народ же склонен смотреть на господ как на ряженых, глядя на их жизнь из партера»[82].

А. Шёнле и А. Л. Зорин в предисловии к недавно вышедшей коллективной монографии о самоощущении русской европеизированной элиты в период с 1762 по 1825 год подчеркивают, что, хотя теория Лотмана «точно характеризует театральность придворной культуры», она не всегда может быть применима к описанию жизни дворян или – что для нас особенно важно – к описанию их речевого поведения. Эта теория

основывается на дихотомии публичной сферы и приватной жизни, которая отсутствовала в реальности, так как публичная и приватная жизнь дворян были тесно переплетены <…>. Более того, [в ней] содержится противопоставление подлинности и искусственности, что не только неверно характеризует амбивалентные структуры чувствования и самоощущения дворянства, но и не может объяснить синкретичные и, если речь идет о языке, макаронические стратегии, которые знать зачастую применяла, осваивая поведенческие коды и средства выражения, актуальные для того времени[83].

Идеи Лотмана о дуализме, присущем русской культуре, и о том, что европеизированные дворяне были вынуждены играть роль иностранцев в родной стране, подкрепляют его третью мысль: культурная ситуация, сложившаяся в России, и сама русская история являются исключительными или даже уникальными[84]. Это представление, которое явно или неявно присутствовало во многих произведениях золотого века русской литературы об отношениях России и Запада и к которому мы еще не раз обратимся на страницах этой книги, также имело широкое распространение в научной литературе[85]. Строго говоря, утверждение об уникальности России невозможно отрицать в силу его очевидности. Да и какие государство, регион, город или сообщество нельзя назвать уникальными, особенно если они – как в случае с Россией – отличаются этническим и культурным разнообразием?[86] Но быть уникальным в каком-то смысле вовсе не значит быть исключительным. Заявления о русской исключительности или уникальности не казались бы такими необоснованными, если бы существовали доказательства того, что присутствующие в русской культуре черты совершенно нехарактерны (или характерны в гораздо меньшей степени) для культур, с которыми ее сравнивают. Однако многие заключения Лотмана о русской культуре при ближайшем рассмотрении оказываются с некоторыми оговорками приложимы к культуре других народов, как европейских, так и нет, как в исторический период, интересовавший Лотмана, так и в другие эпохи. Не найдется ли свидетельств того, что и в других культурах то, что воспринималось как «новое», на самом деле имело корни в далеком прошлом?[87] Безусловно, даже самое поверхностное ознакомление с топонимикой других стран позволило бы опровергнуть лотмановское положение о том, что частота слова «новый» в русских географических названиях свидетельствует об особом восприятии русскими своей истории как «цепи взрывов»[88]. Каковы доказательства того, что способность русских дворян сознательно или бессознательно наделять разные поведенческие регистры разным значением отличала их от представителей благородного сословия в других странах?[89] И правда ли, что театрализованное поведение или способность играть определенную роль перед низшим сословием выделяли русскую элиту по сравнению с элитами других стран? Безусловно, Лотман прав, говоря о том, что «перенесенные с Запада формы бытового поведения и иностранные языки, делавшиеся нормальным средством бытового общения в русской дворянской среде, меняли при такой пересадке функцию»[90]. Иначе говоря, бытовые нормы, которые были «естественными и родными» на Западе, при переносе на русскую почву «становились оценочными, они, как и владение иностранными языками, повышали социальный статус человека»[91]. Однако очевидно, что Россия не единственная страна, где привнесенные нормы поведения или иностранные языки в какой-то степени изменили свою функцию. И не являются ли такие изменения вполне естественными в ситуациях, когда привилегированная группа желает отграничить себя от остальных членов общества, используя для этого иностранный язык?

Получается, Лотман либо не учитывает возможность того, что выявленные им значимые характеристики русской культуры могут быть обнаружены и в культурах других стран, либо не придает этому факту должного значения[92]. В действительности же сопоставительный анализ бытового поведения аристократической элиты в многонациональных империях и исследования двуязычия высших сословий и развития культурного национализма в среде угнетенных или отстающих в своем развитии групп в Европе XIX века дают достаточно доказательств того, что Россия имела много общего со своими западными соседями, хотя в то же время во многом от них отличалась, и мы постараемся показать это, анализируя бытование французского языка и отношение к нему в России. По этой причине мы не будем использовать примеры франко-русского билингвизма в качестве подтверждений лотмановского тезиса об исключительной природе русской культуры, хотя, безусловно, нельзя не признать, что каждый случай исторической франкофонии в европейских странах имеет свои особенности[93].

Подводя итоги, отметим, что в своем исследовании речевого поведения и споров о языке в Российской империи мы будем учитывать представления русских писателей и мыслителей о русской культуре и идентичности – представления, которые противопоставляли Россию воображаемой внешней сущности («Западу») и воспроизводили эту оппозицию внутри России. Кроме того, мы обратим особое внимание на устойчивый дискурс в русской литературе и в исследованиях о ней (на которые Лотман оказал большое влияние) об исключительности русской культуры, не в последнюю очередь ввиду того внутреннего напряжения, которое порождала в ней эта оппозиция. Наше исследование бытования иностранных языков в Российской империи призвано показать, насколько тесными были отношения России с другими культурами. Однако мы не станем слепо принимать на веру тезис об особом положении России, который часто встречается в научных трудах, и распространенное мнение о том, что языковая и культурная разнородность оказывала на общество пагубное влияние, затрагивая разные уровни социального устройства. Мы укажем на то общее, что было у России с другими европейскими странами, и на то, что делало ее особенной. В целом мы хотели бы показать, какую роль франкофония в Российской империи сыграла в обмене информацией, направленном как с запада континента на восток, так и с востока на запад, что привело к тому, что Россия стала более интегрированной в европейское общество и в культурное пространство Европы несмотря на то что в российских спорах о языке подчеркивались противоположные последствия, разделенность и потерянность.

Империя, нация и язык

Изучая проблему франко-русского билингвизма, мы должны рассмотреть ее не только в контексте дискурса о взаимоотношениях России с Западом, который является важной темой русской литературы, философии и исторической науки, но и в контексте научных споров об империях и нациях, которые разворачивались на протяжении последних трех-четырех десятилетий. Действительно, дореволюционная Россия может быть описана, с одной стороны, как многонациональная империя, а с другой – как нация. То, что в русском языке существует несколько слов для обозначения принадлежности к России, свидетельствует о разнице между государством как политическим образованием («российский») и нацией как культурным сообществом («русский»), на что обратил внимание Дж. Хоскинг[94]. Для нас важно учитывать это различие, в своей книге мы попытаемся определить, что именно – принадлежность к империи или к нации – имело важнейшее значение для элиты и как это отразилось на языковом сознании.

Империя, утверждает Д. Ливен, «по определению обширна и разнообразна». Это одновременно и «могучая держава, чье влияние на международные отношения в конкретный период времени весьма значительно», и «государство, которому подвластны огромные территории и многочисленные народы, ведь одной из важнейших и постоянных задач империи является необходимость контролировать обширные пространства, население которых весьма многообразно по этническому составу»[95]. Российская аристократия сама по себе была полиэтничной, наглядным свидетельством чего является Военная галерея Эрмитажа в Санкт-Петербурге, где представлено более 300 портретов высокопоставленных офицеров, участвовавших в Отечественной войне 1812 года и заграничных походах русской армии 1813–1814 годов[96]. Более того, будучи частью проекта по формированию империи, предпринятого российскими правителями XVIII–XIX веков, и, соответственно, переняв с их подачи западную культуру, российская аристократия обрела идентичность, которую можно считать в некоторой степени надэтнической. Такой характер российской элиты особенно проявлялся в использовании иностранных языков и прежде всего французского, что, безусловно, резко изменило культурный статус России в Европе. Кроме того, такая идентичность служила фактором, объединяющим русскую элиту, помогая ее ассимиляции, несмотря на культурные и этнические различия входивших в ее ряды людей, и была показателем их высокого положения.

Не существует единого мнения насчет того, какой из процессов предшествовал другому: появление русской нации или формирование империи, которое началось еще в середине XVI века, во времена правления Ивана IV (Ивана Грозного). По мнению Хоскинга, создание империи требовало так много ресурсов и усилий, что оно «помешало формированию нации», иначе говоря, «Россия воспрепятствовала расцвету Руси»[97]. В то же время Ливен считает, что, хотя Россия до середины XVI века еще не была нацией в современном смысле слова, она дальше продвинулась по этому пути, чем большинство европейских народов того времени, о чем свидетельствовал использовавшийся тогда «термин „Святая Русь“ – объединяющий страну, народ, церковь и правителя»[98]. Гэри Хэмбург также считает, что русская национальная идентичность, которая фактически представляла собой «прототип настоящей национальной принадлежности», зародилась не позднее середины XVI века[99]. Однако насколько бы ни было развито чувство национальной принадлежности в XVI и XVII веках, особое внимание следует обратить на новый характер отношений России с западными соседями, установившихся в XVIII и XIX столетиях после реформ Петра Великого. Новое отношение к собственной национальной идентичности было обусловлено, особенно если речь идет о XIX веке, тем фактом, что политическая лояльность в это время выстраивалась вокруг понятия нации. Конечно, это новое отношение также было связано с влиянием европейских идей и течений, которые в то время начали проникать в Россию, включая набирающий силу национализм.

У чувства солидарности, лежащего в основе национального самосознания, могут быть разные источники: общая религия, предпочтение определенных политических институтов и образа жизни. Довольно часто в ряду этих источников называют и язык[100]. Если говорить о Московской Руси, то в ней зарождающееся национальное самосознание также основывалось на языковых, религиозных, территориальных и политических факторах. Хэмбург указывает, что в «Степенной книге» подчеркивается, насколько сильную угрозу для Руси представляли «чужеземные племена» – татары, которые говорили на «непонятном языке» и навязывали «чужеземные варварские языки» тому «роду», что населял эту землю[101]. Однако только в конце XVIII – начале XIX века появляется мысль о том, что язык имеет большое значение и является характерной особенностью этнической группы, которая может стать нацией. В это время возрастает интерес к вопросам происхождения и истории языков, появляется тенденция к восхвалению родного наречия и критике чужих языков[102]. Ведущую роль в дискуссиях о происхождении и функциях языков играли немецкие философы, выступавшие против идеологии Просвещения, особенно Иоганн Георг Гаман и Иоганн Готфрид Гердер[103]. «Есть ли у народов, особенно диких, что-то дороже языка их предков? – риторически вопрошает Гердер в «Письмах для поощрения гуманности». – В нем заключены все богатства их мысли, их традиции, история, религия, принципы жизни, их сердце и душа. Лишить такие народы их языка – все равно что забрать у них их бессмертное достояние <…>»[104]. Иоганн Готлиб Фихте в своих патриотических «Речах к немецкой нации» (1807) идет еще дальше. Он считает немецкий язык свидетельством превосходства немцев над другими народами: над французами, потому что в немецком меньше латинских заимствований, и над другими народами германского происхождения, потому что «немцы говорят на языке, живом вплоть до его первого истечения из естественной силы, остальные германские племена – на языке, оживленном только лишь на поверхности, но в корне мертвом»[105]. Согласно Фихте, язык не только выражает национальный характер (поскольку его носители являются выразителями коллективного знания народа), но и определяет самих людей: по мнению Фихте, «гораздо в большей степени язык образует людей, чем люди образуют язык»[106].

Параллельное развитие национального и языкового самосознания у европейских народов раннего Нового времени было тесно связано с другими процессами, о важной роли которых в проектах, нацеленных на формирование нации, говорят исследователи национализма, и в частности Бенедикт Андерсон[107]. Одним из этих процессов является формирование нормативной и полифункциональной литературной разновидности конкретного языка. Как замечает Стивен Барбур, кодифицированная языковая норма, четко отграниченная от всех других разновидностей языка, позволяет языку обрести «фокус и идентичность, которых в нем, возможно, не было прежде». Следовательно, «формирование наций и четкое разграничение языков – это взаимосвязанные процессы»[108]. Еще один процесс, связанный с развитием национального и языкового самосознания, – это появление литературного сообщества, способного создать корпус образцовых текстов. Эдриан Хастингс считает, что этносы (хотя и не все) превращаются в нации, когда письменная форма их языка постоянно используется для создания обширной и живой литературы[109]. Фактором, стимулирующим формирование национального самосознания, является также развитие книгопечатной культуры: работа книгоиздательств, выпуск периодики, деятельность критиков, диктующих вкусы и нормы, – все, что обеспечивает распространение новой литературы. В России все названные нами процессы берут начало в XVIII веке, особенно во второй его половине[110]. Эти процессы подготовили почву для создания в XIX веке собственной литературы на русском языке, которая во многом послужила основой для создания воображаемой нации, сконструированной или, вернее, реконструированной после европеизации XVIII века.

Здесь следует остановиться и сделать два замечания о роли языкового сознания в формировании национального самосознания в России XVIII–XIX веков. Во-первых, язык приобретает первостепенную важность, становится основой национального самосознания, вероятно, в том случае, если другие факторы, дающие ощущение национального единства, – например, религиозная принадлежность или представление об идеальном устройстве общества – по каким-то причинам ставятся под сомнение. Вследствие широкого распространения западных идей в России XVIII–XIX веков авторитет православной церкви и самодержавия пошатнулся, в результате чего среди представителей элиты произошел идеологический раскол. Кроме того, формирование нации в значительной степени осложнялось географическими факторами. Ингрид Клиспис в недавней монографии о топосе кочевничества в русской культуре утверждает, что историческое существование нации начинается только тогда, когда у нее появляется собственная территория, «родина», с четко очерченными границами[111]. Однако в XII–XIII веках центр русского государства сместился из Киева на север, сначала во Владимир, а затем в Москву. Впоследствии постоянное расширение границ империи, существование маргинальных регионов, в которых обитали вражеские кочевые племена и отстаивающие свою независимость казаки, не позволяли определить точное положение границы государства, пролегающей в бескрайней Евразийской степи. Как отмечает Вера Тольц, начиная с XVIII века обширность территории становится важнейшим пунктом национального дискурса и источником национальной гордости, однако при этом затрудняет процесс национального самоопределения[112]. В таких обстоятельствах язык становится сильнейшей объединяющей силой, играющей существенную роль в формировании модерной концепции нации, подтверждением чему может служить национальная литература, которая складывается в России в XVIII–XIX веках.

Во-вторых, как это ни парадоксально, французский язык, распространенный в России в XVIII–XIX веках, сыграл важную роль в развитии русского языка и становлении национального самосознания. В процессе развития русского литературного языка лексика, фразеология и стилистические модели заимствовались в том числе и из французского. Литература на французском стала каналом, через который проникали жанровые модели, сюжеты и темы, взятые на вооружение авторами, создававшими национальную литературу, в которой нашло отражение русское самосознание. Возможно, именно французскому языку классическая русская литература обязана своей многогранностью, способностью сочетать в себе разные точки зрения и, как следствие, всеохватностью – теми качествами, которые писатели, недовольные франко-русским двуязычием, считали важнейшими в родной культуре[113]. Кроме того, активное использование французского языка задевало национальную гордость, что, вероятно, способствовало развитию русской литературы в эпоху, когда в других европейских странах начали ценить языки главных этнических групп или скорее их литературные варианты.

Пока мы говорили только о чувстве национального самосознания и о том, как языковое сознание и сам язык могут быть с ним связаны. Однако необходимо принять во внимание еще и тот факт, что национальное самосознание зачастую трансформируется в национализм. Этот процесс, который историки связывают с модерностью, оказал большое влияние на политическую историю Европы в конце XVIII века и в XIX столетии[114]. В своем известном исследовании о русской культуре XVIII столетия, написанном более полувека назад, Ханс Роггер сделал по сей день не потерявшее своей актуальности замечание о различии между национальным самосознанием и национализмом, подчеркнув, что каждое из этих понятий характеризует определенный период русской истории. Несмотря на некоторую близость, эти феномены различны по своим задачам, целям и сути:

Национальное самосознание – это <…> осознанное стремление членов общества к общим идентичности, характеру и культуре. Это отражение этого стремления в искусстве и светской жизни, характерное для определенного этапа развития, на котором мыслящие личности смогли освободиться от анонимности, найти способ контактировать и коммуницировать друг с другом. Национальное самосознание предполагает постоянные контакты с чужими традициями, а также существование класса или группы людей, способных реагировать на это влияние; более того, для его формирования необходимо существование светского культурного сообщества или предпосылок к его появлению. В России эти условия сложились – и только и могли сложиться – в XVII веке.

Национализм выходит за пределы поиска или создания национального самосознания. В России XIX века, как и в других странах, он представлял собой всестороннюю систему идей, идеологию, которая, основываясь на конкретном национальном опыте, пытается дать ответы на вопросы морального, социального и политического толка. Это больше, чем представление о национальной идентичности, больше, чем поиск национальных основ; национализм объявляет, что они уже найдены и никогда не утратят своей значимости. Это философия, оценочное суждение, метафизика. Основание национализма – вера, а не разум. И как бы он ни был толерантен по отношению к другим верам, русское он ценит гораздо выше, чем все остальное[115].

Кроме того, важно принять во внимание замечание Энтони Смита, который разграничивал «политическую» и «культурную» формы национализма[116]. Сторонники политического национализма могут стремиться укрепить лояльность общества по отношению к политической системе или политическим институтам, правовым принципам или системе ценностей. По большей части это государственные деятели, законодатели и пропагандисты. Примером такого типа национализма может послужить сформулированная в 1833 году теория официальной народности, которая насаждалась российскими властями в николаевскую эпоху и провозглашала важнейшими национальными началами самодержавие, православие и национальную принадлежность, обозначенную расплывчатым термином «народность»[117]. Напротив, приверженцы культурного национализма желают возродить то, что они считают, по выражению Смита, «общностью единого происхождения» («community of common descent»), в котором первостепенное значение имеют происхождение, семейные узы и родная культура[118]. Сюзанна Рэбоу-Эдлинг причисляет к представителям национализма второго типа славянофилов и пишет о том, что «юридическое, рациональное понятие гражданства» культурные националисты заменяли «куда более расплывчатым понятием „народ“, которое возможно понять лишь интуитивно»[119]. Считая «народ» «высшей инстанцией», они высоко ценили национальную культуру. В большинстве случаев сторонниками этой идеологии являлись не политики, а представители интеллигенции, мыслители, творческие люди и ученые. Язык как основа национальной идентичности имел для них большую важность, что подтверждается присутствием в их рядах лексикографов, филологов и фольклористов[120]. Это культурное или этническое понимание нации, построенное на принципе исключения чужого, в XIX веке получило широкое распространение в кругах русских литераторов и интеллигенции[121].

Итак, завершая разговор о языке и национальности, нам следует вернуться к двум взаимосвязанным вопросам, на которых мы остановились в первом разделе введения, когда перечисляли мнения о возможных негативных последствиях использования французского языка для русского дворянства. Первый из них касается способов воображения, конструирования идентичности. Национализм культурного толка стремится выработать так называемую «примордиалистскую» концепцию коллективной идентичности, понимаемой как неизменное явление, обусловленное кровными узами, общим происхождением, а также определенными языком и культурой. Однако, как пишет П. Р. Магочи, наряду с примордиалистской, распространена «ситуативная» («situational») или «опциональная» («optional») концепция идентичности, которая позволяет человеку сознательно усиливать или затушевывать ту или иную часть своей идентичности в зависимости от обстоятельств. Магочи указывает, что в большинстве социальных ситуаций людям приходится иметь дело со множеством разных социальных и политических образований и так или иначе обозначать свою лояльность по отношению к ним. Это могут быть семья или племя, сословие, церковь, клубы, деревня или город, регион или государство, а если речь идет о многонациональном государстве, человеку может быть необходимо проявлять лояльность нескольким разным национальным идентичностям в одно и то же время[122]. Сообществам, в которых идентичность выстраивалась в оппозиции к другим сообществам, чему способствовало распространение националистских настроений, как это было, например, в случае с русскими литераторами и интеллигенцией XIX века, безусловно, ближе был примордиалистский взгляд. При этом представителям надэтнической российской аристократии множественная, гибридная или текучая идентичность (подданный Российской империи, глава семьи, вельможа, европейский аристократ) могла быть весьма понятной и приемлемой. Вследствие этого мы не можем принять как данность точку зрения о том, что разные идентичности являются взаимоисключающими, или что для человека всегда психологически сложно одновременно испытывать на себе разные культурные влияния[123].

Второй пункт касается выбора языка и сигналов лояльности, трансляцию которых этому выбору могли приписывать. Интерес к изучению неродного языка может выступать в объединяющей роли, иными словами, пользование иностранным языком – это способ самоидентификации с другим сообществом. Русские аристократы XVIII века действительно могли считать, что владение французским языком помогает им установить различные связи: с аристократами из Франции и других европейских стран, со сторонниками философии Просвещения или даже с французской нацией времен Старого порядка. Однако, обучая своих детей французскому языку, русские дворяне XVIII и XIX веков стремились, без сомнения, в первую очередь как можно лучше подготовить их к жизни дворянина в России, где без владения французским языком нельзя было иметь успех в высшем обществе или получить высокий чин на государственной службе. Подобные мотивы для изучения языка можно рассматривать как чисто утилитарные, ведь в их основе лежат прагматические цели, а эмоциональная связь с народом, для которого этот язык является родным, и с характерным для этого народа государственным устройством вовсе не обязательна[124]. В любом случае аристократическая культура Старого порядка, с которой русская знать XVIII века могла ощущать связь, была уничтожена в ходе революции, начавшейся в 1789 году. Впоследствии, в XIX веке, французский язык могли связывать с другими явлениями. Его вполне могли ассоциировать с Наполеоном; с ненавистными аристократии экономическими, социальными и культурными изменениями, вроде укрепления позиций капитализма и буржуазного общества времен Июльской монархии Луи-Филиппа (1830–1848); с революционными волнениями (1830 и 1848 годов); с развитием социалистических идей и реалистической литературы, важным жанром которой был физиологический очерк, изображавший жизнь людей из низких сословий[125]. Однако, если в XIX веке русское дворянство продолжало высоко ценить французский язык, это было вовсе не потому, что оно питало любовь к французской нации или восхищалось современной ей французской цивилизацией.

Таким образом, мы предполагаем, что к началу XIX века французский язык был усвоен высшим русским обществом как язык внутренний, если можно так выразиться, поскольку люди, которые им владели, не обязательно расценивали его как нечто чужеродное. А если язык воспринимается как нечто естественное для определенной группы людей, то вопрос о том, демонстрируют ли они, говоря на нем, свою лояльность по отношению к иностранным властям и народам или предают свой народ, будет совершенно бессмысленным для представителей этой группы. Конечно, те, кто не входит в эту группу и оценивает ситуацию со стороны, могут иметь иное мнение на этот счет.

Социолингвистический подход

В нашей книге в числе прочего рассматриваются вопросы, находящиеся в компетенции социолингвистики, которая предлагает полезный инструментарий для изучения этих проблем. Ключевым для нас является важнейший вопрос социолингвистики, сформулированный много лет назад Джошуа Фишманом: «Кто говорит на каком языке, с кем и когда?»[126] Мы покажем, что в России XVIII–XIX веков французский – как в письменной, так и разговорной форме – использовался в разных сферах и имел различные функции. Значительную часть указанного периода, особенно на некоторых его этапах, французский был языком дипломатии и служил для налаживания социальных контактов с иностранцами. Это был lingua franca, позволявший подданным Российской империи транслировать определенный образ своей страны внешнему миру, вести культурную пропаганду, добиваться поддержки своих взглядов на политику и общественное устройство – как верноподданнических, так и оппозиционных. Знание французского обеспечивало коммуникацию с представителями элиты, которые были русскими подданными, но не говорили по-русски или владели этим языком как вторым. Кроме того, и в среде этнических русских французский язык выполнял разные функции. Это был язык двора, престижный язык знати, света, образования, близких семейных и дружеских отношений, язык внутренней переписки в области дипломатии, язык литературы. Однако кроме вопросов использования и выбора языка, нас интересуют и другие социолингвистические проблемы. В частности, мы остановимся на отношении к языку и на проблеме языковых идеологий, ведь «язык и споры о языке дают возможность шире взглянуть на вопросы власти, авторитета и национальной идентичности»[127]. По этой причине мы рассмотрим социолингвистические понятия, касающиеся проблем языкового контакта и реакций на такой контакт. Нашей задачей является диахроническое исследование использования языка и отношения к языковой практике в прошлом, поэтому особую ценность для нас имеют труды по исторической социолингвистике, к которым мы обратимся в начале раздела о методологии. В настоящем разделе мы обозначим основные вопросы, касающиеся выбора и использования языка, а также отношения к нему: билингвизм, идеологические проблемы, связанные с выбором языка, диглоссия и языковая лояльность.

Билингвизм – важнейшая для социолингвистики тема – является центральной и для данного исследования, посвященного многоязычной части русского общества, поэтому мы начнем с рассмотрения этого понятия и напомним, какие типы и степени билингвизма выделяют социолингвисты. Во-первых, подчеркнем, что билингвизм интересует нас как социальное и политическое явление, мы не будем рассматривать его с точки зрения развития личности, неврологии или психологии, хотя эти проблемы также представляют научный интерес[128]. Во-вторых, существует разница между «социальным» и «индивидуальным» билингвизмом[129]. Конечно, говоря об императорской России, мы имеем дело прежде всего с феноменом социального билингвизма, поскольку существенная часть дворянского сословия стремилась овладеть французским языком, хотя, конечно, двуязычное общество состоит из индивидуумов, владеющих двумя языками. По этой причине мы должны, в-третьих, пояснить, кто подразумевается под термином «билингв». Билингвы бывают очень разные: это и те, кто «унаследовал» второй язык, и те, кто освоил его не в самом раннем детстве, и люди, которые одним языком владеют лучше, чем другим(и). Определить уровень владения языком в каждом отдельном случае – сложная задача: насколько хорошо человек должен знать язык, чтобы его можно было назвать «билингвом»? Существует мнение, что функциональному билингвизму можно дать два определения: «максималистское» (люди, обладающие высокой степенью компетенции в обоих языках и способные применять их в самых разных сферах) и «минималистское» (те, кто «может использовать второй язык только для некоторых, строго определенных видов деятельности и владеет небольшим количеством грамматических правил и ограниченным словарным запасом, необходимым для решения поставленной задачи»)[130].

Разграничение максималистского и минималистского определений билингвизма важно для нас, потому что, как указывает С. Ромейн, разные культуры «могут иметь разные представления о том, кто может считаться компетентным членом данного языкового сообщества»[131]. Возможно, когда мы читаем в первичных источниках о том, что знать не говорила по-русски, авторы этих текстов вовсе не имели в виду, что дворяне совершенно не знали русского языка. Вероятнее всего, они подразумевали, что отдельные носители, говоря на родном языке (по крайней мере в определенных ситуациях), не соответствовали максималистским критериям, которым, безусловно, соответствуют далеко не все, кого социолингвисты считают билингвами. Кроме того, нельзя не учитывать и то, какие навыки оцениваются. Одинаково ли хорошо человек читает, пишет, говорит на языке и понимает его? Люди не всегда одинаково свободно пользуются языком во всех сферах, да и не везде это может быть необходимо[132]. На самом деле владение двумя языками в равной степени, или «симметричный билингвизм», едва ли можно наблюдать на социальном уровне, ведь, по замечанию Ромейн, любое «общество, состоящее из билингвов, в равной степени хорошо владеющих обоими языками и с успехом применяющих это умение во всех сферах, скоро перестанет быть двуязычным, потому что два языка, использующиеся для решения одних и тех же задач, никакому обществу не нужны»[133]. Учитывая все вышесказанное, в этой книге мы будем пользоваться термином «билингвизм» для обозначения функциональной компетенции в двух языках, которая не требует владения языком на уровне родного или симметричного владения обоими[134].

Следует также отметить, что социолингвисты различают «аддитивный» и «субтрактивный» билингвизм, иначе говоря, изучение второго языка может либо привести к расширению языкового репертуара носителя (причем новые навыки не окажут негативного влияния на его умение пользоваться родным языком), либо отодвинуть родной язык на дальний план. По словам Джона Эдвардса, аддитивный билингвизм «возможен только тогда, когда оба языка в одинаковой мере используются и ценятся; классическим примером является билингвизм аристократов и элиты в обществе, где считается естественным и приличным, чтобы каждый образованный человек знал больше одного языка»[135]. Как мы увидим, во многих случаях франко-русский билингвизм был именно «аддитивным», хотя если бы мы основывались на негативных высказываниях в его адрес, то могли бы посчитать его «субтрактивным», создающим ситуацию, когда русский язык будто бы уходит из активного использования из-за предпочтения носителями французского. И наконец, второй, неродной язык может быть описан как «естественно приобретенный» или «изученный» в зависимости от того, освоил ли его человек через контакты с другими носителями или изучал специально по собственному желанию или как часть школьной программы. Для русского дворянства вообще французский язык был «изученным» (именно поэтому в своем исследовании мы так много внимания уделяем вопросам образования), хотя для знати он был в значительной степени естественно приобретенным, поскольку многие отпрыски аристократических семей находились во франкоязычном окружении в процессе воспитания.

Кроме того, не следует принимать на веру некоторые высказывания (как членов двуязычного сообщества, так и ученых) о последствиях билингвизма – например, мысль о том, что он неизбежно окажет неблагоприятное влияние на уровень владения родным языком. В разных обществах существуют разные точки зрения на билингвизм: его могут считать как полезным, так и вредным явлением. Существует мнение, что билингвизм положительно влияет на умственные способности людей: обеспечивает им гибкость мышления, способность быстро и продуктивно порождать новые идеи и так далее, а также что он оказывает положительное влияние на социальные и даже художественные способности человека – например, позволяет выработать чуткость к другим культурам и точкам зрения[136]. Однако билингвизму нередко приписывают и отрицательные свойства. Порой высказывается предположение, что билингвы ни один язык не осваивают настолько хорошо, насколько могли бы. Считается, что умственные усилия, направленные на изучение второго языка, слишком велики, и у человека просто не хватает сил на решение других важных учебных задач. Или что дети-билингвы больше, чем дети, владеющие лишь одним языком, склонны к заиканию[137]. Если говорить о проблемах функционирования общества, которые нас интересуют в первую очередь, то билингвизм часто обвиняют в том, что он ориентирует носителей на иностранную культуру и не дает проявиться их истинной природе. В XVIII–XIX веках в России бытовало мнение, что, забывая или отвергая родной язык, люди обрекали Россию на то, чтобы она навсегда осталась под влиянием Запада и не имела возможности обрести собственный путь. Кроме того, билингвизм может рассматриваться как угроза господствующей группе населения – ему приписывается способность не только размывать идентичность, но и утверждать «точку зрения, отличающуюся от точки зрения большинства, за счет легитимации использования другого языка и прививания людям ценностей, которые этот язык символизирует»[138]. В русской мысли было особенно распространено уже упомянутое мнение о том, что билингвизм может привести к расщеплению личности. Это же подозрение мы встречаем в романе Пола Теру, который сравнивает билингвизм с болезнью: рассуждая об англо-валлийских билингвах, он говорит (надеемся, что не всерьез), что билингвизм – это «зачастую форма шизофрении, позволяющая человеку одновременно иметь в сознании два противоречащих друг другу мнения, ведь эти мнения остаются непереведенными»[139]. Ромейн напоминает о том, что предубеждение против билингвизма берет свое начало в христианском мифе – истории Вавилонского столпотворения из Книги Бытия, согласно которой языковое разнообразие является божьей карой[140]. Однако в этой книге мы будем придерживаться скорее мнения Эдвардса о том, что многоязычие, несмотря на любые опасения, – «это не отклонение от нормы, как полагают многие (вероятно, это в большей степени относится к людям из Европы и Северной Америки, говорящим на „большом“ языке)», а нормальное явление и «повседневная необходимость для большей части мира сегодня»[141].

Мнения о билингвизме, таким образом, связаны с определенными лингвистическими идеологиями, которые мы понимаем как «культурные представления о природе, форме и назначении языка и о нормах коммуникативного поведения, лежащих в основе коллективного порядка»[142]. Здесь будет не лишним вспомнить введенное Пьером Бурдье понятие языкового рынка, где разные варианты речи имеют разную ценность. На многоязычном рынке выбор языка зависит от его ценности в данном контексте, и те, кто не владеет определенным языком в необходимой мере, не допускаются в некоторые сферы. Такая ценность приписывается разным языкам на основе сконструированных людьми представлений о том, каковы эти языки и для каких целей они нужны, а не на основе их внутренних свойств[143]. Однако выбор языка действительно влечет за собой социальные последствия, весьма значимые, как бы субъективны ни были эти оценки, и носители, которые желают с помощью языка приобрести некий культурный капитал, должны придерживаться предписанных культурной конвенцией правил.

Когда в языковом сообществе сосуществуют два языка или более, один из них может считаться более подходящим или уместным для определенных целей или в определенной ситуации. Поэтому мы не можем обойти вниманием понятие диглоссии, которое описывает именно такой случай. На эту тему, которая привлекает большое внимание ученых в последнее время[144], Чарльз Фергюсон написал известную статью, основываясь на материале арабоязычных стран[145]. Франко-русский билингвизм, однако, сложно определить как диглоссию по Фергюсону, то есть как

относительно стабильную языковую ситуацию, в которой, в дополнение к обиходным диалектам языка (в число которых может входить и нормативный вариант или несколько региональных нормативных вариантов), существует резко от них отличающийся, в большой мере кодифицированный (и зачастую грамматически более сложный) наддиалектный вариант – язык многочисленных и авторитетных письменных литературных текстов, созданных либо в более ранний период, либо в другом языковом сообществе, – который изучается преимущественно в образовательных учреждениях и обычно используется в письменной или официальной речи, однако ни одна часть сообщества не использует его в обычной речи[146].

Российскую ситуацию можно скорее назвать диглоссией в понимании Фишмана, который расценивает билингвизм как явление индивидуальное, а диглоссию – как социальное и считает социальную нормификацию билингвизма «характерной чертой диглоссии»[147]. Однако результаты нашего исследования не позволяют рассматривать Российскую империю как исключительно диглоссичное общество даже в терминах Фишмана, отчасти потому, что конвенции, обусловливающие выбор языка, были, по всей видимости, не такими жесткими, как часто считается. По крайней мере, они не были таковыми для мужской части общества: обнаруженные нами свидетельства позволяют предположить, что нарушения языкового этикета женщинами-дворянками – например, разговор на русском языке с мужчинами (кроме мужа) – могли вызывать большее неодобрение со стороны высшего общества, чем подобные поступки со стороны мужчин[148].

Наконец, нам нужно обратиться к понятию языковой лояльности, которое может быть полезным при описании языкового сообщества, где сосуществуют несколько языков. Уриэль Вайнрайх в своей классической работе о языковых контактах пишет о том, что отношения между языком и языковой лояльностью подобны отношениям между национальностью и национализмом, о которых шла речь в предыдущем разделе:

Язык, как и национальность, можно представить как совокупность норм поведения; языковая лояльность, как и национализм, – это образ мышления, при котором язык (как и национальность) как некая целостная сущность, противопоставленная другим языкам, занимает высокое положение в системе ценностей, положение, которое нуждается в «защите»[149].

Защита, о которой говорит Вайнрайх, может быть обеспечена с помощью разных механизмов, которые также хорошо изучены социолингвистикой и которые мы можем в большом количестве наблюдать на примере России имперского периода. Эти механизмы включают в себя повышенный интерес к стандартизации, хвалебные высказывания в адрес защищаемого языка (обычно подкрепленные отвергаемыми большинством социолингвистов домыслами о том, что по природе своей каждый язык обладает определенными качествами или недостатками), языковой пуризм (он может проявляться, например, в недовольстве тем, что язык засоряют заимствованными словами или иными иноязычными элементами) и высмеивание ситуаций, в которых происходит переключение языковых кодов (чередование языков или их вариантов в рамках одного высказывания или текста). Для социолингвистов эти механизмы представляют собой «весьма важные явления, требующие систематического изучения»[150]. При этом нельзя не учитывать тот факт, что эти механизмы связаны с вопросами власти, потому что

выбор языка и отношение к языку неотделимы от политических ситуаций, отношений власти, языковых идеологий и взглядов участников коммуникации на собственные идентичности и идентичности других. Постоянные социальные, экономические и политические преобразования влияют на расстановку этих факторов, изменяя доступные субъекту в конкретный исторический момент варианты идентичности и идеологии, которые легитимируют определенные идентичности и наделяют их большей ценностью, чем другие[151].

Изучая такие явления, механизмы и связи, мы осознаем, что выбор языка, отношение к языкам и их функциям тесно переплетаются и что языковые идеологии связаны с другими идеологиями, существующими в данную эпоху[152].

Вопросы методологии

Как ясно из предыдущих разделов, наше исследование истории французского языка в России является междисциплинарным, затрагивающим проблемы как истории, так и социолингвистики. Постараемся теперь выяснить, насколько сходны методы этих двух дисциплин и можно ли совмещать их в рамках одного исследования. В ходе разговора об этом мы коснемся и некоторых других методологических вопросов.

В 1970-е годы Хью Сетон-Уотсон сетовал на то, что история языка отделена от традиционной политической, экономической и социальной истории[153], однако в настоящее время положение изменилось. За последние сорок лет многие историки проявляли большой интерес к социальной и политической истории языка[154]. Этим обусловлено появление сравнительно новой дисциплины – исторической социолингвистики, метод которой по сути является междисциплинарным[155]. Однако и по сей день историки, касаясь вопросов языка, не часто обращаются к трудам социолингвистов, в которых можно обнаружить понятийный аппарат и методологические установки, необходимые для изучения истории языка как социального, политического и культурного явления. В результате историки иногда сталкиваются с трудностями, а их трактовка языковых вопросов страдает неточностью[156].

Действительно, историки, предпочитающие диахронический подход, ведут исследование иначе, чем социолингвисты, которые имеют дело с современным словоупотреблением и используют синхронический подход. Чтобы найти ответы на интересующие их вопросы, социолингвисты имеют возможность разрабатывать собственные инструменты, такие как опросники и запись интервью, которые в силу своей природы недоступны для историков (и для ученых, работающих в сфере исторической социолингвистики, тоже). Они имеют возможность собрать многочисленные достоверные фактические данные, которые высоко ценят социологи. Безусловно, это не значит, что историки и специалисты по исторической социолингвистике не имеют доступа к статистическим данным или не могут их собрать. В нашем исследовании мы будем использовать подобного рода информацию, чтобы осветить определенные моменты в истории французского языка в России. Так, мы будем пользоваться собранными Владиславом Ржеуцким данными о количестве кадет, изучавших иностранные языки в Императорском сухопутном шляхетном кадетском корпусе, и о количестве статей на разных языках, опубликованных Императорской академией наук. Кроме того, можно составить некоторое представление о том, сколько книг на разных языках было выпущено в России в определенный исторический период, и о том, сколько подписчиков имели те или иные периодические издания. И тем не менее у историков и социолингвистов нет доступа к столь обширной и достоверной количественной информации, как у социолингвистов, работающих с современным материалом. Поскольку они имеют дело с «неточными данными»[157], они не имеют возможности точно подсчитать количество или вычислить долю, которую составляли в императорской России дворяне, говорившие по-французски в салонах или в детской, или определить, какую часть их речи составляли высказывания на том или ином языке. Они вынуждены обращаться к субъективным наблюдениям, почерпнутым из мемуаров и отчетов о путешествиях, в каждом случае делая поправку на то, что автор мог предвзято относиться к предмету описания или стремиться определенным образом воздействовать на аудиторию, причем эти стремления могут быть представлены в тексте как явно, так и завуалированно.

Если социолингвисты, изучающие современный язык, могут составить точное описание разговорного языка и определить степень владения им, то историки и специалисты по исторической социолингвистике находятся в этом отношении в невыгодных условиях. Имея возможность опираться на ограниченное количество документов, которые по счастливой случайности сохранились до наших дней, они могут оценить, насколько хорошо русские писали по-французски, причем должно быть доподлинно известно, что документ был составлен без помощи и человека, для которого французский был родным языком. В то же время, чтобы сделать выводы об устной речи и владении ею, им приходится полагаться на уже упомянутые нами свидетельства современников, так как письменная речь не является точным отражением устной. Вдобавок ко всему эти свидетельства могут быть в высшей степени субъективными и представлять собой не что иное, как пересказанные слухи. И, как правило, нам неизвестно, какие критерии оценки и доказательства лежат в основе этих суждений. В некоторых случаях их авторы не обладают достаточной компетенцией, чтобы оценить, насколько хорошо русские люди освоили языки, которые являлись иностранными как для них, так и для автора данного свидетельства.

Таким образом, в силу причин, связанных с методологией и природой фактов, доступных при изучении исторического явления, некоторые темы, которые обычно разрабатывают социолингвисты, изучающие современный язык, являются совершенно не перспективными с точки зрения историков и, вероятно, даже невозможными в их области знаний. Эти темы – приведем примеры только из определенной сферы социолингвистики, изучения плюрилингвизма[158], потому что именно эта проблематика находится в центре нашего внимания, – касаются влияния билингвизма на когнитивные способности, положительных и отрицательных сторон билингвального образования и определения того, насколько успешно человек может использовать иностранный язык в устной речи.

И тем не менее у историков и социолингвистов много общего. Изучая сообщества, в той или иной мере склонные к полилингвизму, специалисты по социальной, политической и культурной истории могут преуспеть не меньше социолингвистов, если будут задавать себе вопросы Фишмана о функциях разных языков и о том, как разные обстоятельства влияют на выбор языка. Основные понятия социолингвистики (например, билингвизм, диглоссия, языковое сознание, пуризм, переключение кодов, – это лишь те, к которым мы обращались на страницах этой книги) могут помочь историкам в изучении текстов, написанных на том или ином языке или на нескольких языках сразу. Как историкам, так и социолингвистам может быть интересно выяснить, как изменилась система образования в стране с введением в нее обучения иностранным языкам, как много времени учащиеся посвящали занятиям вторым языком и какими были эти занятия. И те и другие разделяют интерес к изучению социальных и гендерных отношений. Исследования как историков, так и социолингвистов могут касаться реальных или предполагаемых социальных, интеллектуальных и психологических последствий влияния билингвизма, будь они положительными или отрицательными (например, приобретение большего общественного влияния, доступ к власти и улучшение благосостояния, расширение культурных горизонтов, с одной стороны, и социальная изоляция, чувство недовольства, культурная дезориентация, аномия и конфликт лояльностей, с другой). Историков интересуют проблемы национализма, а социолингвистов – языковой лояльности, однако вполне вероятно, что между этими явлениями много общего. Нужно подчеркнуть, что выбор языка и его использование связаны с социальными и культурными процессами, которые входят в область научных интересов историков. Как отмечал В. М. Живов, «языковые элементы в сознании пишущих и говорящих существуют не как абстрактные средства коммуникации, а как индикаторы социальных и культурных позиций»[159].

Если мы считаем, что выбор языка и его использование не просто являются следствием необходимости сделать речь одного человека понятной для другого, а имеют социальное и культурное значение, нельзя не обратиться к концепции речевых жанров М. М. Бахтина. В работе, опубликованной в 1970-х годах, задолго до того, как социолингвистика стала признанной дисциплиной, Бахтин упрекал лингвистов в том, что они сводят к минимуму активную роль адресата в речевой коммуникации[160]. Интересно, что Бахтин, в духе социолингвистов, которые стремятся связать использование языка с социальным или культурным контекстом, утверждал, что любое высказывание необходимо рассматривать как «звено в цепи речевого общения определенной сферы». Высказывания, по его мнению,

<…> не равнодушны друг к другу и не довлеют каждое себе, они знают друг о друге и взаимно отражают друг друга <…>. Как бы ни было высказывание монологично (например, научное или философское произведение), как бы ни было оно сосредоточено на своем предмете, оно не может не быть в какой-то мере и ответом на то, что было уже сказано о данном предмете <…>. Высказывание наполнено диалогическими обертонами <…>. Ведь и самая мысль наша – и философская, и научная, и художественная – рождается и формируется в процессе взаимодействия и борьбы с чужими мыслями <…>. Говорящий – это не библейский Адам, имеющий дело только с девственными, еще не названными предметами, впервые дающий им имена <…>[161].

Будучи частью диалога, каждое высказывание обладает особым качеством, которое Бахтин обозначил словом «адресованность». Иначе говоря, оно всегда обращено, пусть даже и неявно, к реальному или воображаемому читателю или слушателю.

В работе, на которую мы ссылаемся, Бахтин не рассматривал вопросы выбора языка; более того, основным предметом его исследований была литература, а не социальная жизнь. И тем не менее его идеи о взаимосвязи высказываний (прошлых, настоящих и будущих) в определенной сфере и о представлении об адресате, имеющемся у говорящего или пишущего, имеют отношение к нашему исследованию русского полилингвизма и выбора, который полилингвы совершают в пользу того или иного языка. Во-первых, сказанное и написанное по-французски закрепляется в культурном и интеллектуальном русскоязычном дискурсе, находит отражение в языковых заимствованиях, прежде всего в области лексики и фразеологии. Во-вторых, актуальность наблюдений Бахтина становится особенно очевидна, когда речь заходит об обращении к французскому как языку, предназначенному для определенных типов письменной речи – например, дворянской переписки и личных записей, включая дневник и récit de voyage (описание путешествия), или как к языку международного общения. Мысли Бахтина о языковых проявлениях классового сознания и социального расслоения будут уместны при анализе роли французского языка в построении дворянской социальной идентичности, особенно если учесть, что сам Бахтин подчеркивал применимость своей идеи о «концепции адресата» для описания общества, в котором ведущую роль играет аристократия. И наконец, бывают ситуации, когда использование французского очевидным образом предполагает, что в сознании автора присутствует некое представление об адресате или о том, что адресат должен определенным образом ответить автору[162].

Таким образом, мы убеждены, что у специалистов по социальной, политической и культурной истории и социолингвистов есть много общих научных интересов. Социолингвисты, несомненно, имеют возможность применять на практике определенные инструменты и методы социальных наук, недоступные историкам или доступные, но ограниченные областью применения. И та и другая научная сфера может похвастаться достаточным количеством важных теорий, открытий и находок, которые позволяют нам объединить исторические и социолингвистические темы в рамках одного пограничного исследования. Если попытаться обозначить эту границу между дисциплинами, можно обратиться к подзаголовку нашей книги, который указывает на то, что, описывая результаты нашего исследования, мы больше склонялись к историческому дискурсу, нежели к социолингвистическому. Однако мы убеждены, что любое исследование языка как определенной сферы социальной, политической, культурной или интеллектуальной истории должно обращаться к работам по социолингвистике и разработанным в них понятиям. Только в этом случае оно может стать частью развивающейся научной области – исторической социолингвистики.

Литература как первоисточник

Мы уже обращали внимание на тот очевидный факт, что при изучении использования языка в языковом сообществе, существовавшем в отдаленном прошлом, нам приходится полностью полагаться на письменные источники. Однако нельзя забывать еще и о том, что письменная речь – которая сама по себе является не просто фиксацией устной речи, ее отражением, а самостоятельным языковым явлением[163] – имеет много разновидностей. Одна довольно широко разработанная ее разновидность используется в основном в деловых целях (например, для создания административных документов или в дипломатической переписке[164]). Другая принадлежит литературе. Она создается в соответствии с эстетическими взглядами и находит отражение в текстах, некоторые из которых становятся каноническими и формируют коллективную память, национальную идею, миф и традицию. Между этими двумя крайностями лежит целое поле промежуточных типов текстов, которые хоть и не входили в категорию беллетристики, но имели некоторую художественную функцию на протяжении интересующего нас исторического периода (или его части). Среди этих текстов важное место занимала личная переписка: распространенная среди дворян привычка писать письма сначала на черновик свидетельствует об относительной художественности многих текстов этого жанра, которые имели не только практическую, но и эстетическую функцию. Подобные письменные источники имеют неодинаковую ценность при изучении речевого поведения, то есть пользования языком, и отношения к нему.

Для изучения речевого поведения будет более целесообразно опираться по большей части на документы, которые являются его примерами, нежели на те, целью которых является его описание. До нас дошел огромный корпус документов, написанных подданными Российской империи на французском языке. В него входят различные тексты практического свойства: учебные материалы, библиотечные каталоги, полицейские отчеты, не говоря уже о дипломатических бумагах. Кроме того, в него включены художественные произведения и множество текстов, которые, как мы уже упоминали, относятся к пограничной зоне между тем, что является и не является литературой, особенно это касается разных видов самоописания – личных дневников и récit de voyage[165]. В этот корпус также входит обширная частная переписка. Она представляет собой чрезвычайно ценный источник для изучения проблем речевого поведения, и на то есть несколько причин. В письмах мы встречаем как русский, так и французский или комбинацию этих языков в зависимости от того, кто и кому пишет, каковы отношения между автором послания и адресатом, каковы контекст и содержание конкретного письма. Темы эпистолярных текстов весьма различны: это и светские события или повседневные бытовые ситуации, и характеры знакомых, и здоровье друзей или родственников, и взгляды на политику, и такие вопросы, как управление имением. Столь же различны и варианты отношений между адресатом и адресантом, которые могут быть членами одной семьи, друзьями, коллегами, могут быть равны или нет по социальному положению и так далее. Из этого следует, что анализ личных писем позволяет составить более полное представление о факторах, влиявших на выбор языка и переход с одного языка на другой, о разнице между языковыми привычками разных семей и поколений, мужчин и женщин. Так как эти документы не предназначались для публикации, они ценны еще и тем, что их авторы, скорее всего, писали их относительно спонтанно, не контролируя себя строго и не пытаясь выстроить письмо по заранее определенному сюжету (хотя, конечно, нельзя не принимать во внимание ограничения, которые накладывал эпистолярный этикет).

Когда речь заходит о литературных или отчасти литературных источниках, написанных на русском языке[166], нельзя забывать о том, что рассуждения об использовании языка в них окрашены отношением к данному языку. Конечно, мы не станем утверждать, что из подобных источников, особенно из таких небеллетристических жанров, как мемуары и дневники, нельзя почерпнуть полезной информации об использовании французского языка русскими людьми. Хотя некоторые из этих текстов лишь в малой степени затрагивают проблемы использования языка, в других (например, в записках Ф. Ф. Вигеля[167], охватывающих период с его детских лет, которые пришлись на 1790-е годы, до его выхода в отставку в 1840 году) содержится много наблюдений и проницательных замечаний на этот счет. А в объемном дневнике П. А. Валуева, занимавшего в 1860–1870-е годы высокие министерские посты, есть множество примеров перехода с одного языка на другой[168]. Однако необходимо заметить, что подобные тексты, представляющие собой образцы осознанного самоописания и адресованные будущим поколениям, являются формой самопрезентации и самооправдания, поэтому они зачастую окрашены субъективностью и предрассудками авторов.

Но особенно осторожными следует быть, если в качестве источника мы желаем привлечь литературу (к которой мы относим, например, сатирические статьи, драматургию и художественную прозу). В этом случае необходимо оценить, насколько такой источник надежен и насколько точно он отражает социальные, культурные и языковые практики. Это произведения, обладающие высокой степенью художественности, в которых фигура повествователя далеко не всегда будет тождественна авторской и в которых – особенно это касается литературы XIX века – авторы зачастую прибегали к сложной рамочной конструкции, и читатели оказывались в ситуации, когда им нужно было определить, какая из повествовательных инстанций является наиболее надежной. Кроме того, нельзя утверждать наверняка, что слова, вложенные писателями в уста вымышленных персонажей, соответствуют реальной языковой практике: автор мог придумать какие-то языковые привычки или описать их, значительно сгустив краски – например, когда речь шла об использовании заимствованных слов или переключения кодов – в художественных или обличительных целях. По меньшей мере нам следует изучить контекст, в котором создавалось произведение, чтобы убедиться, что мы верно понимаем взгляды автора на актуальные вопросы его времени. Все эти оговорки о привлечении литературных источников в качестве материала для изучения использования языка очень важны, так как критический нарратив о русской франкофонии, о котором мы упоминали, развивался в основном в подобных текстах, начиная с пьес А. П. Сумарокова и Д. И. Фонвизина в XVIII веке и заканчивая романами Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского в конце XIX века[169].

Эту мысль необходимо подчеркнуть, потому что многие исследователи, какими бы теоретическими установками они ни руководствовались, обращаются с литературными источниками так, словно они являются отражением реальности. Использование художественных текстов в качестве социологического комментария было общим местом в советской науке. Так, известнейший советский исследователь литературы XVIII века Г. П. Макогоненко писал, что задача комедии Фонвизина «Бригадир», раннего образца сатиры на русскую галломанию и франкофонию, определяется «обнаружением ничтожности, паразитической жизни» русского дворянства[170]. Подобным же образом К. В. Пигарев в фонвизинском «обличении дворянского космополитизма и раболепства перед иностранщиной» видел стремление автора заклеймить позором «социально-бытовое явление, ставшее типическим для дворянского класса»[171]. Некоторые западные и постсоветские ученые, при всем отличии их методов от методов советского литературоведения, использовали художественные тексты в том же качестве. Например, Д. Уэлш усматривает прямую связь между драмой и культурной реальностью, заявляя, что галломания, которую высмеивает Фонвизин, «была настолько распространена в России, что в период между 1765 и 1823 годами едва ли нашлась бы комедия, в которой не было бы сатирических выпадов в ее адрес»[172]. В относительно недавней работе А. М. Эткинд, привлекая в качестве доказательств «Евгения Онегина» Пушкина и «Войну и мир» Толстого, делает весьма категоричные заявления о речевом поведении в России XIX века, например о том, что дамы из высшего общества обычно владели русским «хуже, чем французским», что «французский был языком женщин и семейной жизни, а русский – языком мужчин, их военной службы и поместной экономики»[173]. Лотман, подход которого к литературным текстам отличается от методов ученых, перенявших установки марксизма-ленинизма, все же приводил литературных персонажей в пример при анализе «реальных норм поведения», таким образом вымышленные герои представали в качестве элементов российской реальности, предшествовавших созданию художественного текста, в котором они действовали, и их существование словно бы продолжалось за рамками этих текстов. Другими словами, и в его работах граница между текстом и тем, что являет собой «внетекстовая реальность», которую семиотика стремится реконструировать (и которая сама может восприниматься как текст, подлежащий декодированию), порой оказывается размыта[174].

В нашем исследовании мы будем учитывать, с каким типом текста мы имеем дело, в каких обстоятельствах он был написан, какое отношение могло быть у автора к описываемому предмету и какие цели он мог преследовать, создавая этот текст. Внимание к этим факторам позволит нам понять, как именно социальная реальность преломляется в рамках текста. В случае с литературными произведениями мы должны также принимать в расчет их явную художественность и связи с другими текстами, связи, которые представляли большой интерес для русских формалистов, таких как Б. М. Эйхенбаум и В. Б. Шкловский. Кроме того, следует учитывать, что многочисленные упоминания в литературных текстах таких явлений, как галломания, обилие галлицизмов и смешение языков, еще не означают, что они были повсеместно распространены. Эти упоминания могут с равным успехом показывать, что высмеивание французской речи и французской моды было общим местом в европейской литературе XVII–XIX веков[175]. Другими словами, мы придерживаемся более осторожного взгляда на отношения между искусством и реальностью, который представлен и в работе Файджеса, например в его высказываниях о том, что нельзя считать искусство «окном в жизнь» и «буквальной фиксацией жизненного опыта»[176].

Конечно, мы не собираемся спорить с тем, что русская литература является весьма важным источником для нашего исследования истории французского языка в России. Размышления писателей о языке, как показано в последней главе этой книги, были вплетены в тексты их произведений и впоследствии стали частью более крупных авторитетных нарративов о национальной культуре и судьбе, нарративов, созданных русскими авторами золотого века. В то же время нельзя не признать, что сведения, полученные нами из корпуса литературных источников, оказываются более полезными для изучения отношения к данному языку, нежели для изучения языковых, социальных и культурных практик[177]. Литературные произведения, безусловно, необходимо рассматривать в контексте, учитывая разнообразные социальные, культурные и исторические обстоятельства, в которых они были созданы. Проще говоря, представление о речевом поведении, которое можно встретить на страницах русской литературы середины XIX века, отражает эссенциалистский взгляд на язык как на элемент этнической и национальной идентичности и свидетельствует о переходе культурного авторитета от придворных и знати, придерживавшихся космополитичных взглядов, к литературному сообществу и интеллигенции, вызванном распространением идей культурного национализма.

* * *

Во введении мы попытались описать некоторые стороны того негативного дискурса об использовании русскими дворянами французского языка, который можно обнаружить на страницах классической русской литературы и некоторых научных работ о русской культуре. Преимущественно негативное отношение к русской франкофонии мы связываем с чрезвычайно влиятельной концепцией русской национальной идентичности, согласно которой Россия определяется через противопоставление «Западу». Отсюда берет начало идея о том, что Российская империя была разделена на европеизированную элиту и народ, который оставался верным иным – исконным – ценностям. Мы отметили важность для нашего исследования некоторых политических идей, в частности понятий империя и нация, и в особенности показали, что рост национального самосознания и распространение идей культурного национализма влияют на выбор языка и отношения к речевому поведению в определенные исторические периоды. Нашей целью было подготовить фон для создания более точной картины использования французского языка в России, которая не ограничится пересказом общих мест, основанных на социальных и культурных стереотипах. Далее мы с большей подробностью обрисуем исторический контекст, который служит фоном для этой картины.

Глава 1. Исторический контекст русской франкофонии

Распространение французского языка в Европе в XVII–XVIII веках

Как мы покажем в последующих разделах этой главы, в течение XVIII века российское дворянство из простого служилого сословия, чье рабское преклонение перед монархом зачастую вызывало презрение западных людей, посещавших Московию, превратилось в класс, в котором по крайней мере высшие слои представляли собой просвещенную, обладающую чувством собственного достоинства группу людей, активно контактировавших с западноевропейскими дворянами и имевших с ними много общего[178]. В то время, когда происходила эта трансформация, именно Франция стала источником наиболее популярных моделей поведения для европейских монарших дворов, аристократического общества, литераторов и ученых. Именно французский язык был главным средством, с помощью которого эти модели можно было перенести на иностранную почву. Расширение сферы влияния французского языка в Европе и его роль в распространении культуры французской элиты (слово «культура» мы используем здесь в широком смысле) много лет назад были описаны Фердинандом Брюно в обширном труде «История французского языка»[179]. Некоторое время назад Марк Фюмароли вновь обратился к теме французского языка и культурных достижений, которые ассоциировались с ним вплоть до Французской революции 1789 года[180]. Предваряя описание исторических обстоятельств, в которых французский язык укоренился и начал использоваться в России, мы скажем о нескольких факторах, в значительной степени повлиявших на распространение французского языка и французской культуры в Европе начиная с Великого века (Grand Siècle), эпохи Людовика XIV, личное правление которого длилось с 1661 по 1715 год[181].

Во-первых, в конце XVII и в XVIII веке французский язык был символом образа жизни, которому в континентальной Европе не было равных по изысканности, веселью, «приятности» (douceur de vivre) и проявлениям хорошего вкуса (bon goût). Этот стиль жизни, пышность и роскошь культивировались при великолепном дворе Людовика XIV в Версале и в целом были характерны для французской аристократии времен Старого порядка. Они в первую очередь ассоциировались с Парижем, наиболее совершенным воплощением «города» в период от конца Возрождения до эпохи промышленной революции, в котором процветала франкофония; средоточием знаний, искусств и ресурсов, необходимых для поддержания новых изящных вкусов. Действительно, это искусство жить (l’ art de vivre) совмещало в себе черты городской жизни с понятием учтивости или любезности (politesse), которые объединяет слово urbanité[182]. М. Фюмароли составил обширный список связанных друг с другом факторов, которые во многом объясняют исключительное положение французской монархии и Парижа и относительную «универсальность» французского языка в Европе, сохранявшиеся вплоть до начала Французской революции в 1789 году:

влияние, обеспеченное развитой сетью дипломатических связей; высокое качество переводов многочисленных европейских книг, опубликованных на французском в Париже, Амстердаме и Лондоне; престиж, которым обладали этикетные нормы самого известного двора в мире; авторитет королевских академий и Парижского салона Академии живописи и скульптуры; а также интерес к большим парижским аукционам, на которых продавались предметы искусства, и высокая квалификация их экспертов; притягательность утонченной аристократии, которая подняла личный досуг на уровень искусства жить, требовавшего усилий множества мастеров: от егермейстера до псаря, от повара до садовника, от портного до ювелира, от изготовителя париков до парфюмера, от художника до архитектора, от сочинителя легкой поэзии до философа, диктующего моральные нормы и властвующего над умами, от балерины до великого актера, от драматурга до романиста, от домашнего учителя до компаньонки благородной дамы; не говоря уже о веселых ярмарках, праздниках, и повседневной жизни, кипящей на улицах Парижа, и об очаровании и хороших манерах парижских актрис и гризеток[183].

Важную роль в новой изящной культуре играли красноречие и искусство вести разговор. Луи-Антуан Караччиоли, француз, выходец из неаполитанской семьи, описавший в 1770-х годах восторг, с которым представители европейской элиты относились к французской культуре, поздравлял себя и своих современников с тем, какие новые возможности дала им французская речь, воспроизводя при этом стереотипные представления, с которыми нам не раз еще придется столкнуться:

Мир очарован тем, как разговаривают люди во Франции. Здесь говорит сама любезность, смеется сама искренность, приятное соединяется с полезным, новости перемежаются с остротами, разговор перетекает от одного предмета к другому так незаметно, что самые легкие оттенки самых нежных тонов смешиваются гармонично. <…> У англичанина не было других тем разговора, кроме тех, что касаются его правительства; итальянец говорил лишь о музыке; голландец – лишь о том, что связано с его торговлей; швейцарец – только о своей стране; поляк – о своей свободе; австриец – о своем происхождении. Теперь же появился способ вести разговор так, чтобы все голоса звучали в унисон. Мы говорим обо всем и делаем это хорошо[184].

Образ жизни французского двора и дворянства, а также атмосфера Версаля и Парижа во многом объясняют, почему по-французски в XVIII веке говорили при дворах Фридриха II в Пруссии (годы правления: 1740–1786), Иосифа II в Австрии (император Священной Римской империи, 1765–1790), Густава III в Швеции (1771–1792), герцогов Пармских[185], а также Екатерины II в России. Вместе с тем Париж предлагал модели общения (например, академия, салон, театр) для других национальных центров, в которых существовало франкоговорящее общество и развивалась французская культура. Такими центрами были Берлин, Стокгольм, Турин, Вена, а в России – Санкт-Петербург и Москва. Культура французской элиты и ее lingua franca способствовали стиранию национальных различий, однако при этом подчеркивали дистанцию, отделяющую одни слои общества от других. Французы, безусловно, были рады повсеместному использованию французского языка в светском обществе. «Я здесь во Франции, – писал Вольтер в 1750 году одному из своих корреспондентов, будучи в Пруссии, где незадолго до этого Фридрих II распорядился, чтобы в Берлинской академии наук вместо латыни пользовались французским. – Здесь говорят только на нашем языке. Немецкий – для солдат и лошадей, он нужен только во время путешествия»[186].

Однако l’ art de vivre и douceur de vivre нельзя воспринимать в отрыве от второго фактора, который обеспечивал французскому языку авторитет в Европе XVIII века, а именно от оригинальной и разнообразной высококачественной литературы, написанной на этом языке[187]. К концу Великого века в корпус этих текстов входили «Рассуждение о методе…» Декарта, «Мысли» Паскаля, трагедии Корнеля и Расина, комедии Мольера, басни Лафонтена, максимы Ларошфуко, «Характеры» моралиста Лабрюйера, письма мадам де Севинье, проповеди и надгробные речи Боссюэ, сатиры и «Поэтическое искусство» Буало и «Приключения Телемака» Фенелона. К этому наследию французские авторы эпохи Просвещения добавили значительное количество произведений о социальных, политических, исторических и моральных вопросах, а также нравоучительной литературы. «Персидские письма» и «О духе законов» Монтескье, «Генриада», «История Карла XII», «Философские письма» и «Кандид» Вольтера, «Юлия, или Новая Элоиза», «Об общественном договоре», «Эмиль» и «Исповедь» Руссо, «Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел» Дидро и Д’ Аламбера – эти и многие другие произведения XVIII века, написанные на французском, распространялись по всей Европе от Пруссии и Швеции до Италии и румынских земель (ил. 1).

Ил. 1. Титульный лист романа Руссо «Эмиль» (издание конца XVIII века), который был впервые опубликован в 1762 году и в котором Руссо изложил свои взгляды на воспитание. Эта книга вызывала большой интерес в России в екатерининскую эпоху. Копия любезно предоставлена Российской национальной библиотекой, этот экземпляр принадлежал семейству Толстых.

Знание французской литературы XVII–XVIII веков, наряду с утонченностью и изысканными манерами, способствовало расцвету придворной жизни; более того, оно было необходимо, если монарх стремился продемонстрировать свою просвещенность. Екатерина II, которая с успехом играла роль просвещенного монарха[188] (причем делала это демонстративно), при создании «Наказа» для Уложенной комиссии, организованной ей в 1767 году, во многом опиралась на книгу Монтескье «О духе законов». Она вела переписку с Вольтером, а в 1773–1774 годах лично беседовала с Дидро, которого пригласила в Санкт-Петербург. Однако члены «Республики ученых», чьи труды принесли славу французской нации, не всегда поддерживали идею об особом положении аристократии, не говоря уже о Старом порядке. Несомненно, эстетические вкусы многих писателей совпадали со вкусами социальной элиты, и, как следствие, они высоко ценили утонченность и изящество. При этом понятия, ставшие центральными во французской мысли XVIII века (например, разум, добродетель, общественная польза, любовь к отечеству), подрывали Старый порядок. Подобным образом в России литературное сообщество и интеллигенция, появившиеся в результате вестернизации российской элиты, в XIX веке сформировали общественное мнение, направленное против самодержавия и разрушавшее социальную структуру, обеспечивавшую дворянам их высокое положение[189].

Третьим фактором, способствовавшим распространению французского языка в Европе XVII–XVIII веков, было развитие зародившегося во Франции и перенятого другими странами дискурса о достоинствах французского языка[190]. Иногда наличие этих достоинств объясняли историческими, экстралингвистическими условиями, но встречались и утверждения, с которыми едва ли согласится большинство современных социолингвистов, например, предположение о том, что языку от природы присущи определенные свойства или что существует связь между языком и характером говорящих на нем людей. В действительности этот дискурс появился задолго до XVIII века. Уже в 1549 году Жоашен дю Белле заявлял, что французский язык может послужить основой для создания литературы не менее великой, чем та, что написана на итальянском языке[191]. В XVII веке также было сделано несколько смелых заявлений о достоинствах французского языка и, как следствие, о том, что он подходит на роль универсального языка. Например, Луи Ле Лабурер в трактате 1669 года «Преимущества французского языка перед латинским» утверждал, что французскому присуща ясность, потому что его синтаксис отражает «естественный ход мысли». По мнению Ле Лабурера, французский был не только самым «естественным» языком, но и самым «совершенным»[192]. Два года спустя французский священник-иезуит Доминик Буур высказывал похожие мысли, рассуждая о целесообразности (и вероятности) использования французского в качестве универсального языка. Только французский, как полагал один из персонажей его «Бесед Ариста и Евгения» (1671), обладает качествами, необходимыми языку, чтобы выполнить эту задачу. Учитывая «ту совершенную [форму], в которой [французский язык] пребывает вот уже несколько лет, – размышляет Буур, – не остается ли нам лишь признать, что в нем есть некие величие и благородство, ставящие его почти вровень с латынью и бесконечно выше итальянского и испанского – двух языков, которые, очевидно, могли бы [претендовать на то, чтобы] потягаться с ним?»[193] Буур считал, что французский превосходит все другие языки того времени по простоте, ясности, точности, чистоте, утонченности, способности выражать нежные чувства и большей (по сравнению с другими языками) естественности[194].

Этот языковой патриотизм получил новый импульс в XVIII веке, когда французский язык все больше распространялся по Европе. Сам Вольтер превозносил французский и его носителей: «Из всех европейских языков, – писал он, – французский определенно является наиболее универсальным, потому что он больше всего подходит для ведения беседы: этим качеством он обязан людям, которые на нем говорят»[195]. Спустя тридцать лет после посещения Вольтером Берлина Фридрих II писал о преимуществах французского языка перед другими, яро протестуя против двуязычия, которое, по его мнению, пагубно воздействовало на когнитивные способности человека:

А теперь этот язык стал тем ключом, что откроет вам двери во все дома и все города. Где бы вы ни путешествовали, от Лиссабона до Санкт-Петербурга, от Стокгольма до Неаполя, если вы говорите по-французски, вас везде поймут. Один этот язык избавит вас от необходимости знать множество других, которые переполнят вам память словами, тогда как память гораздо лучше заполнять [другими] вещами[196].

Вероятно, наиболее важным этапом, способствовавшим установлению концептуальной связи между французским языком и представлениями о цивилизованности, стал 1783 год, когда Королевская Берлинская академия наук и искусств объявила конкурс, участникам которого предлагалось объяснить, почему французский язык стал универсальным, назвать причины его особого положения, а также ответить на вопрос, сможет ли он удержать свои позиции. Премию получили два автора – Иоганн Кристоф Шваб и Антуан Ривароль, написавший работу «Рассуждение о всеобщем характере французского языка», благодаря которой он приобрел особую известность. Ривароль, конечно, объясняет распространение французского внешними причинами. Среди них географическое положение Франции, которая расположена в центре, между севером и югом, раннее развитие прессы в этой стране, высокая репутация французских академий, промышленность, мода, поддержка Людовиком XIV искусства и науки. Однако при этом приведенные Риваролем доводы в пользу того, что французский по праву является универсальным языком, окрашены лингвистическим эссенциализмом, то есть убеждением, что язык обладает имманентными неизменными свойствами. Многие перечисленные им качества составляют «гений» (génie) языка. Как и французам, французскому языку свойственны «грация» и «учтивость». Он «мужественный», «уверенный», «честный» и «рассудительный». Его порядок слов (подлежащее, сказуемое, дополнение) «естественный». Из этой естественности проистекает ясность (clarté) – качество, столь неотъемлемое для этого языка, что, по знаменитому высказыванию Ривароля, все, что не ясно, не является французским («ce qui n’est pas clair n’est pas français»). Он считал, что по своему устройству французский язык является идеальным средством для совершенствования общества на пути к цивилизованности, и полагал, что его следует считать не просто языком французского народа, но всеобщим достоянием, «языком человечества»[197].

Еще один важный фактор помог распространению французского языка за границей, но он не был связан с привлекательной жизнью французского света, авторитетом французской литературной культуры или теми свойствами, которые приписывали французскому языку и французскому народу. Французский язык распространяли эмигранты. Многие из них, поселившиеся в странах Северной Европы (в особенности в Англии, Нидерландах и Пруссии), были гугенотами, то есть французскими протестантами, бежавшими из Франции из-за религиозных преследований, начавшихся после отмены Людовиком XIV в 1685 году Нантского эдикта, который прежде предоставлял им свободу вероисповедания в католическом государстве «короля-солнца». В XVIII веке русские начали путешествовать за границу, где иногда встречали франкоговорящих протестантов. Вероятно, одним из первых этот опыт получил князь Иван Андреевич Щербатов, которого Петр Великий отправил в Лондон изучать навигацию (вероятнее всего, в 1716 году). Он пытался поступить на службу в Королевский военно-морской флот, но получил отказ, после чего активно взялся за изучение французского языка: брал частные уроки у учителя, который, вероятно, был беженцем-гугенотом и много общался с местными французскими эмигрантами[198]. Некоторые гугеноты (скорее всего, не больше 500 человек[199]) переселились в Россию, когда страна открылась западному влиянию, и поступили там на службу (в основном они шли служить в армию или на флот или работали в медицинской сфере).

Однако бо́льшая часть французских эмигрантов в России XVIII века были католиками. Они были специалистами в таких областях, как военное и инженерное дело, производство шелка, гобеленов, зеркал и предметов роскоши, косметики. Знания и умения французов стали ассоциироваться с самыми разными видами деятельности – от парикмахерского дела до кулинарии и обучения, – и французские специалисты оказались очень востребованы в среде европейской аристократии. Католическая эмиграция также способствовала распространению французского языка, потому что эмигранты повсеместно пользовались им в профессиональных целях. В течение XVIII столетия несколько тысяч французских католиков переселились в Россию, которая, принимая их, следовала примеру других европейских стран[200].

Безусловно, существовало много других причин распространения французского языка в Европе в XVII и XVIII веках, которые объясняют, почему французский язык был в разной степени усвоен разными странами и регионами, каким целям он служил, какие ассоциации вызывал, какой репутацией пользовался и насколько сильное сопротивление он вызывал в обществе. Зачастую некоторую роль в этом процессе играли династические браки с членами французских аристократических семей, как в случае с Пьемонтом и Польшей[201]. Порой распространению французского способствовало присутствие иезуитов и членов других религиозных орденов в образовательных учреждениях, что имело место в конце XVII столетия в Парме и Сиене, в XVIII веке – в Мадриде, а также в Варшаве, Кракове, Люблине и Вильне (нынешнем Вильнюсе)[202]. Французские книги распространялись посредством весьма развитой международной книжной торговли, важнейшим центром которой были прежде всего Нидерланды и Лондон. Интерес к французскому языку усиливался и под влиянием педагогических идей, для чего особое значение имели понятие honnête homme и популярность Grand tour – образовательного путешествия по Европе, считавшегося кульминацией в воспитании благородного человека[203]. В последнем десятилетии XVIII века и первых двух десятилетиях XIX столетия продвижение наполеоновской Великой армии естественным образом повлияло на распространение французского языка и привело к тому, что многие были вынуждены выучить этот язык (примерами могут послужить Нидерланды, Пьемонт и другие регионы Италии[204]), хотя иностранное вторжение также вызывало и сопротивление языку захватчика. Распространению французского языка в румынских землях способствовало присутствие в Молдавии и Валахии русских офицеров, знавших французский язык. Они появились там во время русско-турецких войн конца XVIII века; впоследствии, начиная с середины XIX столетия, многие представители формирующейся румынской интеллигенции отправлялись во Францию и изучали там французский[205]. Все перечисленные факторы в совокупности обеспечили французскому господствующее положение среди других живых европейских языков в XVIII – начале XIX века. Поскольку влияние некоторых из этих факторов было существенным в разных частях европейского континента, элита по всей Европе, включая русский двор и русских дворян, приобрела определенное чувство общности культуры, представлений и опыта.

Таким образом, XVIII век стал важной вехой в истории распространения французского языка как в Европе в целом, так и в России в частности. Франкофония в значительной мере ассоциировалась с придворной жизнью XVIII века, с деятельностью монархов, стремившихся показать себя просвещенными, а также с космополитичной европейской аристократией, расцвет которой пришелся на эту эпоху. Безусловно, именно в XVIII веке в наибольшей степени ощущалось влияние французских культуры и языка на культуру Просвещения, в это же время дискурс об универсальности французского языка достигает пика своего развития. Во многих странах за границами Франции, в том числе и в России, аристократы и в XIX веке продолжали вести образ жизни, сложившийся во Франции времен Старого порядка, а французский язык сохранил статус языка двора, высшего общества и международного lingua franca. Однако появление романтизма, отвергавшего постулаты Просвещения, и националистический подъем первой половины XIX века изменили отношение к языку: они привели к осознанию ценности национальных языков и вызвали сопротивление господству французского. Наряду с этим во многих европейских странах позиции дворянства – сословия, для которого французский имел особую ценность как показатель престижа, – были ослаблены вследствие экономических, социальных и политических изменений в эпоху промышленной революции. По этим причинам в XIX веке франкофония стала приобретать новые коннотации, хотя французский продолжал служить международным языком-посредником для авторитетных идей и европейских культур, несмотря даже на то, что по мере развития их самосознания социальные группы, стоящие на более низких ступенях социальной лестницы, стали более критически относиться к французскому как культурному капиталу элиты.

Вестернизация России в XVIII веке

В этом разделе мы хотели напомнить читателю некоторые хорошо известные факты о европеизации или вестернизации России в XVIII веке, которая представляет важный контекст нашего исследования.

Французский язык и французская культура, с которой он ассоциировался, пришли в Россию, когда страна перестала быть изолированным, обращенным внутрь себя государством и стала превращаться в великую державу, претендующую на статус европейской и приобретающую силу благодаря новым связям с западным миром[206]. Отчеты, составленные в XVI–XVII веках дипломатами, посетившими Московию (например, австрийцем Сигизмундом фон Герберштейном, англичанином сэром Джайлсом Флетчером и немцем Адамом Олеарием), содержат описание диких земель на краю Европы, где под властью деспотичного монарха существуют раболепное дворянство и тупой, смиренный народ[207]. Так, на пуританина Дж. Флетчера Московия, в которой он побывал в 1588–1589 годах, произвела впечатление варварской страны, деспотического антипода елизаветинской Англии. Он замечал, что образ правления у них «чисто тиранический» и «весьма похож на турецкий»[208]. Жители здесь страдают от отсутствия законов и испорчены ложной религией. В экономическом отношении страна отстает от европейских государств, потому что богатство сосредоточено в руках монарха и его приближенных, вследствие чего у народа нет стимула трудиться. Нравы людей, живущих здесь, развращены, ведь «все государство преисполнено <…> грехами» и в нем «нет законов для обуздания блуда, прелюбодеяния и других пороков»[209]. С нашей точки зрения, важнее всего то, что контакты Московии с западноевропейским миром (в отличие от контактов с Речью Посполитой, православными странами Восточной Европы и, конечно, татарскими ханствами на востоке и юге) были незначительными, по крайней мере до второй половины XVII века. Флетчер писал, что русских, пытавшихся попасть за границу, могли подвергнуть суровым наказаниям вплоть до смертной казни, а посещение иностранцами Московии строго регулировалось:

Вы редко встретите Русского путешественника, разве только с посланником или беглого; но бежать отсюда очень трудно, потому что все границы охраняются чрезвычайно бдительно, а наказание за подобную попытку, в случае, если поймают виновного, есть смертная казнь и конфискация всего имущества. <…> По той же причине не дозволено у них иностранцам приезжать в их государство из какой-либо образованной державы иначе, как по торговым сношениям, для сбыта им своих товаров и для получения через них чужеземных товаров[210].

В XVII веке Московия могла показаться европейским путешественникам местом бесконечно далеким и чуждым. Вероятно, весьма характерным для русского мировоззрения, с которым столкнулись западные люди, было то, что единственный вопрос о жизни по ту сторону западных границ России, который в 1660-х патриарх Никон задал гостю из Голландии, был о церковных колоколах в Амстердаме[211].

Безусловно, наблюдения иностранцев, касающиеся отличий Московии от австрийских и немецких земель или от Англии в раннее Новое время, не отменяют того факта, что еще до XVIII века Московия успела познакомиться с западными обычаями и культурой. Церковная архитектура XVII века испытала на себе влияние западного стиля барокко. В Московию привозили часы и кареты. Была заимствована портретная живопись[212]. Появились ученые люди, такие как поэт и драматург Симеон Полоцкий[213]. Государственные деятели, такие как Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин, учили иностранные языки и выступали за расширение экономических и культурных контактов с Западом[214]. Начали формироваться личные библиотеки книг на иностранных языках. Контактов с западными странами стало больше во время царствования Алексея Михайловича. Основными посредниками между Россией и Западом, влияние которого постепенно усиливалось, стали Киев и Левобережная Украина[215], отошедшие к России от Речи Посполитой после заключения в 1667 году Андрусовского договора. Таким образом, вестернизация XVIII века, о которой пойдет речь дальше, представляла собой ускорение процесса, который начался раньше, а не полную смену старого порядка новым, как это часто пытались представить Петр и его сподвижники (это же представление можно обнаружить в работах, где петровские реформы называются «революцией»[216]). Тем не менее изменения, произошедшие в России с того момента, как Петр в 1696 году стал единоличным правителем страны, действительно, были весьма обширными.

Основные мотивы, побудившие Петра приступить к модернизации отстающего государства, на престол которого он взошел, были прагматическими: модернизация была необходимым условием для дальнейшего построения империи, которое, как и западные культурные инновации, активно развивалось уже в XVII веке. По этой причине, говоря о вестернизации России в XVIII столетии, мы считаем необходимым учитывать и сопутствующее ей расширение территории государства, особенно в период правления Петра и Екатерины II[217]. Это расширение происходило в основном за счет территорий, принадлежавших Швеции, Турции и Речи Посполитой. Так, Россия победила в продолжительной Северной войне, в которой противником Петра была Швеция (1700–1721). Победа русской армии над шведами под Полтавой в 1709 году была поворотным моментом для русской нации[218]. В результате этой победы Россия приобрела статус крупной североевропейской державы, имеющей выход к Балтийскому морю. Российские границы были значительно расширены за счет территорий вдоль северного берега Черного моря и территорий на Северном Кавказе, отошедших к России в результате двух русско-турецких войн (1768–1774 и 1787–1791), которые вела Екатерина. В 1783 году Россия присоединила Крым, который – с формальной точки зрения – был независимым с 1774 года, а до этого подчинялся Османской империи. На западе большие части польской территории в Белоруссии, Ливонии, Литве и северо-западной Украине отошли к Российской империи в результате трех разделов Речи Посполитой между Пруссией, Россией и Австрией в 1772, 1793 и 1795 годах (Австрия участвовала только в первом и третьем разделах).

Это расширение территории, несомненно, воспринималось как процесс построения империи и было предметом гордости для россиян. В 1721 году, после триумфальной победы в войне со Швецией, Петр принял титул императора, заимствованный из латыни, вероятно следуя примеру правителей Священной Римской империи, титул которых имел наибольший вес в системе международных отношений того времени[219]. Военная мощь и воинская отвага, лежащие в основе империи, многократно восхвалялись русскими литераторами XVIII века вне зависимости от их идей и политических взглядов. Важную роль в этом отношении играли оды (например, М. В. Ломоносова и Г. Р. Державина) и эпическая поэзия (например, М. М. Хераскова). Наиболее ярким сочинением, воплотившим традицию восхваления имперских завоеваний, является двенадцатитомная, хотя и незавершенная «История государства Российского» (1818–1829), написанию которой Н. М. Карамзин посвятил последние двадцать пять лет своей жизни (ил. 2). В ней Карамзин утверждал, что монархи позднесредневековой Московии, в особенности Иван III (годы правления 1462–1505), которого он возвеличивал, вели Россию к славе, которая должна была затмить собой даже славу Древнего Рима[220].

Ил. 2. В. А. Тропинин. Портрет Н. М. Карамзина. Копия портрета из издания: Русские портреты XVIII и XIX веков. Издание великого князя Николая Михайловича Романова: В 5 т. Т. 1. М., 1999. С. 58, предоставлена Российской национальной библиотекой.

Основную роль в строительстве империи играла модернизация в военной сфере. С помощью многочисленных иностранных наемников и советников Петр реорганизовал свою армию, обучил ее и дал ей новое вооружение. Он также построил флот, благодаря которому Россия стала морской державой на Балтийском, а впоследствии и на Черном море, и в Восточном Средиземноморье[221]. Наряду с этим он основал институты и ввел практики, целью которых было целесообразное распределение человеческих ресурсов, увеличение налогов и развитие технических возможностей, необходимых для ведения военных действий, а также превращение России в одну из главных европейских держав. Он произвел изменения и на административном уровне: распределил чиновников по «коллегиям», организованным в соответствии с моделями, взятыми на вооружение у Швеции и других европейских стран. Коллегии начали свою работу в 1719 году, каждая отвечала за одно из важнейших направлений государственной деятельности, например ведение иностранных дел, торговлю, управление государственными доходами. В 1722 году Петр учредил созданную по примеру датских, прусских и шведских аналогов «Табель о рангах», которая приписывала лиц, состоящих на государственной службе (военной, государственной или придворной), к одному из четырнадцати классов. При этом чины, перечисленные в табели (например, адмирал, генерал, камергер и канцлер), как и новые титулы (например, барон или граф), указывали на то, что, проводя свои реформы, Петр ориентировался на западные образцы. Стремительный технический прогресс, во многом обеспеченный силами иностранцев, позволил резко увеличить добычу угля и железной руды, организовать новые типы производства и реализовать серьезные строительные проекты, в первую очередь строительство новой столицы на берегу Финского залива, Санкт-Петербурга, которое началось в 1703 году. В целях развития науки и культуры и распространения знаний были учреждены научные и учебные заведения, включая Академию наук, которая была открыта в Санкт-Петербурге вскоре после смерти Петра в 1725 году, причем консультантом при ее создании выступил немецкий математик и философ Готфрид Вильгельм Лейбниц.

Как замечает П. Рузвельт, в основе петровских реформ лежала идея о том, что технологии и культура неразделимы: Петр «пришел к убеждению, что, чтобы мыслить по-европейски – то есть понимать, как устроены западные технологии, военные методы и система управления государством, – русские должны научиться вести себя по-европейски». По этой причине он решил заставить русских дворян вести себя и одеваться по-новому[222], а некоторых подданных обязал посещать общественные собрания[223]. Социальная и культурная вестернизация продолжилась и во время правления императриц, которые занимали российский престол почти все время после смерти Петра в 1725 году вплоть до конца столетия. И действительно, в годы правления Елизаветы Петровны и в особенности Екатерины II создание образа России как мощной державы, которая может похвастаться изысканным обществом и культурой западного типа, было важной задачей империи. Приемы, организованные на французский манер, soirées, салоны и балы в конце концов стали привычной частью жизни элиты. Женщины, которые в допетровской Московии, по замечанию Герберштейна[224], вели затворническую жизнь, стали заметными, вызывающими восхищение членами общества. Начиная с 1699 года Петр издавал указы, обязывавшие дворян носить европейскую одежду, и ко времени правления Екатерины II представители русской элиты благодаря модным костюмам, прическам и украшениям выглядели совсем как европейцы. Расширение лексического значения русского слова «свет» (в смысле «мир»), которое теперь стало обозначать и высшее общество (фр. monde), было отражением этих социальных и культурных изменений. Заметным было и развитие литературы. В XVIII веке, особенно во второй его половине, русские авторы (А. Д. Кантемир, М. В. Ломоносов, А. П. Сумароков, Д. И. Фонвизин, Г. Р. Державин, Н. М. Карамзин, И. А. Крылов и многие другие) создали русские образцы жанров классической и современной европейской литературы, таких как сатира, размышление, трагедия, комедия, элегия, метафизическая поэзия, басня, ода, эпическая поэма, а также беллетристика. Начала развиваться периодическая печать, в которой находило выражение только зародившееся общественное мнение. Екатерина II сама поощряла ее развитие, по крайней мере до тех пор, пока безобидные насмешки над общественными нравами не начали перерастать в подобие критики общественного порядка и органов политической власти.

Знакомство с иностранными языками в России XVIII века

Приобщение России к западной культуре и ее практикам неизбежно влекло за собой знакомство с живыми западноевропейскими языками: голландским, английским, французским, немецким, итальянским, – о которых практически не имели представления жители Московии XVII века, где еще не существовало университетов[225]. Эти языки служили посредниками, позволявшими русским людям XVIII века получать информацию о темах, которые теперь представляли для них живой интерес: оружие, военная стратегия, кораблестроение, навигация, фортификация, гражданская архитектура, математика, медицина, государственное управление, налогообложение, горное дело, промышленное производство, педагогика, география, история, литература, светское общество, одежда, кухня, вкусы, мода и способы проводить досуг. Возникла большая потребность в знающих иностранные языки людях, которые могли бы познакомить русских с огромным количеством печатных источников, содержавших сведения об этих практических вопросах, не говоря уже о литературном, художественном и музыкальном наследии Запада. Задача была непосильной, и, если русские хотели приобщиться к этому широкому полю информации, у них не оставалось иного выбора, кроме как научиться читать эти источники в оригинале или в переводе на язык-посредник, которым чаще всего в XVIII веке был французский. Во всяком случае, чтобы общаться с иностранными военными, моряками, инженерами, архитекторами, дипломатами, врачами, учеными и учителями, которые наводнили обновленную Россию после 1700 года, русским требовалось умение разговаривать на других европейских языках, так как мало кто из этих иностранцев говорил по-русски. Для того чтобы получить образование за рубежом, русский человек также должен был хорошо владеть языком страны, в которую направлялся, или, по крайней мере, одним из широкоупотребительных международных языков того времени, например латинским, французским или немецким.

Однако нарастающая коммуникация между Россией и Западом в XVIII веке развивалась не только в одном направлении, и иностранные языки были необходимы не только для того, чтобы запустить процесс восприятия иностранной культуры – процесс, который в дальнейшем, особенно в XIX веке, сформировал особую русскую культуру Нового времени. Знание иностранных языков дало русским еще и возможность изменить представления западных людей о своей стране, представив им образ государства, радикально отличавшийся от того, что те могли обнаружить в текстах Герберштейна, Флетчера, Олеария, равно как и других авторов, которые сами не бывали в России, но с готовностью воспроизводили негативные стереотипы[226]. Послепетровская Россия позиционировала себя как «европейская держава» – эти слова можно встретить в «Наказе» Екатерины II[227], – которой правит просвещенный монарх. В течение XVIII столетия российский двор и элита добивались, чтобы другие европейцы признали Россию цивилизованным членом их сообщества. Владение самыми широкоупотребительными языками этого сообщества было важным условием для такого признания, оно давало Российской империи право претендовать на столь же высокий статус в культурной сфере, который она обеспечила себе в сфере дипломатической благодаря военным успехам. Владение этими языками позволило русским писателям войти в европейские литературные круги и познакомить западную публику со своим творчеством как посредством переводов, так и в личной переписке на языке, понятном иностранным читателям. Таким образом, новоприобретенная способность русских говорить на иностранных языках и активно использовать их сильно изменила восприятие России другими народами и самовосприятие русских как на национальном, так и на личном уровне[228].

Многие иностранные языки появились в России в XVIII веке, когда монархи пытались вывести государство на путь ускоренной модернизации, русские дворяне перенимали западные практики и показывали западному миру новый образ своей страны, а количество торговых и личных контактов с Западом увеличилось благодаря участившимся путешествиям русских за границу и иностранцев в Россию. Голландский – язык великой морской державы, флот и коммерческие достижения которой произвели огромное впечатление на Петра, – был полезен в сфере судостроения, что подтверждают языковые заимствования того времени[229]. Немецкий язык находил применение во многих практических сферах, таких как металлургия, горное дело и медицина[230]. На протяжении большей части XVIII века ему обучали так же активно, как и французскому, а в некоторых учебных заведениях немецкому уделяли даже больше внимания, чем французскому языку[231]. Немецкий широко использовался в Академии наук, где большинство ученых в первое время были выходцами из немецкоговорящих стран[232]. В екатерининскую эпоху этот язык осваивали наиболее талантливые студенты, которых отправляли учиться в университеты Германии. И что самое главное, немецкий был родным языком значительной части российской имперской элиты, особенно семей из прибалтийского региона, оказавшегося под властью Российской империи в результате расширения ее границ в XVIII веке. (Прибалтийско-немецкие семьи проявляли исключительную преданность российской императорской власти и снабжали ее огромным количеством военного и гражданского персонала, что особенно впечатляет, если учесть, насколько незначительную часть от общего населения империи составляло это сообщество.) Итальянский также стал частью языкового репертуара некоторых русских дворян, что отчасти объясняется его важной ролью в сфере изобразительных искусств (итальянскому обучали, например, студентов Императорской Академии художеств в Санкт-Петербурге) и его первостепенным значением для музыки, которое не было утрачено даже после того, как французский занял доминирующее положение в других сферах европейской культуры. Кроме того, в Средиземноморском регионе итальянский был важным языком дипломатии, так как служил lingua franca в деловых контактах европейцев с турецким двором[233]. К английскому языку некоторые группы русского дворянства также относились с уважением, особенно высоко он ценился в конце XIX века людьми, которые желали продемонстрировать свое социальное превосходство, однако при этом он не имел первостепенного значения, как можно было ожидать, учитывая существенную роль дипломатических и торговых контактов Британии с Россией в XVIII веке и англоманию, периодически возникавшую в среде русского дворянства, особенно в начале XIX столетия[234]. Латынь тоже использовалась в России XVIII века, она была языком учености в Академии наук, на латыни составлялись девизы и надписи (например, надпись на постаменте медного всадника в Санкт-Петербурге – памятника, воздвигнутого Екатериной II Петру I)[235].

Несмотря на то что к моменту смерти Петра Великого в 1725 году французский уже, по всей видимости, стал основным языком международной коммуникации в Европе и на то что к этому времени российская элита начала высоко ценить знание иностранных языков, люди, принадлежавшие к этой элите, не отдавали предпочтение французскому перед другими упомянутыми выше языками вплоть до середины XVIII века. Однако во второй половине столетия симпатии русской аристократии уже оказались полностью на стороне французского языка и французской культуры. По замечанию Д. Дидро, в Европе не было нации, которая поддалась бы французскому влиянию – в отношении как языка, так и поведения – столь же быстро, как русская[236]. Несомненно, одной из причин доминирования французского в России послужило то, что императрица Елизавета Петровна, которая с детства при дворе Петра училась этому языку у француженки, прекрасно им владела[237]. Более того, в начале правления Елизаветы французский язык был важен для нее в политическом смысле: он позволил ей дистанцироваться от немецкоговорящих претендентов на престол после смерти императрицы Анны Иоанновны в 1740 году, а впоследствии сформировать двор, принципиально отличавшийся от двора Анны Иоанновны, фавориты которой, столь ненавистные Елизавете, и главные государственные деятели (Э. И. Бирон, Х. А. Миних и А. И. Остерман) были немцами[238]. Однако и после этого Елизавета Петровна не переставала отдавать предпочтение французскому языку. Во времена ее правления при дворе французские театральные труппы часто играли французские комедии[239], а посетивший Россию в 1755 году француз Ла Мессельер заметил, что придворные там говорят по-французски «comme à Paris» (как в Париже)[240]. В середине века владение французским и привычку говорить дома на этом языке можно было наблюдать в некоторых дворянских семьях (например, у Воронцовых, Шуваловых, Разумовских), чьи представители были приближенными Елизаветы Петровны и сделали весьма успешные карьеры во времена ее правления[241].

Кроме важной роли, которую французский язык играл в придворной жизни, были и другие факторы, способствовавшие его распространению в среде элиты в середине столетия. Два автора, творчество которых имеет важное значение для истории русской литературы XVIII века, – поэт, автор трактатов о стихосложении и переводчик Василий Кириллович Тредиаковский и сатирик и дипломат Антиох Дмитриевич Кантемир – провели долгое время в Париже: первый в 1727–1730 годах учился в Сорбонне, а второй с 1738 года до своей кончины в 1744 году руководил российской дипломатической миссией. Возможно, их знакомство с французским языком обусловило то, что недавно сформировавшееся в России литературное сообщество уже в начале своего существования обратило внимание на Францию. В любом случае именно у французской литературы русские авторы XVIII века, заложившие основы национальной светской литературы, переняли принципы эстетической парадигмы классицизма и заимствовали основные жанровые модели. На политическом уровне хорошие дипломатические отношения между Россией и Францией установились в начале Семилетней войны (1756–1763), которая стала поворотным моментом, когда Россия начала активно позиционировать себя как ведущая европейская держава. Тот факт, что Екатерина II, взошедшая на престол после краткого периода правления ее мужа Петра III, который унаследовал трон после смерти Елизаветы Петровны в 1761 году (или в начале 1762 по новому стилю), сама была иностранкой, также способствовал тому, чтобы обратить взгляды русских на западный мир, где французская культура была в большом почете[242].

Однако среди всех причин, по которым французский стал самым важным иностранным языком в среде российской элиты XVIII века, основной, вероятно, было то, что дворяне из смирных слуг всемогущего монарха превратились в членов сообщества, обладающего самосознанием и собственной инициативой. Будучи главной силой, с помощью которой власть проводила процесс вестернизации России, дворяне (по крайней мере, высшее и отчасти среднее дворянство) подражали европейцам и учились у них тому, как, в том числе с помощью речи, можно было демонстрировать свою принадлежность к определенной социальной группе. Начиная с середины XVIII века владение французским стало важнейшим навыком, необходимым для улучшения или поддержания своего положения в обществе, и дворяне были готовы вкладывать много сил и ресурсов в изучение этого языка, стремясь к тому, чтобы их дети приобрели культурный капитал (термин П. Бурдье), который впоследствии мог быть преобразован в капитал материальный, так как знание французского было необходимо для того, чтобы занимать высокие посты и добиться успеха при дворе и в высшем обществе. Однако прежде чем подробнее рассмотреть эту социальную трансформацию и проанализировать ее влияние на культуру, мы должны сделать два замечания о распространении французского языка в среде русского дворянства XVIII века.

Во-первых, процесс перенесения практик и продуктов западной культуры в Россию происходил при участии множества посредников разных национальностей, что не удивительно, принимая во внимание огромное количество социальных и культурных изменений, которые претерпела российская элита. Если говорить о французах или франкоязычных посредниках, то среди них были дипломаты из аристократических семей, такие как барон Мари-Даниэль Бурре де Корберон и Луи-Филипп граф де Сегюр, другие члены высшего дворянства, такие как принц Шарль-Жозеф де Линь, и такие европейские интеллектуалы, как энциклопедист Дени Дидро, родившийся в Регенсбурге и живший долго в Париже журналист и художественный критик Фридрих Мельхиор Гримм, будущий писатель и представитель предромантизма Жак-Анри Бернарден де Сен-Пьер и будущий историк Пьер-Шарль Левек. Возможности сбыта товаров в России, появившиеся с развитием у российского дворянства новых вкусов, привлекали многих франкоязычных эмигрантов различных профессий. Среди них были издатели и книгопродавцы[243], удовлетворявшие спрос на иностранную литературу и западную периодику, торговцы галантерейными товарами, портные, модистки, парикмахеры, парфюмеры, мебельщики, виноторговцы, повара, кондитеры и другие специалисты. Представить себе разнообразие коммерческих задач, решением которых занимались такие посредники, и, как следствие, степень обновления русской материальной культуры можно, обратившись к перечню товаров, привезенных в 1747 году из Руана в Санкт-Петербург французским гугенотом Жаном Дюбиссоном, который был известен в основном как виноторговец, но при этом явно учитывал спрос на другие продукты. Среди его товаров были дамские гарнитуры, мантильи, костюмы для маскарадов, шляпы, кресла, канапе, комоды, зеркала, щетки, трости, кисти, темляки на шпаги, чулки, пудра, гребни, гвозди, булавки, иглы, чернильницы и многое другое[244]. Французский дипломат Ла Мессельер с ужасом заметил, что «у многих знатных господ живут беглецы, банкроты, развратники, и немало женщин такого же рода, которые, по здешнему пристрастию к французам, занимались воспитанием детей значительных лиц»[245]. Все, кто приезжал или эмигрировал в Россию, каковы бы ни были их происхождение или личные мотивы, побудившие их отправиться туда, были прямо или косвенно причастны к распространению французского в этой стране. Многие из них, независимо от педагогической квалификации, становились преподавателями в таких учебных заведениях, как Сухопутный шляхетный кадетский корпус (основан в Санкт-Петербурге в 1731 году), в разного рода пансионах, появившихся в Санкт-Петербурге и Москве, или устраивались учителями и гувернантками в дворянские дома[246].

Во-вторых, энтузиазм, с которым дворянство осваивало иностранные культурные практики и использовало западные товары, заставляет нас задуматься о том, в какой степени вестернизация XVIII века, по крайней мере в сфере культуры, была продиктована обществу императорской властью. Есть основания предполагать, что в петровскую эпоху вестернизация во всех сферах в основном насаждалась свыше и была обусловлена волей государя, а не духом предпринимательства и любознательностью членов общества. Здесь можно вспомнить упомянутый Е. В. Анисимовым принцип Петра Великого: «Прогресс достигается насилием»[247]. Однако в период после смерти Петра дворянство стало более независимым в интеллектуальном и культурном отношении. По замечанию И. И. Федюкина, вследствие изменения представлений о человеческой природе дворяне в глазах государства (как и в своих собственных) превратились в сословие, представители которого благодаря «наличию у них амбиций и честолюбия могли претендовать на право самостоятельно распоряжаться своими собственными жизнями и участвовать в принятии решений касательно общего блага». Честолюбие и «анкуражирование» гораздо сильнее, чем принуждение, способствовали тому, что дворяне из слуг превратились в автономных субъектов[248]. Таким образом отдельные люди, как и государство в целом, начали проявлять инициативу в важных вопросах[249]. Деятельность дворянства, безусловно, не противоречила ориентированной на Запад политике власти или «государственному проекту европеизации», если воспользоваться выражением А. Шёнле и А. Л. Зорина[250]. Однако со временем дворянам на пути к изменениям уже больше не требовалось (или почти не требовалось) поощрение власти, особенно в таких сферах, как образование детей, развитие определенных форм социальных отношений и речевого поведения. Свидетельства, к которым мы обратимся, демонстрируют, насколько восприимчивым русское высшее дворянство было по отношению к западным идеям и культуре и насколько сильно вследствие этого обогатилась культурная жизнь общества, что невозможно объяснить только лишь стремлением дворянства исполнить волю властей. В частности, серьезные и настойчивые попытки овладеть иностранными языками, находившие выражение в том воспитании, которое дворяне по возможности давали своим детям, приводят нас к мысли о том, что формирование по-европейски образованной, но патриотически настроенной элиты не было просто учреждено повелением сверху, а согласовалось с желаниями и стремлениями дворянства. Более того, считается, что государство само поощряло «личную инициативу, при этом навязывая дворянству политические обязанности – участие в управлении страной»[251], о чем мы подробнее поговорим в следующем разделе.

Золотой век дворянства

Петр Великий требовал, чтобы начиная с пятнадцати лет дворяне несли пожизненную службу, а из учрежденной им Табели о рангах следовало, что построение карьеры дворянина зависело в большей степени от его заслуг перед государством, нежели от происхождения[252]. Однако последующие правители начали смягчать чрезмерные требования, которые Петр предъявлял к дворянству. В манифесте 1736 года «О порядке приема в службу шляхетских детей и увольнения от оной» Анна Иоанновна ограничила срок службы двадцатью пятью годами и повысила возраст призыва дворян на службу до двадцати лет; кроме того, она предоставила им право оставлять одного или нескольких сыновей дома, чтобы они управляли имением[253]. Затем, в годы правления Елизаветы Петровны, был разработан проект закона, определявшего дворянские привилегии, в том числе экономические – исключительное право на владение металлургическими и винными заводами, на получение займов и ссуд[254]. Наиболее масштабным документом в этом отношении был манифест «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству», изданный Петром III в 1762 году, спустя меньше чем два месяца после его восшествия на престол и примерно за четыре до того, как он был свергнут Екатериной II и лишен жизни. Во вступительной части манифеста отмечается, что суровые меры, которые Петр Великий применял к своим подданным, хотя и принесли России много пользы, познакомив дворян с благами просвещения и приучив их к прилежной службе, теперь могут быть ослаблены. Документ освобождал дворян от обязательной военной и гражданской службы и давал им право свободно выезжать за границу (хотя для путешествий им все еще необходимо было получать разрешение, поскольку для выезда требовался паспорт[255]). Дворяне, имевшие звание офицера, могли уйти в отставку, однако во время войны или за три месяца до начала военной кампании обязаны были оставаться на службе (Статья 1). Дворяне, не дослужившиеся до офицерского звания, могли получить отставку, прослужив двенадцать лет (Статья 8). В пункте манифеста, иллюстрировавшем представление о дворянстве как о европейском сословии, дворянам разрешалось служить другим европейским правителям и сохранять звание, полученное ими за границей, по возвращении в Россию (Статья 5). Дворянин был обязан по требованию властей вернуться в Россию под угрозой конфискации его имения (Статья 4), но кроме этого на дворян налагалось всего одно обязательство – дать своим детям образование, отправив их в учебные заведения России или других европейских стран или наняв им хороших учителей (Статья 7)[256].

В 1785 году Екатерина II издала собственную «Жалованную грамоту дворянству», подтверждающую данные дворянам Петром III привилегии, такие как право увольняться со службы, выезжать за границу и служить другим европейским державам (Статьи 17–19). Более того, грамота Екатерины II давала им куда больше послаблений и привилегий, чем манифест Петра III. Дворянское достоинство передавалось по наследству, а лишить его могли только человека, совершившего особые преступления, которые считались противоречащими статусу дворянина (4–6). Дворянина могли лишить дворянского достоинства, чести, жизни или имущества только через суд, вершимый людьми того же сословия (8–12). Дворяне были освобождены от телесных наказаний (15) и личных налогов (36). Они могли распоряжаться своей собственностью по своему усмотрению (22). Им было дано право покупать деревни (26), продавать оптом все, что растет или производится в их имениях (27), устраивать фабрики и заводы на принадлежащей им земле (28), добывать в своих владениях полезные ископаемые (33), а также иметь, покупать или строить дома в городах (30)[257].

Манифест Петра III и грамота Екатерины II считаются важными вехами в истории русского дворянства, поэтому мы не можем не учитывать их в своем исследовании речевого поведения, то есть использования дворянами определенного языка и их отношения к нему. Насколько сильно появление этих законодательных актов изменило образ жизни дворян? Как они изменили представление дворян о себе? Одинаково ли повлияли эти законы на всех дворян? И в какой степени эти меры властей (то есть действия сверху) в противовес инициативам самих дворян (то есть спонтанным действиям снизу) послужили причиной преобразования дворянства в сообщество западного типа?

Безусловно, манифест и грамота способствовали тому, что высшие слои дворянства стали более образованными (манифест Петра III открыто призывал их к этому), в результате чего у них развилось особое чувство собственного достоинства (выражаясь по-французски, amour-propre, от чего произошла русская калька «самолюбие»)[258]. Они много путешествовали, пользуясь свободным временем и доходом, получаемым с имений, где трудились крепостные. Если в петровскую эпоху дворяне выезжали за границу в основном по делам, связанным с их профессией, или по указанию монарха, то в годы правления Екатерины II они чаще путешествовали по собственному желанию, подражая западным людям, отправлявшимся в гран-тур. Они перенимали привычки дворян других стран. Сопоставляя русских аристократов с австрийскими, Д. Ливен отмечает, что они «читали те же книги, носили похожую одежду, у них были одинаковые развлечения, они легко общались друг с другом по-французски в модных салонах и на курортах по всей Европе»[259]. Особенно важным, с нашей точки зрения, был тот факт, что русские дворяне переняли манеру говорить и – без преувеличения, как между делом замечает Д. Ливен, – язык своих новых европейских собратьев. Владение французским языком было очень важно для молодых русских дворян и дворянок, наряду с утонченными манерами, способностью вести непринужденную беседу, умением рисовать и танцевать, а также фехтовать (в случае с юношами) или петь и играть на музыкальных инструментах (в случае с девочками). Оно было залогом вхождения в ряды европейской социальной элиты. Более того, приобщение к этой элите влекло за собой знакомство с принятыми ею законами чести и нормами социального поведения. Доброе имя, иметь которое стремился каждый уважающий себя благородный человек, стало ключевым компонентом социальной идентичности русских дворян, как и дворян английских. При необходимости они были готовы защищать свою честь на дуэли, считая, что потерять здоровье или жизнь менее страшно, чем потерять репутацию, то есть свой культурный капитал, отказавшись от поединка.

Может возникнуть вопрос, многие ли русские дворяне могли в полной мере использовать возможности, открывшиеся им в связи с получением новых юридических прав во второй половине XVIII века. М. Ламарш Маррезе считает, что для многих дворян XVIII столетия эти возможности были ограничены даже после 1762 года из-за долгов и зависимости от покровителей[260]. И действительно, согласно статистике, приведенной Ириной Викторовной Фаизовой, после 1762 года число дворян, воспользовавшихся возможностью уйти в отставку, значительно не возросло[261]. Е. Н. Марасинова также задается вопросом, стало ли появление манифеста 1762 года по-настоящему поворотным моментом для дворянства, а если стало, то в чем это выражалось. Исследовательница рассматривает этот документ как попытку «не столько провозгласить новые привилегии высшего сословия, сколько усилить воздействие на мотивацию его представителей в нужном для абсолютизма направлении», для чего требовалось «повысить престиж образования» и «усилить авторитет чинов»[262]. После 1762 года служба, строго говоря, из юридической обязанности превратилась в нравственный долг, однако при этом, как утверждает Е. Н. Марасинова, дворяне все еще ревностно желали служить, так как служба императрице и Отечеству понималась как привилегия, дающая дворянину благосклонность монарха, престиж и, как считалось, доступ к утонченному образу жизни[263]. Говоря о том, стал ли манифест 1762 года решающим стимулом для тех дворян, которые использовали свободное время, стараясь просвещаться (например, путешествуя за границу), следует отметить, что некоторые аристократы поступали так еще до издания Петром III этого документа. Таким образом, возникают сомнения в том, что качественные и количественные изменения в деятельности значительного числа дворян после 1762 года произошли именно благодаря привилегиям, данным им Петром III и подтвержденным спустя два десятилетия Екатериной II.

Говоря о дворянских обязанностях, правах, привычках и самовосприятии, следует пояснить и еще раз подчеркнуть один момент, прежде чем перейти к рассмотрению важных для нашего исследования аспектов исторического контекста XIX века. Несмотря на то что в манифесте Петра III 1762 года и грамоте Екатерины II 1785 года были описаны привилегии, которые – теоретически – давались всему дворянскому сословию и проводили резкую границу между дворянами и остальными социальными слоями, российское поместное дворянство само по себе было неоднородным. Пестрота дворянства становится очевидна при чтении грамоты Екатерины II, где, в частности, находит отражение тот факт, что в течение веков люди становились дворянами по разным причинам. Так, из Статьи 91 становится ясно, что при Екатерине дворяне могли унаследовать свое звание, однако оно также могло быть пожаловано им монархом. О том, насколько разнообразным был состав дворянского сословия, можно судить не только по пунктам, прямо говорящим об этом, но и по подробному списку официально признаваемых доказательств благородства и, конечно, по содержащемуся в конце Статьи 91 замечанию о том, что, кроме отмеченных в документе, могут существовать и иные доказательства подобного рода. Мы обратим внимание на некоторые различия между дворянами и объясним, почему они представляют важность для нашего исследования языковой практики дворян.

Во-первых, огромная пропасть разделяла высшую аристократию и мелкопоместное дворянство. Как указывает Элис Кимерлинг Виртшафтер, дворянство представляло собой неоднородный класс: от придворных-аристократов, стоявших у подножия трона, до «однодворцев», людей из нижних слоев дворянства, которые владели скромным имением и несколькими крепостными[264]. Русская литература и публицистика XVIII–XIX веков содержат много свидетельств того, что подобное социальное ранжирование действительно существовало, а дворяне имели представление об иерархии, пронизывающей их сословие. Ярким примером может послужить воспоминание одного из мемуаристов о том, как провинциальная помещица требовала, чтобы соседи более низкого социального положения входили к ней в усадебный дом только через вход для прислуги[265]. Неравенство внутри дворянского сословия – которое, как считается, было гораздо более значительным, чем неравенство в среде английского или немецкого дворянства середины XIX века[266], – можно отчасти объяснить жесткими рамками, наложенными на общество петровской Табелью о рангах, регулировавшей даже то, как следует обращаться к человеку определенного чина. Однако неравенство касалось и благосостояния. Наиболее устойчивым критерием для оценки состояния дворян до отмены крепостного права в 1861 году было число мужчин-крепостных, находящихся во владении семьи. Дворяне, во владении которых было более 5000 душ, считались невероятно богатыми; те, у кого было от 800 до 5000 душ, – весьма состоятельными; от 200 до 800 душ – обеспеченными; владение 80–200 душами было среднестатистическим показателем; а имение, в котором было меньше 80 крепостных-мужчин, считалось экономически несостоятельным. Следует отметить, что большинство русских дворян попадало в две последние категории[267]. И действительно, в 1766–1767 годах в 52 % имений, принадлежавших провинциальным помещикам, насчитывалось по 20 душ или меньше, а в 34,7 % – от 21 до 100 душ. При этом только малую часть помещиков (незадолго до отмены крепостного права в 1861 году эта часть составляла лишь 1 %) можно было бы назвать вельможами[268]. Таким образом, число дворян, которые могли позволить себе образование, путешествия, чтение книг и периодики, услуги заграничных мастеров и контакты с европеизированным обществом в той мере, которая дала бы им возможность овладеть французским на высоком уровне, было очень мало.

Во-вторых, дворянские семьи одинакового статуса и благосостояния тоже могли быть не равны, их различия определялись происхождением и древностью рода, причинами, по которым семье изначально было пожаловано дворянство; учитывалось и то, что члены определенного семейства на протяжении многих поколений несли безупречную службу на благо государства. Важнейшими представителями российского дворянства в XVIII веке были Волконские, Воронцовы, Голицыны, Нарышкины, Толстые и Шереметевы, которые приобрели богатство и власть в результате долгой и верной службы монархам допетровского времени. Другие семьи, которые также можно причислить к самой богатой и могущественной части элиты, стали таковыми лишь недавно, и поэтому люди голубых кровей порой (по крайней мере, на протяжении некоторого времени) относились к ним с пренебрежением, как к «nouveaux riches». Так, Зубовы, Меншиковы, Орловы, Панины, Потемкины, Разумовские, Рюмины и Шуваловы были обязаны своим высоким положением щедрости монархов XVIII века, имевших обыкновение одаривать землями и крепостными своих придворных и фаворитов. Гончаровы, Демидовы, Строгановы и другие недавно аноблированные дворянские фамилии разбогатели не так давно и не по милости монарха; они с успехом пользовались новыми возможностями, проявляя себя в таких сферах, как добыча полезных ископаемых и соли и производство оружия и ткани в период, когда Россия вступила на путь модернизации. Люди из таких семей могли повысить свой социальный статус через заключение браков с представителями древних аристократических родов[269]. О том, насколько эти различия были важны для русских дворян XVIII века, можно судить по упоминаниям или рассуждениям о них, которые встречаются в литературе, например во второй сатире А. Д. Кантемира и пьесах Д. И. Фонвизина, и по спорам, которые велись в учрежденной Екатериной II Уложенной комиссии о том, что является более важным критерием для пожалования дворянства и сохранения дворянского статуса – происхождение или безупречная служба[270].

В-третьих, образ жизни семьи во многом зависел от того, имели ли ее члены средства проводить значительное время за пределами деревенского имения и тем более за границей. Британский путешественник Роберт Лайолл, который жил в России в годы после окончания Наполеоновских войн, отмечал разницу в поведении и манерах аристократов из высшего общества и дворян более низкого положения, особенно тех, кто «не бывал в других странах»[271]. Кругозор дворян, имевших дома в одном из двух наиболее крупных и многонациональных городов России – Санкт-Петербурге и Москве, – где обычно проводили зимние месяцы семьи высшего дворянства, был, естественно, шире кругозора дворян, которые по тем или иным причинам проводили всю жизнь в деревне. Впрочем, считалось, что дворяне из Санкт-Петербурга, где протекала придворная жизнь и располагались органы центрального управления, сильно отличались от московских дворян, симпатия к которым нашла отражение в произведениях таких значительных русских авторов, как А. И. Герцен и Л. Н. Толстой. Качественно отличалась и светская жизнь дворян, проживавших в сельских частях империи, ее особенности определялись степенью удаленности того или иного региона от метрополии и числом представителей местного дворянства. В плодородных сельскохозяйственных областях центральной части государства (каковыми являлись, например, Владимир, Воронеж, Калуга, Кострома, Курск, Орел, Рязань, Смоленск, Тамбов, Тверь, Тула и Ярославль) дворянские имения были не столь малочисленны и располагались не так далеко друг от друга, а расстояние до Москвы или Санкт-Петербурга было не таким огромным, как в случае с областями, расположенными на периферии Европейской России (например, Казань, Пенза, Самара, Саратов, Симбирск в Поволжье).

Кроме того, следует учесть, что русское дворянство было неоднородно не только в социальном плане, но и в этническом отношении. К середине XVIII века среди дворян встречались как многочисленные татары, потомки кочевников из Центральной Азии, вторгшихся на Русь в XIII веке, так и выходцы с территорий, завоеванных в XVII–XVIII веках, во время формирования империи, особенно украинцы и немцы. Многим иммигрантам с Запада, поступившим в России на службу, также было пожаловано дворянство. Ф. Ф. Вигель писал: «Кажется, нет ни одного народа ни в Европе, ни в Азии, коего бы представители, образчики, не находились в русской службе и, следственно, наконец, не делались русскими дворянами, отчего сие сословие у нас так отличается от других, чисто русских, и становится помесью всех пород»[272]. В связи с этим, если речь идет об этническом составе дворянства, исследователи иногда считают Россию примером премодерной империи, как ее иногда называют, в которой элита практически не чувствует связи с людьми более низкого социального положения, имеющими те же национальные корни, однако при этом «принимает, ассимилирует аристократов из периферийных районов империи» и сотрудничает с ними[273]. Кроме того, после петровских реформ дворянство в Российской империи было разнородно и в конфессиональном отношении: иностранцы, исповедовавшие католицизм или протестантизм, могли стать частью российского правящего класса, не обращаясь в православие и не перенимая русских культурных ценностей[274].

Факт существования такого разнообразия в среде дворянского сословия представляется нам важным, потому что он опровергает расхожие убеждения о тех возможностях, которые позволяли дворянам учить иностранные языки и говорить на них, а также о том, насколько хорошо дворяне их знали. В разных семьях возможности обеспечить детям хорошее знание языков – и особенно нанять учителей и гувернанток из иностранцев, а в идеале отправить детей за границу путешествовать или продолжать обучение – были очень разными. Следовательно, семьи, которые не могли позволить себе такие расходы, или те, которые вели уединенную жизнь в деревне и нечасто общались с дворянами, говорящими по-французски, оказывались в невыгодном положении, когда речь шла о владении несколькими языками и тех преимуществах, которые были с ним связаны. Разные возможности дворян в отношении изучения французского могут отчасти объяснить, почему в конце XVIII – начале XIX века некоторые писатели в негативном ключе отзывались о русской франкофонии и о ленивых или неграмотных, по их мнению, учителях-иностранцах, которых нанимали в свои дома дворяне, желающие произвести впечатление образованных людей. Не стоит забывать о том, что многие члены литературного сообщества происходили из небогатых дворянских семей или вовсе не имели благородного происхождения, включая поэта Г. Р. Державина (детство которого прошло в отдаленном селе Казанской губернии) и Д. И. Фонвизина, отец которого – Фонвизин упоминал об этом в короткой автобиографии – не мог позволить себе нанять для сына частного учителя иностранных языков[275]. Переводчик и драматург Владимир Игнатьевич Лукин, весьма язвительно отзывавшийся в своих произведениях о стремлении русских говорить по-французски[276], был сыном небогатого придворного лакея.

И наконец, необходимо вспомнить о том, что в XVIII веке среди представителей зарождавшегося образованного класса и литературного сообщества наряду с аристократами были не только люди из средних и низких дворянских слоев, но и люди неблагородного происхождения. В относительно меритократическую эпоху, начавшуюся после петровских реформ, многие выдающиеся ученые и писатели не были выходцами из дворянского сословия: например, экономист Иван Тихонович Посошков, оратор, драматург и священнослужитель Феофан Прокопович, поэт и переводчик В. К. Тредиаковский, ученый и поэт М. В. Ломоносов, драматург и баснописец И. А. Крылов. Таким образом, уже в XVIII веке, еще до начала екатерининской эпохи, можно увидеть признаки процесса, который отчетливо проявился и вызывал множество дискуссий в середине XIX столетия, когда к формирующейся интеллигенции примкнули так называемые «разночинцы», отказавшиеся от привычек и ценностей дворянства. Две группы, образовавшие интеллигенцию, различались кроме всего прочего и в отношении изучения языков и использования их[277].

Мы вернемся к вопросам, связанным с литературным сообществом и появлением неоднородной по своей природе интеллигенции, в последнем разделе этой главы, чтобы осветить дальнейшую судьбу этих групп во второй четверти XIX века, в период правления Николая I. Однако перед этим нужно сказать несколько слов об участии России в Наполеоновских войнах в начале XIX века и о восстании декабристов, последовавшем за смертью Александра I в 1825 году, так как при анализе проблем русской франкофонии и отношения к ней нам еще не раз придется обратиться к этим событиям.

Наполеоновские войны и восстание декабристов

Военные действия между Францией и Россией во времена Наполеона начались в 1799 году, при правлении Павла I, когда Россия присоединилась ко Второй коалиции против Франции, и возобновились в 1805–1807 годах при Александре I. Армии России и Австрии были разбиты Наполеоном в декабре 1805 года в битве при Аустерлице. Следующим крупным сражением между наполеоновской армией и силами России и Пруссии была битва при Прейсиш-Эйлау в Восточной Пруссии, которая состоялась в феврале 1807 года. (Эта битва не принесла победы ни одной из сторон.) В июне того же года Наполеон одержал решительную победу над русской армией при Фридланде, также в Восточной Пруссии. Военные действия на время прекратились в связи с заключением в июле 1807 года Тильзитского мира, в результате которого Россия и Франция стали союзниками, а Александр I тайно согласился присоединиться к наполеоновской континентальной блокаде против Великобритании. Однако в следующие годы Александр не поддерживал политику Наполеона, и отношения между Россией и Францией опять ухудшились. В июне 1812 года войска Наполеона вторглись в Россию. В последовавшей за этим борьбе русской армии под командованием М. И. Кутузова удалось замедлить, но не остановить продвижение Великой армии Наполеона 7 сентября при Бородино, где развернулась кровавая битва, в которой сражалось около четверти миллиона человек. Неделю спустя Наполеон занял Москву, которая вскоре серьезно пострадала от пожара, предположительно учиненного самими русскими при массовом бегстве из города. Отечественная война завершилась в ноябре – декабре отступлением разрозненных частей наполеоновской армии, солдаты которой страдали от голода, погибали от партизанских атак и не имели экипировки, способной защитить их от суровых русских холодов.

Как и следовало ожидать, военный конфликт с Францией усугубил критический напор, с которым русские писатели и прежде высказывались о галломании своих соотечественников. И действительно, в начале XIX века и позднее в произведениях русских авторов встречаются разнообразные свидетельства о том, что война с Францией остудила страсть, которую русское дворянство питало к французской цивилизации в самом широком смысле слова, и к языку, с помощью которого можно было к ней приобщиться. Галлофобия, выражавшаяся отчасти в критике российской франкофонии, весьма заметна, например, в текстах Ф. В. Ростопчина, который был губернатором Москвы, когда в 1812 году ее заняла Великая армия Наполеона, и который, как предполагали, мог быть ответственен за поджог города[278]. Ф. Ф. Вигель так описывал воздействие, которое оказало на язык высшего общества вспыхнувшее в его рядах накануне Отечественной войны 1812 года чувство патриотизма:

Знатные барыни на французском языке начали восхвалять русский, изъявлять желание выучиться ему или притворно показывать, будто его знают. Им и придворным людям натолковали, что он искажен, заражен, начинен словами и оборотами, заимствованными у иностранных языков, и что «Беседа» составилась единственно с целью возвратить и сохранить ему его чистоту и непорочность; и они все взялись быть главными ее поборницами[279].

Французский театр в Санкт-Петербурге, который часто посещали люди из высшего общества в начале царствования Александра I, «по мере как французские войска приближались к Москве, начал <…> пустеть и, наконец, всеми брошен. Государь, который никогда не был охотник до театральных зрелищ, сим воспользовался, чтобы велеть его закрыть»[280]. В то время, когда Ф. В. Ростопчин был губернатором Москвы, владелицам модных магазинов в этом городе было запрещено делать вывески на французском[281]. Даже в провинциальной Пензе осенью 1812 года дамы, стараясь продемонстрировать свой патриотизм, «отказались от французского языка. Многие из них <…> оделись в сарафаны, надели кокошники и повязки»[282]. Л. Н. Толстой изобразил эту реакцию на вторжение Наполеона в Россию на страницах «Войны и мира»: «В обществе Жюли Друбецкой, как и во многих обществах Москвы, было положено говорить только по-русски, и те, которые ошибались, говоря французские слова, платили штраф в пользу комитета пожертвований»[283]. А. С. Пушкин, которому, в отличие от Л. Н. Толстого, довелось жить во времена Отечественной войны, также писал в неоконченном романе «Рославлев» о том, что московские дворяне «закаялись говорить по-французски»[284].

Однако подобные жесты были явно демонстративными и через некоторое время сошли на нет, и примечательно, что такие консервативно настроенные патриоты, как Ростопчин, несмотря на свои страстные протесты против французской культуры и русской франкофонии, продолжали говорить по-французски в обществе и пользовались французским в переписке[285]. Кроме того, активное использование французского языка в высоких общественных, военных и официальных кругах в течение долгого времени после 1815 года и та важная роль, которую французский язык продолжал играть в обучении дворянских детей, позволяют предположить, что опыт войны с Францией лишь на незначительное время изменил отношение дворянства к французскому языку и французской культуре. Однако были и другие исторические факторы, которые воздействовали на лояльность некоторых дворян по отношению к власти, раскололи прежде однородную образованную элиту и поставили под вопрос ценности дворянской культуры и связанные с ней практики, включая использование иностранного языка в обществе[286].

Хронологически первым из исторических факторов, на которые следует обратить внимание, было расхождение между самодержавием, с одной стороны, и общественной и культурной элитой, с другой. В XVIII веке дворянство в целом поддерживало имперскую программу российских монархов, несмотря ни на неоднородную структуру сословия, ни на напряжение, существовавшее между входившими в него группами, ни на время от времени возникавшие проявления политической оппозиции, самым ярким из которых было обличение произвола самодержавия и жестокого обращения с крепостными Александром Николаевичем Радищевым в «Путешествии из Петербурга в Москву» (1790)[287]. Однако в течение нескольких лет после победы над Наполеоном дворянское чувство солидарности с монархическим государством начало очевидным образом ослабевать. После 1815 года Александр I вступил в Священный союз, связавший три консервативные державы (Австрию, Пруссию и Россию), которые стремились поддерживать старые монархические порядки в Европе. В своем государстве он предоставил свободу действий таким реакционно настроенным государственным деятелям, как Алексей Андреевич Аракчеев, который был сторонником строгой дисциплины. После окончания Наполеоновских войн, в 1814–1815 годах, полные прекрасных впечатлений о жизни в Западной Европе русские офицеры, в которых с детства воспитывалось чувство гражданской ответственности, вернулись в Россию. Здесь они с потрясением обнаружили, что их родной стране уготован жребий оставаться в ряду отсталых государств под властью деспотичного монарха. В них укоренилось сильное чувство разочарования, послужившее толчком к основанию после 1816 года нескольких тайных обществ («Союз спасения», «Союз благоденствия», «Северное общество» в Санкт-Петербурге и «Южное общество» на Украине). Произошло возрождение масонства, которое начиная с екатерининской эпохи призывало русских дворян к самосовершенствованию и благотворительности (и к тому же стало прообразом тайных обществ)[288]. Были составлены проекты политических реформ: Никита Михайлович Муравьев разработал подробный план введения конституционной монархии с двухпалатным Народным вечем в качестве основного законодательного органа и федеративным устройством, соотносящимся с американской моделью; Павел Иванович Пестель в незавершенном проекте «Русской правды» предлагал установление авторитарной республики по примеру французской якобинской[289].

Недовольство сложившейся ситуацией и жажда нравственного совершенствования и политических изменений – на которые Л. Н. Толстой намекает в первой части эпилога к «Войне и миру»[290] – в конечном итоге нашли выражение в совершенно непродуманном восстании, которое вошло в историю как восстание декабристов. 14 декабря 1825 года, вскоре после внезапной кончины Александра I, офицеры из «Северного общества» и около 3000 присоединившихся к ним человек отказались присягнуть на верность Николаю I, к которому перешли права на престол после отречения его старшего брата Константина. К концу дня верные государю войска обстреляли солдат, собравшихся на Сенатской площади Санкт-Петербурга, и разогнали их. Было проведено долгое расследование, в результате которого пятеро лидеров восстания в Санкт-Петербурге и последовавшего вскоре после него восстания, организованного «Южным обществом», были повешены, а более ста других участников мятежа приговорены к каторжным работам, ссылке и разжалованию в солдаты. Несмотря на то что среди декабристов были люди разного происхождения[291], многие из лидеров восстания принадлежали к семьям, занимавшим весьма высокое положение в российском обществе. Декабристами были, например, князья Евгений Петрович Оболенский, Сергей Петрович Трубецкой и Сергей Григорьевич Волконский (его мать была фрейлиной при дворе), барон Вениамин Николаевич Соловьев, граф Захар Григорьевич Чернышев, а также братья Матвей Иванович и Сергей Иванович Муравьевы-Апостолы, сыновья дипломата, и П. И. Пестель, отец которого с 1806 по 1816 год был генерал-губернатором Сибири. Участие в восстании членов таких благородных семейств и сочувствие, которое проявляли к мятежникам члены других семей, прямо не причастных к мятежу, были знаком того, что монархия оказалось под угрозой утраты морального авторитета[292].

Мир, в котором жили эти члены имперской элиты, был многонациональным и многоязычным. Братья Муравьевы-Апостолы в детстве учились в частном пансионе в Париже. Во время Наполеоновских войн члены тайных декабристских обществ нередко вступали в контакты с французами и француженками. С. П. Трубецкой был женат на дочери французского иммигранта. Н. М. Муравьев дома разговаривал по-французски, хотя жена его была русской. Следует отметить, что некоторые декабристы не были этническими русскими, а для кого-то из них русский не был родным языком. Например, братья Поджио, Александр Викторович и Иосиф Викторович, были сыновьями итальянца, переселившегося в многоязычную и многонациональную Одессу, а Андрей Евгеньевич фон Розен принадлежал к немецкоговорящей семье прибалтийского дворянства. И хотя они вдохновлялись событиями, происходившими в других странах (испанская революция 1820 года, направленная против реставрировавшего монархию Фердинанда VII, Греческая война за независимость от Оттоманской империи, которая началась в 1821 году), декабристы имели склонность к культурному национализму, вследствие чего некоторые из них (например, Николай Александрович Бестужев, П. И. Пестель и С. Г. Волконский) придавали значение речевому поведению[293]. Таким образом, к концу правления Александра I часть социальной элиты дистанцировалась от двора, причем не только в отношении политики. В годы правления последующих монархов это разочарование подпитывалось недовольством более общего характера, которое испытывали широкие круги образованной элиты, чей социальный состав менялся в результате вхождения в нее людей недворянского происхождения, которых все больше и больше привлекали для решения самых разных задач, встающих перед модернизирующимся государством и быстро расширяющейся империей.

Литературное сообщество и интеллигенция в николаевскую эпоху

Потрясенный декабрьским восстанием 1825 года, Николай I немедленно предпринял шаги, чтобы в дальнейшем не допустить появления политического инакомыслия, подобного тому, которое развилось в годы, последовавшие за Наполеоновскими войнами. Его вера в легитимность самодержавия была неколебимой, и он тут же принял меры, направленные на ограничение свободы слова и на выявление любых намеков на оппозицию. В 1826 году он ужесточил цензуру, и к 1848 году было создано более десятка комитетов, которые должны были следить за исполнением устава о цензуре. В том же году он учредил новый орган полиции, Третье отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии во главе с графом Александром Христофоровичем Бенкендорфом[294]. Эта канцелярия, в работе которой, кроме жандармов, было задействовано множество осведомителей, занималась надзором за неблагонадежными (или потенциально неблагонадежными) лицами, в круг которых, кроме политических противников режима, входили также члены религиозных сект и иностранные граждане. В конце николаевского правления – в так называемое «мрачное семилетие», длившееся с 1848 по 1855 год, – правительственные меры стали особенно жесткими, так как Николай I не желал допустить, чтобы восстания, подобные тем, которые имели место в 1848 году во Франции, разных частях Австрийской империи, Германии и Италии, вспыхнули в России. Многие члены петербургского кружка Буташевича-Петрашевского, где в конце 1840-х годов обсуждались идеи социалистов-утопистов, – так называемого кружка петрашевцев, в который входил молодой Ф. М. Достоевский, – были сурово наказаны. В 1849 году Николай I направил русские войска в Венгрию с целью подавления восстания против Габсбургов.

Однако, несмотря на все усилия, Николаю I не удалось предотвратить формирование независимого общественного мнения, которое в конечном итоге помогло расшатать как старые устои дворянской жизни, так и саму империю. Культурный подъем, начавшийся в этот момент, нашел выражение в создании оригинальной литературной традиции. Не стоит забывать о том, что именно в николаевскую эпоху А. С. Пушкин написал бо́льшую часть своих произведений, и что именно на этот период пришлось творчество М. Ю. Лермонтова, а также Н. В. Гоголя. И. А. Гончаров, И. С. Тургенев, Ф. М. Достоевский и Л. Н. Толстой начали свою литературную карьеру в конце 1840-х или начале 1850-х годов. Эти авторы не только заложили основы русского литературного канона, их считают создателями современного русского языка, а их произведения стали источником стандартного словоупотребления, что подтверждается большим количеством цитат, помещенных в Словарь современного русского литературного языка, составленный Академией наук[295].

Классическая литературная традиция развивалась параллельно с не менее мощной традицией размышлений об эстетических, нравственных, социальных, теологических и в конечном счете политических вопросов. Произведения, принадлежащие к обоим типам словесности – поэзия и проза, с одной стороны, и беллетристика и политическая журналистика, с другой, – публиковались бок о бок в «толстых» журналах, которые возникли в николаевскую эпоху и приобрели особую популярность, когда условия стали более свободными, – в первый период гласности, последовавший за смертью Николая I в 1855 году и поражением России в Крымской войне (1853–1856). Группа, сформировавшая традицию социополитической литературы, впоследствии стала называться интеллигенцией[296]. Ее нельзя полностью отождествить с литературным сообществом, особенно когда речь идет о николаевской эпохе: было бы неверно, скажем, приписывать А. С. Пушкину или М. Ю. Лермонтову интерес к тем нравственным проблемам, которые волновали представителей интеллигенции[297]. Однако зачастую один и тот же человек (например, А. И. Герцен, Ф. М. Достоевский или Л. Н. Толстой) выступал, с одной стороны, как писатель, а с другой – как автор полемических текстов, публицист и памфлетист. Более того, как литераторы, так и интеллигенты обычно испытывали чувство гражданского долга, имели высокие нравственные цели и в одинаковой мере вызывали неодобрение властей или несли наказание за выражение взглядов, неприемлемых для правительства. Как правило, и те и другие были бесконечно далеки от государственной власти (хотя, конечно, не без исключений). И действительно, они считали, как отмечал советский диссидент Андрей Донатович Синявский, что «не должны становиться частью власти, [они] должны наблюдать за ней со стороны»[298]. Вместе с тем они приобрели большой культурный и моральный авторитет, став своего рода выразителями совести нации, и преследования со стороны власти лишь усиливали этот авторитет.

Появление литературного и интеллектуального сообщества в годы правления Николая I является свидетельством того, что в среде культурной элиты произошел еще один раскол. Рядом с теми дворянами, которые оставались в большей или меньшей степени лояльны по отношению к самодержавию, формировалось сообщество эрудированных, свободомыслящих авторов, которые далеко не всегда принадлежали к дворянскому сословию. Многие члены литературного сообщества и интеллигенции (например, ведущий критик В. Г. Белинский, одаренный дилетант Василий Петрович Боткин, историк Михаил Петрович Погодин, историограф и критик Николай Алексеевич Полевой) были детьми людей разных профессий, купцов или даже крестьян[299]. Самые выдающиеся литераторы и публицисты николаевской эпохи (Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Гончаров, Тургенев, молодые Достоевский и Толстой, а также Тимофей Николаевич Грановский, Герцен и многие другие) были дворянами, пусть и разными по своему социальному положению. Однако даже дворяне, ощутив себя частью литературного и интеллектуального сообщества, могли отказаться от дворянских идеалов или, по крайней мере, перестать всецело разделять их. Дворяне продолжали испытывать чувство долга перед империей, бывшей их отечеством, первыми сынами которого, метафорически выражаясь, они были. В противовес этому представители новой литературной и интеллектуальной элиты считали скорее, что они служат нации, идею которой они почерпнули в философии и литературе европейского контрпросвещения и романтизма. Более всего они стремились выявить исключительность России, ее «самобытность», и разрешить загадку ее судьбы. Их великая миссия состояла в том чтобы пояснить важность роли России в некой универсальной системе, похожей на ту, которую описал Георг Вильгельм Фридрих Гегель в своей философии истории. Уверенные в том, что, благодаря своим знаниям они куда лучше дворян и корыстолюбивых государственных деятелей смогут описать сущность России и понять ее нужды, они считали себя той социальной группой, которая достойна говорить от лица нации[300]. И хотя это может показаться парадоксальным, многие писатели и философы, принадлежащие к противоборствующим лагерям западников и славянофилов, придерживались схожих взглядов, в основе которых лежал культурный национализм. Как заметил А. И. Герцен в мемуарном произведении «Былое и думы», западники и славянофилы, «как двуглавый орел, смотрели в разные стороны в то время, как сердце билось одно»[301].

Раскол в среде образованной элиты выражался в разнице ценностей. Можно сказать, что формы культурного капитала, которые были важны для литературного и интеллектуального сообщества, отличались от тех, которые ценило дворянство, несмотря даже на то, что многие члены этого сообщества имели благородное происхождение и отголоски дворянских ценностей находили отражение в речи и поведении таких людей, как Пушкин, Герцен и Толстой. Если дворяне стремились заслужить благосклонность монарха и одобрение высшего света как на родине, так и за границей, для писателей и мыслителей было важнее заслужить уважение других писателей, критиков, журналистов, читателей и европейских литераторов и интеллектуалов. Многие из них демонстративно выказывали неприязнь к светскому обществу, в котором вращались дворяне, считая его притворным, манерным и лицемерным, и предпочитали более простой и, на их взгляд, более естественный образ жизни[302]. Они презирали материализм (понимаемый как любовь к земным благам), порицая как расточительность высшего дворянства, так и скупость, приписываемую западной буржуазии. Вместо этого они культивировали нестяжательство[303]. Общественное сознание и альтруизм занимали более высокое место в их системе ценностей, чем личная честь. Взяв на вооружение ценности, противоположные ценностям политически лояльного дворянина, они, как заметила И. Клиспис, говоря о Герцене, могли даже воспринимать наказание, полученное от власти, как «явный и особо ценный знак царской немилости»[304].

Для нашего исследования важно, что языком, имевшим большое значение для литературного сообщества и интеллигенции, был не французский, а русский. Это объясняется несколькими причинами. Во-первых, у многих представителей культурного и интеллектуального сообщества середины XIX века не было того высокого уровня устного владения иностранными языками, в особенности французским, которое могли продемонстрировать дворяне. Так, можно вспомнить о В. Г. Белинском, который в значительной степени повлиял на развитие русской литературы 1830–1840-х годов и который считается ярким примером первого поколения интеллигенции, активно интересовавшейся нравственными и общественными проблемами. Белинский был сыном бедного военного врача и информацию о философии и литературе Франции и Германии, повлиявшую на его осмысление русской литературы, получал во многом от владевших иностранными языками дворян: Павла Васильевича Анненкова, Михаила Александровича Бакунина, А. И. Герцена, Т. Н. Грановского и И. С. Тургенева. Это вовсе не значит, что знание иностранных языков было бесполезно для интеллигенции, ведь с их помощью можно было напрямую познакомиться с новой европейской литературой и европейскими идеями. Белинский и сам пытался лучше изучить французский язык в 1840-е годы, чтобы иметь возможность читать в оригинале Жорж Санд, Пьера Леру и других авторов[305]. Однако это не могло стать ключевым элементом коллективной идентичности или личного статуса в группе, основанной на меритократическом принципе, чьи члены в силу своего социального происхождения не имели возможности овладеть иностранными языками в раннем детстве.

Во-вторых, представители формирующегося литературного сообщества, происходившие не из дворян, не стремились сравняться по социальному статусу с элитой, для которой владение французским – равно как и хорошие манеры, титулы и гербы – имело знаковый характер. Напротив, они демонстрировали безразличие к высокому социальному положению. Некоторые представители литературного сообщества из числа дворян высказывались о своем происхождении в виноватом тоне[306] или даже пытались опроститься, нося народные костюмы и перенимая крестьянские привычки[307]. Чувство отмежевания, отчуждения от привилегированного социального класса естественным образом влекло за собой и неприятие его языковых практик. Поскольку представители новой социальной группы желали говорить от лица всей нации, литераторы и интеллигенты, как мы увидим в дальнейшем, постоянно критиковали языковые привычки дворянства[308]. Не случайно эта критика достигла своего апогея во второй половине XIX столетия, когда дворяне ощутили, что их главенство в среде образованной элиты находится в как никогда уязвимом положении, и когда они потеряли свое исключительное право владеть землей, на которой трудились крепостные.

В-третьих, как мы отметили, в XIX веке нации начали ассоциироваться с конкретными «народами»[309], и язык того народа, который составлял ядро нации, начал восприниматься в качестве фундаментального элемента национальной идентичности. По этой причине члены литературного сообщества и интеллигенция, которые были главными представителями национальной культуры, отвечали за сохранение и развитие ее языковых традиций, а также воплощали в себе социальное и политическое самосознание нации. Для того чтобы играть эту роль, им необходимо было создать корпус текстов на русском языке, и то значение, которое их тексты имели для формирования чувства национального единства в России этой эпохи, едва ли можно переоценить[310]. В противоположность этому, дворяне, в эпоху национализма, переживавшего подъем в середине XIX века, говорившие по-французски в свете и дома, не обладали теми качествами, которые позволили бы им стать голосом русской нации, а не Российской империи.

И наконец, следует отметить, что сущность нации, по представлению многих писателей и мыслителей середины XIX века, в чистом виде находила воплощение в народе, то есть в крестьянах, чья жизнь была свободна от великосветских привычек высших слоев общества. Эту мысль разделяли многие писатели и мыслители, независимо от их политических взглядов, включая А. И. Герцена, М. А. Бакунина, Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого и славянофилов. Народные массы вызывали живой интерес литераторов и интеллигенции. Смещение фокуса с петербургских салонов на крестьянскую избу, являвшую собой противоположность дворянскому миру, нашло отражение в многочисленных публикациях периода, последовавшего за николаевской эпохой, некоторые из этих публикаций представляли собой результаты работы, начало которой было положено много лет назад. Среди них были рассказы о крестьянской жизни, исследования, посвященные истории крепостного права, крестьянской общины и крестьянских восстаний, а также сборники народных песен, сказок, преданий, мифов и устного эпоса[311]. Большое внимание уделялось и народной речи: в 1862 году лексикограф Владимир Иванович Даль выпустил сборник, включавший в себя более 30 000 пословиц и поговорок, который можно считать своего рода хранилищем самобытности и мудрости русского народа[312].

Безусловно, не стоит забывать о том, что не весь народ в Российской империи говорил по-русски: этнические меньшинства, проживавшие в разных регионах (например, эстонцы, грузины, евреи, калмыки, марийцы, а также не русскоязычные славяне, такие как украинцы), могли вообще не знать русского языка, знать его довольно плохо или быть в той или иной степени двуязычными. Тем не менее в основной своей массе крестьяне в Центральной России – и та их часть, которая в первую очередь интересовала литературное сообщество и интеллигенцию, – были русскими и говорили только на одном языке, что также объясняет, почему во второй половине XIX века франко-русский билингвизм начал терять свою ценность в глазах русских писателей и мыслителей.

* * *

Речевое поведение, которое мы будем описывать, и отношение к языку, формирование которого мы проследим на страницах этой книги, должны рассматриваться в контексте социальных и культурных процессов, происходивших в России в XVIII–XIX веках. По этой причине мы кратко охарактеризовали европеизацию российского дворянства, которая началась еще в XVII веке и резко интенсифицировалась в XVIII, особенно во время царствования Петра Великого, будучи частью его программы создания империи, и сопровождалась масштабной модернизацией государства. Мы указали на неоднородность дворянства и подчеркнули, что владение французским языком было распространено преимущественно в высших слоях этого сословия, причем выучить этот язык было невозможно, не обладая определенными материальными ресурсами, поэтому умение говорить по-французски считалось признаком принадлежности к элите. Мы затронули вопрос о том, в какой степени (по-нашему мнению, в незначительной) действия царской власти обусловили формирование многоязычного и космополитичного типа высшего дворянства в России XVIII века. На протяжении долгого периода, который находится в центре нашего внимания в данной книге, дворянство постепенно утрачивало позиции главного сословия империи, тогда как литературное сообщество и интеллигенция, напротив, становились важнейшими культурными и нравственными представителями нации. Эти процессы сопровождались различиями в речевом поведении и отношении к языку, и обсуждение этих различий является частью большого нарратива о судьбе нации, наложившего значительный отпечаток на быстро развивавшиеся литературу и публицистику дореволюционной России.

Глава 2. Преподавание и изучение французского языка

Владение французским языком стало необходимым атрибутом социальной и личной жизни русского дворянина XVIII–XIX веков: французским пользовались в обществе, в театре, во время путешествий, для чтения или просто для ведения дневника. Однако другие языки – прежде всего немецкий, английский, латынь и, конечно, русский – также широко использовались и в каком-то смысле были конкурентами французского языка в России в имперский период. В этой главе мы увидим, какие языки отдельные люди и целые социальные группы выбирали для изучения, и постараемся понять, что выбор языка говорит нам об их социальной и культурной идентичности. Изучение языка покажет нам, с какими «воображаемыми сообществами», используя выражение Бенедикта Андерсона, ассоциировали себя люди того времени. Языки были формой культурного капитала, в этом смысле они обладали разной ценностью в представлении тех, кто изучал их. Мы обратим пристальное внимание на эти различия и на то, как они противопоставляют группы людей в социальном и культурном планах. Мы также покажем, что близкие дворянству идеи и ценности, такие как дружба, учтивость и стиль, а также главное занятие дворянства – общение с равными себе – оказали влияние на формы изучения французского в этой среде. Но сначала мы кратко очертим хронологию развития преподавания французского языка в России начиная с конца XVII и до начала XX века.

Обзор преподавания французского языка в России

До XVIII века в России мало преподавали живые иностранные языки[313]. Это объясняется культурной изоляцией страны: тем немногим иностранным купцам, которые приезжали в Московию, приходилось самим учить русский, чтобы вести дела в России. Так было, например, с купцами из ганзейских городов. Кроме того, русские с опасением относились к присутствию «схизматиков» в православных школах, поэтому иностранцев не допускали к преподаванию в них, даже при том, что в России почти не было своих учителей иностранных языков. Однако государству нужны были люди со знанием новых языков, особенно для переговоров с дипломатами других стран и для перевода документов. Правда, в XVII веке эти потребности еще не были столь большими, и Посольский приказ мог удовлетворять их. Здесь делали переводы для единственного русского периодического издания того времени – «Вестей-Курантов», важного источника информации о внешнем мире, предназначенного для царя и его ближайшего окружения[314]. Когда в результате политики ускоренной модернизации, проводимой Петром I, потребность в переводчиках резко возросла, количество людей со знанием языков так быстро не увеличилось. Никакого преподавания французского или других живых иностранных языков не было в большинстве учебных заведений петровского времени: ни в начальных школах (так называемых «цифирных» и «арифметических»), ни в Морской академии в Петербурге, ни в Славяно-греко-латинской академии в Москве.

На исходе XVII века в изучении французского языка многие европейские страны (Голландия, германские государства, Швеция, Польша и Англия) ушли далеко вперед по сравнению с Россией. В некоторых странах существовала давняя традиция использования французского как профессионального языка, например в области права в Англии (хотя интерес к использованию французского в этой сфере снизился в конце Средних веков)[315]. В Голландии, взаимоотношения которой с Францией были тесными, французский использовался в сфере внешних сношений, его изучали еще в Средние века, а в XVI веке его преподавание достигло расцвета, прежде всего во вспомогательных школах, которые были разрешены муниципальными властями, в то время как в официальных школах царила латынь. В последнюю треть XVI века, после завоевания части Нидерландов испанцами, произошел отток франкоговорящих протестантов в северные Нидерланды, что привело к дальнейшему усилению позиций французского языка в этой стране[316]. Затем, в XVII веке, французский постепенно превратился в lingua franca Европы[317]. В Швеции сделать карьеру в сфере управления без знания этого языка было уже невозможно. Учебники по военному делу, в особенности по фортификации, в большинстве своем были написаны на французском[318]. Всякому, кто хотел зарабатывать на жизнь частным преподаванием в Швеции, знание французского тоже было важным подспорьем. Кроме дворянских пансионов, там стали развиваться частные школы, готовившие коммерсантов и рассчитанные на средний класс, в них также преподавали французский[319]. В некоторых местах распространению французского языка способствовали группы религиозных проповедников – так было в Польше, куда были приглашены французские монахини после того, как французская принцесса вышла замуж за польского короля[320]. В Италии тоже изучали этот язык – в дворянских коллегиумах в Пьемонте и в герцогстве Пармском, а также в Риме, где многие ученые и духовные лица знали его уже в начале XVII века, а также во Флоренции и других крупных городах[321]. Нередко изучение французского инициировал королевский двор – либо из-за матримониальных связей с французским двором, либо из-за предпочтения такой модели придворной культуры, в которой развлечения на французском языке, такие как театр, играли центральную роль. В то же время французский сталкивался и с мощным сопротивлением: в университетах и в иезуитских коллегиумах латынь долгое время не уступала ему пальму первенства.

Если мы проанализируем эволюцию изучения французского языка в России, мы увидим, что хронология, которой до сих пор придерживались историки, должна быть несколько пересмотрена. Небольшие группы людей изучали французский уже в царствование Петра I, в конце XVII – начале XVIII века. Это были, как правило, члены семей, близких к царю-реформатору, а также семьи иностранцев на русской службе. Французский также изучали по крайней мере в одной школе, пользовавшейся поддержкой государства, – школе пастора Эрнста Иоганна Глюка, который готовил учеников к службе в Посольском приказе[322]. Напротив, в католических и протестантских школах при иноверческих церквях Москвы и Петербурга, которые привлекали и семьи русского дворянства, французский не преподавали, зато там учили немецкому и латыни[323]. После смерти Петра французский стали преподавать в гимназии Академии наук (осн. 1724) и в Кадетском корпусе (осн. 1731) наряду с немецким и латынью. Таким образом, в послепетровский период французский был признан важным языком культуры, который невозможно было игнорировать. Его стали преподавать и в Московском университете (осн. 1755), и в Институте благородных девиц (или Смольном институте, осн. 1764) – первой государственной школе для девочек в России. При этом вплоть до эпохи Екатерины II знание иностранных языков было нечастым явлением даже в дворянской среде. Ф. Вигель в своих мемуарах подчеркивает, как мало было знатоков французского языка среди русских до 1760-х годов: он упоминает князя Сергея Федоровича Голицына, представителя видной ветви этой известной семьи, который в конце царствования Елизаветы учился в Кадетском корпусе, где изучал немецкий. Только после окончания корпуса Голицын хорошо выучил французский через общение в благородном обществе. «Знание языков было тогда не безделица, – замечает Вигель, – оно вело к повышению»[324].

Развитие преподавания французского в русских учебных заведениях XVIII века не должно скрывать тот факт, что в середине века обучение этому языку все так же во многом ограничивалось двумя главными городами страны, Санкт-Петербургом и Москвой. Помимо столичных городов, было мало центров изучения живых иностранных языков. Хотя в Екатеринбурге на Урале благодаря усилиям Василия Никитича Татищева иностранные языки преподавали уже в 1730-е годы, это было скорее исключение, чем правило. Более того, единственными языками, введенными Татищевым в преподавание, были латынь и немецкий – последний считали важным для горной промышленности, которая развивалась в этом регионе и для которой технологии и часть рабочей силы поступали из германских государств[325]. Но во второй половине века, особенно в царствование Екатерины II, изучение языков распространилось в русской провинции – не только благодаря гувернерам и частным школам, но и благодаря появлению новых казенных учебных заведений для дворянства, например дворянского училища в Твери (осн. 1779)[326]. Однако в провинции было трудно найти учителей, если судить по тому факту, что в 1784 году дворянское училище в Курске, открытое в предыдущем году, искало учителя французского в Москве[327].

В конце XVIII века события, начавшиеся с Французской революции, на какое-то время бросили тень на репутацию французского языка, на который некоторые стали смотреть как на возможное средство распространения опасных идей. В царствование Павла I торговля французскими книгами была запрещена в России, а преподавание французского прекращено в учебных заведениях. Митрополит Гавриил Новгородский (Петр Петров-Шапошников) послал распоряжение в епархии, объясняя причины этого запрета: «Семинаристы ваши обучаются французскому языку, но как опыт доказал, что неблагонамеренные из них злоупотребляют знанием сего языка, мне поручено вашему Преосвященству писать, чтобы благоволили сей класс оставить»[328]. Трудно сказать, существовали ли доказательства подобного «злоупотребления» знаниями французского, но очевидно, что власти пытались изменить взгляд общества на этот язык, чтобы представить его как средство для проникновения в Россию революционных идей. Однако эти меры недолго оставались в силе, и с 1797 года преподавание французского начало возобновляться[329].

Долгое время препятствием в изучении французского языка в России был недостаток учителей. В государственных учебных заведениях (Сухопутном кадетском корпусе, Морском кадетском корпусе, Пажеском корпусе…) французский преподавали иностранцы самого разного происхождения: среди них были немцы, итальянцы, шведы, так же как французы и швейцарцы, как мужчины, так и женщины. Поскольку многие русского не знали, они обучали французскому через другой иностранный язык, обычно через немецкий. Русских учителей иностранных языков было очень мало в XVIII веке, поэтому учебные заведения, так же как и семьи, были вынуждены приглашать для этой цели иностранцев. Это вызвало обеспокоенность властей в 1780-х годах, когда Комиссия по учреждению народных училищ стала проводить реформу государственного образования, затронувшую и Воспитательное общество благородных девиц, более известное как Смольный институт. Комиссия заключила, что преподавание в Обществе нельзя было назвать удовлетворительным, в том числе потому, что ученицы плохо владели русским, почему Комиссия и решила заменить бо́льшую часть иностранных учителей на русских.

Однако и в XIX веке положение с учителями иностранных языков во многом осталось таким же, что и раньше. В Царскосельском лицее, в котором учился Пушкин, французский язык и литературу преподавал швейцарец Давид Будри (David Boudri), брат Жана-Поля Марата, лидера радикальной фракции монтаньяров во время Французской революции. В Петербургском университете, основанном в 1819 году, французскому обучали Жан Тийо (Jean Tillot), Антуан Дюгур (Antoine Dugourt), Шарль де Сен-Жюльен (Charles de Saint-Julien), Жан Флери (Jean Fleury) и другие, а первый русский лектор французского языка, Федор Батюшков, получил свое место только в 1895 году! В Училище правоведения и в Николаевском сиротском институте французский преподавал все тот же Флери[330]. В Институте Корпуса инженеров путей сообщения занятия вел Сен-Жюльен, в Мариинском институте и в Обществе благородных девиц – Альфонс Жобар (Alfonse Jobart), бывший преподаватель Казанского университета, в Гатчинском сиротском институте и в Демидовском лицее – Жюль Перро (Jules Perrault), который позже станет лектором в Санкт-Петербургском университете. Этот список учебных заведений свидетельствует о распространении изучения французского языка в XIX веке. Очевидно, что знания и опытность учителей намного выросли со временем, не в последнюю очередь потому, что в XIX столетии в России было гораздо больше франкоговорящих иностранцев. Некоторые из них (например, Будри, Флери, Сен-Жюльен) сами были авторами учебников французского языка и литературы[331]. Иностранцы продолжали преобладать среди учителей иностранных языков в российских учебных заведениях и позже: даже в 1900 году большинство учителей французского в средних школах в России были французами и швейцарцами[332].

В конце XVIII и начале XIX века присутствие многочисленных иностранцев в роли воспитателей, особенно в домах дворянства, вызывало у многих обеспокоенность, поскольку считалось, что такое воспитание влияло на национальное самосознание детей[333]. В высших слоях бюрократии было немало противников «французского» воспитания: адмирал Александр Шишков, граф Федор Ростопчин, адмирал Николай Мордвинов, как и другие государственные деятели, писали о недостатках, происходивших от воспитания дворянства иностранцами. Мордвинов, например, рекомендовал прививать молодым дворянам привязанность к их стране и языку и советовал Александру I

<…> сделать двор образцом любви ко всему хорошему русскому – к языку, вере, обычаям и обрядам. На сей конец должно вывести из употребления при дворе и во всех обществах французский язык, французские вещи, французские обряды, которые так много ослабляют дух народный и любовь к отечеству и внимательному наблюдателю деяний человеческих предвещают следствия печальныя[334].

Мордвинов предлагал запретить дворянству брать к себе в дом иностранцев в качестве воспитателей и позволить иностранцам давать частные уроки только при условии, что они будут знать русский язык. Для него было очень важно, чтобы предметы преподавались дворянству на русском языке. Воспитание дворян иностранцами, как и воспитание их за границей, он считал злом. По его мнению, Россия уже испытывала пагубные последствия этих практик:

Лучшие иностранные воспитатели, не зная духа русского народа, не имея сыновняго усердия и преданности к России, и при добрых своих желаниях не могут дать русскому юношеству хорошаго воспитания, не могут приготовить полезных сынов отечеству. Чего же ожидать должно от толпы бродяг-учителей неискусных, корыстолюбивых и, может быть, даже злонамеренных, которым дворянство русское вверяет образование умов и сердец своих детей? Питомцы сих наставников будут истинными всемирными гражданами, т. е. не будут иметь ни своего отечества, ни своего языка, ни своих обычаев, не будут знать ни отечественных постановлений, ни своих обязанностей, ни связей кровных[335].

Мордвинов особенно жестко критикует пансионы, которые содержали иностранцы, поскольку, как он писал, дети выходят из них с плохим знанием французского, поверхностными и часто ложными знаниями, умея только худо-бедно танцевать и музицировать, и становятся иностранцами по духу. Такое воспитание, продолжает он, делает их вялыми «в теле и духе». Язык Мордвинова (он пишет о кровных связях, теле, духе, вялости) отражает идею о естественной и исключительной связи человека с родной страной и помогает ему противопоставить крепость и нравственную природу русской нации вялости и аморальности французской.

Можно быть уверенным в том, что критика Мордвинова относится прежде всего к людям его социального круга, потому что именно в высших слоях русского общества детей воспитывали дома, прибегая к услугам иностранных гувернеров. Согласно данным, собранным Александром Феофановым, во второй половине XVIII века военные первых трех классов по Табели о рангах (то есть от фельдмаршала до генерал-лейтенанта) все реже и реже посылали своих сыновей в одну из государственных дворянских школ, таких как Шляхетный кадетский корпус. Они отдавали предпочтение другим возможностям получать образование, таким как домашнее воспитание, образование за границей (во время гран-тура) или обучение в Пажеском корпусе, который с точки зрения социального уровня учеников был гораздо более элитным заведением, чем Кадетский корпус[336].

В XIX веке контроль за иностранными гувернерами, больша́я часть которых преподавала французский язык в семьях, становится константой российской политики: для них вводятся обязательные экзамены, их пытаются превратить в своего рода государственных служащих… Непрекращающиеся революции в Европе сильно волновали русские власти: они видели во французских гувернерах агентов революции, которые под прикрытием воспитательной работы пытались привить дворянам – опоре самодержавия – опасные идеи. Правительство стремилось если не уничтожить полностью сам институт гувернерства, то, по крайней мере, уменьшить число гувернеров и поставить их под идеологический контроль[337]. Симптоматично, что в учебниках французского, специально подготовленных для русских детей в это время, иногда появляются разделы о русской истории. Так, в учебнике «Ami de la jeunesse russe» (Друг российского юношества)[338], написанном неким Л. Тибо (L. Thibault), преподавателем французского в Ларинской гимназии, находим краткое изложение истории России (с. 152–210) и рассуждение о «прекрасных чертах русской истории» (с. 38–46), представляющее собой апологию «героев» русской национальной истории и прославление царствующей династии.

Но в то время не существовало никакой возможности полностью заменить домашнее образование обучением в государственных учебных заведениях с русскими преподавателями. Это одна из причин инициативы императрицы Марии Федоровны, которая создает в 1810-х годах в Московском воспитательном доме класс наставниц, которых специально готовят для преподавания в семьях дворянства, в том числе в провинции. Хотя «французское» воспитание систематически подвергалось тогда порицанию в обществе, в классе наставниц французский язык занимал главное место по сравнению с немецким[339], и это понятно, учитывая важность, которую он приобрел для русского дворянства.

Постепенно из языка элиты общества французский становился и языком культуры. Есть значимые различия между употреблением французского языка дворянством, в особенности до начала заката элитарной франкофонии, и его использованием широкими слоями населения, которые выучили этот язык в учебных заведениях империи. В первом случае французский является центром воспитательной и эстетической системы ценностей дворянина и частью его идентичности. Этот язык служит каналом не только для французской культуры, но и для всех европейских культур, с которыми российский дворянин знакомится через посредничество французского языка чаще, чем в русском переводе. Во втором случае французский является языковым средством, позволяющим получить доступ к французской культуре как таковой, чьи контуры – реальные или воображаемые – очерчены в представлении современников гораздо более четко, чем это было раньше. Кроме того, знание французского могло быть полезным для карьеры. Эти различия отражались в способах изучения этого языка, которые зависели от социального уровня ученика. В семьях высшего и среднего дворянства французский постигался через языковую практику едва ли не больше, чем в процессе обучения: во время прогулок с гувернерами, в разных формах общения, в салонах и театре, через чтение книг, поездки за границу, например, в рамках гран-тура. Поэтому дворянство могло упражняться в языке в самых разных контекстах, где границы между формальным изучением языка и общением далеко не всегда были четко обозначены, в то время как другие социальные группы изучали язык, как правило, только за школьной партой.

В конце XIX века в гимназиях и реальных училищах французский изучали главным образом через перевод и зубрежку грамматики. Учебники, которые использовали в этих школах, были «полностью лишены всякого интереса», как писал один из учителей французского этого времени: грамматика и лексика в них были подобраны «совершенно произвольно» и не имели связи с целями обучения[340]. Количество учеников в языковых классах было очень большим (нередко по 50 человек в классе). Хуже того, учителя, чтобы заработать на жизнь, должны были давать по 30–40 часов уроков в неделю, и преподавание страдало от этого[341]. Французский изучали 2–3 часа в неделю наряду с немецким, а в классических гимназиях еще и с латынью и греческим, а иногда и с английским, что не позволяло быстро овладеть языком[342]. Очевидно, что изучение французского в этих школах было совсем не похоже на практики обучения в высшем обществе и в привилегированных учебных заведениях (Царскосельский лицей, Пажеский корпус, Школа правоведения…)[343], но и цели его были другими: в первом случае акцент делался больше на чтении и понимании иностранного текста, а во втором ученики еще до поступления в школу имели настолько хороший уровень знания французского, что, согласно мнению эксперта Министерства народного просвещения, этот язык им нужно было преподавать так, как если бы это был родной язык учеников, делая упор на владение письменной речью на высоком уровне, чем не занимались в непривилегированных школах[344].

По мере увеличения числа изучающих французский язык и расширения социальных границ этой группы обучение языку стало более теоретическим, с акцентом на грамматике, причем даже в Кадетских корпусах и Институте благородных девиц. Одним из последствий этих изменений было ухудшение практического владения языком. Учитель в Екатерининском институте в Петербурге (основанном в 1798 году) сравнивал поколение учениц, которые учились в институтах для девушек из благородных семей в 1860–1870-е годы, с теми, кто учился там в конце XIX века. Он находил, что первые говорили по-французски бегло, с «превосходным произношением и в целом удивительно правильно»; вторые «бормочут короткие фразы, а если хотят начать связный разговор, их речь бывает усеяна солецизмами и варваризмами, которые тут же показывают, что их знания французского несовершенны». Однако вторые, изучая французский «как мертвый язык», имели гораздо больше теоретических знаний о языке, чем первые[345]. Тот же наблюдатель выделял несколько причин «упадка французского языка» в России. Раньше «во всех салонах можно было услышать только французскую речь», а во второй половине XIX века это стало исключением. Появился своего рода языковой патриотизм, также сыгравший свою роль:

Патриоты скажут, – писал он в 1895 году, – что возвращение к национальному языку вполне справедливо: он более гармоничен, более богат, чем французский, и не заслуживал того пренебрежения, с которым с ним обращались долгое время. Влияние этих идей произвело следствие, своего рода реакцию, или скорее от одной крайности перешли к другой и остаются там[346].

Изменение модели и социального контекста преподавания французского также может быть показано на примере сети школ Alliance Française, которые начали работать в России в начале XX века. Помимо Москвы и Петербурга, к 1913 году отделения Альянса открылись в трех десятках городов по всей стране. Теперь французский был не маркером привилегированного сословия, а языком, представлявшим Францию и ее ценности. Альянс предлагал своим слушателям, помимо языковых курсов, лекции по литературе, науке, музыке и другим аспектам французской культуры, которые читали видные деятели литературы и науки из Франции и Бельгии, такие как Франц Функ-Брентано, Пьер Леруа-Болье, Жан Ришпен и Эмиль Верхарн, и которые привлекали сотни слушателей. Альянс, как и Французский институт (основанный в 1912 году), опирался на французское землячество, занимавшее прочные позиции в России, и на французских дипломатов (французский посол был почетным президентом Петербургского отделения Alliance Française). Эти организации институционально поддерживали «франкофонию» (слово уже было придумано Онезимом Реклю) и были инструментами того, что сегодня называют «мягкой силой» (soft power) в борьбе за гегемонию в мировом пространстве. Эта политика берет начало в традиционном соперничестве Франции и Германии, обострившемся особенно после поражения Франции во Франко-прусской войне 1870–1871 годов[347].

Социальная база этих организаций отражает разнообразие франкоязычного общества в России этого времени. С одной стороны, большинство слушателей, особенно на курсах, организованных в Alliance Française, составляли девушки из семей мелкой буржуазии и чиновников низшего уровня, что объясняется как положением женщин в образовательной системе – ведь университеты для них все еще были закрыты, – так и состоянием рынка услуг, на котором ощущалась значительная потребность в гувернантках, способных преподавать французский язык в семьях. С другой стороны, люди, которые заседали в попечительских советах таких организаций, в большинстве своем представляли высшую российскую бюрократию и императорский двор. Конечно, подобные связи сами по себе были важны для этих институций, но мы не должны также забывать, что петербургский двор был и продолжал оставаться важным центром франкофонии в России[348].

После катаклизмов большевистской революции и Гражданской войны, после эмиграции значительной части франкоговорящей элиты из России обучение французскому пришло в упадок. Французский славист Андре Мазон, посланный в 1920-е годы французским министром образования в СССР с целью проследить изменения в области образования, пришел к следующему заключению: «Нет и одного заведения из десяти, в котором бы был квалифицированный преподаватель французского языка». Если в школе было возможно выбирать язык для изучения (немецкий, английский или французский), выбор делался исходя из «местных потребностей», и почти всегда в пользу немецкого, реже в пользу английского. В высших учебных заведениях студенты продолжали изучать тот язык, который они начали в школе, то есть почти всегда немецкий или английский. В университете изучение французского притягивало прежде всего «девушек, принадлежащих в большинстве своем к старому обществу», – пишет Мазон[349]. Лучше было положение с французским на вечерних платных курсах, но и там публика была почти исключительно женская[350]. Командированный на Украину французским Министерством образования г-н Парен докладывал в 1925 году, что в Киеве французский преподавали только в одном заведении, «техникуме», где изучали внешние сношения: в нем этому языку обучалось 15 человек, в то время как английскому – примерно 30, а немецкому – около 150. В Одессе, настоящем центре франкофонии в Российской империи до 1917 года, французский преподавали только в трех учебных заведениях. Курс продолжался, как правило, два года, по два часа в неделю, и по его окончании, констатировал Парен, студенты «не знают почти ничего». «Французское влияние или скорее интерес к Франции [goût de la France], – пишет Парен, – сохраняется в высоких кругах интеллигенции», в Академии наук, в кругах ученых-франкофилов (в особенности среди востоковедов), получивших образование до революции. Новое поколение русских ученых, из низких социальных слоев, почти не изучало французский, что привело к резкому уменьшению контактов с французскими учеными[351]. «Помимо интеллигенции и ученых из кругов бывшей буржуазии, о каком-либо французском влиянии, кроме чисто практических вещей, не может быть и речи, за исключением городов, в которых есть традиция франкофонии, таких как Ленинград, Москва и Одесса», – писал Парен[352]. Такое игнорирование французского имело под собой, конечно, не только социальные, но и политические основания, ведь он вызывал подозрения как язык дореволюционного высшего общества. Однако были и чисто практические причины: Германия была более открыта для торговли с Советской Россией, а СССР «старается прежде всего воспитать людей, которые могли бы способствовать процветанию в будущем его экономики и торговли», заявил Мазону в беседе один из высших чиновников Комиссариата просвещения на Украине, Ян Ряппо[353]. Мазон с горечью констатировал, что революция

<…> смела вместе со старым обществом и язык, которым оно пользовалось; она привела во власть большое количество людей, которые во время политической эмиграции приобщились к немецкой или англо-саксонской культуре; она направила молодежь, чей лозунг – расчетливость и реалистичность, изучать другие языки, немецкий и английский, которые считаются там [в СССР. – Авт.] более полезными в ближайшей перспективе[354].

В следующей части мы более детально рассмотрим соотношение языков в сфере образования с социальной и культурной структурой общества имперской России, в основном в XVIII веке, когда французский из второстепенного превратился в главный язык российской элиты. Поскольку мы подчеркнули многоязычие высшего российского общества, мы рассмотрим положение французского по отношению к немецкому, латыни, английскому и русскому языкам.

Французский/немецкий

На протяжении значительной части XVIII века французский не был главным иностранным языком в России, ведущую позицию занимал немецкий. Во-первых, немецкий был языком большинства иностранцев, проживавших в империи. У России были тесные связи с немецкоязычными странами. Присоединение Остзейских провинций Петром Великим в результате Северной войны привело к появлению в империи большой группы прибалтийских дворян, родным языком которых был немецкий. В этих обстоятельствах не стоит удивляться тому, что немецкий привлек к себе такой интерес в России, особенно в государственных образовательных учреждениях[355]. Поэтому историю изучения иностранных языков в России в эпоху Просвещения можно писать как историю продвижения французского в соревновании с другими языками, в особенности с немецким. Иногда французский расширял свое влияние за счет немецкого, иногда параллельно с ним. По этой причине говорить о «французской Европе»[356] в отношении России по крайней мере до середины XVIII века весьма проблематично. В России нормой было скорее многоязычие, чем франко-русское двуязычие. Однако то же самое можно сказать и о некоторых других европейских странах. Так, в шведских военных учебных заведениях в начале XIX века французский испытывал сильную конкуренцию со стороны не только немецкого, но и английского[357]. В Богемии XVIII века дворянство использовало немецкий, французский, иногда чешский и даже латынь, но у каждого языка была своя функция[358]. Подобное многоязычие мы видим и в Нидерландах, где французский был языком дворянства и буржуазии, но немецкий и английский следовали за ним по пятам[359].

Данные о публикации учебников для изучения языков показывают, что, хотя русские стали серьезно интересоваться французским уже в середине века, количество таких учебников сильно выросло только в 1780-е годы[360]. Интерес к немецкому начался гораздо раньше, в XVII веке, но количество учебников немецкого стало расти только начиная с 1760-х годов и достигло пика в 1780-е и 1790-е годы. Поэтому можно предположить, что в последнюю треть века изучением языков заинтересовалась не только аристократия, но и среднее и мелкое дворянство, а также «разночинцы».

Также во второй половине века немецкий и французский вошли в программы обучения в семинариях, нередко по инициативе заведовавших ими духовных лиц, которые сами владели иностранными языками. Например, французский изучали в нижегородской семинарии примерно с 1753 года, в рязанской семинарии с 1765 или 1766 года, в воронежской семинарии с 1770-х годов, в семинарии Александро-Невской лавры в Петербурге по крайней мере с 1772 года. На Украине французскому учили в Харьковском коллегиуме в 1736–1741 годах, а затем снова с 1768 года. Возможно, что введение в программы семинарий этих двух языков следует связать с «Инструкцией, данной комиссии о церковных имениях» 29 ноября 1762 года, в которой Екатерина II сетовала на низкий культурный уровень духовенства. Хотя языки в этой инструкции прямо не упоминались, их изучение без сомнения могли рассматривать как возможный способ поднять уровень общей культуры священников[361]. Знание французского было знаком образованности, способным изменить образ невежественного священника, который сложился у многих дворян, тем более что дворянство не смотрело на латынь – важный язык для духовного сословия в России – как на непременный признак культурного человека. То, что Карамзин говорит о священниках по случаю посещения им Троице-Сергиевой лавры, хорошо показывает, что владение иностранными языками среди духовных лиц могло произвести на дворянина положительное впечатление:

Кроме древних языков, здесь учат французскому и немецкому. Это похвально: кому надобно проповедывать, тот должен знать Боссюэта и Массильйона. Некоторые из здешних монахов говорили со мною по-французски, а важные учители вмешивали в свой разговор французские фразы. Они доказывали мне, что ученость приветлива: ходили со мною и все показывали с видом искренней услужливости. Наука дает человеку какое-то благородство во всяком состоянии[362].

Соревнование между французским и немецким языками можно хорошо показать на примере Сухопутного шляхетного кадетского корпуса, который был главным питомником российского дворянства в XVIII веке. Вплоть до царствования Екатерины II немецкий был главным языком, изучавшимся в этом заведении[363]. За примерно 30 лет, с 1730-х по 1760-е годы, французский учили от одной до двух третей русскоговорящих учеников Корпуса, в то время как практически все они учили немецкий. Чтобы понять удивительную непопулярность французского языка в главной российской дворянской школе в середине века Просвещения, нужно принять во внимание социальный уровень учеников, которые в большинстве своем были из среды среднего и низшего дворянства, особенно после реформы Корпуса 1760-х годов, когда число учеников значительно возросло. Их семьи были в социальном и в культурном отношении весьма отдалены от петербургского двора, который был центром зарождающегося франкоговорящего общества в России. Есть и другие причины, объясняющие, почему французский не был самым изучаемым языком в Кадетском корпусе, – например, присутствие многочисленных немцев в преподавательском составе этого учебного заведения. Эти учителя, как правило, не владели русским и преподавали французский через немецкий язык, поэтому русские ученики должны были сначала выучить немецкий, прежде чем приниматься за французский.

В первой половине XVIII века немецкий также был основным языком преподавания в Кадетском корпусе, независимо от родного языка учеников. В апреле 1734 года в Корпусе был только один русский учитель, обучавший неязыковым предметам, и один немецкий учитель математики, знавший немного русский язык[364]. В 1737 году почти все книги, которые использовались для преподавания неязыковых предметов, были на немецком языке, реже на латыни. Только на уроках геометрии использовался учебник на русском языке, переведенный с немецкого одним из учителей[365]. Это было совершенно не исключительное явление, как показала в своей книге Кристина Кох (Дамен): немецкий использовали для преподавания ряда предметов и в образовательных учреждениях при Академии наук. Таким образом, из иностранного языка немецкий превратился в России в один из главных языков преподавания и играл роль, сходную с той, что играла латынь в иезуитских коллегиумах и европейских университетах. Это положение приводило к значительным трудностям, поскольку многие ученики плохо понимали, что говорили их немецкие учителя[366].

Российские власти поддерживали изучение немецкого. Кажется, что в 1732 году немецкий был обязательным предметом для русских учеников в Корпусе, а русский был фактически обязательным для учеников из семей прибалтийского дворянства. Тот факт, что в Кадетском корпусе требовали, чтобы каждая из двух основных национальных групп учеников овладела языком другой группы, показывает стремление добиться их культурного сближения. Это сближение рассматривалось как средство достижения стабильности в империи. В 1773 году Сенат послал в Московский университет, Сухопутный кадетский корпус, Морской кадетский корпус и Академию наук указ, в котором сенаторы выражали сожаление, что русские дворяне недостаточно знают немецкий язык. Они рассматривали овладение немецким как государственный приоритет, причем главной причиной, названной в указе, была необходимость лучшей интеграции прибалтийских провинций в империю. Сенат также приказал этим учебным заведениям отдать предпочтение немецкому перед другими языками[367], что наводит на мысль о том, что немецкий уже потерял свое главенствующее положение.

С другой стороны, в системе частного образования немецкий начал сдавать позиции французскому уже в середине века. Начиная с 1720-х и 1730-х годов французский язык стали использовать круги, которые были наиболее подвержены западным влияниям и имели возможности частых контактов с иностранцами[368]. Согласно данным (конечно, весьма неполным), собранным в 1757 году комиссией Петербургской Академии наук, которая должна была экзаменовать тех, кто хотел преподавать в петербургских семьях и в частных школах, французскому в них учили больше, чем немецкому[369].

Преобладание французского в домашнем воспитании нужно, вероятно, объяснить тем, что петербургские семьи, приглашавшие гувернеров в это время, нередко занимали довольно высокое социальное положение и были близки ко двору. В некоторых семьях изучение немецкого вообще не велось либо отошло на второй план. Историограф князь Михаил Михайлович Щербатов, например, мало изучал немецкий и никогда не использовал его в своей переписке, хотя и не подвергал сомнению необходимость для русского дворянина знать этот язык[370]. В целом, однако, русская аристократия продолжала учить немецкий язык. Например, в семье князей Барятинских в 1770-е годы не только мальчики, но и девочки учили немецкий.

В екатерининское царствование и французский, и немецкий учили в многочисленных пансионах, которые открывали иностранцы в Петербурге и Москве. Ученики в этих заведениях были по большей части детьми иностранных торговцев и ремесленников, а русские дети были сыновьями офицеров или чиновников среднего и низкого уровня (поручик, капитан, коллежский асессор, почтальон…), очень редко – сыновьями русских торговцев[371]. Среди семей, которые мы находим в списках 1757 года, фигурирует только одна русская купеческая семья, в которой дети учили немецкий. Возможно предположить, что русское купечество редко учило иностранные языки в XVIII веке. Мы мало знаем о языках, которые изучали в семьях мелкопоместного дворянства в то время, потому что удалось найти совсем немного документов, проливающих свет на частную сферу в этом социальном кругу. Известно, что на протяжении всего царствования Екатерины II некоторые бедные дворяне в России были безграмотными, поэтому сомнительно, чтобы такие семьи могли позволить себе изучение иностранных языков. В наказах провинциального дворянства, поданных во время работы Уложенной комиссии, созванной Екатериной II в 1767 году, вопросы образования вообще упоминаются редко. Они затрагиваются по большей части в наказах дворянства Московской губернии и Украины. Редкие упоминания иностранных языков касаются французского и немецкого[372].

В конце царствования Екатерины II в Сухопутном шляхетном кадетском корпусе французский был главным изучаемым языком, если судить по количеству записей на нем, сделанных кадетами в книгах поздравлений директору корпуса по случаю его именин или Нового года. В 1773 году Никола-Габриэль Клерк (впоследствии известный историк Леклерк), который был тогда заведующим учебной частью Корпуса (directeur des études), писал о французском как о «языке, глубокое знание которого для учеников важнее всего, после русского языка»[373]. Ученики «второго возраста» (с 9 до 12 лет) должны были изучать французский 16 часов в неделю на уроках чтения и письма, а русский только 4,5 часа. Для самых младших учеников (6–9 лет), наоборот, уроков русского было существенно больше, чем уроков французского, поскольку считалось, что молодые дворяне должны обращать большое внимание на овладение родным языком. Ученики «третьего возраста» (12–15 лет) должны были учить русский 4, а французский 10 часов в неделю на уроках грамматики, диктантов и чтения. Только с этого возраста ученики должны были начинать учить немецкий язык (3 часа в неделю). У двух старших возрастов (15–21 год) больше не было ни уроков французского, ни уроков немецкого, поскольку считалось, что к этому возрасту кадеты должны были овладеть этими языками. Единственным упражнением в языке на этом уровне был перевод с французского и немецкого на русский, только один час в неделю. Однако ученики должны были продолжать учить русский (3 часа на изучение грамматики). Двадцать минут в неделю отводилось на изучение церковнославянского языка[374]. По случаю праздников и торжественных дней в конце 1780-х и начале 1790-х годов кадеты произносили речи перед всеми своими товарищами, как правило, по-французски[375]. В целом в учебных заведениях стало общим местом произнесение речей на французском языке по торжественным поводам[376], что символически подчеркивало место, отведенное французскому языку в российском образовании как до, так и после войны с Наполеоном. Тем не менее, хотя немецкий стал уступать первенство французскому, правилом оставалось владение тремя языками – русским, французским и немецким, а не русским и французским, как нередко считают, говоря об этом периоде.

Конечно, были исключения. В Морском кадетском корпусе кадеты редко учили более одного иностранного языка. Так, в 1771–1772 годах только 17 из 45 русских учеников учили французский, 14 – немецкий и 10 – английский. В 1778 году картина была примерно та же: 22 из 47 учеников учили французский, 22 – немецкий и только 8 – английский. Да и уровень владения изучаемыми языками был в этом учебном заведении невысок, во всяком случае в упомянутые годы[377]. Тем не менее и здесь в царствование Екатерины II французскому уделялось большее значение, чем немецкому, если судить по предложению директора Корпуса, Ивана Голенищева-Кутузова, организовать в Морском корпусе театр в феврале 1774 года. По его мнению, театр был призван стать способом

<…> к приобретению свободного обхождения, непринужденных поступков, незастенчивости в разговорах и красоты в самых телодвижениях и действиях, кои для благородных отроков не токмо пристойны, но и необходимо нужны <…>[378].

Директор упомянул только два языка, на которых кадеты должны были ставить пьесы, – русский и французский. Спектакли нужно было «представлять не на одном только русском языке, а как более употребительном, и лучшие театральные сочинения имеющем и на французском», – писал Голенищев-Кутузов[379]. Эксперимент, очевидно, дал хорошие результаты, и в 1777 году директор потребовал, чтобы все кадеты принимали участие в постановках, «кроме неспособных, ленивых, худаго поведения и неопрятных». Кажется, в это время спектакли ставились не только на русском и французском, но и на других языках, которые изучали кадеты, поскольку театр рассматривался как способ укрепиться «в знании иностранных языков и в способности на оных разговаривать»[380].

В Институте благородных девиц, согласно уставу, ученицы должны были изучать иностранные языки по такому расписанию[381]:

Может показаться странным, что количество часов, отводившееся на французский в течение последних шести лет обучения, сводилось почти к нулю, тогда как время, отводившееся на изучение немецкого, наоборот, возрастало в последние три года обучения. Без сомнения, это объясняется тем, что ученицы должны были освоить французский язык к двенадцатилетнему возрасту. Следующие шесть лет обучения преследовали другие цели, такие как развитие знаний о французской литературе. В любом случае ученицы могли продолжать совершенствоваться во французском языке, посещая занятия по другим предметам, которые велись по-французски, и разговаривая по-французски с преподавателями. В целом французский занимал в Смольном институте более важное место, чем немецкий, но не следует забывать, что это учебное заведение было приближено ко двору, где французский играл центральную роль. Кроме того, для девушки из дворянской семьи, готовящейся играть важную роль в дворянском обществе, французский считался более важным языком, чем немецкий.

В семьях аристократии методы обучения языкам были основаны на прямом общении ученика с учителем на изучаемом языке. Это объясняет, откуда уже в середине XVIII века в России появились аристократы, прекрасно владевшие французским[382]. Другие практики, принятые на вооружение высшим дворянством, также способствовали быстрому изучению языка. Французский часто был главным и иногда единственным языком общения в дворянской семье. Во время правления Екатерины II он также стал во многих дворянских семьях языком преподавания многих неязыковых предметов, таких как география, математика, история (включая русскую историю) и литература. Это доказывают примеры ряда дворянских семей, включая Барятинских, Голицыных, Дурново, Саблуковых, Строгановых (ил. 3).

Так же обстояло дело и в царской семье. Географии и математике великих князей Александра и Константина Павловичей обучал по-французски Шарль Массон, а истории их учил, также по-французски, Фредерик-Сезар Лагарп. Позже, в XIX веке, будущий император Николай I и великий князь Михаил Павлович изучали политику по-французски с академиком Генрихом Шторхом, по происхождению немцем, и читали греческих и римских авторов во французском переводе с французом Дю Пюже. В архивах можно найти несколько учебников, написанных по-француски гувернерами для своих учеников[383].

Ил. 3. Карта Португалии, нарисованная княжной Ниной Барятинской (1785). НИОР РГБ. Ф. 19. Оп. 284. Д. 3. Л. 4. Изображение любезно предоставлено нам Российской государственной библиотекой.

Мы не должны также забывать о важном месте чтения на француском языке в дворянских семьях, в которых дети начинали читать по-французски в раннем детстве. Овладение письменным французским в большой степени зависело от этого первого опыта. Однако чтение на французском языке было для юного дворянина не только способом овладения разными предметами образовательной программы, такими как история или география, но и частью широкой программы воспитания[384]. В то же время акцент на «французском» воспитании не обязательно приводил к исключению русских книг из круга чтения молодого дворянина[385]. Предстоит еще оценить, насколько русский аристократ был погружен в литературу на французском языке, но есть основания предполагать, что количество книг на французском языке, которые читали представители высшего дворянства в России начиная с царствования Екатерины II, превосходило число книг на других языках, включая русский и немецкий, и что эта практика имела на них большое воздействие. Многочисленные каталоги частных дворянских библиотек, сохранившиеся либо в форме печатных изданий, либо в составе архивов дворянских семей, свидетельствуют о важности чтения на французском в дворянской среде, хотя преобладание в них книг на французском объясняется, конечно, не только интересом к французской литературе, но и престижем французской книги в русской дворянской культуре вообще. Из многочисленных примеров, таких как семьи А. С. Пушкина и Л. Н. Толстого, мы знаем, что дети имели доступ к библиотекам родителей, в которых французские книги занимали главное место[386].

По мере расширения популярности французского языка в обществе его использование как языка преподавания распространилось и на государственные учебные заведения, где ранее многие предметы преподавали на немецком. В царствование Екатерины II Клерк читал курс истории в Кадетском корпусе по-французски. В Санкт-Петербургском университете востоковеды Жан-Франсуа Деманж (Jean-François Demange) и Франсуа-Бернар Шармуа (François-Bernard Charmoy) также читали лекции на французском. С 1810 года целая когорта французских инженеров – Пьер Базен (Pierre Bazin), Александр Фабр (Alexandre Fabre), Шарль Потье (Charles Potier), Морис Дестрем (Maurice Destrem) – и испанский инженер Августин де Бетанкур (Augustín de Betancourt) читали по-французски лекции в Санкт-Петербургском Институте Корпуса инженеров путей сообщения. Большинство предметов в этом институте преподавались по-французски по крайней мере до начала 1830-х годов[387]. Французские книги в изобилии использовали при изучении разных предметов в русских учебных заведениях. В Санкт-Петербургском университете, например, алгебру, геометрию, дифференциальное исчисление преподавали по книгам Луи Лефебюра де Фурси (Louis Lefébure de Fourcy), Огюстена Луи Коши (Augustin Louis Cauchy), Гаспара Монжа (Gaspard Monge) и Сильвестра Франсуа Лакруа (Sylvestre François Lacroix). Теоретическую механику преподавали по учебникам Луи-Бенжамена Франкёра (Louis-Benjamin Francoeur), «физиологию растений» – по книгам швейцарского ученого Огюстена Пирамюса де Кандоля (Augustin Pyramus de Candolle), зоологию – по работам Анри-Мари Дюкроте де Бленвиля (Henri-Marie Ducrotay de Blainville)[388]. Такое широкое использование франкоязычной учебной литературы, конечно, было бы невозможно, если бы студенты не знали французского.

Французский/латынь

Если многоязычие высшего российского дворянства сближало его с дворянством стран Северной Европы, то в одном отношении Россия радикально отличалась от других европейских стран: здесь не было традиции изучения латыни в дворянской среде (хотя православное духовенство учило латынь[389]). Как же соотносились латинский и французский языки в образовании той эпохи?

Согласно Максу Окенфусу, в России XVIII века латынь перестала быть частью широкой гуманистической культуры и стала практическим знанием, необходимым государственным служащим[390]. Дворянство почти не воспользовалось возможностью учить латынь в таком очаге латинской культуры в Петербурге, как академический университет (осн. 1724), где было небольшое число студентов. При Академии, однако, существовала и гимназия, среди учеников которой было немало представителей прибалтийского и российского дворянства[391]. Латынь была одним из основных предметов в этой школе наряду с немецким, французским, арифметикой, геометрией и географией. Однако большинство русских учеников латынь не учили, зато учили живые иностранные языки (французский или немецкий, реже и тот и другой)[392].

В Сухопутном кадетском корпусе мы видим схожую ситуацию: почти полное отсутствие интереса к латыни у русскоязычных учеников несмотря на то, что в 1730-х годах контакты между Корпусом и Академией наук были очень тесными, что повлияло и на широту подхода к образованию дворян в этом учебном заведении, и на место, которое отводилось в нем латыни. Так, в Корпусе поначалу преподавалось гражданское право, для чего использовались книги на латинском языке. Латынь была одним из языков, на котором кадеты произносили речи на публичном экзамене в присутствии членов Петербургской Академии наук[393]. Однако, несмотря на эти усилия, число учеников, изучавших латынь, было ничтожным. В 1732 году только 1 % изучал латынь, в 1737 году – только 4 %, в 1748-м – 13 %, в 1764-м (группа учеников, оканчивающих корпус) – 6,5 %[394]. Очевидно, мало что поменялось и в конце XVIII века: в десятках томов выписок из произведений и поздравлений директору, написанных кадетами в последние годы царствования Екатерины II, нам удалось найти всего один пример использования латыни[395]. На фоне повсеместных и многочисленных записей на французском, немецком и русском это единственное поздравление на латыни выглядит красноречиво: латынь была данью традиции широкого образования, но в реальности латинские штудии находились в Корпусе в зачаточном состоянии. Очевидно, что, как и в академической гимназии, безразличие дворянства к латыни коррелирует с интересом к живым языкам и прежде всего к французскому.

Картина в Московском университете во многом похожая. При университете существовали дворянская и разночинная гимназии, в них были «казенные» (имевшие стипендию) и «своекоштные» (то есть учившиеся на свой счет) ученики. Доли изучавших тот или иной язык в 1776 году «казенных» и «своекоштных» учеников из дворян различаются настолько, что становится понятно: те, кто находился на казенном содержании, скорее всего, были вынуждены учить латынь[396]. Особенно большая разница между тремя предметами: латинским, греческим и французским. Подавляющее большинство «казенных» учеников изучали латынь и греческий, но только пятая часть учила французский. Среди «своекоштных» учеников из дворян пропорции прямо противоположные: латынь изучали меньше пятой части учеников, греческий еще меньше, а вот французский – больше половины. В группе «своекоштных» разночинцев живые иностранные языки изучали значительно меньше половины учеников, а вот латынь, наоборот, – 65 %. Скорее всего, эта разница связана с тем, что казенных учеников гимназии готовили к поступлению в университет, а знание латыни было обязательным условием для зачисления в студенты. Многие «своекоштные» ученики из дворян не собирались становиться студентами – это, вероятно, те, кто латынь не учил. Таким образом, мы видим значительный социальный контраст в выборе изучаемых языков.

Латынь не пользовалась популярностью ни при дворе, ни в среде дворян, обучавших своих детей дома. Это видно из данных учрежденных в 1757 году комиссий, одной при Академии наук, о ней мы уже писали, а другой – при Московском университете. Конечно, в начале XVIII века царевич Петр Алексеевич (будущий Петр II) учил латынь, и даже французский язык он изучал с опорой на латынь, как это ни покажется удивительным[397]. Однако уже в конце этого столетия внуки Екатерины II – великие князья Александр (будущий император) и Константин – не учили латинский язык: один из их учителей, известный Лагарп, выступал против изучения латыни, и императрица соглашалась с ним в этом. Но некоторые русские аристократы XVIII века латынь учили – не в последнюю очередь потому, что незнание этого языка не позволяло молодым дворянам учиться в университете во время образовательного путешествия за границу, вынуждая их брать частные уроки у университетских профессоров, что можно было делать по-французски или по-немецки. Именно так в середине XVIII века поступил в Женеве барон (в будущем – граф) Александр Сергеевич Строганов, который до приезда в Швейцарию латынь не учил. В эпоху Екатерины II некоторые аристократы также учили латынь, например князья Борис и Дмитрий Голицыны. Для их матери, княгини Натальи Петровны Голицыной, латинский был показателем хорошего образования, а князь Борис считал, что он «необходим для тех, кто хочет обладать основательными знаниями»[398]. В начале XIX века граф Александр Строганов, сын Павла Александровича и Софьи Владимировны Строгановых, также учил латынь[399]. В царствование Александра I латынь получила некоторое распространение в дворянском обществе: как отметил Ю. М. Лотман, многие декабристы (например, Г. С. Батеньков, М. А. Дмитриев-Мамонов, А. О. Корнилович, Н. М. Муравьев, М. Ф. Орлов, Н. И. Тургенев, И. Д. Якушкин) хорошо владели этим языком[400], а М. С. Лунин был способен не только читать по-латински, но и писать на этом языке, о чем свидетельствует сохранившееся письмо, написанное им Мише Волконскому, сыну его товарища-декабриста Сергея Волконского, для которого он сочинил программу обучения, включавшую изучение латыни с десятилетнего возраста[401]. (Прекрасное владение латынью в случае Лунина может объясняться его интересом к католицизму.) Даже будущий славянофил Юрий Самарин в детстве, которое пришлось на 1820-е годы, прекрасно выучил латинский наряду с французским благодаря своему гувернеру Адольфу Пако (Adolphe Pascault)[402].

В Смольном институте латынь не учили. Вероятно, в этом нужно видеть отражение традиционных для Европы этого времени воззрений на женщину как существо в умственном отношении более слабое, чем мужчина, в то время как латынь считалась трудным языком. Без сомнения, это было также следствием положения женщин, для которых возможности получения хорошего образования были ограничены, поскольку университет – один из центров латинской культуры – был для них закрыт в эту эпоху[403]. Однако при общем низком интересе к латыни русского дворянства мы не видим существенной разницы между мальчиками и девочками даже в этой области. В отличие от Западной и Центральной Европы, в России XVIII века и мальчики и девочки изучали живые иностранные языки, прежде всего французский и немецкий.

Положение в западных губерниях Российской империи, на территории нынешних Украины и Беларуси, во многом было особым. В царствование Екатерины II и Александра I учебная программа расположенных там иезуитских коллегиумов имела значительные отличия от программы главных государственных дворянских школ России – прежде всего в том, что касалось латыни, которая находилась в центре обучения в иезуитских коллегиумах. Для многих дворян, живших в Царстве Польском (впрочем, как и в Санкт-Петербурге, где иезуиты тоже преподавали в конце XVIII – начале XIX века), латинский был проводником в изучении древней истории и литературы. Знакомство с этими предметами позволяло ученикам получить представление о республиканских идеях. Возможно, не случайно, что несколько дворян, учившихся в этих школах, впоследствии приняли участие в восстании 14 декабря 1825 года. Православные коллегиумы западных губерний Российской империи, влияние на которые иезуитской модели образования было значительным, предлагали сходную программу обучения. В отличие от русских церковных семинарий, которые дворяне обычно избегали, эти коллегиумы были открыты для семей из разных социальных слоев и профессий, и шляхтичи часто посылали в них своих детей[404].

В своем нежелании учить латынь русское дворянство находило поддержку у властей предержащих. Хотя латынь не делала погоды в дворянском образовании, в новом уставе Кадетского корпуса (1766) Иван Иванович Бецкой, который в царствование Екатерины II долгое время был де-факто министром образования, предложил избавиться от нее как от лишнего груза, на который уходит «лучшая часть жизни»[405]. Бецкой, конечно, был знаком с позицией французских просветителей, для которых латынь представляла собой символ старой школы, сопротивляющейся переменам, более практическому, быстро приложимому в профессиональной жизни образованию. При этом он настаивал на изучении двух живых иностранных языков – французского и немецкого.

Таким образом, не изучая латыни, дворяне изучали живые иностранные языки, и все больше – французский. Для русского дворянина именно он занял во второй половине XVIII века то место, которое долгое время занимала латынь в западноевропейской культуре. Это был новый lingua franca Европы, который позволял дворянству получать доступ к самому широкому спектру учебных дисциплин и профессиональному знанию благодаря количеству написанных или переведенных на французский книг. Предпочтение, отдаваемое ему дворянством, объясняется также культурными кодами, связанными с французским и латынью в то время: латынь ассоциировалась с социальным слоем, который находился ниже дворянства. Лотман писал, что «латынь для разночинной интеллигенции XVIII – начала XIX века была таким же языком-паролем, как французский для дворянства»[406]. Николай Греч, вспоминая о юнкерском институте при Сенате в конце XVIII века, писал, что латыни там не учили, потому что «латинский язык называли лекарским, неприличным дворянству!»[407] Правда, латынь могла привлекать некоторых дворян, которые, отдаляясь от своих социальных корней, сближались с университетской средой. Такое изменение произошло уже в XIX веке, когда были введены гимназии с уклоном в древние языки и античную культуру. Со временем гимназии стали единственным возможным путем к университетскому образованию, которое становилось условием для занятия определенных должностей на государственной службе. Однако в царствование Александра I гимназия была всесословной и мало привлекала дворянство, которое продолжало воспитываться в пансионах, где латынь, как правило, не преподавалась[408].

Французский (и английский)/русский

Долгое время русский язык не был самостоятельной дисциплиной в дворянском образовании. Часть дворянских детей, поступавших в Кадетский корпус в 1730–1740-х годах, не умела ни читать, ни писать по-русски, хотя по-французски или по-немецки некоторые дети умели читать, а иногда и писать, что говорит нам о приоритетах дворянского образования в России до эпохи Екатерины II[409]. Однако еще в середине XVIII века начало формироваться представление о русском как о европейском языке, наделенном многими качествами, включая те, которые традиционно приписывались французскому. Прекрасным тому примером является речь о французском языке, произнесенная в 1757 году малоизвестным преподавателем этого языка в Московском университете, французом Гийомом Раулем (Guillaume Raoult), на торжественном собрании университета в присутствии многих представителей московского дворянства[410]. Рауль освещал свою тему с позиций французской – точнее, европейской – традиции, в которой было принято говорить о «гении» французского языка и которая нашла яркое выражение в сочинении, представленном Риваролем на конкурс Берлинской академии в 1783 году. Однако Рауль лестно отзывался и о русском языке, совсем не в тех терминах, в которых король Пруссии Фридрих II говорил о немецком, на котором пристало разве что говорить с лошадьми. Таким образом, в России русский начали воспринимать не только как официальный язык империи, но и как один из главных языков Европы. Речи в университете стали произносить на трех живых языках: русском, французском и немецком, а также на латыни[411].

Повышение статуса русского языка отразилось и в Уставе Кадетского корпуса, принадлежащем перу И. И. Бецкого, который в 1760-е годы предложил вести все занятия в Кадетском корпусе, кроме языковых уроков, только на русском языке, тогда как прежде их часто вели на немецком. Стремясь обосновать эти меры, Бецкой апеллировал к идеям того времени о процессе усвоения знаний. Он утверждал, что обучение может проходить успешно только на родном языке. Более того, Бецкой выступал за изучение церковнославянского, чтобы ученики могли «российским писать правильно и красноречиво и тем удобнее разуметь церковныя наши книги»[412]. Мы видим здесь, очевидно, влияние религии и национального самосознания, которые в России были традиционно тесно связаны. Вместе с тем Бецкой переносил на русскую почву дискуссию, развернувшуюся во Франции, где французский и латинский были соперниками и латинский все больше уступал французскому место языка преподавания в учебных заведениях для дворян. Сторонники преподавания на родном языке стремились к тому, чтобы обучение шло быстрее и давало практические результаты. Если римскую литературу и историю и признавали необходимыми предметами, то изучать их нужно было на родном языке, в данном случае на французском, тем более что основные греческие и римские авторы были переведены. Родной язык облегчал дворянству доступ к «наукам» (то есть к знаниям вообще), тогда как латынь требовала больших усилий и внушала молодым дворянам «отвращение» к учебе[413]. Бецкой строил на русской почве ту же оппозицию, однако, так как латынь играла незначительную роль в образовании российского дворянства в екатерининскую эпоху, ее место заняли живые иностранные языки, на которых науки преподавались дворянству.

Несколько реформ вывели русский язык на первый план. В 1780-х годах была основана Российская академия, в которой под руководством княгини Е. Р. Дашковой началось составление словаря русского языка[414]. Новая реформа государственных учебных заведений представляла собой попытку завершить начатое Бецким и обеспечить преподавание всех предметов, кроме иностранных языков, на русском. Неясно, насколько быстро эта инициатива увенчалась успехом. Сам Бецкой признавал, что было невозможно найти русскоговорящих преподавателей по всем дисциплинам, и для воплощения его проекта нужно было много времени. Поэтому нам, вероятно, стоит с осторожностью оценивать влияние подобных инициатив властей на место русского языка в государственном дворянском образовании. Недовольство, которое в 1773 году сенаторы проявляли по поводу постепенного отказа от немецкого языка в государственных учебных заведениях, также показывает, видимо, что желания властей порой не давали ощутимых результатов. Однако к концу царствования Екатерины русский язык в Кадетском корпусе не уступал в правах двум другим основным языкам, французскому и немецкому. Кадеты прекрасно владели им, о чем свидетельствуют сборники рукописных поздравлений кадет директору на русском языке. Расхожее мнение о том, что дворяне в это время были настолько подвержены французскому влиянию, что не знали родного языка, безусловно, не имеет оснований, по крайней мере если судить по успехам учеников Кадетского корпуса.

Подчеркнув, что знание русского языка было широко распространено среди дворян, мы должны также учесть, что, возможно, он в целом занимал более важное место в государственном образовании, чем в домашнем (которое оставалось важнейшей формой образования в XVIII – начале XIX века, особенно среди высшего дворянства). Существует несколько примеров почти исключительного предпочтения французского в российских аристократических семьях екатерининского времени. Так, в семье княгини Н. П. Голицыной обучение детей и общение между родителями и детьми, между семьей и близким кругом друзей того же социального положения почти всегда происходили на французском языке. В доме князей Барятинских даже российскую историю – которая в 1770-х годах, несомненно, воспринималась как средство укрепления чувства национальной принадлежности у детей – преподавали не по-русски, а по-французски[415]. Все предметы, которые в то время в семье Барятинских изучали девочки (историю, мифологию, географию, литературу, математику), им преподавали на французском, кроме языков, среди которых появляется и русский, наряду с французским, немецким и даже итальянским[416].

Наоборот, в пушкинском поколении, которое воспитывалось в александровскую эпоху и во время Наполеоновских войн, привязанность к русскому языку становится распространенным явлением. Александр Строганов, сын Павла Строганова и внук Александра Сергеевича Строганова, обучался русскому языку и литературе и читал русские сочинения, которые должны были внушить ему патриотические чувства, например пьесу Матвея Васильевича Крюковского «Пожарский» (1807), эпическую поэму М. М. Хераскова «Россиада» и речь, которую, как считается, Петр Великий произнес перед Полтавской битвой (1709). Несколько русскоязычных учителей преподавали ему неязыковые предметы на русском языке, что было трудно представить в период, когда получал воспитание его дед, в середине XVIII века[417]. Русский язык стал теперь самостоятельным предметом, который учили через письмо и чтение, в основном литературных текстов.

Более того, некоторые русские дворяне, предпочитая вести переписку на французском, во взрослом возрасте старались совершенствовать свое знание русского языка. Примером может послужить князь Борис Владимирович Голицын, один из так называемых «франко-русских писателей». Елизавета Александровна Муханова, впоследствии вышедшая замуж за князя Валентина Михайловича Шаховского, вела по-русски дневник, хотя писать на этом языке ей было сложнее, чем на французском. Ей хотелось лучше освоить русский язык: «<…> я непременно хочу прочесть весь новый Завет один раз по русски, а другой по славянски; я люблю свой отечественый язык и желаю утвердиться в нем», – писала она[418]. Сестра Бориса Голицына Софья, вышедшая замуж за графа П. А. Строганова, тоже рекомендовала изучение церковнославянского языка наряду с русским. В 1819 году она писала дочери (хоть и по-французски!): «Je suis enchantée que tu t’applique à la langue sclavone, c’est la clef du russe, et puis elle est si belle que cette raison seule devrait suffire pour l’ etudier» («Я рада, что ты занимаешься славянским, это ключ к русскому, к тому же он так красив, что одной этой причины довольно, чтобы [захотеть] учить его»)[419].

Как ни парадоксально, во многих семьях это новое стремление учить национальный язык и читать русскую литературу почти никак не повлияло на личное общение, которое, как и раньше, происходило по-французски, и французский продолжал оставаться основой дворянского воспитания. Так было, например, в семье Строгановых в первой половине XIX века. Наталья Валентиновна Шаховская (дочь упомянутой выше Е. А. Шаховской, урожденной Мухановой) и ее кузины София Александровна Муравьева, Прасковья Михайловна Голынская и Матильда Михайловна Голынская в личном общении редко обращались к русскому языку, используя французский и иногда другие языки: английский, немецкий и итальянский. Это отражало особенности их учебной программы, предполагавшей изучение разных языков, но, казалось бы, странным образом обращавшей мало внимания на родной язык[420]. Можно предположить, что патриотические чувства могли сочетаться у русских аристократов с предпочтением французского языка в бытовом общении.

В первой половине XIX века бо́льшая часть предметов во многих дворянских семьях продолжала изучаться по-французски, как нам известно по документам о Голицыных, Кернах, Соллогубах, Строгановых и других семьях. Французский аббат Фроман (Froment) преподавал на этом языке историю, географию и ботанику в домах Гурьевых, Давыдовых и Кочубеев. В семье Александра Ивановича Дмитриева, брата известного поэта и государственного деятеля И. И. Дмитриева, русский язык преподавали по субботам, а основное время было посвящено изучению французского, немецкого и других предметов: географии, древней истории и мифологии, которым обучали по-французски. Федор Васильевич Самарин, чье детство пришлось на конец XVIII века, изучал российскую историю на французском языке и во взрослом возрасте продолжал активно пользоваться французским и писал путевые заметки, исторические и религиозные сочинения на этом языке. Его сын Юрий в первые годы обучения (1820-е) не учил русский язык, о чем свидетельствует дневник занятий, принадлежащий его гувернеру – французу Пако. «Хотя он [живет] в России, он очень мало учит родной язык, – писал Пако, сокрушаясь о том, что в этой семье, по его мнению, слишком много говорят по-французски. – Без сомнения, первая причина тому – мое постоянное присутствие рядом с ним. Но если бы только я один говорил с ним по-французски, возможно, он сделал бы некоторые успехи в русском языке»[421]. Может показаться иронией судьбы, что отчасти именно по инициативе французского гувернера юному Юрию наняли учителя русского языка, благодаря чему будущий славянофил смог хорошо овладеть своим родным языком. Французский главенствовал и в семье прибалтийских дворян баронов фон Мейендорфов. В начале XIX века они еще плохо говорили по-русски, и прекрасное владение французским позволило Мейендорфам быстро войти в российское высшее общество. В александровскую эпоху дети из этой семьи переписывались с матерью по-французски и в целом пользовались этим языком в частной жизни, таким образом отодвигая родной немецкий на задний план[422]. В некоторых дворянских семьях русским языком пренебрегали даже в царствование Николая I. Так, домашним языком в семье Бахметевых, откуда происходила мать мемуаристки Е. Ю. Хвощинской, был французский, а все учителя были иностранцами. Если дети говорили по-русски, их наказывали (привязывали на грудь «языки» из красной ткани), а уроки русского были «в полном забвении»[423]. Даже детей Л. Н. Толстого в 1870-е годы обучала армия иностранных учителей (из Англии, Франции, Германии и Швейцарии), и, хотя они учили русский, французский оставался основой их образования[424].

В другой семье высокопоставленных дворян, князей Куракиных, в образовании детей русскому языку уделялось достаточное внимание, хотя французский оставался основным языком в доме. Несмотря на то что их раннее детство прошло во Франции в 1840-е годы, Елизавета Алексеевна Куракина и ее брат Борис, дети дипломата А. Б. Куракина, учили большинство предметов (русский язык, географию, древнюю историю, историю России, математику, естественную историю, физику и ботанику) на русском языке с русским учителем. По воспоминаниям самой Елизаветы, она совершенствовала познания в родном языке, переводя «Путешествие юного Анахарсиса по Греции» с французского на русский[425]. Важно отметить, что одной из причин возвращения семьи в Россию было стремление дать «русское образование» брату Елизаветы Борису[426]. Однако домашним языком семьи в то время оставался французский, о чем свидетельствуют воспоминания Елизаветы, так как, цитируя речь кого-то из членов семьи, она обычно делает это по-французски, хотя воспоминания написаны по-русски. Нельзя не отметить, что ее французский, который она выучила в пансионе во время пребывания во Франции, был не хуже, чем у ее товарищей-французов, если верить ей: «И после этого пусть попробуют нам сказать, что русские – это казаки!» – восхищенно восклицал ее учитель[427].

Однако в среде российской аристократии языком частной жизни не обязательно был французский. Например, князь М. М. Щербатов, живший во второй половине XVIII века, редко переписывался на французском с членами своей семьи и другими русскими. Те немногочисленные письма на французском, которые он посылал сыну Дмитрию, носили педагогический характер. В одном из них Щербатов поднимает вопрос о выборе языка общения и о том, почему следует учить тот или иной язык. Французский кажется ему необходимым, потому что он

a present si repandue en Europe et par consequent necessaire tant pour la conversation, que pour l’ instruction a cause du grand nombre de bons auteurs qui ont écrit en cette langue <…>.

(в настоящее время так распространен в Европе, а следовательно, необходим как для общения, так и для образования, так как большое число хороших авторов писали на этом языке. <…>)[428].

«C’est pour cella, – пишет Щербатов, – que je vous conseille en ami et en père de vous appliquer a lire les bons auteurs français, et a tacher de former votre stile sur ces bons auteurs» («Именно поэтому я советую вам как друг и как отец заняться чтением хороших французских авторов и постараться сформировать свой собственный стиль следуя этим образцам»)[429]. Таким образом, причины, по которым Щербатов считает важным изучение французского, связаны с его функцией lingua franca, литературными достоинствами французских авторов и требованиями стиля[430]. Щербатов не склонен видеть во французском язык, который может служить средством общения в любой ситуации в России и заменить русский. Вполне вероятно, что эта позиция была связана с его критикой практик и форм общения, введенных в России в результате вестернизации, хотя его пессимистическое сочинение «О повреждении нравов в России», кажется, не содержит прямых замечаний о чрезмерном использовании французского языка в России. В любом случае отказ Щербатова от использования французского в переписке не был исключением, поскольку даже в царствование Екатерины II мы находим много писем представителей элиты, полностью написанных на русском языке.

Вероятно, чаще всего речь шла не об исключительном предпочтении того или иного языка, французского или русского, а о некой форме двуязычия, при которой разные языки выполняли разные функции. Например, дворянин мог говорить по-французски с другим дворянином, но по-русски – со священником или купцом. Или же мужчины-дворяне могли общаться по-русски между собой, но переходить на французский в беседах с женщиной. В других обстоятельствах функции языков могли сближаться или даже совпадать. Так, в повседневном общении дворяне могли переходить с французского на русский, даже не чувствуя, что функции этих языков различаются[431]. Сложность причин выбора того или иного языка усугублялась тем, что уровень владения французским языком не был одинаковым у разных поколений российской аристократии. Об этом свидетельствуют примеры Голицыных и Строгановых. Наталья Петровна Голицына писала по-французски вполне свободно, однако нередко использовала «фонетическую» орфографию (несколько примеров см. в следующем разделе). Это говорит об образовании, которое получали женщины поколения Голицыной в царствование Елизаветы Петровны и в начале царствования Екатерины II: они уже были хорошо знакомы с французским, но их едва ли учили писать на этом языке. При этом детей Голицыной, как мальчиков, так и девочек, в 1770–1780-х годах гораздо лучше обучали французскому. Вероятнее всего, они были билингвами, хотя это трудно доказать в силу того, что мы не находим текстов, написанных ими по-русски, по крайней мере в период, когда они получали образование. Отец Александра Сергеевича Строганова, барон Сергей Григорьевич Строганов, в 1750-е годы вел переписку с сыном на русском языке, так как мог читать, но не умел писать по-французски. Сам А. С. Строганов тоже часто переписывался с сыном Павлом по-русски, но по другой причине: Павел родился и воспитывался во Франции и гораздо лучше владел французским, чем русским, по крайней мере в письменной речи, поэтому его отцу приходилось принимать меры для исправления этой языковой асимметрии. Целью гран-тура по России, в который А. С. Строганов отправил сына, было не только познакомить Павла с его страной, но и улучшить знание родного языка. Это было нечто новое в российском дворянском образовании. Сын Павла, которого тоже звали Александр, одинаково хорошо владел обоими языками и мог изящно выражаться как по-французски, так и по-русски, несмотря на то что редко писал по-русски вне уроков[432].

Наконец, следует отметить, что, хотя французский в начале XIX века сохранял свое главенствующее положение и многие по-прежнему продолжали изучать немецкий (хотя в меньшей степени, чем раньше, и обычно после французского), все больше и больше семей стали нанимать английских или шотландских учителей. Уже в царствование Екатерины английский учили в семьях Голицыных[433] и Строгановых[434]. Однако даже когда в александровскую эпоху среди российского дворянства распространилась англомания, увлечение английской культурой далеко не всегда подразумевало знание английского языка[435], хотя интерес к нему возрос[436]. Еще одним признаком того, что в это время некоторые русские могли читать по-английски, было основание в 1822 году шотландцем Джеймсом Бакстером, гувернером в семье Киреевских, журнала The English Literary Journal of Moscow, просуществовавшего, правда, недолгое время. Издатель журнала объяснял, что его цель заключалась в том, чтобы помочь тем, кто говорит на английском языке и изучает его, но не успевает следить за новыми публикациями английской литературы. По его замечанию, в это время во всей Европе и особенно в России наблюдалось «явное внимание к английскому языку»[437]. При этом для удобства русских читателей, недостаточно знавших английский, публикуемые тексты сопровождались французскими переводами, что говорит о сохранявшейся функции французского как языка-посредника[438].

Таким образом, в конце царствования Екатерины II языковые различия наблюдались не только между дворянством, духовенством и разночинцами, но и в среде самого дворянства. Желание знать французский мы видим в разных слоях дворянства. При этом, судя по всему, в аристократическом образовании меньше внимания уделялось изучению русского языка и общению на нем (хотя образ российского дворянина, не умеющего сказать ни слова по-русски, – это не более чем карикатура). Также аристократы стали изучать английский язык. Однако в государственных учебных заведениях (в которых по большей части и получали образование представители среднего и мелкого дворянства) начиная с екатерининской эпохи преподавание русского языка было поставлено хорошо. Изучение английского в таких учебных заведениях было редкостью, и еще долгое время его не было в главных дворянских образовательных учреждениях, таких как Сухопутный кадетский корпус и Царскосельский лицей[439].

Овладение социальными и культурными кодами с помощью изучения французского языка

Как мы видели на примере семьи князя М. М. Щербатова, дворяне стремились научить своих детей эпистолярному искусству на французском языке. Оттачивание этого навыка и использование определенных риторических формул позволяли детям усваивать понятия и ценности, которые ассоциировались с дворянским обществом. Ярким свидетельством тому могут служить дошедшие до нас письма Голицыных.

В письмах членов семьи княгини Н. П. Голицыной часто возникает тема дружбы и взаимной привязанности детей и матери. Сама Голицына постоянно напоминает детям об этих чувствах. Однако она всегда говорит о них в связи с успехами детей в учебе и с их поведением, как в следующем фрагменте (который также демонстрирует ее эксцентричную орфографию):

mon cher Boris je vous crois trop resonable et trop datacheman a vos parans <…> apropos mon cher ami je veux vous prevenir conssernan votre écriture <…> pour ce qui est de mon amitiez je vois que vous ne lambissionne pas ainsi je n’en dit rien, je ne puis conssevoir comman vous avez si peu dembition <…> si mes prieres peuvent quelque chose sur vous et que vous avez quelque atacheman pour moi, taché de vous conduire de fasson a me faire avoir des nouvelles satisfésante <…> continue seuleman a vous conduire de meme, a mon retour je tacherez au tems que je puis vous temoigné ma reconnoissance et vous prouvé mon amitiez <…>[440].

(Мой дорогой Борис, думаю, вы слишком разумны и слишком любите своих родителей <…> и по сему поводу я желаю остеречь вас, мой дорогой друг, насчет вашего почерка <…> касательно моей дружбы, я вижу, что вы не желаете ее и посему ничего об этом не скажу, мне непостижимо, отчего у вас так мало честолюбия <…> если мои просьбы хоть немного вас трогают и вы хоть малость расположены ко мне, постарайтесь вести себя так, чтобы я получала удовлетворительные новости <…> придерживайтесь такого поведения, и по возвращении я постараюсь в свое время выразить вам свою благодарность и доказать свою дружбу <…>)

Учителя также брали на вооружение эти выражения и говорили об учениках как о своих друзьях и благодетелях. Дружба считалась воплощением идеальных отношений учителей и детей. Обращение к языку дружбы, находившему выражение с помощью французской речи, было относительно новым для России явлением. Примерно в то же время французское дворянство использовало этот метод в воспитании детей, связывая «расположение» и «дружбу» с «успехами» детей. С ранних лет дети должны были учиться выражать свои чувства к родителям в установленной форме, и зачастую это продолжалось даже во взрослом возрасте[441]. Этот дискурс нашел отражение не только в письмах, но и во французских педагогических трактатах, которые российские дворяне читали задолго до Руссо, заимствуя язык дружбы как элемент дворянской культуры и культуры honnête homme. Так, в трактате, написанном специально для юных дворян и хорошо известном в России, автор[442] давал высокую оценку дружбе как форме общения, которую следует освоить молодому дворянину[443]. А. С. Строганов, судя по всему, внял этому совету, так как в своих юношеских письмах на французском он часто пишет о дружеских чувствах:

C’est un criminel, mon cher Sarasin [речь идет об одном из женевских знакомых Строганова. – Авт.], honteux des fautes qu’il a commise vis-à-vis du meilleur de ses amis qui vien devan vous comme devan son juge entendre sa sentence, oui très cher ami s’est le Baron cet homme que vous avés comblé de votre amitié c’est lui qui vien vous demander Million et Million de pardon pour la faute la plus grossiere qu’il ay pu commetre c’est-à-dire par [pour] avoir été si longtems sens [sans] vous donner de ses nouvelles[444].

(Вот преступник, мой дорогой Саразен, устыдившийся ошибок, совершенных им в отношении лучшего из друзей, и он предстает перед вами, как пред судьей, готовый услышать приговор, да, дражайший друг, это тот самый барон, человек, которому вы даровали свою дружбу, это он предстает перед вами, чтобы миллион раз умолять вас о прощении за самую ужасную ошибку, какую только мог совершить, – за то, что так долго не давал вам ничего о себе знать.)

Именно благодаря французскому языку и риторическим формулам, почерпнутым из писем своих корреспондентов и, несомненно, из книг, Строганов узнал о чувствах экзальтированной дружбы и стал обращаться к этому понятию в своей переписке[445]. Эта модель поведения оставалась важной для него на протяжении всей жизни, причем не только в отношениях с равными, но и с теми, кто стоял ниже его на социальной лестнице. «Дружеская» лексика повсеместно присутствует, например, в его переписке с учителем его сына Жильбером Роммом[446].

Ил. 4. Черновик письма князя Дмитрия Голицына к его матери Наталье Голицыной (1780, Санкт-Петербург). Документ хранится в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ. Ф. 64. К. 94. Д. 28. Л. 1) и публикуется с ее разрешения.

Еще одной целью образовательной переписки на французском языке было стремление привить politesse, то есть учтивость или любезность, одно из самых высоко ценимых аристократией умений (ил. 4 и 5). Письма юных братьев Бориса и Дмитрия Голицыных к матери полны традиционных формул, которые отражают учтивые отношения, характерные для их социального круга:

J’assure Papa de mes respects et vous prie de me croire avec la plus vive impatience de nous revoir Maman, Votre tres obeissant fils Pr. Baris Galitzin.

(Заверяю папу в моем почтении, с огромным нетерпением желаю снова Вас увидеть и прошу Вас считать меня, матушка, Вашим покорнейшим сыном, князь Борис Голицын.)

Je vous prierais, maman, de leur passer mes compliments.

(Прошу вас, матушка, передать им мой поклон [по-фр. буквально «комплименты»].)

C’est sans contredit un des hommes que j’estime le plus et si quelque sentiment en moi peut balancer celui de l’ amitié que j’ai pour lui, c’est l’ estime.

(Он, бесспорно, один из тех, кого я уважаю больше всего, а если какое-то чувство во мне и может сравниться с дружбой, которую я испытываю к нему, то это уважение. [Здесь Борис лестно отзывается о брате Дмитрии. – Авт.])[447]

Ил. 5. Письменные упражнения по французскому языку, целью которых было привить принципы учтивости. Упражнения выполнены Степанидой Барановой, которая воспитывалась в семье Барятинских (1781–1785). Документ хранится в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ. Ф. 19. К. 284. Д. 7. Л. 12) и публикуется с разрешения библиотеки.

Существует довольно много подобных примеров, когда члены семей русской аристократии выражают по-французски чувства в соответствии с правилами учтивости, используя большой набор языковых оборотов. Мы видим их, например, в письме Нины Барятинской к матери от 1782 года:

Ma tres chere Maman,

Je vous suis très-sensiblement obligé des nouvelles marques que vous me donnez de votre affection par vos bons et judicieux conseils, je ne manquerai pas d’ en profiter, et d’ étudier soigneusement ce que vous estimez que je dois apprendre, je vais apprendre, je vais m’y appliquer avec d’ autant plus de soin, que je me ferai toujours un très-grands plaisir de suivre en toutes choses vos sentimens, et de vous marquer par une entiere déférence à tout ce qu’il vous plaira de me prescrire, que je suis avec toute la soumission que je vous dois, ___ et avec un tres proffond respect,

Ma très chere Maman, Votre très soumise fille et respectueuse amie[448].

(Моя дражайшая матушка,

Я крайне благодарна вам за новые знаки вашей любви, которые вы даете мне, делясь со мной добрыми и разумными советами, я не премину воспользоваться ими и тщательно выучу то, чему, по вашему мнению, мне следует научиться, я буду учиться и буду прилагать к этому тем большие усилия, что я всегда с большим удовольствием буду следовать за вашим мнением во всем, готовая угодить вам и покорно исполняя все, что вы мне велите, и показывать со всем должным послушанием и с глубочайшим почтением, что я являюсь, дорогая матушка, Вашей покорнейшей дочерью и почитающей вас подругой.)

Вдобавок к чувствам дружбы и учтивости дворяне старались развить у своих детей эстетический вкус. Этот аспект дворянского воспитания хорошо виден в переписке Н. П. Голицыной с детьми. Несмотря на то что мать сама писала по-французски далеко не идеально, в своих письмах она преследовала цель развить у детей чувство стиля. Привычка писать по-французски стала основой воспитания детей в этой семье, что хорошо показывает, какое место эпистолярное искусство занимало в дворянской культуре. Хотя дети довольно часто переписывались с матерью, они, кажется, обычно составляли черновик письма, который правили и переписывали набело, потому что письмо должно было демонстрировать безупречный стиль[449]. Переписка на французском языке была не просто обменом информацией, но должна была свидетельствовать о прекрасном воспитании и знании кодов, принятых в среде культурных людей. Поэтому неудивительно, что Н. П. Голицына постоянно оценивала стиль в письмах своих детей. «Je suis tres contan mon cher Dmitrie de votre lettre, – пишет она. – Le stil et lécriture en est tres jolie» (Я очень довольна вашим письмом, мой дорогой Дмитрий. Стиль и почерк очень красивы). Еще пример, в данном случае с колкостью в конце: «Je suis contante de votre lettre mon cher Boris, pour ce qui est du stil je le trouve trop bien pour pouvoir me flaté qu’il soit de vous» (Я довольна вашим письмом, мой дорогой Борис, что до стиля, я нахожу его слишком уж хорошим, чтобы тешить себя надеждой, что он ваш)[450]. Эти примеры показывают, что изучение языка сопровождалось приобщением к моделям чувств и формам общения и помогало воспитать определенные качества, которые позволяли аристократии выделиться даже в дворянской среде.

И наконец, знание французского было связано с понятием honnête homme (буквально: «честный человек»), или светского человека, каковым ребенок должен был стать в процессе дворянского воспитания[451]. Согласно словарю Французской академии (1694), honnête homme – это приятный человек, воплощающий разные качества, которые считались необходимыми для светской жизни. В «Encyclopédie» ему дают сходное определение – «учтивый человек, желающий быть приятным: городские honnêtes gens – это те горожане, которые стоят выше простого люда, владеют собственностью, имеют добрую репутацию, честного происхождения и хорошо образованны»[452]. Таким образом, honnête homme принадлежит к иному социальному кругу, нежели простой народ, а его воспитание дает ему качества, необходимые для того, чтобы войти в светское общество. В их число обычно входит некоторая осведомленность в науках и искусствах, однако при этом подчеркивается, что слишком глубоких и специальных познаний следует избегать, поскольку они являются признаком педантизма, который недопустим для светского человека.

В России понятие honnête homme занимало центральное место в воспитательных планах, которыми руководствовались гувернеры, нанятые для дворянских детей. Оно постигалось при знакомстве с примерами из французской литературы и в процессе обучения. Оно оказало влияние на программу обучения в главном государственном учебном заведении для дворян, Сухопутном шляхетном кадетском корпусе, где некоторые дисциплины покажутся нам весьма далекими от нужд военных, но были необходимы для honnête homme. Это понятие появлялось в рекомендациях, которые давались гувернерам. В 1761 году князь Николай Долгорукий в рекомендательном письме, данном шевалье Жану Дезессару (Jean Dezessart) за верную службу, написал, что гувернер зарекомендовал себя как honnête homme[453]. В свою очередь Дезессар прибегнул к этому понятию, подписывая в 1765 году новый договор, чтобы предстать в лучшем свете перед следующими работодателями: он обещал дать своему ученику знания, необходимые для «l’ honneste homme, l’ homme aimable et le bon citoyen» («светскому, приятному человеку и хорошему гражданину»)[454]. Лагарп тоже апеллировал к этому понятию, наряду с понятием «гражданин», когда в 1784 году излагал свои педагогические идеи Екатерине II[455]. Идея «хорошего гражданина», к которой обращался Лагарп, часто совмещалась в понятии honnête homme с представлением об идеале дворянского общения. Например, когда Пушкин, говоря о карамзинской «Истории государства Российского», отмечает, что она «есть не только создание великого писателя, но и подвиг честного человека» (курсив наш)[456], он подчеркивает не обходительность Карамзина, а его радение об общем благе, которое считалось высоким моральным качеством. То же подразумевал и Иван Михайлович Долгоруков, когда писал стихотворение, посвященное памяти Ивана Ивановича Шувалова, основателя Московского университета[457]. Однако это понятие трудно поддается определению, так как нечасто появляется в детских письмах и письменных упражнениях и частично совпадает с социальной и эмоциональной характеристикой светского человека, высоко ставящего дружбу и учтивость. Оно усваивалось и как социальная практика, и как некое моральное обязательство, в чем большую роль играли французский язык и воспитание, которое давалось дворянским детям.

Таким образом, в семье Голицыных, как и в семье Строгановых, французский изучался и как язык семейного общения, и как основной инструмент общения с другими представителями аристократии. О тесной связи этого языка с дворянским общением говорят и записки Вигеля, в которых автор вспоминает о времени, когда ему в 1798 году пришлось поступить в пансион госпожи Форсевиль:

Мне чрезвычайно хотелось учиться в университетском пансионе; но французский язык, коим преимущественно и почти исключительно говорили тогда высшие сословия, был вывескою совершенства воспитания; я на нем объяснялся плохо, а воспитанники университетские не славились его знанием. Это заметила мамзель Дюбуа, прибавляя, что из рук г-жи Форсевиль молодые люди выходят настоящими французами. Рассуждая, что мне предназначено быть светским и военным человеком, а не ученым и юристом, сестра моя [она следила за образованием Вигеля. – Авт.] нашла, что действительно лучше отдать меня к французам[458].

Связь франкофонии с социальным кодом аристократии хорошо иллюстрирует и фрагмент из «Отрочества», второй части автобиографической трилогии, в которой Л. Н. Толстой, родившийся в 1828 году, осмысляет свое воспитание в 1830–1840-х годах. Переезд дворянской семьи из провинциального поместья в Москву знаменует начало нового этапа в развитии ребенка. «Учтивость» и отношения в обществе с этих пор начинают занимать особое место и оказываются тесно связаны с французским языком и «французским» образованием. В доме Иртеньевых (в которых, очевидно, нужно видеть Толстых) «щеголь француз», знавший «как нужно вести des enfants de bonne maison [детей из хорошей семьи]», заменил Карла Иваныча, добродушного немца, который был не искушен в светских порядках и который, по язвительному замечанию бабушки рассказчика, мог научить детей только «тирольским песням». Примечательно, что бабушка мальчика в толстовской повести называет учителя-немца «дядькой»[459], а не гувернером, а его место занимает француз, который разбирается в культурных и языковых приоритетах общества[460].

* * *

Преподавание французского в России началось гораздо раньше, чем обычно считается, но только в кругах, приближенных к царю, и в одной школе, созданной для подготовки служащих Посольского приказа. Вскоре после смерти Петра Великого изучение французского было введено в нескольких государственных учебных заведениях, однако только в царствование Екатерины II этот язык по-настоящему пустил в них корни, тогда как в дворянских семьях его успешно учили начиная по крайней мере с середины XVIII века. Таким образом, в этом отношении частное образование опережало государственное.

В течение XVIII века французский язык стал неотъемлемой частью идентичности русского дворянства, не играя при этом такой роли для других социальных групп. Российское купечество практически не изучало западноевропейские языки на протяжении всего XVIII века (возможно, иначе дело обстояло с языками народов Российской империи, с которыми русским купцам приходилось вести дела). Духовенство начало осваивать французский и немецкий в семинариях ближе к концу XVIII века. Если смотреть с этой точки зрения, то контраст между языковым профилем разных социальных групп был в России более заметен, чем во многих других европейских странах. Можно вспомнить пример Швеции, где больше половины авторов, писавших по-французски во второй половине XVIII века, не принадлежали к дворянскому сословию[461]. Этот контраст также очевиден, когда речь заходит о знании латыни в России: ученые, как и духовенство, обучавшееся в семинариях, были знакомы с латынью, для них этот язык был важным культурным маркером, в то время как российское дворянство обходило его вниманием. Дворянство получало доступ к наследию классической культуры через французский язык. Поэтому война с латынью, которую вели западные теоретики дворянского образования, в России была выиграна без единого сражения.

Расцвет французского языка в России произошел в ущерб немецкому, занимавшему важное место в образовательной системе до начала царствования Екатерины II. И все же, несмотря на то что немецкий уступил французскому пальму первенства, он никогда не исчезал из российского образования и продолжал изучаться наряду с французским практически повсеместно. В конце XVIII и в XIX веке к списку изучаемых языков добавились английский и отчасти итальянский, что свидетельствует о некоторой культурной переориентации. Поэтому российское дворянство в целом было скорее многоязычной социальной группой, а не двуязычной, знавшей только французский и русский, как часто пишут. Однако русский и французский действительно были главными языками дворянского общения, и это нашло отражение в том, как изучался французский язык. Со временем и в государственных учебных заведениях, и в дворянских семьях стало обычным делом изучать русский, чему способствовал рост национального самосознания и чего не было в первой половине XVIII века, когда русский язык как учебный предмет не существовал. Судя по истории изучения языков в России, трудно всерьез говорить о том, что «офранцузившееся» русское дворянство не знало русского языка в екатерининское время и в последовавшую за ней эпоху.

Хотя русский язык вышел из тени, в образовании высшего дворянства в царствование Александра I он все так же уступал пальму первенства французскому, который, как и прежде, использовался как язык преподавания литературы, географии, истории, а иногда математики, ботаники и так далее[462]. Как это ни парадоксально, ни усилия, прилагавшиеся в царствование Екатерины II, ни патриотический подъем во время вторжения Великой армии в Россию не привели к существенному изменению положения русского языка в этих кругах. Дело не в том, что российские власти отказались от замысла изменить соотношение языков в образовании российского дворянства, скорее наоборот. В начале XIX века они старались ввести латынь в качестве возможной альтернативы французскому, который все чаще воспринимался как язык, способный внушить опасные идеи части российского дворянства. Однако в царствование Александра I российские дворяне старались избегать таких учебных заведений, как гимназии, где латынь (которую дворяне не считали необходимым компонентом своей культурной идентичности) занимала важное место среди учебных предметов, а танцам (которые дворяне относили к значимым «дворянским искусствам»), наоборот, не обучали. Таким образом, к началу XIX века российское дворянство усвоило идеал воспитания, который не вполне согласовывался с языковой политикой властей.

В течение XIX и до начала XX века изучение французского языка в России происходило по двум моделям. Для дворян этот язык всегда был неотделим от понятий, связанных с культурой их социальной группы, таких как дружба, учтивость и стиль, тогда как для разночинцев и буржуазии это скорее был lingua franca, профессиональный язык и язык культуры. Расширение социальной базы изучающих французский язык к концу XIX века сопровождалось закатом светской франкофонии, даже несмотря на то, что в привилегированных кругах им продолжали пользоваться. Большевистская революция нанесла серьезный удар преподаванию французского: элита покинула страну или была вынуждена приспосабливаться к новому режиму, отказались от части своего культурного капитала, а прочие социальные группы обратились к немецкому, считавшемуся в новых политических условиях более важным языком.

Глава 3. Французский при дворе

Открытие сферы общения

В одной из своих книг Исайя Берлин описывал русских как «опоздавших на гегельянский праздник духа» и писал, что «гуманистическая культура» значила «больше для русских <…> чем для пресыщенных уроженцев Запада»[463]. Последняя часть этого утверждения спорна, но можно с уверенностью сказать, что позднее прибытие русских на «праздник духа» повлекло за собой ряд значительных последствий в культурной, литературной и интеллектуальной истории России[464]. Плоды культурного и интеллектуального развития, появлявшиеся в Европе постепенно, на разных исторических этапах, пришли в Россию один за другим почти одновременно, укоренились в почве, сильно отличающейся от той, на которой изначально произрастали, и подверглись весьма неожиданным преобразованиям[465]. Это заметно по тому, как развивалась история рецепции идей, литературных направлений и жанров в России XVIII–XIX веков. Эту особенность можно проиллюстрировать и на примере рецепции таких культурных моделей, как изящные манеры и галантность или салоны и литературные кружки, или на примере формирования представлений о сфере общения, нормах поведения и вкусе. Особенно важно учитывать, что появившееся у франкоязычной аристократии представление об уместном поведении в обществе, с одной стороны, и предромантические и романтические идеи о чувствительности, развращенности нравов современной цивилизации и важности национального языка для этноса, с другой стороны, пришли в Россию в течение относительно короткого периода времени.

Как мы уже отмечали, убежденность в важности определенного типа общения и определенным образом выстроенных отношений с другими дворянами была отличительной чертой российского дворянства, о превращении которого в сообщество западного типа в XVIII веке мы говорили, давая обзор исторического контекста русской франкофонии. Эта убежденность повлияла на формы воспитания детей в благородных семьях, ведь дворяне должны были играть в обществе роль, подобающую их положению (об этом мы писали в главе, посвященной обучению французскому языку). В следующей главе мы рассмотрим функции французского языка в высшем российском обществе с учетом наших выводов о сфере общения дворянства и социальных отношениях. Настоящая глава, тесно связанная со следующей, посвящена речевому поведению при дворе, потому что именно жизнь двора формировала представления придворных о модели общения и о нормах поведения аристократии и служила в этом отношении образцом.

Моделью аристократического поведения, с которой русские запоздало познакомились в XVIII веке, был человек, который благодаря своим достоинствам и манерам заслужил расположение придворного общества или кругов, приближенных к царскому двору. Такой человек был описан в конце эпохи Возрождения в сочинении Бальдассаре Кастильоне «Придворный» (1528), в котором автор настоятельно рекомендует придворным изучать иностранные языки, особенно французский и испанский[466]. Стефано Гуаццо, еще один итальянский автор XVI века, давал желающим стать частью светского общества множество советов о том, как должен строиться разговор между благородными и неблагородными людьми, молодыми и старыми, мужчинами и женщинами, мужьями и женами, отцами и детьми и так далее[467]. Книги Кастильоне и Гуаццо вскоре после своего появления были переведены с итальянского на французский[468], и в XVII веке именно во Франции оттачивалось искусство вежливого общения. Умение держать себя в обществе (savoir vivre), которым славилась французская элита, особенно во время продолжительного правления Людовика XIV, подразумевало не только наслаждение жизненными благами (les douceurs de la vie), но и проявление мягкости, любезности в отношении других благородных людей (la douceur envers le prochain). Французские авторы – в частности, Антуан Гомбо, шевалье де Мере, – рассуждали об искусстве угождать другим[469]. Человек, часто бывающий в светском обществе, должен был обладать умением вести беседу учтиво, изящно, весело и остроумно. Он должен был быть способен увлечь собеседника и импровизировать. От него требовалось быть оригинальным, иметь качество, которое по-французски называют «je ne sais quoi», что-то особенное[470]. Эта уникальная, с трудом перенимаемая манера держать себя, вести беседу и взаимодействовать с другими людьми из благородного сословия представляла собой тип культурного капитала, служила его обладателям маркером социального превосходства. Это умение также обеспечивало высокий статус как женщинам, так и мужчинам, состоящим на гражданской службе, в то время как аристократический престиж все меньше ассоциировался с военной доблестью[471].

Ведущая роль женщины в светском обществе и при дворе в раннее Новое время особенно подчеркнута в тексте Б. Кастильоне, третья часть которого во многом посвящена изяществу, которое женщины привносили в благородное общество, и обходительности, или galanterie, которую мужчины должны проявлять в их отношении. Более того, начиная с XVII века многие женщины во Франции стали играть важную роль хозяек салонов – социальных институтов, которые, по словам Антуана Лилти, функционировали как «зона взаимодействия придворного сообщества, элиты и литераторов» и которые формировались под влиянием придворных ценностей и практик[472]. Обычно салон устраивался на регулярной основе в частном доме, который становился полуобщественным пространством, где социальные границы были относительно проницаемыми и куда попадали люди разного происхождения. Единственной целью этих собраний было налаживание социальных контактов, поэтому гости проводили время в основном за разговорами, хотя по желанию хозяйки, или salonnière, могли устраивать чтения стихов, лекции, театральные представления и музыкальные концерты. Участниками были как мужчины, так и женщины, и задачей salonnière было объединить гостей и задать определенный тон беседе[473]. На протяжении долгого времени с XVII до начала XIX века знаменитые salonnières (маркиза де Рамбуйе, мадам де Лафайет, мадемуазель де Скюдери, маркиза де Ламбер, мадам де Тансен, мадам Жофрен, мадам дю Деффан, мадемуазель де Леспинас, мадам Неккер, мадам д’ Эпине и другие) устраивали салоны (главным образом в Париже), каждый из которых был уникальным по социальному составу и интеллектуальным и художественным предпочтениям, однако все их объединяла верность принципам аристократической культуры[474].

В данном случае нас не интересуют научные споры о том, какое влияние женщины – хозяйки салонов оказали на Просвещение[475]. В то же время некоторые выводы, содержащиеся в исследовании А. Лилти, посвященном отличию сообщества аристократов от сообщества писателей и интеллектуалов, могут быть с некоторыми оговорками применены и к истории России XIX века[476]. Частое появление литераторов в парижских салонах XVIII века, заявляет Лилти, еще не доказывает, что салон был главной институцией République des Lettres, или республики словесности[477]. По его мнению, салоны лучше рассматривать в качестве «оплотов аристократии», предоставлявших социальное пространство для le monde или le beau monde. Они были скорее «королевством учтивости», нежели литературными и интеллектуальными собраниями. Философы посещали салоны в поисках аудитории, не принадлежащей к ученому миру (особенно их интересовала элита), и их принимали только с условием, что они будут подчиняться нормам аристократического общества[478].

Если обратиться к истории развития сферы общения в России, то мы увидим, что уже в начале XVIII века русские дворяне были вовлечены в социальные сети в Западной Европе и что знание французского языка имело в этом отношении большое значение. Так, российский посол в Голландии Андрей Артамонович Матвеев оставил записки о своей поездке во Францию в 1705–1706 годах. Кроме наблюдений, касающихся политического устройства Франции, ее двора и так далее, Матвеев писал о социальной жизни французской аристократии. Он отмечал, что женщины играли в ней важную роль наравне с мужчинами. Аристократы устраивали в своих домах театральные представления и сами принимали в них участие, не в последнюю очередь ради «особливо же изрядного изречения языку французского». Посетители таких собраний могли свободно общаться, играть в карты и «разговаривать без всякаго подозрения и слова»[479]. Еще один русский дипломат, еще в царствование Петра I побывавший на Западе, князь И. А. Щербатов, обнаружил в Лондоне новые возможности для установления социальных контактов, в большом количестве доступные тем, кто владел английским или французским языком. В письмах, которые Щербатов в качестве упражнения писал по-французски своему учителю, он рассказывал о посещении театров, питейных заведений и кофеен, многие из которых располагались в окрестностях Чаринг-Кросс, где он проживал, причем некоторые из этих заведений обслуживали лондонское французское сообщество[480].

Новые формы общения на европейский манер вводились на русской почве по инициативе самого императора, что нашло отражение в указе 1718 года, где был описан порядок проведения ассамблей – деловых или развлекательных собраний в частных домах. Участники ассамблей (как мужчины, так и женщины) были вольны говорить о чем угодно и приходить и уходить, когда пожелают. В указе объяснялось происхождение слова «ассамблея» и, следовательно, косвенным образом давалось указание на место происхождения – или, по крайней мере, одно из таких мест – этого социального новшества: «Ассамблея – слово французское, которое на русском языке одним словом выразить невозможно»[481].

В указе об ассамблеях ничего не говорилось об использовании иностранных языков, но так как эти собрания посещали среди прочих сподвижники Петра, заинтересованные в изучении французского, внедрение этих новых социальных практик не могло обойтись без развития новых языковых навыков[482]. Теме владения иностранными языками было уделено достаточно большое внимание в более объемном документе, появившемся по указу Петра в 1717 году, за год до вступления в силу указа об ассамблеях, – в так называемом «Юности честном зерцале, или Показании к житейскому обхождению», содержавшем правила поведения в обществе[483]. Созданное как пособие по воспитанию молодых дворян и дворянок, «Юности честное зерцало» включало наставления, предписывающие уважать родителей и слушаться их, держать обещания, вести себя скромно и сдержанно, запрещающие рыгать и кашлять в лицо другим, лгать, плохо говорить об умерших, а также советы о том, как следует вести беседу, сидеть за столом, есть, сморкаться и вести себя на улице[484]. Молодых дворян призывали обучаться иностранным языкам, а также верховой езде, танцам и фехтованию[485]. В связи с этим им рекомендовалось постоянно общаться друг с другом на иностранных языках. Одним из практических преимуществ знания иностранного языка было то, что таким образом дворяне могли скрывать свои мысли от слуг. Другое заключалось в возможности отграничить себя от «не знающих болванов»[486]. При этом в «Юности честном зерцале» появилось понятие «благочестный кавалер» – русский вариант honnête homme, который должен быть скромным, вежливым и уметь вести беседу[487]. Владение иностранными языками было одним из умений, которые позволяли молодому дворянину стать придворным[488]. В одной из статей отмечается важность языковых познаний:

Младыя отроки, которыя приехали из чужестранных краев и языков с великим иждивением научились, оныя имеют подражать, и тщатися, чтоб их не забыть, но совершеннее в них обучатися: а имянно чтением полезных книг, и чрез обходителство с другими, а иногда что-либо в них писать и компоновать, да бы не позабыть языков[489].

Однако только в послепетровскую эпоху, когда французская культурная модель заняла доминирующее положение в среде российской светской элиты, русские дворяне в полной мере познакомились с понятием галантности. «Любовь, – остроумно замечал В. М. Живов, – появилась в России довольно поздно, ближе к концу XVII века, и поначалу в сущности не имела голоса и слов, способных ее выразить». Это не означало, поспешно добавлял он, что «до этого времени русские жили как дикие животные и между ними не было любви», но «не существовало культурной традиции любовных отношений и слов, связанных с ними: у русских не было трубадуров, Петрарки и даже Боккаччо». Когда любовь «вторглась в публичное пространство» в петровскую эпоху, «умение ухаживать и вести галантные беседы практически полностью отсутствовало», и необходимо было скорее приобрести его, потому что вдруг выяснилось, что любовь была не только чувством, но и искусством[490]. В это время в Европе главными учителями в данной области, как и во многих других, были французы, и поэтому переводы с французского стали учебниками искусства галантности. Важнейшими из них стали аллегорический роман Поля Тальмана «Le voyage à l’ ile d’ Amour» (1663), который был опубликован в переводе В. К. Тредиаковского в 1730 году, и книга Жана Франсуа Дрё дю Радье «Dictionnaire d’ Amour» (1741), переведенная Александром Васильевичем Храповицким и опубликованная на русском языке в 1768 году[491]. Скрупулезно сопоставляя тексты Тредиаковского и Храповицкого, которые отражают разные стадии развития галантного языка в России, В. М. Живов на их примере проиллюстрировал, как европеизация повлияла на сферу социальных отношений[492].

В послепетровской России также существовала французская салонная культура, однако она возникла далеко не сразу, а много лет спустя после смерти Петра, несмотря на его попытки привить обществу формы западной социабельности. Во второй половине столетия общение и налаживание социальных контактов происходили в дружеских кружках, которые начали собираться в это время и могли включать в себя широкий круг лиц[493]. Так, уже в начале царствования Екатерины II А. С. Строганов устраивал в своем дворце на Невском проспекте приемы, на которых русские и иностранные гости, включая литераторов, слушали и обсуждали выступления на французском языке на ученые темы и наслаждались щедрым гостеприимством хозяина[494]. Однако эти собрания не были в полной мере салонами, так как женщины, по всей видимости, не принимали в них участия или, по крайней мере, не были в центре внимания[495]. И только с начала XIX века салон как социальное и культурное мероприятие в том виде, в котором он был известен во Франции, по-настоящему утвердился в России. Появилось много знаменитых хозяек салонов: Софья Александровна Бобринская, Зинаида Александровна Волконская, Авдотья Петровна Елагина (урожденная Юшкова, Киреевская по первому браку), Евдокия Петровна Ростопчина (жена одного из сыновей Федора Васильевича Ростопчина), Александра Петровна Хвостова (племянница поэта М. М. Хераскова, хозяйка петербургского салона, который посещал Жозеф де Местр, посол Пьемонта в России с 1803 по 1817 год)[496]. Александра Осиповна Россет, к воспоминаниям которой мы обратимся в следующем разделе, была хозяйкой салона, в котором бывали А. С. Пушкин, П. А. Вяземский, Н. В. Гоголь и М. Ю. Лермонтов[497]. Вероятно, существовали некоторые языковые отличия между «аристократическими» и «литературными» салонами (например, теми, которые устраивали поэты Антон Антонович Дельвиг и Василий Андреевич Жуковский, а также писатель Владимир Федорович Одоевский). Впрочем, довольно сложно провести четкую границу между этими типами салона, тем более что некоторые литературные салоны устраивались дворянами и дворянками, приближенными ко двору. В любом случае главным языком беседы во многих салонах, особенно тех, что имели литературную направленность (например, салоны А. А. Дельвига, Екатерины Андреевны Карамзиной – второй жены Н. М. Карамзина – и А. О. Смирновой-Россет), был не французский, а русский[498].

Появлению французского языка в салонах, так же как и освоению характерных для французской модели салона практик, способствовала и интернациональная природа общества Санкт-Петербурга, в котором находился императорский двор и который был крупным дипломатическим и культурным центром, в частности приезд в Россию французских дворян, бежавших из Франции после начала Французской революции в 1789 году. Более того, некоторые российские хозяйки салонов были женами французских эмигрантов. Например, Аграфена Александровна Бибикова, салон которой в конце XVIII века часто посещали дипломаты, в том числе граф де Сегюр и граф фон Кобленц, была замужем за Жаном-Франсуа де Рибопьером, приехавшим в Россию в 1770-е годы и служившим адъютантом фаворита Екатерины II Г. А. Потемкина. Александра Григорьевна Козицкая, хозяйка влиятельного литературного салона, собиравшегося в 1820-е, 1830-е и 1840-е годы, была женой графа Жана-Франсуа-Шарля де Лаваля де ла Лубрери[499]. Существует мнение, что российские хозяйки салонов пытались продолжать традицию учтивости (politesse), которая, как считалось, была уничтожена во Франции революцией, а французские эмигранты, со своей стороны, видели в салонах возможность вести благородный образ жизни, к которому они привыкли[500].

Прежде чем завершить наш краткий обзор контекста, в котором французский язык стал главным языком двора и аристократического общества в России, необходимо сделать еще два замечания. Во-первых, наряду с моделями придворной жизни и общения при дворе, которые Россия переняла в XVIII веке, мы видим и сильную критику этих моделей. По наблюдениям П. Берка, уже в XVI веке появляется критика Б. Кастильоне, в которой выражается обеспокоенность Северной Европы по поводу «культуры перформативности» (culture of performance)[501]. Эта традиция укоренилась во Франции, в которой пороки двора ассоциировались прежде всего с Италией, а некоторые писатели выступали против итальянизации французского языка. Вероятно, в Россию эта критика двора пришла через французские полемические или педагогические тексты, такие как «Совершенное воспитание детей», приписываемое Жану Батисту Морван де Бельгарду[502], которое вышло в русском переводе в 1747 году и переиздавалось в 1759 и 1775 годах. Автор не отвергает двор как институцию, но предупреждает юных читателей о пороках, которые, по его мнению, с ним связаны, – например, об интригах и лицемерии[503]. Нам неизвестно, знал ли драматург Д. И. Фонвизин о книге Бельгарда, но он также с презрением говорил о льстивых придворных устами Стародума, выразителя авторских идей в комедии «Недоросль» (1782)[504]. Сходную неприязнь к придворной жизни можно обнаружить и в некоторых текстах рукописного сборника французских произведений, созданного незадолго до 1783 года автором, личность которого нам неизвестна. Приводя выдержки из «Характеров» Ж. де Лабрюйера, письмо, адресованное графу де Бюсси, и сонет неизвестного автора, автор изображает двор как отвратительный мир лести, фальши и обмана, как страну, «где радости явны, но притворны, а горести глубоко скрыты, но подлинны»[505].

Стилизованное поведение участников салонов было предметом критики как со стороны некоторых членов элиты, так и со стороны не входивших в привилегированные круги лиц, которых не принимали в эти собрания для избранных, и тех, для кого критика салонных нравов была формой социального и литературного капитала. Так, уже во второй половине XVII века Мольер высмеял манерность (préciosité) этих кругов в нескольких комедиях[506]. Однако главный импульс критике салонного общества дал в середине XVIII века Жан-Жак Руссо в своих рассуждениях о падении нравов и неравенстве[507]. Осуждение светского общества станет традиционным в русской литературе на протяжении двух столетий после мольеровской эпохи. Например, как показал Д. Брайан Ким, И. А. Крылов взял за основу одну из мольеровских пьес, создавая свою одноактную комедию «Урок дочкам» (1807). Смело переписывая «Смешных жеманниц» Мольера, Крылов призывает русских, живущих в наполеоновскую эпоху, не поддаваться галломании подобно двум его героиням – молодым сестрам, которые влюбились в слугу из-за его французской внешности и его (безуспешных) попыток выражаться по-французски[508]. Русские писатели конца XVIII – начала XIX века, вдохновившись сентиментализмом и романтизмом, высоко ценили чувства и естественность. Поэтому они стремились изображать «beau monde» с его церемонностью и этикетом как лицемерное и пустое общество. Эти авторы согласились бы с сентенцией, которой заканчивались «Смешные жеманницы» Мольера: «On n’aime ici que la vaine apparence» («Здесь, я вижу, ценят лишь суетную видимость»)[509].

Во-вторых, мы должны учитывать границу, проведенную А. Лилти между аристократическими приемами в форме парижского салона и литературными и интеллектуальными собраниями в духе «Республики ученых», и не смешивать социальную жизнь аристократической гостиной, где в центре внимания были женщины, и исключительно мужские литературные общества и политические кружки, которые появились в России в александровскую эпоху. И тем более не следует путать дворянские салоны или soirée с возникавшими в эпоху правления Николая I (особенно в 1840-е годы) кружками, завсегдатаями которых были писатели, критики и представители зарождающейся интеллигенции. Здесь люди собирались не для того, чтобы вести учтивые, приятные беседы: напротив, они страстно спорили о философии, литературе и так называемых «проклятых вопросах» – о существовании Бога, национальной идентичности и судьбах нации. Дискуссии, часто не утихавшие до поздней ночи, со временем все больше велись на русском языке, потому что литературное и интеллектуальное сообщество, несмотря на большое количество дворян в его рядах, утрачивало непосредственную связь с аристократической культурой, то есть уходила в прошлое ассоциация литературы с mondanité. Главные деятели интеллигенции в николаевскую эпоху, как мы уже отмечали[510], не имели дворянского происхождения, их не воспитывали иностранные учителя и гувернантки, поэтому они либо вообще не говорили на французском языке, либо имели очень скромные познания в нем. Женщины в этих кружках либо отсутствовали вовсе, либо играли гораздо менее значительную роль, чем в аристократических гостиных.

Французский язык как показатель статуса русского двора

Доминик Ливен писал, что для Романовых, как и для Габсбургов, создание империи и сохранение за ней статуса великой европейской державы было «основным приоритетом»: «Чувство гордости, имидж и легитимность правителей абсолютно и бесспорно были привязаны к статусу великой державы их династических империй»[511]. Для державы, которая была расположена на периферии Европы и невысоко оценивалась посещавшими ее время от времени представителями «культурных» наций, знание иностранных языков и владение европейским lingua franca были необходимыми условиями для достижения успеха в политической борьбе и культурной дипломатии, которая была важной частью этой борьбы. Устанавливая связи с иностранными дворами в XVIII и XIX веках, Россия в большей степени обращалась к германскому миру, чем к Франции[512]. (Германское влияние нашло отражение, например, в том, что для обозначения придворных чинов в России использовались слова немецкого происхождения[513].) Однако начиная примерно с середины XVIII века именно широко распространившаяся французская модель светского общества была взята на вооружение русским двором (так же как и германскими дворами). Этому примеру последовала столичная аристократия, и постепенно французская культура из Санкт-Петербурга и Москвы распространилась практически по всем провинциальным центрам[514].

Как известно, французское культурное влияние начало преобладать при российском дворе при Елизавете Петровне, дочери Петра Великого, и в это же время французы, посещавшие Санкт-Петербург, стали замечать, насколько хорошо русские владеют их языком[515]. Важную роль в культурном и языковом «офранцуживании» елизаветинского двора сыграла французская театральная труппа, дававшая представления в Санкт-Петербурге с 1740-х годов. Французские актеры появились в России (в том числе и при дворе) уже в 1720-х годах, однако постоянной труппы в тот период не существовало. В 1730-е годы появилась труппа итальянских комедиантов и актеров, существовала также немецкая труппа, но она была распущена после смерти императрицы Анны Иоанновны. Так как репертуар немецкой труппы по большей части состоял из французских пьес, можно предположить, что причиной приглашения в начале 1740-х годов французской труппы из Касселя было желание двора видеть французские пьесы на французском языке. Официальное приглашение кассельские актеры получили уже при Елизавете Петровне, которая сама говорила по-французски и во время переворота, приведшего ее к власти в 1741 году, пользовалась поддержкой французских дипломатов. Однако решение о приглашении этой труппы было принято до переворота графом Рейнгольдом Густавом Лёвенвольде, обер-гофмаршалом двора. Вероятно, на это решение повлияли личные вкусы самого графа. Однако, как отметил А. Г. Евстратов в исследовании, посвященном франкоязычному придворному театру в России, желание иметь постоянную французскую труппу в Санкт-Петербурге, несомненно, преследовало и политические цели[516].

А. Г. Евстратов указывает, что французские театральные труппы начали гастролировать за границей с 1670-х годов и к началу XVIII века количество постоянно пребывающих за пределами Франции трупп возросло. К концу 1730-х годов пять европейских дворов – Брюссель, Ганновер, Гаага, Мангейм и Мюнхен – имели постоянные французские труппы[517]. Таким образом, российский двор решил последовать новой моде в сфере культурной политики довольно рано, еще до того, как главные европейские дворы стали приглашать к себе французские труппы. Саксонский посол, который выступал в качестве посредника при найме итальянских актеров для российского двора, считал, что эта инициатива была связана с желанием императрицы «сделать ее двор и государство блистательными»[518].

В предисловии к пьесе «Китайский сирота» (1753) Вольтер недвусмысленно высказался о важности распространения французского театра в Европе:

И таким образом, мы видим, что едва Петр Великий дал России порядочное правительство и построил Санкт-Петербург, как в этом городе появились театры. Чем лучше становится Германия, тем больше, как мы видим, она заимствует наши пьесы. Те немногие страны, которые не познакомились с ними за последнее столетие, не вошли в ряды цивилизованных государств[519].

Последняя фраза красноречиво свидетельствует о связи, которая установилась в общественном сознании между театром, в особенности французским, и фигурой монарха. Слава двора и его «цивилизованность», для которой большое значение имело наличие французского театра, были козырями в тех случаях, когда подвергались оценке престиж монарха и репутация государства. Людовик XIV осознавал ценность таких шагов в области культурной дипломатии: расходы на подобные вещи «могут показаться нецелесообразными», замечал он, но в действительности они производят «выгодное впечатление роскоши, власти, богатства и величия» на иностранцев[520]. К тому же в Европе XVIII века дворы активно соперничали друг с другом. Путешественники и дипломаты сравнивали их, а монархи и придворные старались сделать так, чтобы именно их двор оказался в лидерах. Императрица Анна Иоанновна в 1730-е годы с надеждой – или с беспокойством – поинтересовалась у пленного французского офицера, находит ли он ее двор блистательным и превосходит ли его в этом отношении французский двор[521]. В середине XVIII века русский двор стремился превзойти версальский, служивший для Европы главным образцом. Однако ослепить иностранцев роскошью было недостаточно; двору необходимо было также продемонстрировать тонкий вкус, и лучшим средством для этого в то время был французский театр, знакомый всем великосветским иностранцам.

В 1763 году в российском придворном театре была поставлена на французском языке трагедия Вольтера «Заира», роли в которой исполнили сами придворные. Подробно описав представление в депеше, адресованной в Лондон, посол Великобритании граф Бакингемшир закончил свой рассказ следующими словами:

Все отличалось таким изяществом и великолепием, что описание, которое может показаться преувеличенным, на самом деле лишь едва отдает им должное. Если принять в соображение, сколь немного лет прошло с тех пор, как в этой стране появились изящные искусства, и сколь значительную часть этого времени ими очень мало занимались, то покажется весьма удивительным, что представление подобного рода можно было подготовить и осуществить за несколько недель[522].

Даже если этими словами он желал польстить Екатерине II, которая (и об этом послу было хорошо известно) читала корреспонденцию иностранных дипломатов, они явно демонстрируют существовавшую в сознании людей того времени связь между наличием театра и «цивилизованностью» двора. Правда, представления были призваны впечатлить не только иностранцев. Сами русские, как придворные, так и жители столицы, тоже были частью театральной аудитории. Они также должны были ассоциировать двор и монарха с величием и изысканностью и перенимать модели поведения, которые видели на сцене, так как театр, согласно идеям барона Якоба Фридриха фон Бильфельда, одного из любимых авторов Екатерины II, был развлечением, способным сделать людей цивилизованными.

Франкоязычный придворный театр играл важную роль в распространении императорской власти, чему посвящена классическая работа Ричарда Уортмана. Нельзя сказать, что символическая сила этого культурного заимствования была основана на его чужеродном характере и что оно в этом смысле является примером практики, которую Уортман описал как соотнесение «монарха и элиты с иностранными образами политической власти»[523]. На наш взгляд, его эффективность объясняется тем, что российский двор тем самым символически вставал в один ряд с европейскими дворами и стремился помериться с западными соперниками. Мы вернемся к этому вопросу, когда будем говорить о появлении первых российских текстов на французском языке и одновременном развитии литературы на русском.

Примерно через пятнадцать лет после появления постоянной французской труппы при российском дворе, в 1756 году там появилась и русская труппа. Это событие отражало растущее убеждение в том, что русский язык также пригоден для создания качественной литературы, и поднимало статус национального языка, который должен был встать в один ряд с самыми «цивилизованными» языками. Однако в действительности русскую труппу финансировали не так щедро, как французскую, и русский придворный театр не мог похвастаться столь же высокой репутацией, как французский. Дошло до того, что, когда русская комедия и французская комическая опера должны были быть представлены на сцене в один вечер, руководство театра не стало сообщать, в каком порядке будут показаны спектакли, чтобы русским актерам не пришлось играть перед пустым залом. Правда, и французская труппа подвергалась критике иностранцев, посещавших Санкт-Петербург. Русские воспринимали подобную критику особенно остро, и причина этого вполне очевидна: любые замечания, уравнивающие ведущую труппу российского двора с провинциальным французским театром, могли восприниматься как оскорбление самого двора[524].

Французское культурное и языковое влияние укрепилось при дворе во время правления Екатерины II, хотя сама императрица совсем не была поклонницей Франции. Она была дочерью немецкого принца и научилась говорить по-французски у гувернантки из семьи гугенотов мадемуазель Кардель еще до того, как приехала в Россию в 1744 году в возрасте четырнадцати лет. Познания Екатерины во французском языке были очень глубоки, как показал Жорж Дюлак в подробном анализе переписки императрицы с Фридрихом Мельхиором Гриммом, с которым она была очень близка. Она читала много французской литературы (в том числе и средневековых авторов), прекрасно разбиралась в языке театра, умело обращалась с трудной и устаревшей лексикой, использовала интересные пословицы и идиоматические выражения, понимала тонкости стиля, что позволяло ей говорить на французском легко и непринужденно, а также была способна придумывать неологизмы для большей экспрессивности или ради шутки[525].

То, что Екатерина отлично владела французским языком, имело большое значение для воплощения в жизнь ее стремления сделать Россию европейской державой, вызывающей уважение благодаря не только своим военным успехам, но и своей культуре. Привлекательность российского двора для видных иностранных гостей (таких, как Ф. М. Гримм, принц де Линь, король Швеции Густав III, франкоязычные дипломаты и так далее) была обусловлена статусом Санкт-Петербурга как европейского культурного центра[526], а статус, в свою очередь, зависел и от способности тех, кто обитал в этом городе, прекрасно говорить по-французски. Императрица сама подавала подданным пример, ведя на французском языке переписку с другими монархами (Фридрихом II, Густавом III и Марией Терезией), литераторами и учеными (Д’ Аламбером, Бюффоном, Дидро, Мармонтелем и Вольтером) и известными фигурами светского общества, такими как принц де Линь и мадам Жофрен, которой Екатерина II восхищалась[527]. Более того, императрице нравилось играть роль хозяйки салона. (Она была примером для мадам Неккер[528].) Екатерина также прекрасно понимала, какое, как мы могли бы выразиться, пропагандистское значение имела ее переписка на французском и в особенности переписка с Вольтером[529]. И она, и Вольтер осознавали, что вскоре их письма обретут широкую известность среди европейских интеллектуалов, и учитывали это в своей переписке. Поэтому существует огромная разница между этими текстами и перепиской Екатерины с Гриммом, которая была куда менее публичной и гораздо более интимной[530]. Не случайно письма Екатерины к Вольтеру написаны гораздо лучше и содержат меньше ошибок, чем ее письма к Гримму, ведь в них императрица стремилась показать себя образцом просвещенного монарха[531].

Французский как язык двора в эпоху правления Екатерины II

Получить хорошее представление о французском языке и его роли в жизни российского двора начиная с екатерининской эпохи можно, обратившись к воспоминаниям придворных, которые часто цитировали то, что слышали. Безусловно, относиться к этим свидетельствам следует с осторожностью, как и к любой информации из мемуарной литературы. Однако даже если усомниться в точности цитат, сложно представить, что авторы воспоминаний воспроизводили в своих текстах фразы на французском, если на самом деле они были сказаны по-русски.

Одним из источников, проливающих свет на то, как говорили по-французски при дворе, является дневник уже упомянутого А. В. Храповицкого, служившего статс-секретарем Екатерины[532]. Записи в дневнике свидетельствуют о том, что императрица довольно часто говорила с русскими придворными по-французски. Например, в июне 1785 года она ответила на замечание Льва Александровича Нарышкина о том, что язык попугаев так же сложен, как и человеческий, следующей остротой: «Je ne savois pas cela; je donnerais à la Perruche la survivance de votre charge!» («Я об этом не знала; когда вы умрете, я назначу на ваш пост попугая»)[533]. Действительно, складывается впечатление, что разговоры в присутствии придворных часто велись исключительно на французском. Так, описывая события сентября 1789 года, Храповицкий пишет:

Л. А. Нарышкин сказал при туалете о нововышедших книгах: Vie privée d’ Antoinette de France [частная жизнь Марии-Антуанетты] и l’ histoire de la Bastille [история Бастилии]. [И императрица ответила]: «Ce sont des libelles et je ne les souffre jamais» [ «Там все клевета, терпеть их не могу»]»[534].

Екатерина нередко разговаривала по-французски и с самим Храповицким. Так, в сентябре 1786 года она, проходя мимо него, сказала: «Bonjour, Monsieur. Il fait bien froid» («Добрый день, мсье. Сегодня очень холодно»)[535], а в другой раз посетовала: «Je vous fatigue trop, je ne vous ménage guère» («Я слишком вас утомляю, совсем не берегу»)[536]. Таких случаев множество, они позволяют заключить, что французский был средством повседневного общения между императрицей и ее статс-секретарем[537]. Храповицкий также обычно говорил с Екатериной по-французски. Например, в одной из записей читаем: «Я сказал: „C’est un dessein prémédité“ („Это продуманный план“)»[538], а в другой: «Я сказал, que les circonstances s’eclairciront et la diète de Stockholm fera voir ce, qu’il faut faire» («что обстоятельства прояснятся, и стокгольмский парламент покажет, что требуется предпринять»)[539]. Или о парижских событиях 1789 года: «Я [сказал]: „c’est une véritable Anarchie“ [„это настоящая анархия“]. „Да! ils sont capables de pendre leur Roi à la lanterne, c’est affreux“ [„они готовы повесить своего короля на фонарном столбе, это ужасно“]»[540].

При этом из записок Храповицкого следует, что Екатерина II часто прибегала и к русскому языку, и переход с одного языка на другой был характерной чертой ее речи. Узнав в апреле 1787 года об убийствах в Малороссии, императрица сказала: «Cela est affreux [Это ужасно]. Многое относится к худому смотрению»[541]. В дневнике зафиксированы и более сложные случаи смешения языков, хотя, повторим, сложно судить о том, насколько достоверны свидетельства Храповицкого. В качестве примера можно привести запись от ноября 1788 года, где процитированы слова Екатерины II по поводу сумасшествия английского короля: «Верю, on peut être étouffé [это может быть тягостно], для того, что несносно быть при сумасшедших; я испытала с князем Орловым; для чувствительного человека мучительно: on pourra devenir fou [самому можно сойти с ума]»[542]. В связи с этим возникает вопрос, чем был обусловлен выбор императрицей того или иного языка: темой или обстоятельствами? Можно предположить, что здесь были задействованы, сознательно или подсознательно, определенные факторы, которые нередко влияют на выбор языка и переход с одного языка на другой в устной и письменной речи билингвов[543]. При этом, однако, мы сталкиваемся с примерами, которые не вписываются в рамки жестких правил и не позволяют выявить определенные причины перехода с одного языка на другой, кроме настроения, прихоти или предпочтения говорящим одного языка другому.

Судя по всему, Екатерина II переходила на французский в тех случаях, когда речь шла о государственных делах, в особенности о внешней политике[544]. Французский чаще всего появляется в дневнике Храповицкого, когда обсуждаются вопросы, связанные именно с этой сферой (а проблемы внешней политики – это то, чем по долгу службы должен был в первую очередь заниматься Храповицкий). Французский возникает и тогда, когда речь заходит о делах двора и о других людях, например о поэте Г. Р. Державине: «Ея Величеству трудно обвинить автора оды в „Фелице“, cela le consolera [это его обрадует]. Донесть о благодарности Державина – „on peut lui trouver une place [для него может быть найдено место]“»[545]. (В данном случае фразы на французском, очевидно, передают слова самой императрицы.) Вполне предсказуемо[546] и то, что французский в записках используется, когда говорится о литературных и научных текстах, например о словаре, составленном Федором Янковичем де Мириево: «„Cela montrera la filiation des mots [Он покажет происхождение слов]“. Я [сказал]: „de cette filiation des langues s’ ensuivra la derivation des peuples, engloutis par les temps fabuleux [когда это происхождение будет установлено, нам станет ясно и происхождение народов, растворившихся во временах, о которых повествуют легенды]“»[547]. На французском императрица говорит и о медицинских вопросах (примеры этого мы также постоянно находим в записях, фиксирующих речь русских билингвов)[548]. Так Екатерина II говорит о своем здоровье: «On n’a plus de barre sur la poitrine» («теснота в груди прошла») и «je suis plus ramassée» («я чувствую себя немного лучше»)[549].

Согласно дневнику Храповицкого, Екатерина любила обращаться к французскому, когда находила в нем устойчивые выражения, позволявшие ей образно выразить мысль. Приведем примеры (при этом не будем забывать, что Храповицкий, возможно, сам решал, какие из фраз записать на французском): «je mettrais la main au feu» («готова поклясться»; буквально: «я сунула бы руку в огонь»), «qui s’excuse s’accuse» («кто извиняется, обвиняет сам себя») и «payer les pots cassés» («платить по счетам»; буквально: «платить за битые горшки»)[550]. Кроме того, французский – это язык, позволяющий отпускать колкости и делать уничижительные замечания. Например, в декабре 1789 года Храповицкий сделал следующую запись: «Не хорошо отзывались о астраханском губернаторе Алексееве: „Il va se casser le nez“ („Его ждет неудача“; буквально „Он сломает себе нос“)»[551]. Также по поводу Русско-шведской войны 1788–1790 годов Екатерина язвительно заметила: «Le roi de S. est enfuit comme un chien qu’on chasse de la cuisine, les oreilles pendantes et la queue entre les jambes» [ «Король Швеции бежит, как пес, которого выгнали с кухни, прижав уши и опустив хвост меж лап»][552]. Примерно в то же время императрица так отозвалась о прусском короле: «Il est fait pour être mené» [ «Он создан для того, чтобы им управляли»][553]. Однако далеко не всегда обращаться к французскому императрицу побуждало желание найти меткое выражение. Например, говоря о Н. И. Новикове, что «C’est un fanatique» («Он фанатик»)[554], она, вполне вероятно, решила перейти на французский, потому что слово «фанатик» еще не укоренилось в русском[555].

Записки Храповицкого убеждают нас в том, что Екатерина II использовала французский ежедневно, в разных ситуациях, особенно когда требовалось обсудить некоторые темы. Вместе с тем объяснить, почему императрица отдавала предпочтение французскому языку перед русским, порой можно только тем, что французский в некотором смысле был для нее более родным языком, чем русский и даже немецкий, или тем, что в определенный момент французский почему-то занимал главное место в ее сознании[556]. Конечно, в большинстве случаев Екатерина II могла выразить свою мысль на русском так же хорошо, как и на французском, а предпочтение французского для выражения некоторых весьма простых идей никак нельзя объяснить языковой компетенцией императрицы. Точно так же далеко не каждый случай перехода с одного языка на другой объясняется обстоятельствами. Часто фразы, которые Храповицкий цитирует по-французски, были сказаны в присутствии его одного, а значит, ни императрице, ни ему не было нужны прибегать к французскому как светскому языку, языку самопрезентации двора или lingua franca, доступному иностранным гостям. Когда, сокрушаясь о смерти адмирала С. К. Грейга в октябре 1788 года, Екатерина говорит: «C’est une grande perte, c’est une perte pour l’ état» («Это огромная потеря, это потеря для государства»)[557], самым убедительным объяснением выбора французского может быть самое простое: это было ее естественной реакцией, ведь французский фактически был ее родным языком. Судя по некоторым свидетельствам, Екатерина II действительно считала его таковым. Она гордилась тем, что бегло говорила и писала по-французски с раннего детства (по ее утверждениям, с трех лет!), и не упускала случая продемонстрировать свои познания. Даже переписываясь с отцом перед тем, как обратиться в православную веру, Екатерина II написала два письма на французском и только одно на немецком[558]. Ее перу принадлежит много текстов на французском, наряду со знаменитым «Наказом» и автобиографией[559] и уже упомянутых писем, которые она писала по-французски многочисленным адресатам. В этих текстах затронуты самые разные темы: законодательство, финансы, управление государством[560]. Французский был для Екатерины, кроме всего прочего, семейным языком: большая часть ее переписки с сыном, будущим императором Павлом I, и невесткой – на этом языке[561]. Хочется предположить, что роль, которую французский играл в языковом репертуаре императрицы, правившей Россией более трети века, упрочил позиции этого языка как «светского», так и интимного языка аристократии, на которую придворная культура оказывала влияние.

Кроме дневника Храповицкого, можно обратиться к не менее известным запискам Семена Андреевича Порошина, одного из воспитателей сына Екатерины II, великого князя Павла Петровича. Записки Порошина более подробны, чем текст Храповицкого, но его владение французским было гораздо менее уверенным, поэтому нельзя исключать возможности, что его фиксация разговоров на этом языке была менее полной, чем в дневнике А. В. Храповицкого. Порошин и сам порой обращался к французскому, что можно увидеть в записях, относящихся к октябрю 1764 года, когда великому князю было около десяти лет[562], то же касается и Павла Петровича, хотя складывается впечатление, что он говорил на нем реже, чем его мать (впрочем, в то время он был еще очень юн). Очевидно, французский при «малом» дворе возникал в некоторых разговорах. Так, 16 октября 1764 года граф Н. И. Панин, который только что принимал турецкого посла, за обедом рассказывал наследнику престола об Османской империи, судя по всему, по-французски: «Разговаривая о турках, сказал Его Превосходительство: „c’est un empire formé par le brigandage et soutenu uniquement par la jalousie de ses voisins“ [„Империю эту создавали разбоем, и она продолжает существовать только потому, что ее соседи враждуют друг с другом“]»[563]. Французский также часто возникает при передаче чужих слов, в основном слов иностранцев[564]. Иногда в записках Порошина появляется достаточно большое количество французского текста, и можно заключить, что весь разговор (а не только процитированные фразы) был на французском[565]. Французский возникает, когда говорится о чтении, светских развлечениях, доступных великому князю, в особенности о театре. Павел Петрович посещал придворный театр почти каждый день, а большинство пьес, которые там ставились, были на французском языке.

Возможно, великий князь говорил по-французски не так много, как это делали при «большом» дворе, потому что учителя пытались привить ему патриотические идеи, в чем, по всей видимости, преуспели. Порошин пересказывает состоявшийся в сентябре 1764 года разговор, который отражает отношение юного наследника престола к смешению французского с русским и к тому, что русские слишком много говорят по-французски:

За чаем зашел у нас разговор о мешании чужестранных слов в язык свой. Тут весьма остроумно сказал государь, что иные русские в разговорах своих мешают столько слов французских, что кажется, будто говорят французы, и между французских слов употребляют русские. Также говорили [то есть великий князь говорил, – Авт.], что иные [русские] столь малосильны в своем языке, что все с чужестранного от слова до слова переводят и в речах и в письме[566].

Похоже, Павел Петрович был убежден в том, что русские используют в своей речи слишком много французских слов. «За столом по большей части разговаривая, – замечал Порошин о великом князе, – изволил мешать французские слова между русскими, передразнивая тех, кои и вправду говорят так»[567].

Французский язык при дворе в XIX веке

В XIX веке французский язык при российском императорском дворе не только не исчез, но и переживал новый подъем. На первый взгляд, такую приверженность к французскому языку можно объяснить тем, что в начале XIX века он был главным языком дипломатии в европейском мире[568], и на нем было проще всего общаться с многочисленными знатными иностранцами, посещавшими Санкт-Петербург или подолгу жившими в нем. Неудивительно, что переписка Александра I с польским князем Адамом Чарторыйским[569] велась исключительно на французском – языке, которым оба прекрасно владели. Однако, возможно, эти языковые предпочтения были обусловлены чем-то бо́льшим и не были только лишь solution de facilité. Не стоит забывать о том, что выбор французского в качестве подходящего языка для социального и приватного общения казался в то время для дворянства вполне естественным, потому что французский был тесно связан с социальными кодами, к которым оба корреспондента апеллировали, например с дружбой, о которой они писали с большим чувством[570]. Естественно и то, что по-французски говорили на заседаниях Негласного комитета, собиравшегося при дворе в течение нескольких лет после восшествия Александра I на престол в 1801 году. В комитет, кроме самого Александра I и А. Чарторыйского, входили граф Павел Александрович Строганов, Николай Николаевич Новосильцев и граф Виктор Павлович Кочубей. Все эти сподвижники Александра I были аристократами, получили «французское» образование и путешествовали по Европе в 1780-х и 1790-х годах. Они провели много времени во Франции (Чарторыйский, Кочубей и Строганов) и в Англии (Новосильцев и Строганов).

Более того, французский был наиболее подходящим языком для обсуждения некоторых вопросов, интересовавших членов Негласного комитета, например составления конституции, которая позволила бы избежать произвола в управлении государственными делами и положила в основу государственного аппарата нерушимые законы. Александр I и его приближенные черпали знания об этих вопросах прежде всего из литературы на французском языке. Таким образом, французский позволял им не только понимать друг друга (ведь среди них был поляк А. Чарторыйский), но и избегать досадной путаницы в терминах, так как русский политический язык тогда был еще недостаточно развит. Это предположение подтверждается обсуждением «Всемилостивейшей грамоты российскому народу жалуемой», которая была составлена Александром Романовичем Воронцовым в 1801 году. Первый проект «Грамоты» А. В. Воронцов написал по-русски, затем он был переведен на французский. Н. Н. Новосильцев составил на французском подробный черновой вариант, который обсуждался в комитете. Окончательный французский вариант документа был переведен на русский, после чего в русский текст была внесена стилистическая правка (этим занимались в основном А. Р. Воронцов и ближайший советник Александра I М. М. Сперанский)[571].

Независимо от того, каков был социальный состав придворных (а в данном случае речь идет о представителях высшего дворянства, для которых французский долгое время был своего рода профессиональным языком), нельзя не заметить, что двор в Российской империи был полиэтничным сообществом. Как правило, российские императоры и члены императорской семьи выбирали супругов из представителей иностранных монархий, в основном немецких (как в XVIII, так и в XIX веке). Например, Александр I был женат на Луизе Марии Августе (после перехода в православие принявшей имя Елизавета Алексеевна), дочери Карла Людвига, наследного принца Баденского. Николай I женился на принцессе Шарлотте Прусской (после перехода в православие она именовалась Александрой Федоровной). Великий князь Михаил, еще один сын Павла I, взял в жены принцессу Шарлотту Вюртембергскую (после перехода в православие – великая княгиня Елена Павловна). Женой Александра II была Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария Гессен-Дармштадтская (впоследствии императрица Мария Александровна). Список можно продолжать: не только сами императоры, но и их братья, сестры и дети вступали в брак с членами европейских королевских семей. Вследствие того, что браки получались смешанными, французский оказывался одним из основных (если не единственным) языком общения супругов, ведь все (или почти все) они прекрасно владели этим языком.

Более поздние мемуарные свидетельства показывают, что французский оставался основным языком при русском дворе во времена правления Николая I (несмотря на политику культурной русификации, которая с начала 1830-х годов поддерживалась теорией официальной народности) и в эпоху царствования Александра II, после того как Россия в середине 1850-х годов потерпела поражение от французской и британской армий в Крымской войне. Так, и Александра Осиповна Смирнова-Россет, которая была фрейлиной при Николае I, и Елизавета Алексеевна Нарышкина, урожденная княжна Куракина, которая была фрейлиной во времена царствования трех императоров на протяжении XIX века, часто цитируют французские фразы, сказанные людьми из их аристократического круга, причем по большей части такие цитаты касаются придворной жизни. А. О. Смирнова-Россет передает диалог на балу, устроенном в Аничковом дворце в Санкт-Петербурге в 1845 году, где император Николай I начал флиртовать с баронессой Крюденер, а затем стал ухаживать за Елизаветой Михайловной Бутурлиной. А. О. Смирнова-Россет – с некоторым озорством – обратилась к баронессе Крюденер:

«Vous avez soupé, mais aujourd’ hui les derniers honneurs sont pour elle.» «C’est un homme étrange, – dit-elle, – il faut pourtant que ces choses ayent un résultat, et avec lui il n’y a point de fin, il n’en a pas le courage, il attache une singulière idée à la fidélité. Tous ces manèges avec elle ne prouvent rien.»

(«Вы ужинали, но последние почести сегодня для нее». «Это странный человек, – сказала она, – нужно, однако, чтобы у этого был какой-нибудь результат, с ним никогда конца не бывает, у него на это нет мужества; он придает странное значение верности. Все эти маневры с ней ничего не доказывают»[572].)

Как правило, разговоры между придворными и императрицей Александрой Федоровной (которая, как мы отметили, была немецкого происхождения) велись на французском. Вспоминая об императрице Елизавете Алексеевне, жене Александра I, А. О. Смирнова-Россет говорит:

Императрица говорила, что довольно странно случилось, что Е<лизавета> А<лексеевна> сделалась к ней [то есть к будущей императрице Александре Федоровне] ласковее, когда родился наследник. «Ce devait être un moment affreux pour elle[573], et cependant depuis ce moment elle [est] devenu [sic] plus affectueuse pour moi [сказала Александра Федоровна]. Quand mon fils est né, après un moment de bonheur, j’ai pensé au sort qui l’ attendait: il était destiné à régner». («Это, должно быть, был для нее ужасный момент, и, однако, с этого времени она стала гораздо ласковее ко мне. Когда родился мой сын, после первой минуты счастья я подумала об ожидающей его судьбе: ему суждено было царствовать».)[574]

Другие члены императорской семьи также обращались к французскому; это можно проиллюстрировать случаем, когда А. О. Смирнова-Россет попросила великую княжну Марию Николаевну, дочь Николая I, похлопотать перед императором о Н. В. Гоголе. У Марии Николаевны были преждевременные роды, она забыла об этой просьбе и сказала: «Parlez vous-même à l’ Empereur» [ «Скажите сами императору»]. Далее Смирнова-Россет вспоминает:

На вечере я сказала государыне [то есть жене Николая I], что собираюсь просить государя, она мне отвечала: «Il vient ici pour se reposer, et vous savez qu’il n’aime qu’on lui parle affaires; s’il est de bonne humeur, je vous ferai signe et vous pourrez laisser votre demande» [ «Он приходит сюда, чтобы отдохнуть, и вы знаете, как он не любит, когда с ним говорят о делах; если он в добром настроении, я сделаю вам знак и вы сможете отдать свою просьбу»]. Он пришел в хорошем расположении и сказал: «Journal des Débats» печатает des sottises [глупости]. C’est une preuve que j’ai bien agi [Это доказывает, что я поступил правильно]»[575].

Французский приобретал еще большее значение в поездках членов придворного общества за границу. Софья Станиславовна Киселева, с которой А. О. Смирнову-Россет в Мариенбаде познакомил великий князь Михаил Павлович, сказала ей: «J’ai connu votre mère. Nous étions à Odessa, toute notre famille et Isabelle Valevsky, la femme de Serge Gagarin, que vous connaissez» («Я знала вашу мать. Мы были в Одессе, вся наша семья и Изабелла Валевская, жена Сергея Гагарина, которую вы знаете»)[576]. Безусловно, другие языки тоже использовались: существуют свидетельства о том, что Николай I на придворных приемах говорил по-французски, по-русски или даже по-английски в зависимости от того, кем был его собеседник[577]. (Одна из приближенных ко двору мемуаристок вспоминает о том, что «император Николай имел дар языков; он говорил не только по-русски, но и по-французски, и по-немецки с очень чистым акцентом и изящным произношением»[578].) Императрица Александра Федоровна также иногда говорила на других языках, кроме французского и русского. Например, в 1830-х годах ей выпала возможность побеседовать на английском с американским посланником Джорджем М. Далласом[579]. Ольга Николаевна, дочь Николая I, писала о том, что по большей части в семье говорили по-французски, однако это касалось в основном старших детей, тогда как три младших брата говорили по-русски[580]. Вероятно, они так поступали для того, чтобы показать свой патриотический настрой[581].

Довольно часто тон в этом отношении задавали сами монархи, однако им было не под силу полностью изменить языковую практику при дворе. Как отмечает Смирнова-Россет, в эпоху правления Александра I при дворе говорили по-французски, но Николай I начал чаще обращаться к русскому языку[582]. Смирнова-Россет гордилась тем, как хорошо она говорит по-русски, находила странным, что в Санкт-Петербурге удивляются тому, как отлично русские дамы знают родной язык, и замечала, что Николай I всегда говорил с ней только по-русски[583]. А. С. Пушкин писал в 1834 году о том, что Николай I беседовал с ним на балу, причем император говорил «очень хорошо, не смешивая обоих языков, не делая обыкновенных ошибок и употребляя настоящие выражения»[584]. Однако во время царствования преемника Николая I – Александра II – французский язык вновь стал популярен при дворе, тогда как при Александре III в моду снова вошел русский[585].

По свидетельствам Смирновой-Россет, не все придворные или, точнее, не все лица, появлявшиеся при дворе, владели французским одинаково хорошо, хотя даже те, кто не мог свободно выражаться на нем, считали обязательным сказать что-нибудь по-французски, так как без этого было невозможно попасть в высшее общество. В ее мемуарах есть показательный эпизод, случившийся 12 марта 1845 года во время придворного ужина, когда она сидела рядом с фельдмаршалом Иваном Федоровичем Паскевичем. По большей части они говорили по-русски, потому что фельдмаршал, как замечает Смирнова-Россет, не блистал «красноречием на французском языке, да и по-русски он не красноречив». Тем не менее И. Ф. Паскевич в один момент перешел на французский: «По случаю Богемии заговорил он по-французски: „Vous avez lu, comment cela?“ [Вы читали, как это?]»[586].

Значительная роль французского языка в придворной жизни в конце николаевской эпохи видна также в воспоминаниях Е. А. Нарышкиной, которая была близка к великой княгине Елене Павловне. Она часто приводит слова великой княгини на французском языке. Когда ее тетка выразила удивление по поводу того, что Елена Павловна назначила мать Е. А. Нарышкиной гофмейстериной, великая княгиня ответила: «Il y a longtemps que je l’ espionne» («Я уже давно за ней слежу»)[587]. Или, например, когда молодых великих князей Николая и Михаила (сыновей Николая I) посылали в Крым, их мать, императрица Александра Федоровна, «грустно говорила: „Toutes les familles ont là tout ce qu’il y a de plus cher. Nous devons aussi y envoyer les nôtres“ [„Все семейства отправили туда [то есть на фронт] своих самых близких, мы тоже обязаны послать наших“]»[588].

В эпоху правления Александра II члены царской семьи по-прежнему говорили друг с другом и с другими русскими по-французски. Мемуаристка Елена Юрьевна Хвощинская вспоминает, как Александр II сказал ее бабушке, Татьяне Борисовне Потемкиной, когда пожилая дама попыталась встать, чтобы поприветствовать его: «Je vous supplie, chère M-me Potemkine, ne vous dérangez pas» («Я вас умоляю, дорогая г-жа Потемкина, не беспокойтесь»)[589]. При дворе не все, однако, владели французским в совершенстве. Так, великая княгиня Александра Иосифовна, дочь герцога Саксен-Альтенбургского и жена Константина Николаевича, сына Николая I, по словам А. Ф. Тютчевой, блестяще говорившей по-французски, с трудом объяснялась на этом языке[590]. Очевидно, что в придворном обществе встречались и обычные для той эпохи случаи смешения языков, которые так раздражали пуристов. Одна восемнадцатилетняя девушка, которую взяли ко двору в 1850-х годах, когда А. Ф. Тютчева была там фрейлиной, говорила на странной смеси французского с русским, что, по всей видимости, было обычным делом для московского общества того времени[591].

Французский – язык царей

Помимо использования при дворе, французский ассоциировался с императорской семьей и по ряду других причин. Одним из показателей статуса французского как языка монархов было его использование в государственных учреждениях во время приема членов императорской семьи. Вероятно, по этой причине спектакль, поставленный кадетами санкт-петербургского Артиллерийского кадетского корпуса в честь великих князей Александра и Константина, посетивших его в конце екатерининского правления, был полностью на французском языке. Сохранилась рукопись, содержащая текст этой пьесы, которая начиналась так:

<…> le grand prètre dans son costume parait occupé du culte, mais lorsqu’il voit les grands Ducs il s’avance, et leur dit:

Venez; Princes chéris, espoir de cet empire;

Entrez au temple d’ Apollon;

De vos brillants destins vous pourrez vous instruire,

Comme ALEXANDRE a fait dans le temple d’ Ammon.

Ces parvis, où les Dieux veulent que je les serve,

Ne s’ouvrent, il est vrai, qu’a des héros fameux;

Mais vous enfants de PAUL, élèves de MINERVE

Un jour vous serez grands comme eux.

J’en lis sur votre front des présages heureux;

C’et [sic] pour vous qu’Apollon dans ce séjour réserve

Ses Oracles sacrés et ses dons précieux[592].

(верховный жрец в облачении кажется занятым религиозным обрядом, но при виде великих князей выходит вперед и говорит им: «Входите, дражайшие князья, надежда этой империи, войдите в храм Аполлона; вам откроются ваши великие судьбы, как АЛЕКСАНДРУ [Великому] открылась его судьба в храме Амона. Истинно, что это место пред храмом, где боги велят мне служить им, открыто лишь для прославленных героев, но вы, дети ПАВЛА, ученики МИНЕРВЫ, однажды достигнете их величия. На челе каждого из вас я читаю добрые предзнаменования, для вас уготовил Аполлон свои священные прорицания и бесценные дары».)

Безусловно, постановка на французском могла иметь и учебные цели, но едва ли выбор пал на французский по этой причине, ведь кадетов обучали и немецкому. То, что французский воспринимался как язык монархов, подтверждают и созданные для двора многочисленные произведения, написанные на французском или имеющие французские посвящения императорам и членам императорской семьи[593]. Кроме того, было много случаев, когда произведения на других языках, исполнявшиеся на придворной сцене (например, кантата на итальянском, которая исполнялась при дворе в 1802 году), были переведены на французский, а не на русский для зрителей, не владевших другими иностранными языками[594].

Французский также был языком приватного – устного и письменного – общения между членами царской семьи, хотя и использовался наряду с другими языками: русским, немецким (многие члены императорской семьи были немецкого происхождения), а ближе к последнему этапу существования империи все большую популярность завоевывал английский. Французский нередко возникал в частной переписке и даже в личных дневниках и записных книжках. Мы попытаемся показать, насколько активно французский и другие языки использовались Романовыми в XIX веке, рассмотрев некоторые из множества сохранившихся текстов, написанных членами царской семьи, как мужчинами, так и женщинами, как русскими, так и нерусскими по происхождению[595].

Для начала нам следует выявить общие черты, характерные для переписки практически всех членов царской семьи в XIX веке, независимо от поколения. У всех Романовых, включая женщин, были государственные обязанности, исполнение которых требовало ведения обширной официальной корреспонденции (часть которой могла быть написана секретарями). Подавляющее большинство подобных писем написано на русском. Исключение составляет дипломатическая переписка монархов, которая обычно велась на французском[596]. Еще одной общей чертой была переписка Романовых (независимо от того, к какому поколению они принадлежали) с другими европейскими монархами. Она тоже обычно велась на французском, хотя члены царской семьи, имевшие немецкое происхождение, довольно часто (однако не всегда) писали своим близким по-немецки. Эти закономерности, как мы увидим, не претерпят изменений вплоть до конца XIX века, когда в правление Николая II для такой переписки стали чаще использовать английский язык.

Обратимся теперь к письмам отдельных представителей императорской семьи. Значительная часть переписки Александра I с другими членами семьи велась на французском языке[597]. Если официальная переписка должна была вестись на русском языке, неофициальные письма могли быть написаны по-французски. Когда в 1820 году брат императора великий князь Михаил Павлович писал Александру I о восстании Семеновского полка по-французски, вероятно, этим выбором языка он желал подчеркнуть, что выражает личное мнение[598]. Однако сам Александр I часто нарушал это неписаное правило.

Французский был также основным языком в письмах и дневниках сестры Александра Марии Павловны, герцогини Саксен-Веймар-Эйзенахской, которая уехала из России в юности и жила в Веймаре[599]. Мария Павловна велела, чтобы ее дети также вели дневники на французском, и благодаря тому, что она сама и гувернантка постоянно проверяли эти дневники, дети в совершенстве овладели французским и выработали безупречный стиль. Переписка Марии Павловны со швейцарской гувернанткой, которая воспитывала ее, Жанной Мазле (Jeanne Mazelet), служила той же цели: гувернантка часто правила стиль своей ученицы даже после того, как Мария Павловна выросла и вышла замуж. Личный дневник Марии Павловны, с одной стороны, был средством самоанализа, но, с другой стороны, готовые французские формулы, которые, в соответствии с социальными стилистическими конвенциями, должны были использоваться в подобных текстах, помогали ей скрыть свои истинные чувства[600]. Кроме того, французский способствовал знакомству Марии Павловны с европейской культурой, так как имел богатый лексикон, относящийся к сферам обучения и искусства[601]. Знакомство с эпистолярными романами (например, «Юлией, или Новой Элоизой» Ж.-Ж. Руссо) и письмами таких авторов, как мадам де Севинье, позволяло членам царской семьи и, конечно, русскому дворянству описывать повторяющиеся или весьма схожие ситуации с большим разнообразием выразительных средств[602]. А русский язык практически отсутствует в дневниках Марии Павловны и очень редко появляется в ее письмах. Она вела переписку на французском с матерью и братьями, Александром I и великим князем Константином Павловичем. На русский она переходила, лишь когда вспоминала о своем детстве и когда писала о политических новостях – в последнем случае, без сомнения, из соображений секретности, потому что русский знало весьма ограниченное количество иностранцев, особенно во времена Наполеоновских войн[603].

Брат Марии Павловны Николай Павлович, будущий император Николай I, также вел личный дневник на французском языке, пока был великим князем[604], и много писал в нем о событиях повседневной жизни, о «малом» дворе, о поездках, в которые его отправляли с целью обучения или развлечения, о впечатлениях от театральных постановок и о многом другом. Однако на страницах его дневника в изобилии встречаются русские слова. Как правило, это имена собственные или слова, обозначающие вещи, для которых Николаю Павловичу наверняка было трудно подобрать французские варианты, например: «дрожки», «юнкер», «обоз», «панихида», «шеренги», – или те, которые он, возможно, связывал с русской реальностью, например «неспособный»[605]. В бытность великим князем и после своего восшествия на престол Николай Павлович вел личную переписку, как правило, на французском, причем не только когда переписывался с членами царской семьи[606], но и когда обменивался письмами с некоторыми придворными и другими лицами, например историком и писателем Н. М. Карамзиным[607]. Однако он также писал по-русски. Так, именно на русском он переписывался с наследником, вероятно потому, что внушить сыну мысль о том, насколько значительная роль ему отведена в будущем, было в определенном смысле служебной задачей, выходящей за рамки семейных отношений[608]. В целом разграничение личной и официальной переписки и необходимость использовать французский или русский язык в зависимости от того, к какой из двух сфер тяготел тот или иной случай письменной коммуникации, были более явно выражены при Николае I, чем при Александре I.

Однако дети Николая I переписывались друг с другом на французском[609]. Что касается его супруги, императрицы Александры Федоровны, дочери прусского короля Фридриха Вильгельма III, то она также зачастую вела переписку на французском, в том числе с членами царской семьи[610]. При этом в дневнике, записных книжках и альбоме она писала на родном ей немецком языке (хотя в записных книжках порой использовала также французский и русский)[611], на нем же она писала своим немецким родственникам[612]. О важной роли французского и немецкого языков в жизни семьи Николая I говорит даже такая скромная деталь, как выбор языка для написания стихотворений к дням рождения детей императора[613]. Следует отметить и то, что учебная тетрадь с религиозными текстами, принадлежавшая дочери Николая I, великой княгине Марии Николаевне, была на немецком языке[614].

Довольно много интересных наблюдений можно сделать, анализируя языковой репертуар великой княгини Елены Павловны. Урожденная принцесса Фредерика Шарлотта Вюртембергская, Елена Павловна воспитывалась в Париже. Она занимала видное место в царской семье в царствование как Николая I, так и Александра II. Ее перу принадлежат заметки о восстании декабристов[615], о женском образовании[616] и о Французской революции 1789 года[617], написанные по-французски. Елена Павловна также вела дневник на французском[618] и написала набросок мемуаров на этом языке[619]. По-французски она переписывалась со многими представителями разных поколений царской семьи, в том числе с великими князьями Константином Павловичем и Михаилом Павловичем, ее супругом, вышеупомянутой великой княгиней Марией Павловной, великим князем Константином Николаевичем и великой княгиней Ольгой Николаевной[620]. Подавляющее большинство писем российских аристократов к Елене Павловне тоже написаны по-французски: например, от Апраксиных, Барятинских, Бибиковых, Блудовых, Бутурлиных, Васильчиковых, Воронцовых, Гагариных, Голицыных, Головкиных, Горчаковых, Демидовых, Долгоруких, Киселевых, Козловских, Куракиных, Ланских, Ливенов, Ловичей, Милютиных, Одоевских, Орловых, Паленов, Ростопчиных, Сумароковых, Толстых, Уваровых[621]. Немецкий также встречается в переписке Елены Павловны, хотя и реже, чем французский, в частности в переписке с принцем Августом Вюртембергским и другими представителями Вюртембергского королевского дома, а также с великой герцогиней Софией Баденской[622]. Елена Павловна выучила русский и много читала на этом языке, что доказывают многочисленные записи, посвященные государственным делам, и копии произведений князя М. М. Щербатова, Н. М. Карамзина и других авторов, сохранившиеся в ее личном архиве[623].

Сын Николая I, будущий император Александр II, знал английский так же хорошо, как французский и немецкий, и даже изучал на нем некоторые предметы, например историю Великобритании[624]. Он также знал польский – не только потому, что российский император официально носил титул царя польского, но и потому, что польский вопрос имел большое значение для российской политики[625]. Александр II вел дневник по-русски[626], но пользовался французским в переписке со многими членами семьи, например со своей немецкоязычной супругой императрицей Марией Александровной[627] и тетками Анной Павловной (королевой Нидерландов, дочерью Павла I)[628] и Еленой Павловной, о которой шла речь выше[629]. Однако некоторым членам семьи он писал по-русски, прежде всего наследнику престола[630]. Создается впечатление, что по-французски Александр II больше писал женщинам из своей семьи, нежели мужчинам.

Сын Александра II, будущий Александр III, в юности гораздо чаще имел дело с русским языком, чем его отец. Его учителя и наставники (среди которых особенно заметна фигура Константина Петровича Победоносцева, придерживавшегося ультраконсервативных взглядов) делали упор на то, что они определяли как национальное начало, способное отдалить наследника от вестернизированного двора[631]. Именно поэтому Александр Александрович в юности активно изучал русский язык и русскую литературу[632] и, в отличие от отца, часто общался с другими великими князьями по-русски. Некоторые из придворных вспоминали, что он начал говорить по-русски при дворе еще до восшествия на престол, и его пример, конечно, повлиял на речь придворных[633]. Из иностранных языков он знал французский, немецкий и английский[634]. Скорее всего, большинство предметов он изучал на русском языке, кроме истории, которую учил на немецком[635]. Свои записные книжки Александр Александрович вел по большей части по-русски[636]. Письма к близким он предпочитал писать по-русски или по-французски, но с членами своей семьи довольно часто переписывался именно на русском, и они отвечали ему так же, что подтверждает его переписка с сыновьями (великими князьями Николаем Александровичем и Михаилом Александровичем), братом (великим князем Николаем Александровичем), двоюродными братьями (великими князьями Михаилом Михайловичем и Николаем Константиновичем) и дядей (великим князем Михаилом Николаевичем)[637]. Интересно отметить, что в поколении Александра III мы обнаруживаем больше случаев переписки на русском языке с женскими членами семьи, чем в поколении его отца, Александра II[638]. Хотя французский язык нередко встречается в письмах аристократов к Александру III, многие из них писали ему по-русски, причиной чему, вероятно, была волна патриотизма, которая поднялась после убийства Александра II в 1881 году.

Сын Александра III, цесаревич Николай Александрович, как мы уже отмечали, вел переписку с отцом исключительно по-русски. Однако его ранние письма на русском языке, начиная с середины 1870-х годов, когда ему было 7–8 лет, пестрят такими грамматическими ошибками, по которым можно заключить, что либо русский не был его родным языком, либо интерференции французского были очень сильны[639]. Дневник он также вел по-русски, как до восшествия на престол[640], так и после, хотя в нем наблюдаются вкрапления слов на других языках (в основном на французском и английском)[641]. Переписка Николая II с другими членами царской семьи, как и в случае с его отцом Александром III, содержит много писем на русском, причем далеко не все они написаны мужчинами[642]. От матери, императрицы Марии Федоровны, вдовы Александра III, Николай II получал письма как на французском, так и на русском[643]. Супруга Николая II, императрица Александра Федоровна, писала ему в основном по-английски, так как приходилась внучкой королеве Виктории, при дворе которой и была воспитана[644]. Удивительно то, что письма, которые Николай II получал от великой княгини Александры Георгиевны, супруги великого князя Павла Александровича, также были на английском[645]. (Александра Георгиевна была дочерью великой княгини Ольги Константиновны Романовой, королевы Греческой, и ее мужа, короля Греции Георга I.) Также английский язык возникает в письмах, которые посылала Николаю II великая княгиня Елена Владимировна, дочь великого князя Владимира Александровича и внучка Александра II, которая была замужем за сыном короля Греции Георга и Ольги Константиновны[646]. Кроме того, Николай II получал письма на английском от своего родственника принца Максимилиана Баденского[647] и Виктории Баденской, королевы Швеции[648], а также переписывался на этом языке с королем Румынии[649]. Таким образом, несмотря на то что Николай II часто переписывался на французском с коронованными особами, английский язык играл важную роль в его переписке с монархами и членами королевских семей, что, по всей видимости, отражало новые тенденции в воспитании членов высшего общества и изменения в расстановке сил в Европе на рубеже веков.

Признаки изменений в языковых предпочтениях императорской семьи, в том числе появления в языковом арсенале семьи английского языка на рубеже веков, можно обнаружить также в переписке сестры Николая II, великой княгини Ольги Александровны[650]. Ее воспитывала гувернантка-англичанка, и, в отличие от предыдущих поколений Романовых, Ольга Александровна вела дневник по-английски, по крайней мере в детстве[651]. Кроме того, она получала письма на английском языке от людей, не входивших в семейный круг[652], – например, от российских аристократов, таких как граф Юрий Александрович Олсуфьев и Софья Шереметева[653], хотя некоторые аристократы писали ей по-русски[654]. Другие члены царской семьи в этот период также вели переписку на английском языке. Так, вдовствующая императрица Мария Федоровна, которая родилась в Дании и была тесно связана с королевским домом Великобритании (ее сестра была супругой короля Эдуарда VII), писала своей дочери по-английски[655]. Сходным образом великая княгиня Ксения Александровна переписывалась с сестрой на английском языке[656].

Анализ переписки, которую царская семья вела на протяжении XIX столетия, подтверждает впечатление, которое создается при чтении мемуарной литературы, что российский двор представлял собой многоязыковую среду. Французский был языком высшего общества, ассоциировался с царской семьей и потому имел большое значение в придворной жизни, однако в ней также широко использовались русский, немецкий и английский, роль которого увеличивалась. Наиболее четкая языковая граница пролегала между официальной и частной перепиской членов царской семьи: первая в основном велась на русском, а вторая – на французском. Однако с течением времени члены императорской семьи все чаще прибегали к русскому языку даже в личных письмах, особенно это заметно в переписке между мужчинами. Эта тенденция, несомненно, указывает на то, что статус русского языка в течение рассматриваемого периода повышался. Учитывая это – как и всевозможные свидетельства живого интереса многих членов царской семьи к разным аспектам русской национальной жизни[657], – достаточно сложно утверждать, вопреки мнению некоторых представителей националистической и радикальной традиций русской мысли, что русский двор был чужеродным институтом, перенесенным на русскую почву. Если говорить о различиях в языковых предпочтениях мужчин и женщин в царской семье, то они не оставались неизменными, и в целом нельзя сказать, что женщины владели русским языком хуже, чем мужчины.

Следует прокомментировать еще один момент, связанный с тем, как осуществлялся выбор в пользу того или иного языка в среде придворных и представителей царской семьи. На противоположном конце спектра, отделяющего личную сферу, представленную частными письмами и дневниками, от публичной сферы, в которой царская семья демонстрировала исключительность своей власти, мы обнаруживаем многочисленные документы, касающиеся торжественных мероприятий царской семьи. В этих документах французский также играет видную роль – это отчасти объясняется тем, что использование этого языка позволяло царской семье формировать необходимое представление о себе за границами России, но также и тем, что в своем государстве царской семье было важно показать связь с этим престижным языком. Так, уже в XVIII веке на французском составляли отчеты о коронациях российских монархов, хотя варианты описания коронации императрицы Елизаветы Петровны, выпущенные Академией наук в 1745 году на разных языках, позволяют предположить, что французский был не единственным языком, который тогда считался подходящим для описания подобных событий[658]. Однако в XIX веке такие описания всегда делались как на французском, так и на русском языке и сопровождались другими публикациями, многие из которых также были на французском[659]. В качестве примера можно привести описания торжеств по поводу коронации Александра I, прибытия Николая I в Москву для коронации и описание самой церемонии, описание коронаций Александра II и Александра III и так далее. Подобные документы составлялись также для описания похорон супруги Александра I, императрицы Елизаветы Алексеевны, в 1826 году[660] и свадебной церемонии будущего Александра II в 1841 году[661].

Не только коронации, похороны и свадьбы освещались так широко. Зрелища, сопровождавшие эти и другие события, также удостаивались отдельных описаний. Особенно заметными среди них были фейерверки, ставшие популярными в середине XVIII века, как раз в то время, когда при дворе Елизаветы Петровны формировалось представление о том, как двору следует себя позиционировать. Не случайно в 1755 году к российскому двору был приглашен один из ведущих европейских мастеров-пиротехников Джузеппе Сарти. Эти удивительные зрелища по яркости не уступали придворному театру и демонстрировали царскую власть urbi et orbi. Отчеты о них переводились на немецкий и французский (и публиковались в двуязычных вариантах: русско-немецком и русско-французском), как, например, это было сделано в 1759 году[662], и отправлялись к европейским дворам. Эти празднества и их описания должны были привлечь внимание к достижениям российских монархов, например к тем, которые были продемонстрированы во время Семилетней войны, и указать на слабости врагов России. Петр Иванович Шувалов особенно настаивал на том, чтобы описания были переведены на немецкий и французский, хотя Академия наук, которая их готовила, в то время не всегда имела возможность сделать перевод на французский, так как иногда не располагала опытными переводчиками со знанием этого языка[663]. Во времена Николая I у российских властей уже, конечно, не было трудностей с переводом на французский язык описаний фейерверков, например тех, которыми завершились торжества по поводу коронации императора[664]. Даже меню на торжественных банкетах могло служить целям пропаганды. Оформленные знаменитыми художниками меню на французском языке демонстрировали утонченность и богатство двора. В качестве примера можно привести меню для банкета, который состоялся 24 мая 1883 года по случаю коронации Александра III (ил. 6). На другом ужине, устроенном тремя днями позже в Большом Кремлевском дворце, подавались блюда русской кухни и меню было составлено на русском языке, что, возможно, свидетельствует о росте патриотических настроений в правительственных кругах в конце XIX века[665].

Ил. 6. Напечатанное меню для ужина по случаю коронации Александра III (1883), украшенное рисунком Виктора Михайловича Васнецова. Воспроизводится с разрешения Российской национальной библиотеки.

* * *

В эпоху правления Петра Великого русские открыли для себя не только новые образовательные возможности, о которых шла речь в предыдущей главе, но и новую модель общения. Эта модель была преимущественно французской по происхождению. На первых порах внедрение новых форм общения, очевидно, не сопровождалось распространением французского языка. Однако, по всей видимости, не случайно уже в петровскую эпоху именно среди тех, кто по приказу царя старался приобщиться к новым формам социабельности, возникло желание овладеть французским.

Французский язык стал важной частью придворной культуры во времена правления дочери Петра Великого, Елизаветы Петровны, и появление французкой труппы при русском дворе в то время было призвано подчеркнуть «цивилизованный», европейский характер двора. Как показал А. Г. Евстратов, при Екатерине II французский театр представлял собой одну из важнейших площадок, на которой было возможно продемонстрировать величие и могущество монарха. Французский язык при дворе во второй половине XVIII века был не просто элементом антуража, но и неотъемлемым элементом придворной жизни. Он служил и языком социального взаимодействия с высокородными иностранцами, и средством коммуникации между членами царской семьи, что подтверждает пример Екатерины II и ее сына Павла Петровича. С этого момента в общественном сознании французский был тесно связан с двором, эту связь подкрепляли театральные постановки в честь членов царской семьи и многочисленные посвящения им произведений. Эта функция французского языка нашла яркое отражение в описаниях торжеств и церемоний, связанных с важными событиями из жизни Романовых.

В XIX веке французский язык стал, насколько можно судить, основным средством общения внутри многонациональной и разветвленной семьи Романовых. Однако теперь он в меньшей степени выступал как lingua franca и в большей – как королевский и светский язык. Несмотря на то что многие из Романовых также отлично владели немецким, для общения друг с другом и с теми, кто был к ним близок, они выбирали французский. Следовательно, выбор этого языка не был просто прагматическим решением в семье, у представителей которой были разные родные языки. Его скорее следует понимать как знак идентичности и как средство, позволявшее Романовым представлять себя самим себе и обществу как членов европейской монаршей семьи и представителей открытой, не замкнутой в национальных рамках элиты Российской империи. Возможно, выбор в пользу данного языка служил также показателем политического и культурного превосходства российского самодержца, представителя монархической традиции, которая, как считает Р. Уортман, с XV до конца XIX века укреплялась благодаря соотнесению с иностранными образами политической власти. Только во второй половине XIX столетия французский как язык интимного общения царской семьи начал несколько уступать место русскому, приобретавшему все большее значение, и английскому. Несмотря на важную роль, которую иностранные языки играли в придворной жизни России, не стоит недооценивать значение для нее русского языка. Он никогда не исчезал из языкового ландшафта, оставаясь средством общения многих членов семьи, особенно мужчин, для которых он был способом самоидентификации с Россией. И, главное, русский всегда выступал в роли основного бюрократического языка, а все Романовы занимались государственными делами.

В одной из последующих глав мы рассмотрим функции французского и русского языков в официальной сфере, и проанализируем, как монархи, обращаясь к этой сфере, использовали тот или иной язык[666]. Однако перед этим рассмотрим использование французского в дворянском обществе, вернее в среде той высшей аристократии, представители которой без понуждения со стороны властей брали на вооружение формы общения, установившиеся при дворе.

Глава 4. Французский в высшем обществе

Культурные и языковые практики русского двора стали примером, которому высшее российское дворянство последовало с энтузиазмом и без принуждения. Оказывать давление монархии приходилось скорее на низшие слои дворянства, чтобы они также переняли западные культурные модели, а верхние слои активно осваивали навыки учтивости и утонченности, по собственному желанию изучали европейские языки и старались – насколько позволяло финансовое положение – нанимать детям иностранных учителей и гувернанток, покупать им книги на иностранных языках и отправлять их в путешествия за границу, чтобы они могли в совершенстве овладеть европейскими языками, в особенности французским, следуя тем же тенденциям, что и двор. Через чтение на французском языке дворяне углубляли полученные в детстве познания о западных культурах, что позволяло им быть в курсе европейских достижений в разных областях: от философии, беллетристики, политики, экономики и сельского хозяйства до светской жизни, моды и причесок[667]. Образование и чтение, несомненно, готовили дворян к карьере – особенно на высших должностях на гражданской службе, в том числе в дипломатии, и в армии, – и в целом помогали им стать достойными представителями империи. В то же время благодаря такому воспитанию у дворян (как у мужчин, так и у женщин) формировалась склонность к определенному типу общения, характерному исключительно для этого социального слоя.

В этой главе мы рассмотрим, как французский помогал дворянам играть их социальные роли. В данном случае мы имеем дело прежде всего не с отношением к языку, а с языковой практикой рассматриваемой эпохи – в той мере, в какой мы сейчас можем судить о ней. По этой причине мы будем в максимальной степени опираться на источники – в особенности на мемуары и документы из семейных архивов, содержащие фактический материал[668]. Однако, рассматривая французский в качестве маркера социальной идентичности дворян, мы оказываемся в области более субъективных оценок и должны принимать во внимание осознанные и, возможно, неосознанные искажения, которые могли найти отражение в источниках.

Место французского в языковом репертуаре дворянства

Несмотря на то что французский занимал особое место среди иностранных языков, освоенных русскими, высшие слои дворянства послепетровского времени, как мы показали, можно охарактеризовать скорее как многоязычную, нежели как исключительно двуязычную группу, особенно если не понимать многоязычие и двуязычие в узком смысле, как равноценную компетенцию во всех языках, которыми владеет человек[669]. Свидетельства многоязычия обнаруживаются в дворянской переписке, дневниках, описаниях путешествий и других текстах[670]. Например, в дневнике графа Петра Александровича Валуева, занимавшего в царствование Александра II высокие министерские должности, нередко встречаются выражения на английском (desultory conversation [«бесцельный разговор»], distinguished guests [«высокие гости»], criket-match [sic, «состязание в крикет»], humbug [«очковтирательство»] и meddling [«вмешательство»][671]) и итальянском языках (sotto voce [ «вполголоса»], e tutti quanti [«и им подобные»] и in fiocchi [«в [моем] парадном костюме»][672]), не считая множества слов, выражений, а также фрагментов высказываний других людей на французском и иногда на немецком[673]. Конечно, далеко не все дворяне хотели, подобно жившим в середине XVIII века фельдмаршалу Петру Семеновичу Салтыкову и его жене, чтобы их дочери сочиняли письма идентичного содержания на русском, французском, итальянском и английском языках[674]. И, по всей вероятности, мало кто из высшего света мог сравниться с Александрой Долгорукой, молодой фрейлиной при дворе Александра II, которая, по свидетельствам современников, прекрасно говорила на пяти или шести языках[675]. Однако воспоминания как иностранцев, так и русских подтверждают впечатление, что это было общество, в высших слоях которого на протяжении долгого периода многоязычие было в порядке вещей. Марта Вильмот, которая гостила в имении Е. Р. Дашковой в начале 1800-х годов, говорила о том, что английский был шестым языком Дашковой[676]. М. Вильмот писала о том, что русское общество представляется ей «Вавилонским столпотворением <…> а русские, похоже, рождаются с даром бегло говорить на любом языке, потому что за столом довольно часто говорят на четырех или пяти языках»[677]. Примерно сорок лет спустя англичанка по имени Шарлотта, около трех лет проработавшая гувернанткой в аристократической семье, имение которой находилось в Орловской губернии, сходным образом замечала, что «владение четырьмя языками – это ничто для одного человека здесь»[678]. Княгиня, у которой она жила, по наблюдениям Шарлотты,

очень ловко ведет беседу; свободно заговорит по-английски с одним, затем поднимется и сядет рядом с немцем, заговорит с той же легкостью на его языке, дальше – с русским (и у нее русский язык звучит мягко и плавно), в то же время обмениваясь словом с кем-то еще из гостей по-французски <…>[679].

Способность бегло говорить на иностранных языках (которая, что следует подчеркнуть, не препятствовала свободному владению русским) была результатом образования, о котором мы говорили выше. Шарлотта вспоминает, что ее воспитанница «с легкостью изъясняется на четырех языках и немного знает итальянский; свободно использует в речи разные обороты и выражения». «Однако я заметила, – продолжает гувернантка, – что даже маленькие дети всегда говорят с человеком на его языке, если владеют им, и говорят куда лучше, чем можно было ожидать». Языки «перенимались от иностранцев, проживающих в этой стране, интуитивно, и требовалось лишь немного занятий, чтобы довести владение ими до абсолютного совершенства»[680].

Несмотря на многоязычие русского дворянства, французский язык занимал особое положение как в устном, так и в письменном общении в светской и семейной жизни, и как язык общения с иностранцами[681]. Мы ненадолго остановимся на том, в каких социальных контекстах французский язык широко использовался или подчас был обязательным для употребления, а также на том, какими коннотациями он наделялся в этих контекстах. Однако прежде чем рассматривать бытование французского в высшем обществе, мы кратко остановимся на интересных сведениях, которые приводит по этому вопросу в своих воспоминаниях Ф. Ф. Вигель, об обучении которого языкам мы говорили выше[682].

Воспоминания Вигеля относятся ко времени правления Александра I и Николая I. Он занимал различные государственные посты и имел большие связи в свете, литературных и правительственных кругах. Его пространные, откровенные и подчас язвительные записки являются крайне ценным источником, показывающим важность французского как языка общества в России в первой половине XIX века: они охватывают широкий временной пласт, затрагивают самые разные темы и содержат множество замечаний, касающихся языковой практики элиты. Для нашего исследования эти воспоминания особенно ценны из-за двойственного отношения мемуариста к феномену русской франкофонии, которую он рассматривает с разных позиций. Несмотря на то что Вигель гордился своим знанием французского, а его остроумие вызывало восторг у франкоязычного общества, он зачастую отзывался саркастично о членах этого общества, выставляя их в неприглядном свете.

Вигель часто писал о том, насколько хорошо представители высшего света владели языками, и утверждал, что это качество, в особенности владение французским, было важнейшим условием для вхождения в петербургский высший свет на заре александровской эпохи. Отличительными чертами русского аристократа, едко замечал он, были «манеры большого света, совершенное знание французского языка, а во всем прочем большое невежество»[683]. Владение французским считалось признаком достойного человека, что сделало общество «доступным людям, коих не следовало бы в нем видеть: всякого рода иностранцам, аферистам, даже актерам [!]»[684]. Ярчайшим примером того, что высший свет мог одновременно быть привлекательным и заслуживающим осуждения, манящим и пустым, был прекрасно говоривший по-французски князь Федор Сергеевич Голицын, в семье которого некоторое время воспитывался и сам Вигель, писавший о князе так:

Получив столь же плохое воспитание, как и братья, он приобрел, однако же, в большом свете этот хороший тон, который человеку, одаренному умом, дает так много средств его выказывать, а неимущему скрывать его недостатки. Более всего помогает он обходить затруднительные вопросы, которые могли бы изобличить в невежестве: имея самые поверхностные познания, можно с ним прослыть едва ли не ученым. Во Франции, где родился он, прикрывались им пороки и даже злодейства, пока революция не истребила его, как бесполезный покров. Давно уже вывезли его к нам молодые, знатные наши путешественники, Шуваловы, Белосельские, Чернышевы, но более всего эмигранты распространили его в лучшем обществе. В нем образовался князь Федор Голицын; а как французский язык был исключительный орган хорошего тона, без которого и поныне он у нас не существует, то он выражался на нем так свободно и приятно, как я дотоле не слыхивал[685].

Действительно, род Голицыных сыграл ведущую роль в формировании франкоязычной аристократической культуры, в которой происхождение и связи ценились выше, чем служба и положение в Табели о рангах. Эту культуру привезла в Россию прямиком из Сен-Жерменского предместья Парижа Наталья Петровна Голицына, знаменитая «усатая княгиня», которая считается прототипом старой графини, свидетельницы ушедшей эпохи, в пушкинской «Пиковой даме»[686]. Вигель говорил, что «сия знаменитая дама схватила священный огнь, угасающий во Франции, и возжгла его у нас на севере. Сотни светского и духовного звания эмигрантов способствовали ей распространить свет его в нашей столице».

Вигель описывал это явление в выражениях, согласующихся с понятием культурного капитала. Он замечал:

Составилась компания на акциях, куда вносимы были титулы, богатства, кредит при дворе, знание французского языка, а еще более незнание русского. Присвоив себе важные привилегии, компания сия назвалась высшим обществом и правила французской аристократии начала прилаживать к русским нравам столь же удачно, как в нынешних французских водевилях маркизы де-Сенваль и виконтессы де-Жюссак на нашей сцене перерождаются Авдотьями Дмитриевными и Марьями Семеновнами. Екатерина благоприятствовала сему обществу, видя в нем один из оплотов престола против вольнодумства, а Павел Первый даже покровительствовал его, представляя себе, однако же, право немилосердно тузить его членов, чего французские короли себе позволять не могли[687].

Таким образом, обращение к французскому было важным элементом строгого кодекса, регулировавшего поведение в социальной, бюрократической и культурной сферах, в каждой из которых у Вигеля были обширные связи, о чем свидетельствуют его многочисленные характеристики видных чиновников, общественных деятелей и писателей. Вместе с тем Вигель относился к этим мирам с предубеждением. По причине такой амбивалентности он представляется ярким примером той раздвоенной личности, которая была, как утверждал ряд современников, типичным порождением культурной вестернизации российской элиты. Безусловно, в его воспоминаниях наблюдается озабоченность определенными вопросами, тревожившими представителей российской элиты в конце XVIII – начале XIX века, когда им приходилось задумываться о чувстве принадлежности к их нации и социальному слою. Однако в случае Вигеля эти дилеммы могли объясняться положением аутсайдера, которое он занимал в некоторых сферах. Несмотря на тесную связь с аристократией, Вигель, большую часть детства воспитывавшийся бок о бок с детьми из таких знатных семей, как Голицыны и Салтыковы, испытывал явную неприязнь к этому сословию, вероятно чувствуя себя уязвленным тем, что в юности находился в зависимом положении. Словно исключая себя из круга аристократии, он говорил, что она «была довольно верной копией с французского подлинника: гордость свою прикрывала учтивостью и нестрогую нравственность – благопристойностию»[688]. При этом нельзя сказать, что Вигель испытывал большое уважение или проявлял интерес и симпатию к недворянским социальным слоям[689]. Он был далек от либеральных идей, не говоря уже о декабристских, несмотря на близость к свободомыслящим людям александровской и николаевской эпох[690]. Что касается национальности, то он явно ощущал себя русским, несмотря на иностранные корни (его отец был шведским эстонцем). Отчужденность, которую он испытывал, безусловно, усугублялась и другими личными причинами. Он не пользовался большой популярностью, отчасти потому, что современники считали его надменным человеком с трудным характером, отчасти из-за его гомосексуальности. Из мемуаров становится понятно, насколько он стыдился, что в юношестве был соблазнен французским гувернером семьи Голицыных, шевалье де Ролен-де-Бельвилем[691].

Воспоминания уже упомянутой нами Е. Ю. Хвощинской, которые также по нескольким причинам имеют для нас ценность, показывают, что французский не сдавал своих позиций в петербургском высшем свете и после Крымской войны, хотя, как мы увидим[692], литературное сообщество и интеллигенция задолго до этого начали критиковать российское дворянство за использование французского в свете и дома[693]. Когда юная Хвощинская в середине 1860-х годов приехала в столицу навестить свою бабушку Т. Б. Потемкину, та представила ее гостям так:

– C’est la fille de Юрка. [Это дочь Юрки.]

– On le voit bien par la ressemblance [Видно по сходству], – отвечали старушки, приветливо кивая мне головой.

– Et a-t-elle du talent comme son père? [Имеет ли она таланты своего отца?], – спросила одна из них.

– Elle a une très belle voix et va la travailler ici; après le thé elle nous chantera. [Она имеет очень хороший голос и приехала сюда, чтобы развить его; после чая она споет нам.][694]

Переходя с одного языка на другой для передачи речи на том языке, которым пользовался говорящий, Хвощинская подтверждает, что французский язык был по-прежнему в ходу в высшем столичном обществе, где часто бывали Потемкины[695]. Другие свидетельства сохранения в обществе 1860–1870-х годов привычки использовать французский можно найти в объемном дневнике П. А. Валуева[696], не говоря уже о литературных свидетельствах, например в романе Л. Н. Толстого «Анна Каренина»[697]. Выходившие в середине XIX века путеводители для иностранцев, намеревающихся посетить Санкт-Петербург, также подтверждают это: «Французский – язык света», – сообщал потенциальным туристам в 1865 году «Справочник для путешественников по России, Польше и Финляндии», изданный Джоном Мюрреем, однако в нем отмечалось, что в то время «почти везде понимают» также английский язык[698].

Французский в местах общения дворян

Теперь мы рассмотрим сферы, в которых французский широко использовался в качестве светского языка. Речь пойдет о появившихся в России в результате культурной вестернизации местах общения дворян. Они прекрасно известны читателям классической русской литературы, особенно художественной прозы, которая в большей степени, чем другие литературные формы, претендует на реалистичное изображение общества[699]. Достаточно часто описания подобных мест встречаются в письмах, дневниках, альбомах и других документах, сохранившихся в семейных архивах, и в основном мы будем опираться именно на эти документальные источники.

Одним из таких мест общения был бал. Так, в конце 1860-х годов на балу графини Софьи Андреевны Толстой (жены поэта Алексея Константиновича Толстого) семнадцатилетняя Е. Ю. Хвощинская впервые вышла в свет в Санкт-Петербурге, и хозяйка, взяв девушку под свое крыло, подбодрила ее: «C’est votre premier bal, il faut que vous vous y amusiez» («Это ваш первый бал, Вам нужно веселиться»)[700]. Еще одним местом общения были салоны, или soirée, хозяева (скорее даже хозяйки) которых, бывало, устраивали разного рода развлечения, заимствованные на Западе, например исполнение французских романсов, чем в конце XVIII – начале XIX века славилась княгиня Наталья Ивановна Куракина, урожденная Головина[701]. Еще одним развлечением на подобных вечерах могли быть игры, связанные с сообразительностью и остроумием (jeux d’ esprit). Из дневника П. А. Валуева можно получить представление об этом развлечении и о роли в нем французского языка, обратившись к записи от 1874 года, в которой автор рассказывает о посещении им soirée:

Потом был на soirée для государя у М-м Moira. Между прочим, secretaire, в котором участвовали разные кавалеры и дамы и который произвел несколько удачных остроумий. Например. Quel est le plus grand bonheur? – Celui que nos envieux nous supposent. Qu’est ce qu’une femme incomprise? – Celle qui comprend la vie autrement que son mari. Quand un crocodile veut être aimable, que fait-il? – Il mord, mais sans tuer. Qu’est ce qu’une grande symphonie? – L’ éléphant de la musique. Pourquoi la terre tourne-t-elle autour du soleil? – Par curiosité.

(Что есть самое большое счастье? – То, которым, по мнению завистников, пользуемся мы. Что такое непонятая женщина? – Та, которая понимает жизнь иначе, чем ее муж. Как поступает крокодил, когда желает быть любезным? – Он кусает, но не до смерти. Что такое большая симфония? – Это слон в музыке. Почему земля вращается вокруг солнца? – Из любопытства.)[702]

Театральные представления также были светскими событиями, в которых важное место занимал французский язык. Постановка пьес на французском была традиционным светским развлечением в аристократических кругах еще со времен правления Екатерины II. (В этом отношении не было четкого разделения между придворной жизнью и жизнью виднейших аристократических семей.) Например, гувернантка, нанятая в 1780-х годах семьей Чернышевых, в которой родилась Н. П. Голицына, упоминает спектакли на французском, ставившиеся членами семьи в их роскошной усадьбе[703]. Пьесу, написанную французским гувернером Дювиньо (Duvigneau) по образцу произведений драматургов XVIII века Арно Беркена и Луи Кармонтеля, поставили в 1811 году на празднике по случаю именин все той же Голицыной, роли исполняли члены семьи, а также родственники и близкие знакомые из семей Апраксиных, Салтыковых и Строгановых[704]. Домашние театры были традицией, которую российские аристократы сохраняли на протяжении многих лет. Е. А. Нарышкина вспоминала, как в детстве, которое пришлось на середину XIX века, они играли пьесы Эжена Скриба «Девица на выданье» и «Правдивый лгун»[705]. Французский театральный репертуар не потерял популярности и во времена правления Александра II, о чем свидетельствует Валуев, по своему обыкновению мешающий языки:

Вечером в театре «Le fils de Giboyer» [ «Сын Жибуайе»[706]], много толков об этой пьесе. <…> Производит впечатление, хотя много несообразностей и в характере Giboyer, détestable auteur et рère sublime [Жибуайе, отвратительного автора и превосходного отца] и в характере Fernande dont l’ esprit a changé de sexe et qui ignore ce que c’est que les sexes [Фернанды, ум которой не соответствует ее полу и которая не знает, что такое пол][707].

Дворяне встречались и общались в опере, в ресторанах, на скачках, а французский язык служил им пропуском в это светское общество. В романах Л. Н. Толстого «Война и мир» и «Анна Каренина» именно в этих местах происходят сцены, в которых речь персонажей изобилует фразами на французском[708].

Местом, где французский язык активно использовался, были также курорты на водах, куда в XIX веке стекались русские аристократы. Более того, они организовали свой вариант известных курортов на недавно колонизированных территориях Кавказа, например в Пятигорске, где происходит действие «Княжны Мери», одной из частей романа М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». На воды съезжались люди из разных европейских стран, и русские аристократы имели возможность пообщаться со своими европейскими собратьями. Толстой в «Анне Карениной» изобразил франкоговорящее общество, отдыхающее на подобном курорте. Логично предположить, что, когда в середине века Надежда Арсеньевна Бартенева писала по-французски сестре Прасковье из баварского города Бад-Киссингена, где лечилась на водах, она использовала lingua franca международной элиты, с представителями которой встречалась каждый день, в том числе и с представителями многонациональной элиты Российской империи, бывшими частыми посетителями этого курорта. Рассказывая о недавних встречах, Бартенева называет некоторые фамилии:

les Adlerberg, les Wiazemsky, dont je t’enverrai les vers en souvenir de Kissingen, les Ramzay, les Cancrine, Marachette, accompagnement obligé, Marenheim, Stackelberg de Turin, qui arrive aujourd’ hui etc. etc. Je ne te parle pas de nouvelles connaissances dont une grande pianiste Mme Delphine Knight.

(Адлерберги, Вяземские, чьи стихи на память о Киссингене я тебе пошлю, Рамзай, Канкрины, Марашет, их неизменный спутник, Маренгейм, Штакельберг из Турина, который приезжает сегодня etc. etc. Не говоря уже о новых знакомых, среди которых и великая пианистка, мадам Дельфина Найт.)

Однако лечение на курорте и тем более близкое знакомство с этим обществом не шли Бартеневой на пользу! Она жаловалась на «une humeur massacrante, une fatigue horrible et une lourdeur insurmontable sans compter les frais d’ amabilité et de politesse, les tribulations mondaines de visites reçues et rendues pour éviter lesquelles ont [on] fuit la capitale» («ужасное настроение, страшную усталость и неодолимую тяжесть, не говоря уже о силах, потраченных на любезность, учтивость и светские мытарства: приемы гостей и нанесение визитов, от которых все бегут из столицы»)[709].

Как и в случае с царским двором, язык которого мы анализировали в предыдущей главе, французский для аристократии в целом был языком не только светской, но и частной, семейной жизни. Это подтверждают шутливые тексты, сохранившиеся в семейных архивах. Например, в бумагах семейства Мятлевых, относящихся к началу XIX века, можно обнаружить юмористическую «газету» с оформленным от руки титульным листом. Газета называлась Le Barbet Scrutateur («Спаниель с пронзительным взглядом») и содержала семейные новости и анекдоты[710]. Еще один пример шутливого общения на французском между людьми, которых связывали очевидно близкие отношения, находим в письмах из архива князя Владимира Алексеевича Щербатова и его жены, живших в Штутгарте, где Щербатов служил при дипломатической миссии. Один из членов семьи Гагариных отправил князю письмо на французском, написанное кириллицей[711]. Чем-то похожим являются записки Александра Бобринского, где он упоминает игру, участники которой должны были сочинять пьесы и рассказы: один писал несколько строк, после чего работу продолжал второй, добавляя в текст каламбуры и остроты, как в следующем примере: «Lui aussi avait aimé Julienne; il l’ avait aimé, comme une julienne, toute pleine d’ herbes du printemps et de carottes amoureuses» («Он тоже любил Жюльенну; он любил ее, как жюльен [овощное рагу] с множеством весенних трав и влюбленной моркови»)[712]. К французскому обычно обращались, сочиняя шутливые стихи, экспромты или афоризмы для альбомов, которые дворяне хранили в гостиных и в которых любили писать, проводя таким образом досуг[713]. Например, в альбоме одной московской семьи в конце 1830-х или начале 1840-х находим такие строки:

L’ amant différent chez chaque nation.

Quand un objet fait résistance,

L’ Anglais fier et vain s’en offense,

L’ Italien est désolé,

L’ Espagnol est inconsolable,

L’ Allemand se console à table

Et le Français est tout consolé.

P.

9 octobre 1841[714].

(«У каждой нации есть свой тип влюбленного.

Когда предмет любви оказывает сопротивление,

Тщеславный и заносчивый англичанин обижается,

Итальянец печалится,

Испанец безутешен,

Немец находит утешение за столом,

А француз совершенно утешен».)

Не стоит обходить вниманием и существовавшие в разных странах масонские ложи, доступ в которые (как в России, так и за ее пределами) дворянам облегчало владение несколькими языками. Масонство пришло в Россию в середине XVIII века, в первую очередь из Великобритании и Германии, и в течение почти всего правления Екатерины II беспрепятственно процветало. Для идеалистически настроенных русских конца XVIII – начала XIX века оно было источником духовного спокойствия, просветительских идей и гуманистических ценностей. Масонство привлекало людей, приближенных к Екатерине II, и тех, кто заслужил ее доверие, включая уже упомянутого А. В. Храповицкого, Александра Ильича Бибикова, который командовал войсками при подавлении Пугачевского восстания, и Ивана Перфильевича Елагина, который был директором Императорских театров. Если говорить о литераторах, то масонство ассоциировалось в первую очередь с Н. И. Новиковым, который выпускал сатирические журналы, был издателем и филантропом и сыграл важнейшую роль в появлении читающей публики в России[715]. Сама Екатерина II не одобряла масонство, считая его по меньшей мере странным, и с началом Французской революции перестала с ним мириться. Однако в царствование Александра I масонство пережило сильный подъем, несмотря на сопротивление некоторых консерваторов, включая Ф. В. Ростопчина, который с подозрением относился к масонам, считая их носителями крамольных чужеродных идей[716]. В начале 1800-х годов появились или были возрождены многочисленные ложи, такие как «Соединенные друзья», «Палестина», «Три добродетели», «Елизавета к добродетели», и две Великие ложи, «Великая провинциальная ложа» и «Великая ложа Астрея», которые образовались, когда в 1814 году раскололась Великая директориальная ложа. Среди людей, часто посещавших эти ложи, были такие видные аристократы, как князья И. А. Долгоруков, С. П. Трубецкой и С. Г. Волконский, а также такие литераторы, как П. Я. Чаадаев и А. С. Грибоедов. Несмотря на во многом реакционную атмосферу, царившую в России после Наполеоновских войн, Александр I не препятствовал масонской деятельности вплоть до 1822 года, когда был издан рескрипт, запрещающий ложи и тайные общества[717].

Членство в масонских ложах как в России, так и за рубежом позволяло российским дворянам общаться с иностранцами разного происхождения[718]. Уже в XVIII веке многие русские, некоторые из которых станут знаменитыми, были членами масонских лож в разных частях Европы от Стокгольма, Варшавы и Берлина до Неаполя и Оксфорда или посещали их[719]. Многие становились членами французских лож (или бывали в них), находясь во Франции в качестве дипломатов или студентов или просто совершая гран-тур. Некоторые приобрели известность в кругах французского масонства. Например, франкофил А. С. Строганов, будущий президент Императорской Академии художеств и директор Императорских библиотек, представлял ложу Безансона и все ложи региона Франш-Конте на собрании основателей «Великого Востока Франции» (Grand Orient de France) в 1773 году и впоследствии занимал в этой ложе руководящие посты. Он также был одним из основателей ложи «Соединенные друзья» (Les Amis Réunis) в Париже и членом еще одной известной парижской ложи «Девять сестер» (Les Neuf Sœurs), в которую входили Вольтер, граф де Мирабо, Б. Франклин, несколько выдающихся ученых и художников[720], а также Ж. Ромм, в будущем воспитатель сына Строганова, Павла, и участник Французской революции[721]. В ложах, основанных в России (в которые часто вступали россияне, вернувшиеся из-за границы), русские также свободно общались с нерусскими масонами (как иностранцами, включая множество французов, так и подданными Российской империи)[722].

Вероятно, именно французский как европейский lingua franca чаще всего использовали русские масоны, бывшие членами зарубежных масонских лож или связанные с ними. На французском И. П. Елагин и А. Б. Куракин вели переписку со шведской Великой ложей, когда в конце 1770-х годов обсуждалась возможность присоединения русских масонов к шведской системе. На французском был написан и шведский патент 1780 года, учреждающий директорию в Санкт-Петербурге[723]. В российских ложах владение двумя или более языками также имело большое значение. Увеличивающееся количество немцев в правительственных и общественных кругах России в XVIII веке, присутствие в России значительного немецкоязычного землячества, статус немецких лож в международном масонском движении и относительная географическая близость немецкоязычных стран к России – все эти факторы способствовали активному проникновению немецкого языка в масонскую среду в России, как и в другие социальные сферы. Московские розенкрейцеры, орден которых был основан в Пруссии, по понятным причинам обращались к немецкому языку, особенно для поддержания отношений с немецкими собратьями, и переводили с этого языка масонские документы[724]. Однако начиная с первых этапов истории российского масонства французский был важным рабочим языком, на котором члены российских лож или их посетители произносили речи, писали документы (например, правила, предписания, уставы, описания ритуалов), вели протоколы собраний и переписку, составляли списки членов лож и пели гимны. Например, в 1760 году секретарь И. И. Шувалова барон Теодор-Анри де Чуди, который и сам был выдающимся французским масоном, выступил с речью на французском языке в одной из петербургских лож[725]. К французскому обращались даже русские розенкрейцеры. Так, Николай Александрович Краевич написал свои основные мистические произведения на этом языке[726].

Позднее, в александровскую эпоху, французский был рабочим языком ложи «Соединенные друзья», учрежденной в Санкт-Петербурге в 1802 году в соответствии с французской системой масонства, и ложи «Северные друзья» (в которую был принят Ф. Ф. Вигель), несмотря на то что великим мастером был русский, Александр Александрович Жеребцов[727]. В ложе «Палестина», основанной в Санкт-Петербурге в 1809 году, собрания также проводились на французском языке, и только в 1813 году под давлением русских членов ложи вторым рабочим языком был признан русский. Несмотря на то что после войны с Наполеоном возросло число переводов масонских ритуалов на русский язык, в первые годы после окончания войны французский продолжал активно использоваться в ложах. Например, в «Ложе Орфея», основанной в конце 1818 года, французский использовался для написания речей, правил, протоколов и книг с описанием ритуалов, а в ложе «Три добродетели» протоколы велись как на французском, так и на русском. Когда в 1818 году масону из Берлина поручили собрать информацию о российских ложах, он ответил по-французски на вопросы, сформулированные на немецком[728]. Даже в ложе «Александра к тройственному спасению», которая была основана в первой половине 1817 года и продолжала существовать до 1822 года и в которую входило много немцев, французский был языком официальных документов, описывающих церемонии и ритуалы, и языком, на котором эти ритуалы проводились[729]. Таким образом, французский был для русских полезным инструментом, когда они входили в мир масонства, где бы это ни происходило, за границей или в пределах Российской империи, и с кем бы им ни приходилось там общаться, с иностранцами или другими русскими, точно так же как он был полезен на балах, soirées, в театре, опере, на водах и в непринужденных шутливых беседах, которые велись в аристократических гостиных.

И наконец, стоит кратко рассмотреть языковую компетенцию декабристов и их жен – как потому, что тайные общества, членами которых были участники восстания на Сенатской площади, возникли в результате деятельности масонских лож в посленаполеоновский период правления Александра I, так и потому, что высшие чины русской армии были тесно связаны с аристократическим обществом. Существует мнение, что отдельные декабристы знали французский лучше, чем русский; отмечается, что во время следствия им было очень трудно давать показания на родном языке[730]. В определенной степени это заявление, конечно, правдиво, но следует учитывать тот факт, что состав офицеров, осужденных за участие в восстании, отражал многонациональную природу общества Российской империи. Неудивительно, что люди, не являвшиеся русскими по происхождению, такие как прибалтийский немец барон Андреас фон Розен или братья Поджио, которые были родом из Одессы и имели итальянские корни, плохо или неуверенно говорили по-русски. Важнее то, что, судя по собственноручно написанным показаниям, многие декабристы (например, Павел Васильевич Аврамов, Николай Васильевич Басаргин, Николай Сергеевич и Павел Сергеевич Бобрищевы-Пушкины, Фердинанд Вольф, Андрей Васильевич Ентальцев, Василий Петрович Ивашев, Александр Осипович Корнилович, Семен Григорьевич Краснокутский, Александр Александрович Крюков, Владимир Николаевич Лихарев, Николай Иванович Лорер, Василий Сергеевич Норов, Сергей Петрович Трубецкой) хорошо знали русский язык. Более того, Кондратий Федорович Рылеев, один из пяти человек, повешенных за участие в восстании, был известен в российских литературных кругах как журналист и автор гражданской лирики. Лишь немногие декабристы выразили желание писать показания на французском языке, и по большей части они происходили из наиболее обеспеченных слоев дворянства[731]. Так, Михаил Павлович Бестужев-Рюмин просил комиссию: «<…> me permettre de faire les réponses en français; car je dois avouer à ma honte que j’ai plus d’ habitude de cette langue que du Russe» («разрешить мне отвечать по-французски, потому что я, к стыду своему, должен признаться, что более привык к этому языку, чем к русскому»)[732]. Первые показания и письма Бестужев-Рюмин действительно написал по-французски[733]. Однако когда ему велели отвечать по-русски, он дал показания на этом языке и писал правильно, делая мало ошибок[734]. Его друг Матвей Иванович Муравьев-Апостол, отец которого был дипломатом и сенатором, также давал показания и на русском, и на французском[735]. Нужно признать, что в его русскоязычных показаниях иногда встречаются грамматические ошибки[736], порой чувствуется неуверенность в выборе слов (например, он добавил в скобках французские слова, по всей видимости сомневаясь, что верно подобрал слова по-русски[737]), но в целом он также писал по-русски свободно.

Изучение большого корпуса сохранившихся документов, связанных с декабристами, не позволяет выявить четкие и однозначные правила использования языков в этой среде. С уверенностью можно утверждать только одно: использование языков офицерами императорской армии подкрепляет наше впечатление о том, что в конце первой четверти XIX века языковая практика элиты многонациональной Российской империи была сложна и неоднородна. Почти все декабристы, принадлежавшие к высшим слоям общества, знали несколько языков, владея одновременно французским, русским, а во многих случаях и немецким. (Правда, немногие знали английский или итальянский.) К этому можно добавить, что авторы главных политических проектов тайных обществ, Н. М. Муравьев и П. И. Пестель, хотя говорили по-французски с большей легкостью, чем по-русски, считали, что в будущем государстве русский язык станет объединяющей силой и источником национальной идентичности, а владение им будет необходимым для российского гражданина[738].

Атмосфера высшего света и социальные отношения в нем

Преобладание французского на светских собраниях, как мы отмечали, не объясняется исключительно языковой компетенцией российских дворян. Скорее дело в том, что французский язык был неразрывно связан с культурой дворянского общества. Французская речь выражала осознание говорящим права на принадлежность к этой сфере или требование признать за ним такую принадлежность, и люди не забывали предусмотрительно напоминать об этом праве выше– и нижестоящим, а также тем, кто был равен им по статусу. Таким образом, франкофония была маркером социальной идентичности, и об этой ее функции речь пойдет в следующем разделе. Однако сначала мы кратко рассмотрим тон и характер разговоров, с которыми естественно согласовалась французская речь и к которым многие российские дворяне привыкали с ранних лет, о чем мы говорили в главе об обучении французскому.

В европейском обществе XVIII–XIX веков человек, владевший французским, имел запас фраз для учтивого общения: чтобы представить людей друг другу, сделать комплимент, поздравить, пригласить к себе, принять или отклонить приглашение, выразить благодарность, пообещать что-то или попросить о чем-то, извиниться, попрощаться, выразить соболезнования и так далее. Более или менее клишированные выражения, служившие этим целям, в изобилии встречаются в воспоминаниях о светских беседах «европеизированных» русских, например: «mon frère d’ armes» («мой брат по оружию»); «Elle est charmante, charmante votre niece» («Она очаровательна, очаровательна, ваша племянница»); «je ferai pour vous tout ce qui sera en mon pouvoir» («я сделаю для вас все, что от меня будет зависеть»)[739]. Конечно, такие фразы присутствовали как в письменной, так и в устной речи; в частности, они постоянно встречались в дворянской переписке – письменной форме светского языка – наряду с другими выражениями, характерными для эпистолярного жанра, в том числе теми, которыми начинали или заканчивали письма. Возьмем, к примеру, следующие формулы речи из писем княгини Н. П. Голицыной к детям: «je suis charmé d’ apprendre que…» («я счастлива узнать, что…»), «j’espère que vous me donnerez de la satisfaction» («надеюсь, вы дадите мне удовлетворение»), «tâchez de donner de la consolation à la mère qui vous adore» («постарайтесь утешить мать, которая вас обожает»), «je désirerai pouvoir vous témoigner le plaisir <…>» («я хочу выразить вам мое удовольствие <…>») и так далее[740]. Помимо готовых формул, дворянам порой было проще подобрать le mot juste (верное слово) на французском. Так, П. А. Валуев заметил: «Невероятна та légèreté [легкость. – Авт.], по-русски нет точного слова, с которой он [Александр Михайлович Горчаков, министр иностранных дел. – Авт.] разыгрывает свою роль при нынешних обстоятельствах»[741]. Валуев (как за век до него Екатерина II[742]) часто обращался к французскому, когда нужно было подобрать афоризм или кратко описать чувство или ситуацию: «Chacun son métier» («Каждому свое дело»), «Gouverner c’est prevoir» («Управлять – это предвидеть»), «Je n’aime pas le gros rire» («Я не люблю грубого смеха»), «folle journée» («безумный день») или «tâter le terrain» («прощупать почву»)[743].

Удачное использование фразеологического арсенала теми, кто понимал, как вести себя в светском обществе, помогало им вести беседу, но коммуникацию в этих кругах также отличали характерные тон и стиль. Несмотря на то что дворяне, собиравшиеся в салонах, могли затрагивать и серьезные темы, их модель общения, как отмечал А. Лилти, описывая парижский салон XVIII века,

<…> очень сильно отличалась от научной дискуссии. Следовало быть привлекательным и остроумным, не позволялось возражать другим. Цель разговора была не в совместном продвижении знания, как в Республике ученых, а скорее в участии в коллективном развлечении[744].

Как следствие, наибольшей популярностью пользовались участники собраний, которые, независимо от знаний и литературных достижений, были искусными рассказчиками, как, например, неаполитанец аббат Фердинандо Галиани, красочная речь которого, по выражению А. Лилти, могла сопровождаться «жестами, шутками и передразниванием» и который мог «отстаивать парадоксальные идеи, приводя веские и остроумные доказательства»[745]. Ф. В. Ростопчин, по всеобщему мнению, мастерски владел этим театральным искусством[746]. Талантливые собеседники могли подобрать нужные «bons mots», чтобы охарактеризовать других людей света, как, например, это делал один дворянин, которого Борис Николаевич Чичерин назвал «царем смеха» («le roi du rire»)[747]. Самые смелые из них порой балансировали на грани допустимого, как фамильярный отец Е. Ю. Хвощинской, Ю. Н. Голицын, который на просьбу генерала не целовать его в лицо, а вместо этого поцеловать в плечо отреагировал так: «Oh! Je suis enchanté de le faire car je n’aurai pas le désagrément d’ être piqué par votre menton, qui n’est pas toujours bien rasé» («Я с удовольствием это исполню, потому что избавлюсь от неприятности быть уколотым вашим подбородком, который иногда бывает плохо выбрит»)[748].

Функция французского как языка циничного остроумия, как и некоторые другие особенности обращения к иностранным языкам в императорской России, хорошо видна в дневнике П. А. Валуева. Во многих случаях Валуев переходит с русского языка на французский, который, по-видимому, позволял вложить во фразу остроумие, которым так гордился свет, либо потому, что именно на французском в свете было принято формулировать подобные остроты. Примером может послужить замечание о беспорядках в Польше в 1861 году: «Поляки давно ищут случая pour se faire mitrailler [чтобы подставить себя под пули]. Цель очевидна. В Европе опять заговорят о польском вопросе»[749]. Приведем еще несколько примеров довольно саркастических замечаний из дневниковых записей Валуева за 1861 год:

Встретил у Ланского гр. Муравьева-Амурского. II n’a plus allures d’ un astre ascendant [Он не ведет себя больше как восходящая звезда][750].

Кн. Горчаков, как всегда, dans le vague et dans un monde de phrases [в тумане и в мире фраз][751].

Мысль, что я от него [от епископа виленского] избавляюсь здесь, m’а mis de bonne humeur pour toute la duree de notre entretien [привела меня в хорошее настроение на все время нашей беседы][752].

Кн. Горчаков, быть может, под некоторым влиянием d’ un verre de vin généreux sur un estomac un peu faible [стакана доброго вина на несколько слабый желудок] был тщеславен до комизма[753].

Он [кн. Федор Иванович Паскевич] думает, что поляки дорожат памятью его отца. II serait désobligeant de tâcher de le désabuser [Было бы нелюбезно стараться его разуверить в этом][754].

Краткая нелестная характеристика, какую мог бы оценить и французский моралист, также требует от автора обращения к французскому языку: «Утром Комитет финансов. Заезжал к Головнину. Вечером он был у меня для сообщения своих вчинаний или начинаний. Intélligent, insinuant, méthodique, froid, égoïste, peu agréable» («Умен, вкрадчив, методичен, холоден, эгоистичен, малоприятен»)[755]. Переход на французский оказывается столь же уместен и в обобщенном суждении, которое П. А. Валуев высказывает на манер максимы Ларошфуко: «Есть люди, которых всякая горячность отталкивает. Toute vivacité les effarouche, toute vehemence leur suscite un malaise» («Всякая живость их пугает, всякая горячность вызывает у них чувство беспокойства»)[756].

Так как поиск подходящей пары был одной из важных функций светских раутов, французский считался и языком ухаживаний, а уже упомянутая традиция galanterie, подкрепленная французской романтической литературой, служила источником выражений для флирта. Получить представление об этом речевом жанре можно из письма 1791 года, в котором польская графиня Теофилия Любомирска (Théophilie Lubomirska)[757] описывает встречу, которая, как она утверждает, состоялась, когда она вечером прогуливалась в садах петергофского дворца под Санкт-Петербургом. Человек, которого она именует Клеоном (Cléon) и знаков внимания которого она старалась избегать, загнал ее в угол и признался в любви. По ее словам, Клеон был «jeune beau enjoué spirituel mais malin vain et fourbe» («веселый и остроумный молодой кавалер, но хитрый, тщеславный и лицемер»), не испытывавший к ней искренних чувств, но надеявшийся завоевать ее. В диалоге, который, как она утверждает, произошел между ними, она осадила смущенного воздыхателя остроумным ответом:

Je vous avois cru un instant plus dangereux, Monsieur; j’ai lu dans les romans, que les femmes se fachaient dans la circonstance ou je me trouve. Je ne comprends pas pourquoi. Votre air embarasse [embarassé] me fait de la peine mais c’est [ce] n’est pas celle qui n’ait [naît?] de l’ interet.

(На миг я подумала, что вы более опасны, сударь; в романах я читала, что женщины теряют самообладание в ситуациях, подобных той, в которой я оказалась. Не понимаю почему. Ваш сконфуженный вид огорчает меня, но не потому, что вы мне интересны.)

Отклонив отчаянные мольбы Клеона, который в конце концов спрашивает, чем он заслужил такое презрение, Любомирска наносит ему coup de grâce: «Vous ètes comme votre sexe petri d’ amour propre. Ne vous flates [flattez] donc pas qu’on vous abhore. On ne vous aime pas voila tout le mystere». («Как и все люди вашего пола, вы снедаемы тщеславием. Не льстите себе тем, что вас презирают. Вас не любят; вот и вся тайна»)[758]. Сцена, описанная Любомирской, откровенно театральна. Несомненно, женщина, написавшая это письмо и желавшая показать, как искусно она отвечает на знаки мужского внимания, одновременно желанного и нежеланного, содержит много поэтических вольностей. Клеон – явно ненастоящее имя ее воздыхателя, а традиционное именование galant, что подтверждает «Любовный лексикон» Дрё дю Радье, переведенный А. В. Храповицким[759]. Однако насколько бы достоверным ни был процитированный Любомирской разговор, ее письмо, очевидно, демонстрирует, что для аристократии французский был языком флирта, на котором мужчины и женщины могли говорить комплименты, умолять, уступать ухаживаниям или отвергать их, а также укорять другого. Стоит добавить, что дворяне избегали говорить по-русски в свете, ухаживая за женщиной, поскольку это могло быть расценено как неуважение к ней.

Таким образом, французский ассоциировался с определенными дворянскими практиками и поведением: танцами на балах, игрой в карты и другие азартные игры[760], а также стилем разговора и, например, ухаживаниями. Хорошим примером является письмо о практике дуэлей, о которой Михаил Семенович Воронцов посчитал необходимым поговорить со своим сыном Семеном в 1842 году. В своем письме Воронцов с беспокойством говорит о безрассудных дворянах (bretteurs; от этого французского слова произошло ныне устаревшее русское «бретёр»), которые готовы затеять дуэль по самому пустячному поводу, и старается убедить сына вступать в поединок только в том случае, если у него нет других возможностей защитить свою честь:

<…> il restait à toucher un point délicat, et n’ayant pu le faire alors, je remplis ce devoir dans ce moment. Nous n’avons jamais eu de conversation avec vs <…> sur des duels, quelque [quelle que] soit l’ horreur d’ une [qu’une] société civilisée devrait ressentir pour une coutume aussi barbare et aussi antichrétienne <…>; je ne puis songer à l’ idée de vs demander votre parole d’ honneur de ne jamais vous battre; dans la societé telle quelle est faite dans notre tems il peut arriver des cas où un homme bien né est obligé de se battre parce que, s’il ne se battait pas, la societé dans laquelle nous vivons le regarderoit comme déshonore [déshonoré] l’ usage et les préjugés lui mettraient sur le front une tâche d’ infamie qui l’ empecherait de se montrer <…>[761].

(<…> мне остается коснуться одной щекотливой темы, не имев возможности сделать этого раньше, я исполняю эту обязанность сейчас. Мы никогда не говорили с Вами о <…> дуэлях, хотя в цивилизованном обществе этот варварский и антихристианский обычай должен вызывать ужас <…> не могу даже помыслить о том, чтобы взять с Вас слово чести, что Вы никогда не будете драться на дуэли; в нынешнем обществе могут возникнуть обстоятельства, когда благородному человеку нельзя не стреляться, ибо если он откажется, то общество, в котором мы живем, сочтет его обесчещенным, а обычаи и предрассудки запечатлеют на его челе такое позорное пятно, которое не позволит ему показаться в свете <…>).

Конечно, Воронцов писал сыну по-французски и по другим поводам. Письма, подобные этому (с советом, который отец считает своим долгом дать сыну), вообще обычно писали по-французски, что подтверждается множеством других примеров[762]. При этом, по всей видимости, предмет разговора (представления, связанные с репутацией дворянина среди других благородных людей, его честью и дворянскими практиками, призванными отстаивать ее) предполагал именно такой выбор языка, тем более что представления, о которых идет речь, имели западное происхождение. В самом деле, вполне возможно, что эта тема была знакома дворянству прежде всего по разговорам на французском.

Французский язык также оказывался уместен в тех случаях, когда аристократ желал неявно указать на социальную солидарность с собеседником или адресатом письма или обратиться к кому-то, кто, как он надеялся, отнесется к нему как к равному[763]. Подобной цели – имплицитно указать на определенные социальные отношения – служил и выбор языка, сделанный декабристами, арестованными после неудавшегося восстания в 1825 году. Когда они, пытаясь смягчить свою участь, обращались к членам следственной комиссии на русском языке, это было, в сущности, официальное прошение, но если они писали на французском, то такое письмо было попыткой начать диалог с равным по социальному статусу[764].

Еще одним ярким примером подобного использования французского является письмо 1888 года, в котором граф Андрей Федорович Ростопчин умоляет другого дворянина, графа Анатолия Владимировича Давыдова, одолжить ему денег:

Monsieur le Comte,

Le 25 du mois passé j’ai eu l’ honneur de vous adreser, à votre residence d’ Otrada, une lettre que je dois croire perdue, puisque jusqu’à present vous n’y avez pas répondu d’ aucune façon. Je vous y décrivai l’ horrible position dans laquelle je me trouve, harcelé par des créanciers et ayant une femme, que j’adore, grièvement malade et dont je ne puis adoucir les souffrances, n’ayant pas la possibilité de payer ni médecins, ni médecine. La veille de sa mort, monsieur le Comte votre père, a rempli un acte de charité chrétienne en me prêtant six cent roubles <…>. Aujourd’ hui je me vois dans une situation encore plus atroce, car à mes propres chagrins se joint l’ état de ma femme, qui me déchire l’ âme. Si ce n’est pour moi, du moins pour elle, venez à mon secours et envoyez-moi cette somme <…>. Excusez mon insistance et expliquez-vous la par le dicton: нужда пляшет, нужда скачет… Elle est bien forte cette нужда, puisqu’elle me fait sauter par-dessus toutes les convenances sociales et la rougeur au f[r]ont me force à importuner une personne qui ne me connait pas, sur la simple certitude que j’ai affaire à un gentilhomme accompli. Recevez avec bienveillance l’ expression de ma haute et parfait considération.

Comte Rostoptchine[765].

(Ваше сиятельство, граф,

25 числа прошлого месяца я имел честь отправить вам письмо в ваше имение Отрада. Я принужден думать, что письмо затерялось, потому что вы до сих пор не прислали мне никакого ответа. В нем я описывал то ужасное положение, в котором оказался, будучи мучимым кредиторами и имея жену, которую люблю без памяти и которая серьезно больна, а страдания ее я облегчить не в силах, поскольку мне нечем заплатить за докторов и лекарства. На пороге смерти его сиятельство граф, ваш батюшка, проявил христианское милосердие и одолжил мне 600 рублей <…>. Сегодня я нахожусь в еще более страшном положении, когда ко всем моим бедам добавилось состояние жены, которое разбивает мне сердце. Если не ради меня, то хотя бы ради нее придите мне на помощь и вышлите эту сумму <…>. Простите мою настойчивость, объяснит ее поговорка нужда пляшет, нужда скачет… И очень сильна она, эта нужда, ведь она заставляет меня отринуть все светские приличия и понуждает меня, краснея, докучать человеку, который меня не знает, [что я делаю] лишь потому, что уверен, что имею дело с поистине благородным человеком.

Извольте принять уверение в моем совершенном уважении, граф Ростопчин[766].)

Обращение к французскому в данном случае позволяет А. Ф. Ростопчину сохранить достоинство в неловкой ситуации и подчеркнуть, что положение в обществе и ценности у них с адресатом одни и те же. В конце концов, Ростопчин тоже граф, он обращается к Давыдову на общем для них языке дворянства. Они принадлежат к одному и тому же европейскому благородному обществу, а именно к российской его части, и, возможно, включая во французский текст короткую русскую поговорку, Ростопчин намеревался еще больше усилить эту связь. И наконец, как мог «поистине благородный человек», знающий себе цену, отказать в просьбе, от которой зависит здоровье больной дворянки?

Противники западных культурных заимствований указывали на связь французского языка с определенными аспектами социальной жизни высшего света, такими как флирт, который они не одобряли, или лицемерие и язвительность светских бесед. Так, они соотносили французский с проявлениями сексуальности и бесстыдством, которые в российском контексте казались неуместными и возмутительными. Формальность, которую связывали с использованием французского, также могла вызывать недовольство, что подтверждается тем, как высшее общество изображалось в русской литературе[767]. Как ни странно, учитывая, что социальные отношения в России были сильно регламентированы уже Табелью о рангах, почтительное расстояние, появившееся между членами общества благодаря французской учтивости (politesse), могло показаться некоторым русским проявлением бесчувственности и неискренности.

На уровне языка устойчивое ощущение, что иностранная социальная модель навязала русским неестественную официальность, проявляется в очевидной разнице между французскими личными местоимениями второго лица и их русскими эквивалентами. Французская аристократическая практика обращаться к большинству собеседников, используя местоимение второго лица во множественном числе (и ожидать такого же обращения в ответ), была принята в российских франкоязычных кругах как в устной, так и в письменной речи[768]. Более того, привычка обращаться к одному человеку во множественном числе на русском языке также появилась в XVIII веке и в скором времени вошла в обиход в образованных кругах. Однако далеко не всегда это нравилось тем, кто был настроен патриотически; например, Д. И. Фонвизин вкладывает протест против нее в уста Стародума и восхваляет прямоту петровских придворных, которые, по его мнению, обращались к собеседнику на «ты»[769]. Очевидно, на протяжении XIX века у многих русских критиков французского языка сохранялось впечатление, что местоимения второго лица (tu и vous во французском и «ты» и «вы» в русском) не были семантически тождественны[770]. По этой причине к людям, к которым этикет предписывал обращаться по-французски, используя vous, по-русски могли обращаться на «ты», чтобы избежать нестерпимой официальности или подчеркнуть близость отношений[771]. А. С. Пушкин размышляет об особенностях русских местоимений в стихотворении 1828 года, противопоставляя пустую формальность, которую русский слух замечает в учтивости (politesse), и страсть влюбленного поэта:

Пустое вы сердечным ты

Она, обмолвясь, заменила

И все счастливые мечты

В душе влюбленной возбудила.

Пред ней задумчиво стою,

Свести очей с нее нет силы;

И говорю ей: как вы милы!

И мыслю: как тебя люблю![772]

Получается, что обращение к французскому в российском обществе не служило показателем теплого отношения, а было призвано указать на то, что собеседники принадлежат к одному и тому же узкому социальному кругу. Признание этой общей принадлежности и взаимное уважение, связанные с использованием французского и его учтивыми выражениями, вполне сочетались с язвительным подтекстом, находившим выражение в колкостях, обнаруживавших остроумие говорящего, игривых намеках, подпитывающих слухи, которые обожал высший свет, и снисходительном тоне, напоминавшем собеседнику о тонкостях социальной иерархии. И наконец, можно добавить, что переход с французского на русский в определенных обстоятельствах мог означать, что собеседник, исключенный из узкого круга, лишился былого уважения. М. Н. Волконская, урожденная Раевская, дочь героя Отечественной войны, из одной из самых уважаемых дворянских семей эпохи Александра I, приводит яркий пример подобного перехода, описывая свое путешествие в Сибирь, куда она отправилась вслед за мужем, С. Г. Волконским, после того как его приговорили к двадцати годам каторжных работ за участие в восстании 14 декабря 1825 года. Когда М. Н. Волконская приехала в Иркутск, губернатор Иоганн Готфрид Цейдлер заговорил с ней по-французски (с сильным немецким акцентом, потому что был выходцем из Восточной Пруссии). Однако когда она, вопреки его увещеваниям, не отказалась от мысли продолжать свой путь к месту ссылки мужа, он перешел на русский, таким образом подчеркивая, насколько низок статус жены преступника[773].

Франкофония и социальная идентичность

Вернемся к вопросу о роли языка в формировании идентичности, который мы уже поднимали, говоря об образовании российского дворянства. Идентичность человека – это потенциально сложное соединение в той или иной степени осознанных идей и привязанностей, в котором, наряду со многими другими факторами, такими как национальность, социальное положение, профессиональные связи, гендер, сексуальность, религия, культурная принадлежность и возраст, могут играть роль также и языковые компетенция и лояльность. Эти возможные компоненты самоопределения человека нельзя выстроить в строго определенном иерархическом порядке, так как их вес и относительная значимость будут варьироваться в зависимости от конкретного человека, группы, места и времени. Однако можно отметить, что важность языка в этом соединении постепенно нарастала, по крайней мере в глазах европейской литературной и интеллектуальной элиты конца XVIII – начала XIX века, когда национальное самосознание приобретало все большую силу, а этнонационализм – мощное культурное и политическое влияние, когда природа аристократии изменилась, а ее господство в политической сфере оказалось под угрозой вследствие возросшего влияния буржуазии и интеллигенции[774].

Было замечено, что язык не только служит средством коммуникации, но и функционирует как «обычный маркер этнической идентичности и объединяющий символ сплоченности группы и ее отличия»[775]. Для нашего исследования обе эти семиотические функции обращения к языку представляют интерес. К первой, касающейся формирования нации как культурной общности, лучше будет обратиться в разделе, где речь пойдет о том, как относились к языку русские писатели XIX века – создатели современной российской культурной нации, потому что мысль о том, что языку присущи «внешние символы национальности, стоящие в одном ряду с флагами, костюмами, народными танцами и прочим»[776], явно прослеживается в их текстах[777]. Вторую функцию – использование французского как «маркера» социальной идентичности – напротив, следует рассмотреть именно в этой главе, где мы анализируем социальные и культурные дворянские практики[778]. Конечно, французская речь, как и одежда, и фамильный герб, способствовала появлению у дворянства европейской социальной идентичности, так как французский был тогда главным языком европейской цивилизации[779]. При этом, как отметил Ю. М. Лотман, французский функционировал как знак «корпоративной замкнутости»[780], поэтому ему с ранних лет обучали дворянских детей и поэтому же обращение к французской речи неоднократно подвергалось осуждению со стороны критиков дворянской культуры, независимо от того, каких взглядов они придерживались: консервативных, либеральных или радикальных.

Когда мы говорим о роли французского в формировании социальной идентичности и подтверждении права на членство в дворянском обществе, использование свидетельств, взятых из беллетристики, кажется нам менее проблематичным, чем в случае описания языковой практики. Как уже было отмечено, здесь мы касаемся представлений о природе сообщества, к которому люди, по их мнению, принадлежали, или хотели бы принадлежать или на фоне которого оценивали себя. (Безусловно, эти представления пронизаны распространенными стереотипами, образами, мифами, предрассудками и расхожими суждениями.) Иначе говоря, мы рассматриваем более или менее сознательное формирование своей идентичности социальной группой и ее членами. Однако для иллюстрации бытовавших в разные моменты интересующего нас периода представлений о том, насколько французский помогал отделить дворянство от других классов или – и это также важно – выделить разные группы внутри неоднородного дворянского сословия, мы будем использовать только замечания, сделанные писателями в текстах нехудожественной или лишь отчасти художественной природы. Исключая на данный момент из рассмотрения примеры из художественной литературы, мы напрямую обращаемся к собственному мнению авторов, хотя, конечно, не следует забывать о факторах, которые иногда заставляли писателей сосредоточиваться именно на негативных сторонах обращения дворян к французскому языку.

У Д. И. Фонвизина, одного из виднейших литераторов екатерининской эпохи, мы находим свидетельства о важности владения французским языком, служившим показателем социальной значимости человека в ранний период истории русской франкофонии. В краткой автобиографии, написанной им в конце жизни, он рассказывает, как в молодости он встретился в петербургском театре «с сыном одного знатного господина». (Судя по контексту, этот эпизод случился около 1760 года.) Д. И. Фонвизин писал:

Как скоро спросил он меня, знаю ли я по-французски, и услышал от меня, что не знаю, то он вдруг переменился и ко мне похолодел: он счел меня невеждою и худо воспитанным, начал надо мною шпынять <…>. Но тут узнал я, сколько нужен молодому человеку французский язык, и для того твердо предпринял и начал учиться оному[781].

Спустя примерно 65 лет молодой Александр Васильевич Никитенко, который впоследствии стал государственным служащим, цензором, писателем, профессором и автором знаменитого дневника, наблюдал пик этого языкового процесса в московском высшем обществе. Так же как и Фонвизин чувствуя недоверие к высшему обществу, он комментирует в дневниковой записи 1826 года поведение его представителей на типичном званом вечере, которое заключалось в том, чтобы «рабски следовать моде в словах, суждениях, действиях». Владение французским было обязательным для тех, кто желал продемонстрировать «ловкость» и «любезность», высоко ценившиеся на подобных светских приемах, причем особенно в этом, по мнению Никитенко, преуспели женщины:

Вот правило этой ловкости и любезности: «Одевайся, держи ноги, руки, глаза так, как приказала мадам француженка, и не давай языку своему ни минуты отдыха, не забывая притом, что французские слова должны быть единственными звуками, издаваемыми этим живым клавишем, который приводится в действие исключительно легкомыслием». В самом деле, знание французского языка служит как бы пропускным листом для входа в гостиную «хорошего тона». Он часто решает о вас мнение целого общества и освобождает вас, если не навсегда, то надолго, от обязанностей проявлять другие, важнейшие права на внимание и благосклонность публики[782].

У Никитенко, происходившего из крепостных Шереметевых, чисто внешняя благопристойность высшего общества вызывала чувство неловкости. Он осознавал закрытость франкоговорящего общества так же остро, как и его современник Ф. Ф. Вигель, который был немного старше его и который также не вписывался в этот круг. Он так же, как и Вигель, отмечал, что владение французским помогает скрыть личные недостатки: «Гувернер-француз ручается за успех [детей из знатных семей] „в свете“, а за нравственность отвечает один случай»[783].

К этой теме также обращался Николай Иванович Тургенев, рассматривая ее более подробно и с разных точек зрения в трехтомном труде «Россия и русские», который он написал по-французски, находясь в эмиграции во Франции в царствование Николая I. Тургенев пишет, что дворяне (по крайней мере высшее дворянство), словно опасаясь, что их привилегий, внешнего вида и одежды будет недостаточно, чтобы обозначить их высокий социальный статус, в итоге «отказываются от родного языка и даже в частной жизни, в кругу семьи говорят обыкновенно на иностранном языке». По мнению Тургенева, это привело к неблагоприятным последствиям. Во-первых, таким образом социальная элита уподобилась «племени завоевателей, которое силой навязало себя нации, большей части которой чужды их привычки, устремления, интересы». (Можно вспомнить о том, как защитники французского дворянства времен Старого порядка противопоставляли завоевателей-франков галлам, составлявшим местное население[784].) Во-вторых, отказ от русского языка усугубил «изоляцию» российского дворянства, что затруднило движение России по пути цивилизации, так как именно дворянство было двигателем прогресса в этой стране. (Похоже, что здесь, рассуждая о роли дворянства, Тургенев следует за идеями Монтескье, но использует более соответствующий индустриальной эпохе образ.) Несомненно, русский был языком «высокой литературы», как и национальные языки в других странах, но в России, настаивает Тургенев, он не проникает в другие сферы, где литература, как правило, «смягчает нравы, приучает к приятным манерам и делает общественные отношения более легкими и отрадными». В частности, утверждает Тургенев, приватная, интимная литература, «отражающая жизнь общества, жизнь семьи», не могла быть написана по-русски, а те, кто перенял иностранный язык, «иностранные обороты и манеры речи», не всегда были способны вести любезную дружескую беседу на русском языке. Например, отмечает Тургенев, по-русски невозможно сказать madame или monsieur[785].

Мысли Н. И. Тургенева о негативных последствиях франкоязычия российского дворянства кажутся тем более интересными, что сам он отнюдь не был националистически настроенным патриотом. Напротив, он осуждает шовинизм и ксенофобию[786]. Он настроен космополитично и хочет, чтобы Россия не сходила с того пути модернизации, на который ее направил Петр Великий[787]. Он также не желает, чтобы русские перестали учить иностранные языки. Однако Тургенев считает, что целью этого изучения должно быть установление связей с другими странами, знакомство с литературой других цивилизованных народов и достижение собственного прогресса в искусстве и науке. Тогда как неуместное и неразумное использование русскими французского в разговорах между собой влечет за собой пагубные последствия, «стесняя область применения родного языка и поощряя ложное и искусственное просвещение – сей бич подлинной просвещенности». Тургенев с некоторыми оговорками выступает за то, чтобы российское дворянство перестало говорить по-французски в свете и в частной жизни на тех основаниях, что это тормозит развитие русского языка (который Тургенев в эссенциалистском духе описывает как «не менее богатый и прекрасный», чем французский), не позволяя ему стать многофункциональным языком. Тургенев считает, что «вместо цветистых фраз о пользе народного образования гораздо лучше было бы самим подать пример» и сделать русский язык стержнем образования, однако считает, что необходимость развивать национальный язык не станет по-настоящему ощутимой, пока в России не «появится настоящая адвокатура или политическая трибуна»[788].

Фрагмент из псевдоавтобиографической трилогии Л. Н. Толстого «Детство», «Отрочество», «Юность», написанной в 1850-х годах, в начале его литературной карьеры, в очень откровенной манере показывает важность французского языка для культурного капитала, как его назвал бы П. Бурдье, необходимого дворянину на социальном рынке. Обращая внимание на положение, которое французский язык по-прежнему занимал в российском высшем обществе во времена его юности, в 1840-е годы, герой Толстого с сожалением признается, что его «любимое и главное подразделение» в то время «было на людей comme il faut [благовоспитанных] и на comme il ne faut pas [неблаговоспитанных]».

Второй род подразделялся еще на людей собственно не comme il faut и простой народ. Людей comme il faut я уважал и считал достойными иметь со мной равные отношения; вторых – притворялся, что презираю, но, в сущности, ненавидел их, питая к ним какое-то оскорбленное чувство личности <…>. Мое [Курсив Толстого. – Авт.] comme il faut состояло, первое и главное, в отличном французском языке и особенно в выговоре. Человек, дурно выговаривавший по-французски, тотчас же возбуждал во мне чувство ненависти. «Для чего же ты хочешь говорить, как мы, когда не умеешь?» – с ядовитой насмешкой спрашивал я его мысленно[789].

С позиции теоретиков культуры, таких как Ю. М. Лотман, которых интересуют нормы социального поведения, французская речь, используемая дворянином для формирования собственного «я», была, таким образом, «социальным знаком» или частью поведения, необходимого для поддержания социального статуса. Вместе с другими признаками дворянской идентичности и формами поведения, такими как ухоженные чистые ногти и умение кланяться, танцевать, вести беседу, показывать своим видом надменную утонченную хандру (ennui), отличное владение французским было для юного Толстого свидетельством «причастности к некоторой закрытой для профанов корпорации»[790].

По сути, ту же мысль высказывал в конце 1860-х годов, также критикуя франкоязычных дворян, остзейский барон Теодор Фиркс. В своем антинигилистическом трактате, написанном по-французски, Фиркс сравнивал французский язык с масонским знаком, по которому люди, принадлежащие к определенному кругу и стремящиеся быть comme il faut, узнают друг друга. Те, кто знает французский, утверждал Фиркс, могли считать себя частью цивилизованного, изысканного меньшинства, отдельной нации, существующей внутри русской, но отличающейся от нее привычками, материальными интересами, политическими устремлениями и речью. Эти две нации, представляющие, с одной стороны, общество, с другой – народ, не могли испытывать друг к другу взаимной симпатии. Русские, не знавшие иностранных языков, и особенно те, кто не получил хорошего образования, ненавидели «la classe dénationalisée, „la société“ devenue française» (класс космополитов, «общество», ставшее французским), а это «общество» презирало все русское и ценило только то, что пришло из-за границы, особенно из Франции, моду, обычаи и язык которой оно перенимало[791].

В дневнике П. А. Валуева есть запись, в которой он, как и Н. И. Тургенев, Л. Н. Толстой и Т. Фиркс, размышляет о привычке российской элиты говорить по-французски. В начале 1868 года из-за воспаления глаз Валуев не мог писать и несколько дней диктовал записи жене, Анне Ивановне Вакульской, отец которой был рижанином[792], и, судя по этим записям, дома у Валуева разговаривали в основном по-французски:

Мне не раз приходила мысль, что неестественно, что французский язык стал у нас языком более или менее влиятельных людей. Нам гораздо больше подходил бы китайский язык. Жалею, что не знаю его. Он прекрасно подошел бы нам, если судить по тому, что я знаю о Китае, и по тому, что я здесь вижу, нашим потребностям, нашим идеям и даже нашим страстям[793].

Несмотря на кажущееся удивление Валуева господством французского в тех кругах, где он вращается, никакой загадки в этом нет: французский язык был характерен для интернациональной аристократической культуры, к которой Россия приобщилась в конце XVIII – начале XIX века. Более того, Валуев очевидным образом идентифицировал себя с этой культурой, то и дело переходя с русского на французский, чтобы поразмышлять о нравах высшего общества и достижениях или промахах тех, кто в него входил. Он сам прекрасно владел светским языковым кодом, и это льстило его самолюбию, свидетельством чего является его дневник. Одна из записей, сделанных им в 1874 году, показательна в этом отношении. «Но он говорит свободно и хорошо, – замечает Валуев после встречи с венгерским государственным деятелем графом Дьюлой Андраши, – выражается метко и касается щекотливых вопросов, avec une aisance de bonne compagnie qui n’appartient qu’à ceux qui ont l’ habitude de s’y trouver en première ligne» («с легкостью людей из высшего общества, свойственной только тем, кто привык находиться в его первых рядах»)[794]. В данном случае, обращаясь к французскому, Валуев, несомненно, открыто признает достоинства своего нового знакомого, обладающего изысканными манерами, но в то же время подспудно указывает на чувство собственной принадлежности к тому же европейскому высшему обществу.

Следует помнить о том, что все авторы, чьи замечания о важности французской речи для русских мы процитировали, имели определенные причины – даже в случае нехудожественных текстов – подчеркивать или изображать в утрированном виде социальное расслоение, возникшее по причине культурных заимствований и обращения русских к иностранному языку. Например, тургеневские утверждения, касающиеся российской франкофонии, по большей части содержатся в томе, где автор выступает в защиту освобождения крестьян задолго до того, как эта реформа начала серьезно обсуждаться в правительстве. Следовательно, целью этих утверждений было указать на оторванность дворянства от нации в целом. Будучи политическим эмигрантом, Тургенев перестал быть частью верной трону аристократии (и, возможно, не мог пристально следить за развитием российского общества и культурных кругов в 1830–1840-х годах). Можно также отметить, что его замечания об отсутствии личных документов на русском языке не подтверждаются сохранившимися до наших дней документами из архивов дворянских семей. Работая над «Юностью», Толстой оглядывается на собственное прошлое, на тот период, когда он восставал против ценностей аристократии, к которой сам принадлежал. (Однако он, возможно, в дальнейшем не избавился от предрассудков, которые обличал в «Юности»: так, в «Войне и мире», «изображая „поповича“ Сперанского, Толстой, вопреки исторической правде, наделяет его несвободным владением французским языком»[795].) Что касается Фиркса, то он использует трактат о «нигилизме» для того, чтобы представить свою схему деления населения на группы в зависимости от обращения к тому или иному языку, перекликающуюся с представлением о России 1860-х годов как о стране, разделенной на две нации, которое тогда было сформулировано так называемыми почвенниками[796].

Можно не сомневаться в том, что умение говорить по-французски было источником гордости российской социальной элиты и помогало символически отделить дворянство от других социальных групп, а также провести границы между разными слоями внутри дворянства. В то же время вполне вероятно, что влияние культурных заимствований, включая и языковую практику, на отделение элиты от основной массы населения представлено в нарративах националистически настроенных деятелей русской культуры XIX века и в лотмановской традиции в утрированном виде. Мы уже говорили о некоторых факторах, которые помогали единению нации[797]. Более того, языковые различия между элитой и массами были только одним из многих аспектов, пусть и наиболее заметным, всеобщего убеждения о превосходстве высшего класса. Уже Табель о рангах превратила российское общество в многоуровневую структуру и сильно повлияла на общественное сознание. И самое важное: дворян отделяло от большей части населения их ревностно защищаемое право владеть крестьянами и возможность фактически обращаться с крестьянами и слугами как с вещами. Их власть над другими людьми простиралась так далеко, что они могли, например, содержать гаремы из крестьянских девушек, как это делал отец А. И. Герцена.

Использование дворянами французского не покажется столь серьезным фактором раскола в обществе, если мы признаем, что дворяне в достаточной мере владели русским языком, чтобы без проблем общаться с теми, кто был ниже их по социальному положению и не знал французского. Очевидно, что английской гувернантке, которую мы цитировали выше, не казалось, что многоязычие российской аристократии, которым она восхищалась в 1840-х годах, мешало «взаимодействию владельцев земли и тех, кто на ней работал»; она даже считала, что российские помещики, как правило, «более открыты» в этом отношении, чем английские[798]. В самом деле, множество свидетельств удерживает нас от мысли, что господство французского на светских мероприятиях и в семейном кругу способствовало широкому и принципиальному отказу российского дворянства от родного языка, несмотря на язвительное замечание Вигеля о том, каких больших усилий аристократам стоило плохое знание русского языка. Поэт Петр Андреевич Вяземский, родившийся в 1792 году, рассказывал, что его отец, Андрей Иванович, чаще говорил по-французски, чем по-русски, как и большинство образованных людей того времени, но тем не менее прекрасно мог общаться по-русски с людьми, которые родились в первой половине XVIII столетия и в юности не обучались французскому. А. И. Вяземский умел легко и точно переводить на русский все мысли и обороты речи, которые приходили ему в голову по-французски[799]. Даже некоторые из русских, воспитанных за границей, такие как Михаил Семенович Воронцов, отец которого в конце XVIII – начале XIX века был российским послом в Лондоне, умели говорить на родном языке; в случае с М. С. Воронцовым это произошло благодаря общению с привязанной к нему русской няней[800]. И главное, нельзя забывать, что именно из среды прекрасно владевшего французским языком дворянства вышли виднейшие поэты и писатели, такие как Н. М. Карамзин, В. А. Жуковский, П. А. Вяземский, А. С. Пушкин, И. С. Тургенев и Л. Н. Толстой, которые в XIX веке создали современный русский литературный язык и классическую русскую литературу. По этой причине сложно придерживаться взгляда, согласно которому, обучая детей французскому языку, дворяне отказывались от изучения русского, намеренно или в силу отсутствия интереса к национальному языку. Можно, наоборот, утверждать, что дворянское воспитание в России имело положительный эффект: стимулировало мыслительные способности и расширяло горизонты, что способствовало невероятному культурному расцвету в России в поздний период существования империи.

Сомнение вызывает и то, что дворяне страдали от внутренних противоречий вследствие использования иностранного языка, хотя споры о языке, имевшие место в русской литературе XVIII и XIX веков, могут создать такое впечатление. Возможно, прежде всего нам стоит усомниться в том, что билингвизм всегда ведет к расколу идентичности. По наблюдению Джудит Остер, билингвы «не обязательно принадлежат к двум культурам; обращение ко второму языку может быть обусловлено определенным контекстом или местом и совсем не связано с культурной идентичностью человека»[801]. И вообще, насколько монолитной является идентичность? Может ли она быть гибридной или разноплановой? Вопросы, связанные с раздвоением или даже распадом личности, будут иметь значение, только если мы считаем, что билингвам неизбежно приходится делать выбор между двумя идентичностями (в нашем случае – русской и нерусской). И наконец, что не менее важно: насколько устойчива и долговечна идентичность? Бывает так, что под давлением определенных обстоятельств людям приходится выстраивать факторы, определяющие их самоощущение, в некую иерархию, ставя какой-то из них выше других, но в обычных обстоятельствах им, возможно, не придется выбирать только одну из различных граней сложной идентичности.

Если билингвизм действительно вызывал некий внутренний конфликт, который нащупали русские писатели и мыслители и который так любят анализировать ученые, исследующие этих авторов, то этот конфликт, похоже, мало тревожил дворян, когда они выражали свои мысли в личных документах. Дворяне то и дело переходят с одного языка на другой в письмах, зачастую негласно подчиняясь определенным правилам[802], но обычно считают, что этот факт не заслуживает внимания. Правда, в 1820-х годах дворянка Мария Муханова задавалась вопросом, почему она пишет по-французски[803], но такие случаи скорее исключение. На страницах сотен писем, написанных членами семьи Воронцовых и изученными Джессикой Типтон, лишь несколько раз встречаются рассуждения о выборе языка[804]. Эмили Мерфи в своем исследовании, посвященном путевым дневникам российских дворянок, отмечает, что, хотя женщины комментируют свое обращение к английскому, немецкому, итальянскому и русскому языку, использование французского они оставляют без внимания[805]. Таким образом, мы склонны согласиться с М. Ламарш Маррезе, что в целом дворяне и дворянки почти не ощущали напряжения между европейской и русской идентичностями: «Даже дворяне, погруженные в европейскую культуру, – писала М. Ламарш Маррезе, – не видели противоречий между освоением иностранных обычаев, проявлявшимся в их частом обращении к иностранным языкам, и приверженностью к традиционным формам русской культуры»[806]. Безусловно, такое спокойное отношение к двуязычию и смешению языков было обусловлено тем, что «французская речь ассоциировалась скорее с учтивостью и поведением, подобающим дворянину, нежели с отказом от национальной культуры»[807]. Поэтому мы придерживаемся мнения, что идентичность, выражавшаяся в освоении иностранной культуры, включая иностранный язык, была по преимуществу социальной, а не национальной, вопреки мнению националистически настроенных критиков дворянства, порицавших русскую франкофонию.

Французский в провинциальной России

И наконец, нам следует кратко остановиться на том, насколько широко распространилось использование французского языка. Речь идет как о географических, так и о социальных границах франкофонии в императорской России, хотя различие между ними в некоторой степени стирается в силу того, что французский перемещался вместе с теми, кто на нем говорил. Наше знание об этом вопросе ограничено природой источников, доступных нам по прошествии такого большого количества времени. Небольшое количество документов из провинции, свидетельствующих о существовании того или иного явления, по сравнению с тем объемом текстов (таких, как воспоминания или документы из архивов известных, имеющих долгую историю дворянских семей), на основании которых мы смогли построить описание использования французского при дворе и в среде столичной элиты, не означает само по себе, что явление это было незначительным. Кроме того, мы должны обозначить границы нашего исследования. Даже если у нас нет возможности дать полный, исчерпывающий ответ на вопрос о границах распространения французского языка в России, такой вопрос необходимо поставить.

Что касается географических пределов, то наибольшая концентрация франкоговорящих людей в России была в Санкт-Петербурге – новой политической столице, где находился двор, – и в Москве, старой столице и историческом центре сильного самодержавного государства, появившегося в XV–XVI веках[808]. Однако знатные семьи на время весенних и летних месяцев обычно уезжали в свои сельские имения. Провинциальным же дворянским семьям, желавшим поддержать или повысить свой социальный статус, необходимо было обзавестись подобным показателем престижа, если они могли себе это позволить, и продемонстрировать его. Как следствие, дворянская усадьба, культуру которой так подробно описала в своей известной работе П. Рузвельт, стала островком европейской цивилизации на просторах сельской России[809]. Из воспоминаний и других источников мы знаем, насколько богатой могла быть социальная, творческая и интеллектуальная жизнь в этих дворянских гнездах, находившихся в отдалении от Санкт-Петербурга и Москвы, таких как усадьбы Глинок в Тверской губернии, Грибоедовых – в Смоленской или Толстых в Ясной Поляне, в Тульской губернии, не говоря уже о многочисленных имениях Голицыных и невероятно богатых Шереметевых.

Французский оставался домашним языком во франкоязычных аристократических семьях, когда они – на короткое или на долгое время – покидали столичное общество. Т. Б. Потемкина продолжала говорить с внучкой по-французски, как в Санкт-Петербурге, когда девушка приезжала погостить в ее имении в Харьковской губернии[810]. Находясь вдали друг от друга, члены семьи писали друг другу письма на французском, как, например, Н. П. Голицына, когда она отправлялась в одно из семейных поместий, оставляя детей в Санкт-Петербурге. По-французски говорили многие дворяне, обосновавшиеся в деревне и редко оттуда выезжавшие. Так, пространные письма, написанные Александром Михайловичем Бакуниным (отцом будущего революционера Михаила Александровича Бакунина) в первой четверти XIX века, свидетельствуют о том, что он долгое время предпочитал вести семейную переписку по-французски. Несмотря на то что его имение Прямухино находилось в Тверской губернии, столица которой в русской литературе часто изображалась как типичный провинциальный город[811], европейские языки и идеи и там находили радушный прием. А. М. Бакунин умел писать по-русски и обращался к этому языку, особенно когда речь шла о собственно российских вопросах – например, о документе, подтверждающем, что было оплачено освобождение крестьянина от военной службы[812]. Однако он регулярно обращался к французскому для обсуждения разных тем, касающихся повседневной жизни семьи: от выбора няньки для детей, продажи овса и найма рабочих на фабрику до финансовых вопросов, насчет которых он советовался с зятем[813]. Примерно то же можно сказать о Валерии Николаевиче Левашове, дворянине середины XIX века, мучимом чувством вины перед крестьянством. Он родился в весьма образованной семье с литературными связями и жил в перешедшем к нему по наследству имении в Нижегородской губернии[814].

Несмотря на то что у нас не было возможности провести подробное исследование бытования французского языка в российской провинции, мы располагаем источниками, которые содержат некоторые сведения об интересе к освоению французского языка на обширной территории Европейской России в определенные периоды. Один из таких источников касается времени, когда мода на французскую речь среди аристократии практически достигла апогея. В 1793 году, после казни Людовика XVI, все французы в России были обязаны принести присягу верности королевской власти. В связи с этим проводилась перепись всех выходцев из Франции, которых на тот период оказалось не менее 2500. Абсолютное большинство из них проживало в Санкт-Петербурге и Москве. Многие из них обучали французскому детей в семьях, что подтверждает вывод о том, что именно «столичные города» были крупнейшими центрами русской франкофонии. Но несколько сотен французов проживало в то время в провинции. Хотя мы не имеем полных данных по всем губерниям, списки, которые были опубликованы в газете Sankt-Petersburgische Zeitung, ясно показывают, что значительное число проживавших в провинции французов работали гувернерами или гувернантками в семьях[815]. Что это были за семьи? Приведем несколько примеров. В Нижегородской губернии находим французов (имена которых даны в скобках) в семьях самого губернатора Ивана Савиновича Белавина (Антуан Дево, который работал учителем в России на протяжении четырнадцати лет), князя Николая Черкасского[816] (Жан-Батист Бельяр и его жена), надворного советника[817] Проскудина в деревне Богородской (Пьер Деран и его жена) и у майора Козловского в его поместье (Жанна Мари де Боннгард). В Саратовской губернии в 1793 году француз (Франсуа Демуазель) обучал детей в семье экономии директора Саратовского наместничества и надворного советника Ивана Ильича Огарева[818], а в семье Абалдуевых этим занималась Мари Мюллер. В Вологодской губернии французские учителя были в семье князя Ухтомского (Жан-Батист де Резимон[819]), полковника В. Бересникова (Жан-Пьер Дюбер), у капитан-лейтенанта флота[820] М. Клементьева (Элизабет Монтар), у лейтенанта Брянченинова (Жюли Радиас) и у жены полковника Меншекова (Аннетт Марк). В Изяславской губернии, на западе Украины, французских учителей можно было найти в весьма значительном числе польских домов, как среди семей титулованного дворянства – князей Сангушко (Анн Сервант), графов Прото-Потоцких (Жан Берже), князей Любомирских (Жозеф Энескен), – так и семей более низкого социального уровня; среди них были также одна-две русскоязычные семьи, в которых работали французские учителя, например семья полковника Власова (Анн Бюскэ). Эти данные отрывочны и не дают возможности делать большие обобщения, однако создается впечатление, что в конце XVIII века в русской провинции изучение французского было еще редкостью, а не правилом. В то же время видно, что французские учителя появлялись не только в семьях высшего дворянства, но и в семьях военных в сравнительно невысоких чинах (начиная с лейтенанта или поручика). Можно также отметить, что количество французских учителей было значительнее в польских землях, присоединенных к России[821].

Возникает желание предположить также, что французский был сравнительно распространенным языком среди прибалтийского дворянства, хотя этот вопрос требует дальнейшего исследования. Уже в 1730-е годы, сразу после основания в Санкт-Петербурге Сухопутного шляхетного кадетского корпуса, прибалтийское дворянство кажется более заинтересованным в изучении французского, чем русское[822]. Если говорить о языковой практике конца XVIII – начала XIX века, можно обнаружить, что как в семьях столичной аристократии, так и в дворянских семьях прибалтийских земель французский не только изучался, но и стал главным языком домашнего общения. Одной из таких семей были бароны фон Ливены, которым в начале правления Николая I был пожалован княжеский титул в знак признания заслуг Шарлотты фон Ливен, воспитательницы детей Павла I. Еще одним примером может послужить семейство баронов фон Мейендорфов, члены которого преуспели при российском дворе и сделали прекрасную карьеру – вероятно, не в последнюю очередь благодаря своему безупречному французскому языку[823].

В александровскую эпоху французский в прибалтийских землях также был языком коллективных обсуждений интересов дворянства, что подтверждается меморандумом, поданным в 1817 году в ландтаг Курляндии Георгом-Фридрихом фон Фирксом, предводителем дворянства в Гольдингене (ныне Кулдиге), одном из административных центров герцогства Курляндского. Объявив о намерении Александра I дать личную свободу крестьянам в Прибалтийских губерниях, Фиркс счел необходимым воспользоваться случаем, чтобы добиться более обширных выгод для этого региона. Он убеждал ландтаг просить об установлении основных законов и неприкосновенных прав для всех социальных групп, учреждении верховного суда, который был бы вправе рассматривать дела в соответствии с местными законами и традициями на местном языке («juger en dernier lieu définitivement et sans appel, nos procès d’ après nos loix, droits, et usages, ainsi que dans nôtre langue»), и комиссии, куда можно было бы вносить предложения, касающиеся будущих отношений между разными классами в этом регионе, а также между регионом и империей. Меморандум Фиркса показывает, что в Курляндии (и, как подразумевается, в других прибалтийских губерниях, Эстляндии и Лифляндии) существовало чувство религиозной, культурной и языковой обособленности. По этой причине можно предположить, что для преданного и высокоценимого национального меньшинства, которое ощущало себя отчасти автономным, французский был языком, на котором не только хорошо говорили представители местного немецкоязычного дворянства, но и который они могли считать более приемлемым для общения с империей, чем русский[824].

Следует также учитывать, насколько европеизированное общество дворянской усадьбы выглядело исключительным явлением в провинциальной России. Это можно проиллюстрировать на примере Тамбовской губернии, располагавшейся в Черноземье примерно в пятистах километрах к юго-востоку от Москвы. В губернии существовало несколько мест, бывших центрами культуры: усадьба Мара, принадлежавшая семье Евгения Абрамовича Баратынского, близкого друга А. С. Пушкина, поэта пушкинской плеяды; усадьба Чичериных Умет; усадьба Кривцовых Любичи. Когда супруга Николая Ивановича Кривцова, привыкшая к тому, что им присылали последние сочинения Пушкина и Бальзака, зимой 1834/1835 годов отправилась в столицу, петербургское общество показалось ей весьма недалеким[825]. Борис Николаевич Чичерин, который стал видным либеральным мыслителем, рассказывает в своих воспоминаниях, что в этих усадьбах кипела бурная культурная и интеллектуальная жизнь. Здесь, в глубине деревенской России, мать Б. Н. Чичерина вела дружескую переписку на французском языке с Кривцовой, которую считала «sœur de choix et d’ affection» («сестрой по выбору и душевной привязанности»)[826]. Однако подобные усадьбы, вероятно, были редким исключением. А. С. Пушкин в «Евгении Онегине», М. Ю. Лермонтов в «Герое нашего времени» и И. С. Тургенев в «Рудине» – все эти авторы дают понять, что Тамбовщина являла собой образец скучной глухой провинции[827].

В определенном смысле сельские усадьбы европеизированных дворян (как бы далеко они ни находились от Санкт-Петербурга и Москвы) вообще нельзя характеризовать как провинциальную среду, так как зачастую их владельцы перемещались между провинцией и столичными городами и, конечно, между Россией и Западной Европой, неся с собой европейскую культуру и языки[828]. Жизнь подобных дворян отличалась от монотонного существования, которое часто высмеивали писатели, как, например, повествователь Н. В. Гоголя в «Мертвых душах» (1842), который, описывая наряды дам на провинциальном балу, восклицает: «Нет, это не губерния, это столица, это сам Париж!»[829] Возможно даже – хотя у нас недостаточно доказательств, чтобы говорить об этом с уверенностью, – что провинциальность определялась социальным положением в той же степени, что и местом проживания и что незнание французского или плохое владение этим языком воспринималось как признак провинциала[830]. По этой причине важно поставить вопрос о том, как широко был распространен французский язык в России не только в географическом отношении, но и в социальном, внутри дворянского сословия и за его пределами. Отвечая на этот вопрос, нельзя утверждать, что французский был языком только высшего дворянства. Франкоязычные Бакунины и Левашовы, которых мы упоминали выше, или семьи Герцена, Карамзина и Пушкина не были равны по социальному статусу Волконским, Воронцовым, Гагариным, Голицыным, Куракиным, Нарышкиным, Потемкиным, Строгановым, Толстым, Чернышевым, Шереметевым и другим видным дворянским родам, к которым принадлежали многие лица, о которых идет речь в нашей книге. Однако нельзя говорить и о том, что французский на протяжении тех полутора веков, которые представляют для нас интерес, широко использовался всем российским дворянством.

Трудно с точностью установить, насколько активно французский использовался в семьях среднего или низшего дворянства, которое составляло, возможно, восемьдесят процентов этой социальной группы. У многих из них во владении было так мало крестьян, что они едва поддерживали существование своих имений, к которым были привязаны из-за стесненного финансового положения[831]. Мы располагаем куда меньшей информацией о скромной жизни этих семей, чем о жизни высшего дворянства. До некоторой степени знание французского, вероятнее всего, распространилось после того, как во второй половине XVIII века образовательные заведения – как государственные, так и частные – появились в таких провинциальных центрах, как Белгород, Богородицк, Курск, Орел и Тула[832]. Сыновья представителей низшего дворянства, обучавшиеся в Сухопутном шляхетном кадетском корпусе (где начиная с середины 1760-х годов большинство учащихся были детьми из семей низшего дворянства), знали французский и немецкий на высоком уровне[833]. Примерно так же обстояло дело с девушками, учившимися в Смольном институте. Достигнув совершенства во французском и обучившись хорошим манерам, дочери мелкопоместных дворян имели шанс повысить свой социальный статус и после выпуска из института оказаться при дворе или удачно выйти замуж, как Евгения Сергеевна Смирнова, капитанская дочка, которая в 1787 году стала женой поэта князя Ивана Михайловича Долгорукова. Однако общего количества таких учащихся едва ли было достаточно, чтобы существенно изменить процент франкоговорящих людей в этом социальном слое. Занятным примером медленного распространения французского языка в дворянской среде может послужить Анна Евдокимовна Яковлева (по второму мужу Лабзина), которая родилась в 1758 году и случай которой, вероятно, не был уникальным. Дочь небогатого дворянина, служащего горной администрации, Яковлева воспитывалась в усадьбе на Урале, к востоку от Волги. Другими словами, она родилась в таком месте и в таком социальном слое, в которых было невозможно получить доступ к образованию на французский манер, которому в то время начали отдавать предпочтение знатные семьи и дворяне из Санкт-Петербурга и Москвы. Приехав в Москву в 1770-х годах, она решила, что «роман», о котором все говорят, – это человек, а не жанр французской литературы, сводивший с ума молодых дам[834].

Если мы можем что-то утверждать с уверенностью, говоря о распространении французского в обществе императорской России, то только одно: небогатым семьям, желавшим обучить детей французскому, приходилось сталкиваться с большими препятствиями. Приобретение этого культурного капитала требовало наличия капитала экономического, тогда как представители низшего дворянства либо не обладали им, либо с трудом могли его приобрести. Семьи с подобным социальным положением не всегда могли позволить себе нанять учителей иностранного языка. Как отмечает О. Е. Глаголева, провинциального дворянина Андрея Тимофеевича Болотова огорчало то, что он не имел возможности нанять французскую гувернантку для своей дочери Елизаветы, родившейся в 1767 году[835]. Некоторые дворяне, имевшие подобное положение в обществе, могли учить детей самостоятельно, как Андрей Иванович Чихачев, который, по всей видимости, не владел французским в совершенстве, но старался запоминать все новые слова, которые слышал, и был первым учителем своего сына по французскому языку[836]. Даже если таким семьям удавалось нанять учителей, их квалификация могла быть тем ниже, чем дальше от столицы проживала семья и чем более скромными средствами она располагала[837]. Однако просто нанять франкоязычного учителя или гувернантку было недостаточно. Требовались также учителя, обладающие знаниями в областях, важных для образа жизни европейского дворянства, таких как пение, танцы, игра на музыкальных инструментах, и даже учителя драматического искусства для участия в театральных постановках, которые обучали детей изысканным манерам[838]. И наконец, оплатой обучения расходы не исчерпывались. Образ жизни людей, входивших во франкоязычный круг, требовал участия в разных социальных мероприятиях, которые мы описывали, что влекло за собой многочисленные издержки (на модные наряды, слуг и транспорт)[839].

* * *

Как мы показали, высшее российское дворянство было скорее многоязычным, нежели двуязычным. Тем не менее французский занимал особое место в языковом репертуаре дворян. Знание этого языка было необходимым условием для достижения успеха в высшем обществе, представители которого активно прибегали к нему в самых разных местах и на самых разных светских собраниях: от бала и бесед в гостиной до театра, оперы, курорта и – во время правления Екатерины II и Александра I – масонской ложи. В свете французский ассоциировался не только с politesse, с теми ценностями и чувствительностью, которые должно было дать дворянину аристократическое воспитание, но и с беззаботностью, желанием не просвещать, а забавлять и остроумием, порой граничащим с язвительностью. Многие воспоминания подтверждают, что умение свободно говорить по-французски в обществе было признаком аристократа, по крайней мере до того, как образование стало более доступным, а знание французского распространилось и в других социальных слоях и потеряло свою исключительность.

Глава 5. Французский язык в дипломатии и других официальных сферах

В двух предыдущих главах мы рассмотрели использование французского языка при российском дворе и в высшем свете – двух важнейших сферах, где франкофония была маркером социального престижа и выражением наднациональной панъевропейской идентичности. Те же аристократы, которые перенимали привычки двора, активно посещали собрания в высшем свете и вращались в европейских кругах, занимали бо́льшую часть важнейших постов в правительстве Российской империи и имели высокие военные чины. Между светской жизнью аристократов и их службой не было жесткого разграничения. Люди, принадлежавшие к одному тесному кругу, пересекались в различных контекстах, светском и профессиональном, и переписывались одновременно и как знакомые, и как коллеги. Неудивительно, что им приходилось так или иначе пользоваться двумя языками как на гражданской, так и на военной службе, а также в свете. Однако речь идет скорее о мужчинах, принадлежащих к элите, поскольку женщины, чье активное участие в светской жизни можно связать с расцветом франкофонии в России, были полностью исключены из профессиональной сферы. Поэтому цель данной главы – показать, какую роль французский язык играл в России в официальном обиходе, очертить границы и скорость его распространения.

Для этого мы в первую очередь рассмотрим использование языков в сфере дипломатии, привлекая лишь небольшую часть огромного количества архивных документов, относящихся к ведению иностранных дел в России. Изучая использование языков в дипломатии, которая обеспечивала расширение и поддержание дипломатических связей России с европейским миром в XVIII–XIX веках, мы дополним наше исследование роли иностранных языков в европеизации российской элиты в социальной и культурной сферах. После вводных замечаний о растущем влиянии французского как главного дипломатического языка Европы в конце XVII – начале XVIII века мы сделаем краткий обзор роли иностранных языков в России в допетровскую эпоху и в обучении при Петре I иностранным языкам тех людей, чья служба имела отношение к внешней политике. Несмотря на то что петровскую эпоху обычно не ассоциируют с французским языком, по нашему мнению, именно в этот период было положено основание его широкому использованию в российской дипломатии. Во втором разделе главы мы проследим, каким языкам отдавалось предпочтение при составлении договоров, которые Россия заключала в XVIII веке, на фоне изменений в Европе в целом, где французскому все больше отводилась роль дипломатического языка, которую раньше в значительной степени играла латынь. В третьем разделе мы поговорим о распространении французского языка в российской дипломатии и о его использовании для ведения дел с другими державами, а также кратко покажем, как этот язык проникал в переписку некоторых российских дипломатов первой половины XVIII века, владевших несколькими языками, в дипломатический церемониал и дипломатические документы. Нельзя сказать, что для нужд дипломатии использовался только французский: наоборот, в первой половине XVIII века в общении с зарубежными дипломатами (как устном, так и письменном) в России использовали разные иностранные языки. В четвертом разделе мы обратим внимание на приток заимствованных слов французского происхождения в русскую лексику, происходивший параллельно с утверждением в середине XVIII века французского как главного языка российской дипломатии. В пятом разделе речь пойдет о французском как языке внутренней коммуникации российских дипломатов в царствование Екатерины II. В шестом разделе мы сравним, с одной стороны, как российские дипломаты и чиновники XIX века, занимавшиеся вопросами международной политики, общались друг с другом, а с другой – как они выстраивали коммуникацию с чиновниками, служившими в других ведомствах и учреждениях Российской империи. Лежащая в основе этого сопоставления переписка поможет нам определить границы использования французского в официальной сфере и понять, как выбор языка влиял на разграничение официальной и приватной сфер. Далее мы представим несколько примеров обращения к французскому – в царской переписке, в деятельности Третьего отделения, учрежденного в 1826 году после восстания декабристов, и в устном обсуждении государственных вопросов в 1860-е годы, то есть в официальной сфере, не связанной с внешней политикой. И наконец, мы обратимся к функции французского как рабочего языка Академии наук, которая, несмотря на статус научной организации, была также государственным учреждением и поэтому в некотором смысле относилась к официальной сфере.

Наш анализ использования французского языка для официальных целей вне дипломатической сферы будет отчасти неполным, и на то есть как минимум две причины. Во-первых, объем релевантных источников, дошедших до нас (благодаря их официальному характеру, который объясняет их хорошую сохранность), очень велик, и их трудно охватить в одной главе. Во-вторых, область, в которую мы вступаем, вероятно, еще менее изучена в научной литературе, чем другие интересующие нас аспекты. Вследствие этого возникают закономерные вопросы, которых мы не будем подробно касаться здесь, но которые, возможно, найдут ответы в будущих исследованиях. Насколько активно обращались к французскому в высших эшелонах власти за пределами ведомств, занимающихся внешнеполитическими вопросами? Был ли этнический состав тех, кто состоял на государственной службе (а в этой среде заметную роль играли представители прибалтийского дворянства), важным фактором, влиявшим на выбор языка? Насколько хорошо владели французским представители юридических профессий и духовенства и для каких целей в их среде обращались к данному языку? Несмотря на неполноту нашего исследования функций французского языка в официальной сфере, оно подтверждает один из ключевых выводов нашей монографии: использование французского языка послепетровским дворянством не превратило дворян в обособленную касту людей, говорящих исключительно на иностранном языке и не способных выражаться на полузабытом языке своей родины.

Посольский приказ и обучение российских дипломатов иностранным языкам

Во всей Европе, с которой в XVIII веке у России установились тесные связи, французский к тому времени уже выдвинулся в число важнейших языков дипломатии наряду с немецким, итальянским, латинским и испанским, а в течение XVIII века стал главным среди них и не утратил свое значение как минимум до заключения в 1919 году Версальского мирного договора. Его активное распространение и значение для европейской дипломатии в интересующий нас период обусловлены разными политическими и культурными факторами. Среди них можно назвать, например, ослабевающее влияние Ватикана и Испании в годы правления Карла II (1665–1700). Тем временем авторитет Франции рос, и в годы правления Людовика XIV Париж стал влиятельным дипломатическим центром. Более того, достаточно непринужденная французская манера ведения дипломатических дел, разительно отличавшаяся от строгого официального стиля, ассоциировавшегося с испанской дипломатией, становилась все более популярной в Европе и вскоре была принята за образец[840]. Распространенность французской модели дворянского образования также сыграла роль, так как во многих европейских странах наиболее высокие дипломатические посты обычно предназначались для представителей социальной элиты. К концу XVII века они зачастую очень хорошо владели французским и в то же время все меньше учили латынь. Конечно, некоторые европейские страны, такие как Россия, еще не были знакомы с французской моделью воспитания дворянина в то время. К тому же Россия только начинала менять свою дипломатическую систему на европейский манер. Речь идет об учреждении постоянных дипломатических представительств в основных европейских странах (до XVIII века у России их почти не было), создании нового дипломатического церемониала по европейскому образцу (ориентировались прежде всего на французский двор) и обучении служащих дипломатического ведомства, в том числе иностранным языкам[841].

Начиная с эпохи Петра Великого Россия, как и другие европейские страны, все чаще обращалась к французскому как для внешней, так и для внутренней коммуникации в правительственном ведомстве, занимавшемся иностранными делами[842]. Ко времени царствования Александра I французский уже бесспорно занимал ведущие позиции в качестве языка российских дипломатов[843]. Однако на протяжении почти всего XVII века русские почти не знали французского и не обращались к нему, даже в ходе переговоров с Францией. Нехватка людей, владевших иностранными языками, по большей части компенсировалась в Московии с помощью иностранцев. Выходцы из польских земель часто выступали в роли учителей латинского и польского, хотя об их деятельности известно достаточно мало[844]. Более того, толмачи и переводчики, служившие в Посольском приказе в первой половине XVII века, были по большей части иностранцами. Так, в царствование Михаила Федоровича только 17 из 69 толмачей и переводчиков в этом учреждении были русскими, и лишь некоторые из них изучали западноевропейские языки и получали финансовую поддержку от своего ведомства во время обучения[845]. Начиная примерно с середины века языкам все же начали обучать, в частности (в скобках указано время, когда это обучение началось или в течение которого продолжалось), в Андреевском (1646?), Чудовом (1650–1660-е), Спасском монастырях (1665), Типографской школе (1681), московской школе братьев Лихудов (1685–1694) и Славяно-греко-латинской академии, образовавшейся на базе этой школы[846]. Некоторые из выпускников этих заведений впоследствии стали переводчиками в Посольском приказе. Однако в них обучали только латыни и древнегреческому языкам, а во второй школе Лихудов (1697–1700) – итальянскому.

Хотя подробного исследования языков, которыми пользовались в Посольском приказе во второй половине XVII века, до сих пор нет, у нас есть некоторые косвенные сведения на этот счет. Ингрид Майер, проводившая анализ дошедших до нас выпусков «Вестей-Курантов» – издававшейся с 1620-х годов для царя и его приближенных рукописной газеты, в которой давался обзор европейской периодики, – пришла к выводу, что в царствование Алексея Михайловича чаще всего обращались к таким иностранным языкам, как немецкий, голландский и польский. Изучая документы в Российском государственном архиве древних актов (РГАДА), она обнаружила 466 газет на немецком, 123 – на голландском, 28 – на польском языке и одну на латыни, выпущенных в период с 1660-х по 1670-е годы. Она отмечает, что из арсенала языков удивительным образом пропал шведский, которым часто пользовались в предшествующий период. Газет на французском не было вплоть до 1693 года, за исключением одного издания, относящегося к 1676 году[847]. Безусловно, во второй половине XVII века отдельные служащие Посольского приказа могли переводить с французского[848], однако, судя по всему, в каждый период времени в Приказе было не более одного переводчика со знанием французского. Что касается российских дипломатов, то зачастую не владели французским не только они, но и переводчики, сопровождавшие их в поездках во Францию[849].

В целом осведомленность московитов XVII века о мире за пределами их страны была весьма скудной. Конечно, некоторые бывали за границей еще до эпохи Петра Великого, в частности в Польше, германских землях и даже в Италии, но таких было совсем не много. Однако в царствование Петра в другие страны посылали уже значительное количество молодых людей для приобретения новых навыков, овладения новыми ремеслами и профессиями. Например, в 1697–1699 годах за границу была отправлена группа стольников, 45 из них – в Италию и 22 – в Англию и Голландию. В 1702 году еще больше молодых людей поехали из Архангельского города (ныне Архангельск) в Голландию для обучения морскому делу. В 1712–1715 годах большая группа молодых дворян, принадлежащих к самым знатным российским родам (Головины, князья Черкасские, Голицыны, Долгорукие, Урусовы и так далее), изучали навигацию в Роттердаме и Зандаме (где и сам Петр постигал премудрости судостроения в 1697 году во время Великого посольства). Затем в 1716 году группа русских художников посетила Венецию, Флоренцию и другие европейские города. Естественно, многие из россиян, учившихся за границей в конце XVII – начале XVIII века, не только выучили иностранные языки, но и переняли иностранные привычки. Некоторые из них впоследствии стали дипломатами, хотя изначально их заграничная поездка не имела целью подготовить их к дипломатической карьере. В этом отношении примечателен случай князя Василия Лукича Долгорукого, к которому мы еще вернемся. Он провел несколько лет во Франции, прибыв туда в 1687 году с посольством, в которое также входили его дядя князь Яков Федорович Долгоруков[850] и князь Яков Ефимович Мышецкий. Еще одним примером является упомянутый выше князь Иван Андреевич Щербатов, которому в Лондоне французский преподавал учитель-француз[851]. Судя по всему, Щербатов учился французскому очень прилежно, так как за короткое время он написал около ста двадцати писем на этом языке и сделал несколько переводов с французского на русский, включая перевод трактата Джона Ло[852]. Еще одним российским государственным деятелем, которому пошло на пользу длительное пребывание за границей в детстве и в юности, был Иван Иванович Бецкой – будущий ближайший сподвижник Екатерины II и де-факто министр просвещения Российской империи. Внебрачный сын князя Ивана Юрьевича Трубецкого, Бецкой родился в Швеции, когда его отец там был в качестве военнопленного, и там он обучался до двенадцати лет, после чего был отправлен в Данию, чтобы получать дальнейшее образование[853]. В 1721 году он служил секретарем при российском после в Париже, упомянутом выше Василии Лукиче Долгорукове, и находился в столице Франции в качестве студента с 1722 по 1726 год. Затем поступил на службу под начало отца, к тому времени киевского губернатора, в ведомстве которого ему было поручено вести корреспонденцию «на немецком и французском диалектах, понеже в том искусен»[854].

Конечно, французский был не единственным языком, который привлекал внимание русских студентов, обучавшихся за границей, и будущих российских дипломатов. Некоторые учили итальянский, который, как мы уже отмечали, был важным дипломатическим языком в конце XVII – начале XVIII века, особенно в Средиземноморье. Князь Петр Алексеевич Голицын, служивший российским министром в Вене с 1701 по 1706 год, а впоследствии ставший сенатором и президентом Коммерц-коллегии, учил итальянский, пока осваивал навигацию в Венеции. Граф Петр Андреевич Толстой, дипломат, пользовавшийся большим доверием Петра Великого, также в 1697 году был отправлен в Венецию обучаться морскому делу и учил там итальянский. Князь Борис Иванович Куракин тоже провел некоторое время в Венеции, постигая разные науки и языки. В дальнейшем он был российским посланником в Ватикане и при дворе курфюрста ганноверского, полномочным министром в Лондоне, министром при Голландских штатах и, наконец, российским послом в Париже.

При этом не одни только дети вельмож уезжали за границу и впоследствии делали дипломатическую карьеру, используя свои знания иностранных языков. Одним из самых известных дипломатов недворянского происхождения был Петр Васильевич Постников, сын дьяка Посольского приказа. Постников получил образование в школе братьев Лихудов, где изучал греческий и латынь. Затем он защитил диссертацию в Падуанском университете и стал первым русским доктором медицины. В Падуе он выучил французский. В 1697–1698 годах он сопровождал Великое посольство, исполняя обязанности переводчика и квартирьера. Во время пребывания на Западе он был послан в Версаль, без сомнения потому, что знал французский, хотя сам Петр тогда не посетил Францию. Когда Петру в августе 1698 года пришлось в срочном порядке возвращаться в Россию для подавления стрелецкого бунта, Постникову было приказано отправляться в Вену вместе с другим дипломатом, Прокофием Богдановичем Возницыным, чтобы вести переговоры с турками. Сначала он самовольно отлучился в Неаполь, но от него потребовали приехать в Вену, где без его участия было не обойтись. Возницын писал ему:

Паче опасися государева гневу, потому что тебе велено быть со мною на турской комиссии, и без тебя быть нельзя, и дела делать будет некем, и турский посол другой, греченин Маврокордат: того ради ты к тому делу и присовокуплен, что, сверх инаго, можешь с ним говорить поеллинску, и поиталианску, и пофранцузску, и полатыне, а он те все языки знает[855].

По возвращении в Россию Постников начал заниматься медициной, но при этом продолжал служить в Посольском приказе. Его обязанностью было переводить «в Посольском приказе как случится латинские, французские, италианские нужные писма»[856]. Он также выполнил первый перевод Корана на русский язык, взяв за основу французский перевод[857]. В 1701 году он был снова отправлен за границу, на этот раз во Францию, ко двору Людовика XIV, где подбирал квалифицированных работников для России и занимался закупками инструментов, французских нарядов и так далее. Вплоть до 1710 года он продолжал служить российским дипломатическим представителем в западноевропейских странах. Однако не только знание иностранных языков, особенно французского, составляло «культурный капитал» Постникова. Другой петровский дипломат, Андрей Артамонович Матвеев, после встречи с ним в Париже замечал, что это «муж умный и дела европскаго <…> сведомый», и этими знаниями он был обязан учебе за границей и путешествиям по Европе[858].

Пример Постникова подтверждает впечатление о петровском царствовании как об относительно меритократическом времени, когда люди из разных социальных слоев могли добиться успеха и занимать важные должности. Тех, кто сумел этого достичь, объединяла поддержка реформ Петра и его открытости внешнему миру. Поразительно, сколько таких людей, независимо от их социального происхождения, в то или иное время подвизались на ниве дипломатии, осваивали иностранные языки и принимали участие в заграничных миссиях[859].

Именно в петровскую эпоху стало развиваться целенаправленное обучение языкам в качестве подготовки будущих дипломатов и переводчиков Посольского приказа. Уже в 1701 году Приказ проявлял интерес к такому обучению: одному из переводчиков приказа, Николаю Швиммеру, было поручено открыть школу, ученики которой по завершении обучения были обязаны служить в приказе[860]. В 1703 году Приказ учредил еще одну школу, основной упор в которой делался на языки. Ее основателем был пленный немец пастор Иоганн Эрнст Глюк, подчинявшийся непосредственно начальнику Посольского приказа. По распоряжению царя в школе Глюка преподавали французский, а значит, в приказе считали, что знание этого языка было необходимым для будущих дипломатов[861].

Возможно, возросший интерес к изучению иностранных языков в начале петровского царствования в определенной степени был обусловлен тем, какое образование получали дипломаты на Западе. Многие европейские дипломаты отлично владели основными языками ведения международных переговоров. Например, известно, что практически все дипломаты, участвовавшие в переговорах, которые привели к заключению в 1648 году Вестфальского мира, знали латынь[862], а, как мы увидим, она была в XVII веке, вероятно, главным дипломатическим языком Европы; ее учили во французской школе, готовившей будущих дипломатов[863]. В руководствах для начинающих послов, в изобилии представленных в Европе в XVI, XVII и XVIII веках, значительный акцент делался на знании дипломатом иностранных языков (самыми важными считались немецкий, французский, итальянский и испанский, а также латынь)[864]. Судя по русскоязычным переводам этих книг, в России они тоже были известны[865].

И наконец, очевидно, что в петровское время иностранные языки начали играть большую роль в жизни некоторых семей, проявлявших заинтересованность в международных отношениях и старавшихся дать своим детям соответствующее воспитание. Примером может послужить семья Головиных. Федор Алексеевич Головин, начальник Посольского приказа, руководил внешней политикой России с 1699 года до своей смерти в 1706 году. Он помог продвинуться по службе Петру Павловичу Шафирову, который владел французским и сначала служил переводчиком, а затем вице-канцлером Посольского приказа. Сын Федора Головина Александр женился на дочери Шафирова Наталье. Скорее всего, семейные связи и интересы сыграли свою роль, когда Александр Головин, который сам не был дипломатом, в конце 1720-х годов пригласил французского учителя Пирара (Pirard) для преподавания его детям французского языка. В качестве другого примера можно привести семью Куракиных. В 1712 году видный дипломат Борис Куракин, о котором мы писали выше, подыскивал для сына Александра француза-гувернера. Найденный им француз М. д’ Ормансон (d’ Ormanson) предложил учить его латинскому, французскому, немецкому и итальянскому языкам. Впоследствии Александр стал дипломатом и государственным деятелем[866]. Впрочем, не стоит преувеличивать роль карьерных соображений в формировании зарождавшегося в то время языкового образования: без сомнения, в некоторых семьях учили французский, потому что он уже приобретал репутацию престижного языка среди европейской элиты. Это же можно сказать и о царской семье и семьях некоторых ближайших сподвижников Петра, которые сами не были вовлечены в дипломатические дела, например семьях князей Александра Даниловича Меншикова, Бориса Алексеевича Голицына и Никиты Ивановича Репнина. Можно добавить, что «французская» модель воспитания еще раньше была перенята украинской элитой, что демонстрирует случай Петра Даниловича Апостола, сына гетмана Украины: Апостол оставил дневник, полностью написанный по-французски, куда он заносил впечатления от пребывания в Санкт-Петербурге в 1725–1727 годах[867].

Постепенное распространение французского языка в дипломатических договорах

Вестфальский мир, которым завершилась Тридцатилетняя война, показал, насколько велика была роль латыни и насколько скромным было место французского в европейской дипломатии середины XVII века. Именно на латыни была составлена бо́льшая часть договоров, заключенных на мирном конгрессе. Не особенно велика была роль французского и в переговорах, предшествовавших заключению Вестфальского мира. По тем или иным причинам дипломаты из Священной Римской империи и других немецких политических образований, таких как ганзейские города, а также из Польши и Швеции зачастую отказывались говорить по-французски даже с французскими дипломатами, предпочитая латынь[868]. Как показал Фердинанд Брюно, заключение в 1678–1679 годах Нимвегенских мирных договоров также не стало поворотным моментом, сделавшим французский дипломатическим языком Европы. Конечно, во время этих переговоров к французскому обращались (например, английские и голландские представители), но не чаще, чем это происходило обычно в то время. Хотя договор между Францией и Голландией был написан по-французски, остальные документы, составленные в ходе этих переговоров, были на латыни. И переговоры 1697 года в Рисвике не принесли значительных изменений: договор, заключенный между Францией и Голландией, снова был написан по-французски, однако договор между Францией и Священной Римской империей, как обычно, был на латыни[869].

Реальный сдвиг произошел в 1714 году в Раштатте, где был заключен мирный договор между Францией и Священной Римской империей, положивший конец Войне за испанское наследство. Маршал де Виллар, принимавший участие в подготовке этого договора с французской стороны, не был искушен в латыни. Со своей стороны, венские дипломаты во главе с принцем Евгением Савойским не были заинтересованы в продолжительных и утомительных дискуссиях о смысле терминов и быстро подписали договор на французском языке. Отдельной статьей оговаривалось, что использование французского в переговорах не могло считаться прецедентом для последующих переговоров, и ряд договоров Франции после 1714 года действительно были составлены на латыни (например, Версальский договор с Польшей 1735 года). Другие страны тоже продолжали использовать латынь в договорах (например, между Швецией и Великобританией 1737 года и между Швецией и Османской империей 1756 года). Однако обращение к французскому, особенно в многосторонних договорах, уже становилось нормой, примерами чего являются договор между Францией и Священной Римской империей, подписанный в 1735 году в Вене, и мирный договор в Аахене между Великобританией и Голландией с одной стороны и Францией с другой, который завершил Войну за австрийское наследство[870]. Частое обращение к французскому во время дипломатических церемоний помогло подготовить почву для смены главного языка дипломатических документов: так, французские путешественники в Польше отмечали, что в 1680-е годы министры главных европейских стран произносили «комплименты» (compliments) перед королем на французском языке[871].

Таким образом, в языковой практике европейской дипломатии начала XVIII века можно выделить несколько традиций. Священная Римская империя, Швеция и Польша предпочитали использовать в дипломатических документах латынь (что не мешало им обращаться к французскому во время аудиенций). Великобритания и Голландия обычно прибегали к французскому. Испания использовала свой национальный язык. И наконец, в Средиземноморье широко пользовались итальянским, особенно дипломаты Османской империи. У латыни же, как у международного дипломатического языка, к этому моменту обнаружились недостатки. В разных частях Европы произношение настолько отличалось, что, например, француз и поляк, говорящие по-латински, возможно, не поняли бы друг друга[872]. Возникла острая необходимость в распространенном живом языке, который стал бы средством международной коммуникации. Час французского языка пришел, и Раштаттский мир 1714 года был предвестником его триумфа.

Усиление позиций французского в европейской дипломатии совпало с превращением России в значительную европейскую державу и вскоре повлияло на русскую языковую практику в этой области. Вплоть до XVIII века иностранные государства в коммуникации с Московией использовали, как правило, свой национальный язык или латынь. Это касается Англии, Испании, некоторых немецкоязычных государств и Польши[873]. К латыни прибегли и в Нерчинском договоре 1689 года, в котором Россия и Китай обговаривали положение границы в районе реки Амур, о чем сообщал Вольтер в своей «Истории Российской империи в царствование Петра Великого», основываясь на предоставленных ему источниках. Заключению соглашения предшествовали переговоры, которые вели два иезуита (португалец и француз), сопровождавшие китайское посольство, и немец из российского посольства, говорившие по-латыни[874]. Двусторонние договоры между Россией и Австрией, как правило, составлялись либо на латыни, либо на немецком[875]. Различные немецкоговорящие государства, включая те, что входили в Священную Римскую империю, естественно, пользовались немецким языком. Так, в течение первой половины XVIII века Брауншвейг, Гольштейн и Пруссия обычно составляли договоры с Россией на этом языке[876], как и некоторые государства, не входившие в империю, например Данциг (ныне Гданьск)[877]. Конечно, lingua franca тоже использовали. Долгое время итальянский язык играл важную роль в коммуникации России с Османской империей и другими средиземноморскими странами. Начиная с конца XVII века польские и шведские дипломаты все чаще прибегали к немецкому языку как к lingua franca[878]. Однако в XVIII веке европейские державы постепенно перешли на французский, который стал приоритетным языком для составления дипломатических соглашений с Россией, хотя при этом влияние национальных традиций еще ощущалось. Приведем несколько примеров.

Договор, заключенный в 1715 году в Грейфсвальде Петром Великим и Георгом I, который в 1714 году стал королем Великобритании и Ирландии, но в данном случае действовал как курфюрст Ганноверский, был составлен по-французски[879]. (Георг I вырос в Ганновере и отлично владел как французским, так и немецким. При дворе Великобритании он чаще предпочитал французский английскому[880], пользуясь им в переписке и при ведении дел с другими государствами.) Так же обстояло дело и с договором 1715 года между Россией и Пруссией[881], хотя этот случай был исключительным для своего времени, так как соглашения с Пруссией в дальнейшем составлялись на немецком языке[882]. Французский также начал появляться в договорах между Россией и Австрией, начиная с документа 1743 года, который включал Россию в мирный договор, подписанный Пруссией и Австрией в 1742 году. Фактически это было трехстороннее соглашение, а для такого рода соглашений обычно обращались к французскому языку[883]. В дальнейшем, в 1750-е годы, Россия также подписывала подобные договоры, а именно: договор 1750 года, включавший Великобританию в оборонительный союз России и Австрии, условия которого были подготовлены (на немецком) в 1746 году[884], и договор 1756 года, присоединивший Россию к оборонительному союзу, заключенному между Францией и Австрией в мае того же года[885]. Первое двустороннее соглашение между Россией и Австрией, составленное на французском языке, датируется январем 1757 года[886], и практически все последующие договоры между этими державами были составлены на французском[887], как и многие дипломатические документы, адресованные Россией Венскому двору[888]. Первое двустороннее франкоязычное соглашение между Россией и Пруссией было заключено примерно в то же время, в 1762 году: это был мирный договор, оформивший выход России из Семилетней войны после восшествия Петра III на престол[889]. Впоследствии практически все соглашения с Пруссией составлялись на французском[890]. Торговый договор, заключенный в 1766 году между Россией и Великобританией, также был составлен по-французски[891].

В 1750-е годы еще практиковались некоторые ограничения на использование французского в договорах, по крайней мере когда Франция была одной из договаривающихся сторон, несмотря даже на то, что обращение к французскому было удобным и в той или иной степени неизбежным, если соглашение было многосторонним. Так, в декларации 1757 года было сказано, что использование французского языка в документе, присоединявшем Россию к конвенции, подписанной в марте того же года Австрией, Францией и Швецией[892], не должно служить прецедентом при составлении договоров в будущем[893]. Однако начиная с эпохи Екатерины II французский язык стал нормой в договорах России с другими европейскими странами, как двусторонних, так и многосторонних; примерно тогда же это произошло и с соглашениями, которые заключались между различными другими европейскими странами. Безусловно, не обошлось без исключений[894], но почти все договоры, которые Россия заключала с Австрией, Великобританией, Пруссией, Соединенными Штатами Америки и другими государствами в XIX веке, были написаны по-французски[895]. И только в начале XX века наступила новая эра: несмотря на то что Россия по-прежнему подписывала двусторонние договоры на французском[896], в это время в соглашениях начал использоваться английский язык, особенно если они были многосторонними[897], хотя обычно подобные документы с XVIII века составлялись по-французски.

Обращение к французскому в российской дипломатии

В раннее Новое время французский распространялся в европейской дипломатии, вытесняя другие языки, о чем свидетельствуют договоры первой половины XVIII века, однако в течение долгого времени разные языки сосуществовали. Как мы видели, выбор языка в этой сфере не всегда был очевидным, и дипломаты не во всех случаях обращались к одному и тому же языку для коммуникации с представителями той или иной державы. Так, договоры не обязательно составлялись на том языке, которым дипломаты пользовались во время переговоров. Сложность выбора языка – каким языком в общении с кем, в каких обстоятельствах или при составлении каких документов пользовался дипломат – хорошо иллюстрирует сохранившаяся переписка нескольких высокопоставленных российских дипломатов первой половины XVIII века. Эти примеры показывают, что уже в то время французский занимал важное место в языковом арсенале служащих российских внешнеполитических ведомств.

Прежде всего рассмотрим пример Андрея Петровича Измайлова и уже упомянутого Василия Долгорукова, которые в петровскую эпоху представляли Россию при датском дворе. Долгое время договоры между этими государствами составлялись на датском или немецком[898]. Немецкий нередко использовался в грамотах, которые король Дании посылал Петру Великому, хотя по большей части они были написаны по-датски[899]. На немецком языке обычно велась переписка датских дипломатов в России с Посольским приказом[900]. Насколько мы можем судить, до 1800 года между Россией и Данией не было заключено ни одного соглашения на французском языке[901]. И все же в начале XVIII века французский был одним из важнейших языков для коммуникации между российской дипломатической миссией в Дании и датским двором и его министрами. Документы на французском, адресованные Измайлову и Долгорукову, включают письма от датских министров (в частности, Христиана Сегестеда, великого канцлера Дании[902]) и бумаги, относящиеся к переговорам России и Дании о возможном заключении союза против Швеции и совместной кампании против шведской армии[903], а также письмо, касающееся финансовых вопросов, отправленное Долгорукову датским послом в России[904]. По всей видимости, французский был не единственным языком, на котором велась переписка датских должностных лиц с российскими дипломатами, так как порой в документах встречается немецкий[905], однако французский занимает главное место[906]. Таким образом, переговоры российских дипломатов с представителями других стран могли вестись на одном языке (в данном случае на французском), тогда как договоры между этими странами составлялись на другом[907].

Случай князя Антиоха Кантемира, о котором мы уже писали[908], также показателен, особенно если принимать во внимание тот факт, что он одним из первых стал пользоваться французским не только как профессиональным языком, но и как светским lingua franca. Такие люди были культурными и политическими посредниками, которые способствовали развитию франкофонии как внутреннего явления в русской культуре. Кантемир, как мы уже отмечали, был российским посланником в Лондоне с 1732 по 1738 год, а затем, с 1738 до своей смерти в 1744 году, послом в Париже. Одним из первых текстов, присланных им из Лондона в Москву, была запись речи, с которой он обратился к королю Георгу II, когда в 1732 году представил ему свои верительные грамоты. Речь была на французском. «Le Grand Cas et la Haute Estime, que l’ Imperatrice ma souveraine fait de la sacrée Persone de V. M., – пафосно начинает Кантемир, – lui ont rendues tres-agreables les assurances de Votre amitié, faites de la part de Votre Majesté par Mr Rondau son Ministre» («Моя монархиня государыня императрица имеет высокое мнение о священной персоне Вашего величества и питает к ней великое уважение, и посему она была весьма польщена заверениями в Вашей дружбе, сделанными от лица Вашего величества вашим министром господином Рондо»)[909]. Кантемир отправил в Россию запись этой речи и комментарии к ней (на русском языке), сопроводив их рассказом о том, как король выслушал его и что ему ответил (вероятно, тоже по-французски, хотя Кантемир об этом не пишет)[910]. Вероятно, на французском же Кантемир вел переписку с британскими должностными лицами, если судить по сохранившемуся письму, адресованному некоему английскому «лорду», которым, вероятно, был Уильям Стэнхоуп, первый граф Харрингтон, статс-секретарь Северного департамента в кабинете сэра Роберта Уолпола[911].

Безусловно, в переписке с российскими подданными Кантемир руководствовался другими нормами, однако эта переписка велась не только по-русски. Обращаясь к российским чиновникам иностранного происхождения, он неизменно писал по-французски. Среди них были барон Иоганн Альбрехт фон Корф, президент Петербургской академии наук с 1734 по 1740 год, его преемник Карл Герман фон Бреверн и Иоганн Даниэль Шумахер, советник академии и директор библиотеки Академии наук[912]. Все они имели немецкое происхождение (Корф родился в Курляндии, Бреверн – в Риге, а Шумахер – в Эльзасе). При этом по-русски Кантемир переписывался с Андреем Константиновичем Нартовым, который управлял академической канцелярией[913]. Русским он также пользовался во внутренней переписке со своим начальством по дипломатической службе, о чем свидетельствует большое количество дошедших до нас депеш, которые он посылал в Россию из Лондона и Парижа[914]. Более того, именно по-русски Кантемир в основном вел переписку с другими русскими аристократами, например с Иваном Андреевичем Щербатовым, который сменил его на посту дипломатического представителя в Лондоне в 1740–1741 годах[915]. Иными словами, французский тогда еще не вытеснил русский с позиции языка светского общения российских дворян.

При этом Кантемир пользовался французским как языком светского общения за пределами России даже тогда, когда он не был для него наиболее естественным lingua franca, о чем свидетельствует его переписка с различными итальянскими адресатами. Он прекрасно владел итальянским, гораздо лучше, чем французским, по крайней мере в начале своего долгого пребывания за границей, когда только приехал в Лондон. И все же он предпочитал общаться с друзьями-итальянцами по-французски, как видно из сохранившихся его писем к генуэзскому поверенному в Лондоне Джамбаттисте Гастальди, послу Сардинии кавалеру Джузеппе Осорио-Аларкону, представителю Тосканы Винченцо Пуччи и гессен-дармштадскому резиденту Джованни Дзамбони. Таким образом, Кантемир предпочел привычному для себя языку язык лондонской интернациональной среды, где на французском общались и итальянцы, служившие при дворах разных европейских государств, и дипломаты других национальностей. В России же в 1730-е годы, в отличие от Европы, французский язык еще не вытеснил русский в светском общении представителей элиты.

Обратившись к дипломатической и другого рода переписке уже упомянутого князя Ивана Щербатова, относящейся ко времени его назначений в Кадис и Мадрид в 1725–1726 годах, можно обнаружить новые свидетельства распространения французского среди российских дипломатов. Значительная часть писем Щербатова написана по-французски. Такие письма адресованы не только французам, но и немцам, и, вероятно (если говорить о письмах, отправленных в Амстердам), голландцам. Среди адресатов были как купцы и банкиры, так и дипломаты. Соответственно, Щербатов уже пользовался французским как lingua franca для общения не только с дипломатами, представляющими другие государства, но и с другими иностранцами. Однако переписку с российскими дипломатами он, как и Кантемир, вел по-русски. Стоит отметить, что он знал и другие языки, кроме французского и родного русского: иногда он писал письма по-английски или по-испански (последние, очевидно, были адресованы испанским дипломатам)[916].

Еще один русский дипломат, служба которого пришлась на 1720–1730-е годы, Алексей Андреевич Вешняков, также был российским консулом в Кадисе в 1720-е годы, а впоследствии получил пост в Константинополе. Он следовал тому же негласному правилу, которому следовали Кантемир и Щербатов: соотечественнику Щербатову он писал в основном на родном языке. При этом его письма свидетельствуют не только о знании французского российскими дипломатами второй четверти XVIII века, но и о проникновении этого языка в социальную жизнь дипломата[917]. В профессиональной переписке со Щербатовым Вешняков часто переходил на французский. Иногда только дата в письме была дана на французском, а остальной текст был написан по-русски[918], но были и гораздо более пространные вкрапления на французском. Например, в середине одного письма к Щербатову из Константинополя, датируемого 1730-ми годами, Вешняков переходит на французский, а в конце извиняется за это: «Pardonnez Monseigneur, si je finis en une langue étrangere, je sçais qu’elle ne lui est pas et d’ ailleurs plait» («Приношу извинения, Ваше сиятельство, за то, что кончаю письмо на иностранном языке, мне известно, что для вас он таковым не является и к тому же нравится вам»)[919]. Подобные извинения встречаются неоднократно в его переписке[920] и показывают, что, обращаясь к русским коллегам по-французски, он чувствовал, что нарушает неписаное правило. В этом случае, как и в некоторых других, переход на французский язык в письмах Вешнякова трудно объяснить сменой темы[921]. Иногда выбор языка мог быть обусловлен местом пребывания адресата или автора в момент написания письма, однако ни Вешняков, ни Щербатов не находились во Франции, когда были написаны эти письма. Вешняков переходил на французский, вероятно, потому, что для дипломата этот язык приобрел значение языка вежливого общения. Можно также предположить, что напряжение, которое Вешняков ощущал в Константинополе, столице империи, которую в России считали варварской восточной державой, объясняет его стремление писать на языке европейского светского общества[922].

Интересно также сравнить использование языков Вешняковым и другим дипломатом, Иваном Ивановичем Неплюевым, служившим в Константинополе до него, с 1721 по 1734 год, и ставшим впоследствии сенатором и министром. В переписке со Щербатовым Неплюев всегда пользовался только русским, хотя, без сомнения, он владел какими-то иностранными языками, так как учился в Венеции и Кадисе. По сравнению с Вешняковым орфография русских писем Неплюева выглядит довольно архаичной: некоторые слова даны в сокращенной форме под титлами, встречаются выносные буквы[923]. О расхождении их взглядов, возможно, свидетельствует и то, что Вешняков всегда называл город, где проходила его служба, Константинополем, тогда как Неплюев использовал его древнерусское название – Царьград. Можно предположить, что существует связь между более «современным» русским языком Вешнякова и его франкофонией, говорящей о его открытости для новых веяний и культурных заимствований. Велико искушение назвать его одним из новых людей, на которых Петр опирался в своих реформах.

Таким образом, некоторые российские дипломаты в европейских странах пользовались французским языком уже в 1720–1730-е годы. Однако в самой России в первой половине XVIII века обращение к французскому во внешнеполитической сфере было менее явным, хотя и в этой области наметился прогресс. У нас довольно мало сведений об использовании языков во время церемоний, сопровождавших прием иностранных дипломатов, но отдельные факты показывают, что в петровское время французский редко в них использовался. Например, когда в 1710 году посланник Великобритании Чарльз Уитворт (Charles Whitworth) был повышен до посла, он представил текст своей речи на английском языке. Во время аудиенции у царя, после того как Уитворт произнес свою речь (тоже на английском), секретарь посольства прочел ее перевод на голландский (согласно другим источникам, это был немецкий), а затем русский служащий прочел ее перевод на русский язык. Царь ответил Уитворту по-русски, и его ответ был переведен (вероятно, на немецкий) Шафировым. В печатном описании церемонии, составленном российской стороной (по-немецки), пояснялось, что во время аудиенции речь Уитворта была переведена на немецкий язык «ради вразумления»[924]. И наконец, речь была прочитана по-русски для присутствовавших русских придворных[925]. Сходным образом во время аудиенции тогда же в 1710 году датский посол Грунт произнес речь на немецком языке[926]. Даже на аудиенции, которую императрица Екатерина (супруга Петра I и будущая Екатерина I) дала французскому посланнику Кампредону в 1721 году, последний произнес речь на немецком, объяснив выбор языка тем, что, по мнению французской стороны, мысли его королевского высочества будет проще изложить императрице на том языке, который был понятен Екатерине[927].

Тем не менее французский язык вскоре тоже стал использоваться в российских дипломатических церемониях. В этом отношении особый интерес представляет аудиенция 1728 года, данная испанскому послу в Санкт-Петербурге, герцогу де Лириа (Diego Francisco Stuart Fitzjames, de Liria y Jérica). Герцог произнес речь на испанском, как это было принято у испанских послов, а текст речи был передан российской стороне в латинском переводе. Вице-канцлер Остерман ответил герцогу по-русски. Однако когда главная официальная часть церемонии, во время которой дипломат должен был использовать язык своего монарха, была позади, герцог сделал императору Петру II комплимент на французском, на что Остерман ответил тоже по-французски. Все остальные речи герцога де Лириа в тот день (например, его речь в присутствии великой княжны Елизаветы Петровны, будущей императрицы) также были произнесены на французском языке[928]. Судя по всему, французский становился удобным средством коммуникации в российской дипломатии в тех ситуациях, когда дипломаты не были обязаны говорить на языке своих монархов.

У нас есть основания считать, что к началу царствования императрицы Елизаветы Петровны, которая владела французским, дипломатические документы на этом языке были обычным делом в России. В протоколах, которые в 1740-е годы велись на встречах канцлера и вице-канцлера с иностранными дипломатами, язык документа отмечался только тогда, когда это был не французский: вероятно, если документ был составлен на французском, это не считалось обстоятельством, заслуживающим особого упоминания. При этом в общении с иностранными дипломатами в России использовался ряд других языков. 21 августа 1744 года шведский посол «сообщил с данной ему от короля его государя полной мочи к трактованию об оборонительном союзе швецкую копию и немецкий перевод представляя <…>». Или: «Вынув нечто написанное на италианском языке», посол выразил канцлеру свое недовольство российским представителем в Константинополе Вешняковым, который «чинил представления» Порте[929]. 25 сентября 1744 года «венгерский посол граф Роземберг вручил латинскую копию и немецкий перевод с нового его кредитива, чрезвычайного посла»[930]. В 1745-м на встрече с российским канцлером «баварский министр барон Нейгауз сообщил копию с объявительной от курфюрста своего государя, о преставлении императора отца своего грамоты, на латинском языке»[931]. Очевидно, российская сторона все еще часто пользовалась немецким или стремилась им пользоваться в общении с немецкими дипломатами и дипломатами из других стран, даже если это было неприемлемо для другой стороны. Например, курфюрста баварского просили писать императрице Елизавете Петровне на этом языке, на что он возразил, «что и покойный император, будучи курфирстом, всегда с протчими дворами на латинском корреспонденцию производил»[932]. Потребность в более общеизвестном дипломатическом языке ярко проявилась еще в одном эпизоде, случившемся в 1745 году, когда российский двор опрометчиво составил коллективный ответ нескольким европейским посланникам на немецком. 30 мая британский, венгерский и голландский послы вместе с саксонским представителем были собраны вместе в доме канцлера, чтобы выслушать ответ императрицы Елизаветы Петровны на сделанное России предложение присоединиться к четверному союзу их стран, образованному ранее в том же году в поддержку Марии Терезии в Войне за австрийское наследство. Этот ответ предстояло прочитать собравшимся вслух, а затем раздать письменные копии. Однако только саксонский посланник владел немецким настолько хорошо, чтобы понять его, а

Аглинской и голанской посол выслушав оной объявили, что они будучи толь мало силны в немецком языке, теперь на то ни чего ответствовать невсостоянии но впредь свое мнение о том сообщат[933].

Важно также отметить, что дипломатические документы на французском языке середины XVIII века (некоторые из них входят в архивные дела, к которым мы обращались) в этот период все еще переводились на русский язык в Коллегии иностранных дел. Примеры включают в себя записку о возможном завоевании Саксонии, направленную послам Великобритании и Голландии[934], и отчет Франческо Санти (Francesco Santi), церемониймейстера при российском дворе, о выполнении возложенной на него обязанности объявить министрам иностранных дворов о том, что им не следует обращаться к императрице напрямую[935]. Систематический перевод французских документов на русский[936] можно толковать как свидетельство того, что не все высокопоставленные российские дипломаты середины XVIII века хорошо владели французским. Граф Алексей Петрович Бестужев, канцлер, и граф Михаил Илларионович Воронцов, вице-канцлер, без сомнения, оба владели французским, тогда как предшественник Бестужева, князь Алексей Михайлович Черкасский, умерший в 1742 году, как известно, плохо знал иностранные языки. Поэтому, возможно, традиция перевода документов с французского на русский язык сохранилась со времен Черкасского. Однако более вероятным кажется, что эта практика проистекала из общего правила, гласившего, что во внутренней переписке и документации учреждений, ведающих делами внешней политики, следовало пользоваться русским языком. Даже в последние годы царствования Елизаветы Петровны документы на иностранных языках, включая французский, переводились на русский язык для канцлера, хотя человек, занимавший этот пост с 1758 года, – Михаил Воронцов, – как мы отметили, владел французским[937].

Французские заимствования в языке российских дипломатов

Использование русского языка во внутренней переписке ведомства иностранных дел в первой половине XVIII века способствовало проникновению в него иностранной лексики, на что уже обращали внимание ученые[938]. Так как наше исследование посвящено истории социальных и культурных практик, а не лексикологии, мы не станем детально освещать эту тему и пытаться ответить на вопросы о том, когда и какими путями те или иные слова попали в русский язык, однако некоторые наблюдения о заимствованиях в дипломатической сфере могут быть для нас полезны.

Некорректно утверждать, что русский дипломатический лексикон XVII века еще не сформировался: правильнее будет сказать, что в нем тогда отсутствовали некоторые понятия, бывшие в обращении в европейской дипломатии. Однако когда контактов с европейскими дипломатами стало больше и они приобрели более тесный характер, это повлекло за собой неизбежное заимствование новых понятий и терминов из главных языков международной дипломатии. Также изменился и общий стиль дипломатической переписки. В XVI–XVII веках в языке официальной переписки, которым пользовались служащие Посольского приказа, встречались элементы разных стилей, как низкого и разговорного, так и высокого. Лингвисты обнаружили множество примеров просторечия, зафиксированных в дипломатической переписке XVI–XVII веков, из чего можно сделать вывод о том, что не существовало строгих правил, регламентировавших написание отчетов, или стандартной формы ведения записей[939]. Если сравнить дипломатические отчеты второй половины XVII века с дипломатической перепиской, например, середины XVIII века, в глаза бросится заметная разница. В более поздний период мы не видим примеров просторечия, стиль следует определенному образцу и включает в себя большое количество дипломатических терминов. Термины унифицированы, их вариативность ограничена, и, следовательно, сведены к минимуму шансы неверно их истолковать. Так случилось прежде всего (но не исключительно) благодаря тому, что за образец была принята модель европейской дипломатической переписки, в частности французские дипломатические документы, на что указывают прямые и косвенные заимствования из французского языка.

Заимствования из западноевропейских языков, включая такие дипломатические термины, как «аудиенция», «кондиция», «конференция» и «негоциация», начали проникать в русский и закрепляться в документах еще до петровской эпохи[940], но процесс ускорился в петровское время, когда сам император и его ближайшие сподвижники стали активно пользоваться заимствованиями в письменной речи[941]. Заимствованные слова часто сопровождались глоссами, которые указывали на культурную ориентацию автора или подсказывали читателям, как им следует поступать или думать[942]. Этому процессу способствовали переводы, особенно с французского и немецкого, часть которых была выполнена дипломатами[943]. Во многих случаях заимствования не заполняли лакуны в дипломатическом словаре, так как в русском языке уже существовали слова, которые выражали данные понятия[944]. Таким образом, процесс замены русских дипломатических терминов заимствованиями из западноевропейских языков отражал стремление привести русскую терминологию в соответствие с международным стандартом. Возможно, старое слово зачастую не ассоциировалась с новой реальностью, с которой российские дипломаты познакомились в Европе[945]. Несмотря на то что процесс заимствования после петровского времени, судя по всему, замедлился, он все же не остановился. Так, слово «дипломат» пришло в русский язык из французского только в царствование Екатерины II[946].

К середине XVIII века целый ряд слов в русском дипломатическом лексиконе были заимствованы из французского, хотя некоторые из них пришли гораздо раньше, вероятно, через польский или немецкий. Следующие примеры взяты из отчетов о встречах с иностранными дипломатами в 1744–1745 годах, к которым мы обращались в предыдущем разделе. Некоторые из этих терминов напрямую относятся к сфере дипломатии[947].

Другие заимствования обладали более широким значением, но часто использовались дипломатами.

Можно обнаружить также и кальки, например: «полная мочь» (pleins pouvoirs)[948]. В рассмотренных нами документах процитированные примеры встречаются в следующих сочетаниях: «акордовать помощь», «заключить аллиацию», «учинить инвитацию в принятии на себя медиации», «иметь комиссию», «сообщить в крайней конфиденции», «представить свою медиацию», «принять на себя медиацию» и «учинить формальную нотификацию». Стоит отметить, что в этих документах заимствования почти никогда не сопровождаются глоссами, что, вероятно, указывает на то, что к середине столетия они прочно укрепились в словаре российских дипломатов.

Язык внутренней переписки дипломатов

Многочисленные дипломатические документы (циркуляры, рескрипты, отзывные грамоты и ответы зарубежных стран на сообщения) показывают, что в царствование Екатерины II в российской дипломатической сфере продолжали использоваться разные иностранные языки. Многие циркулярные письма, отправленные российским дипломатам в первой половине екатерининского царствования, были написаны на французском[949], который, как мы видели, к тому времени стал главным языком международной дипломатии. Порой, однако, отправлялась и немецкая версия документа, как в случае с письмом, уведомлявшим российских дипломатов о встрече Екатерины и Иосифа II Австрийского[950]. Вплоть до конца екатерининского царствования немецким также часто пользовались в переписке со шведским двором[951]. Для циркулярных писем, касавшихся Оттоманской Порты, а также для ведения дел с итальянскими государствами нередко обращались к итальянскому[952]. Для ведения дел с Крымом (который был присоединен к России только в 1783 году) иногда прибегали к татарскому[953]. Однако следует отметить, что многие документы, к которым мы обращались, – это сообщения, адресованные не представителям других стран, а российским служащим, отвечавшим за ведение внешней политики. В то время как в царствование Елизаветы Петровны переписка Коллегии иностранных дел с российскими дипломатами велась в основном по-русски[954], в екатерининскую эпоху правительство нередко вело переписку со своими дипломатами на французском. Иными словами, российские дипломаты чаще обращались к французскому для того, чтобы общаться между собой.

Изучая собрания писем, включая циркуляры, которые посылались российским дипломатам в царствование Екатерины II, и переписку самих дипломатов, мы можем проследить укоренение обычая использовать французский для ведения внутренней переписки в дипломатической сфере и во многих случаях понять причины выбора языка. Безусловно, многие циркуляры, адресованные российским дипломатам, были по-прежнему написаны по-русски. Как правило, в этих документах содержалась информация о внутренних вопросах, таких как передвижения императрицы и наследника престола (например, визиты Екатерины в Тверь, Казань и Москву), трауры при дворе, назначения на различные посты и открытие Уложенной комиссии[955]. В то же время при Екатерине все больше и больше циркуляров писалось по-французски (и в очень редких случаях по-немецки)[956]. В 1767 году некоторым российским дипломатам была отправлена брошюра на французском (и латинском), разъясняющая российскую политику в отношении польских «диссидентов». Она сопровождалась циркулярным письмом на французском языке, в котором давались указания о том, как дипломатам следует распространять эту брошюру. Вероятно, циркуляр должен был помочь дипломату сформулировать определенные доводы:

Je vous envoye des exemplaires tant latins que françois de cette piece dont vous ferez usage pour la publicité soit en la faisant lire chez vous soit en en donnant des exemplaires à vos connoissances et vous en remettrez surtout un exemplaire au ministre de la cour ou vous êtes <…>.

Vous l’ accompagnerez de cette reflexion que comme l’ Imperatrice ne veut point qu’il y ait rien de misterieux dans les motifs de sa conduite elle a permis à son ministère d’ exposer les principes d’ après lesquels elle a agis jusqu’ici dans l’ affaire des dissidents. En consequent de quoi Votre Cour vous a enjoint de faire remarquer à celle où vous etes, que faisant un cas particulier de son amitié et de sa confiance, il ne nous sera pas indifferent de connoitre, qu’on rend public ces principes d’ équité et de desinteressement qui reglent toutes les demarches de Sa Majesté Impériale[957].

(Высылаю вам копии этого документа как на латинском, так и на французском, которые вы должны использовать, либо давая его читать у вас дома, либо раздавая экземпляры своим знакомым, и вам надлежит непременно передать экземпляр министру двора, при котором вы находитесь <…>.

Сопроводите [этот документ] мыслью о том, что, так как императрица не желает делать тайны из мотивов своих поступков, она позволила своему министру раскрыть принципы, которыми до сей поры руководствовалась в своих действиях относительно диссидентов. Согласно с этим ваш двор повелел вам известить двор, при котором вы находитесь, о том, что мы чрезвычайно ценим его дружбу и доверие и будем рады узнать о том, что принципы справедливости и беспристрастности, направлявшие все шаги Ее Императорского Величества, преданы гласности.)

Еще один франкоязычный циркуляр, посвященный той же теме, датируется мартом 1767 года[958]. Письмо на французском языке было адресовано российским дипломатам в Европе и сообщало о

<…> la scène scandaleuse, qu’a donné à Londres, le jour anniversaire de la naissance du Roi, le comte de Châtelet, ambassadeur de France, en saisissant par une surprise et une voïe de fait inouïe, la place de l’ ambassadeur de l’ Impératrice au bal public de la cour et sous les yeux mêmes de Sa Majesté Britannique.

(<…> скандальной сцене, учиненной в Лондоне французским послом графом де Шатле на праздновании дня рождения короля, когда неожиданно, проявив неслыханную грубость, он присвоил себе место посла Императрицы на публичном придворном балу прямо на глазах у Его Величества короля Великобритании.)

И снова целью письма было не только снабдить дипломатов необходимыми аргументами, но и сформулировать их на том языке, на котором им, скорее всего, пришлось бы излагать их, а именно на французском. Как и в случае с польскими «диссидентами», дипломатам были даны инструкции на французском языке: «Ce n’est point une déclaration formelle et par écrit, que vous avez à faire à ce sujet, mais une simple communication verbale, uniquement de decence et de precaution» (Вам следует сделать по этому вопросу не официальное письменное заявление, а лишь устное сообщение, имеющее целью исключительно соблюдение приличия и предосторожности)[959]. Очевидно, с той же целью к французскому обратились в циркулярном письме от декабря 1776 года, касающемся невыполнения Оттоманской Портой условий мирного соглашения:

En vous faisant cet exposé, mon intention n’est point de le destiner à un usage formel, mais seulement à votre propre information pour vous mettre d’ autant mieux en état de détruire les fausses explications que de differents interets pourroient donner à cette démarche.

(Делая эти объяснения, я не намерен придавать им официальный характер; эти слова предназначены для вашего сведения, чтобы вам было проще разрушить ложные объяснения этих действий, которые могут проистекать от различных интересов)[960].

В письме от июня 1783 года, написанном по-французски и отправленном российским министрам в Берлине и Копенгагене, есть русскоязычный постскриптум, поясняющий выбор французского языка:

Сие писмо составил я нарочно на французском языке, дабы ваше С<иятельст>во для лучшего изъяснения о содержащемся в оном, и для отнятия всякого по сему делу недоразумения, могли оное прочесть министерству его Прускаго [Дацкого] величества. С одной стороны нет вам нужды сообщать с онаго копию, с другой же ненадобно возбранять, есть ли тот из министерства его величества, с кем вы будете по сему делу изьясняться, похочет в присутствии вашем выписать из онаго для памяти своей перечень; во свое время буду я от вас, М<илостивый> Г<осударь> мой ожидать обстоятельнаго уведомления, каким образом такое делаемое вами откровение принято будет[961].

Можно было бы предположить, что в некоторых случаях выбор французского языка объяснялся тем, что среди дипломатов Российской империи в Европе были иностранцы, но эта причина кажется маловероятной, так как подобные письма нередко писали и на русском языке независимо от того, кому они были адресованы.

Безусловно, даже в 1770-х и 1780-х годах обнаруживаются письма на русском, касающиеся вопросов внешней политики. Очевидно, они относятся к тем случаям, когда не было необходимости показывать документ иностранным министрам[962]. В целом же можно заметить разделение дипломатической корреспонденции на письма на французском, в которых обсуждались проблемы внешней политики, и письма на русском, которые не были посвящены этим вопросам. Однако такое строгое разделение продлилось недолго. Стали появляться письма на французском, в которых канцлер или вице-канцлер рекомендовали путешественников российским дипломатам, хотя это не имело никакого отношения к внешнеполитическим вопросам[963]. Можно предположить, что российские дипломаты, непринужденно чувствовавшие себя как в международных дипломатических кругах, так и в европейском высшем обществе, постепенно теряли из виду разницу между французским как профессиональным дипломатическим языком и как языком светским. Они, вероятно, все хуже понимали критерии выбора того или иного языка, подтверждением чему являются документы конца XVIII века, в которых этому выбору сложно найти объяснение. Например, переписка по дипломатическим делам между видным екатерининским дипломатом князем Николаем Васильевичем Репниным и главой Коллегии иностранных дел Никитой Ивановичем Паниным велась то по-русски, то по-французски[964].

Число посвященных дипломатическим вопросам меморандумов, написанных для Коллегии иностранных дел на французском языке, также возросло в царствование Екатерины II[965]. Их обычно отличала правильность языка и изящность стиля, примером чему является недатированное сочинение «Политическая история Европы (1740–1748)», написанное графом Александром Андреевичем Безбородко, который фактически руководил внешней политикой России в конце екатерининского царствования:

La Russie triomphante de tous côtés, accède à la paix de Westphalie et la détruit par son accession. Ce chef d’ œuvre de la diplomatie, qui jusqu’alors avoit lutté contre les efforts du temps, et tenu contre les plus grands bouleversemens, qui avoit vu, sans se détruire, une puissance maritime accéder au système, l’ Espagne changer de maître, la Hollande de parti, ce chef d’ œuvre chancela entièrement à ce dernier coup[966].

(Победительница во всем, Россия присоединилась к Вестфальскому миру и своим присоединением разрушила его. Сей шедевр дипломатии, который до тех пор противостоял напору времени и выдерживал величайшие потрясения, пережил присоединение морской державы, смену правителя в Испании и перемену настроений в Голландии, сей шедевр покачнулся под этим последним ударом.)

22 декабря 1787 года Екатерина II подписала рескрипт, предписывающий, чтобы отчеты («реляции»), которые российские дипломаты адресовали на имя императрицы, были написаны по-русски, «исключая только тот случай, где существо дела, предстоящего к их донесению, взыскивать будет точного сохранения слов языка, на котором оное трактовано было». Этот циркуляр был адресован министрам, поверенным в делах и консулам, которые были «природными россиянами»[967]. Распоряжения Екатерины соответствовали духу времени[968]. Именно в 1780-е годы была проведена реформа образовательных учреждений, целью которой было усилить преподавание русского языка. Под эгидой императрицы была учреждена Академия Российская и создан словарь русского языка (в котором, как ни парадоксально, ощущалось влияние французской модели)[969]. Таким образом, рескрипт явился одним из проявлений государственной поддержки русского языка в тот период, когда франкофония укоренялась в высших слоях российского общества. Сложно сказать, насколько эффективным на деле было это распоряжение. Очевидно, что значительная часть дипломатической корреспонденции велась на французском языке и после подписания рескрипта. Схожую реакцию на использование французского можно заметить и в другое время, когда российская политика приобрела националистический уклон, а именно спустя столетие после екатерининского рескрипта: в 1887 году министр иностранных дел России Николай Карлович Гирс распорядился, чтобы во внутренней дипломатической переписке французский был заменен русским, за исключением тех случаев, когда дипломаты сообщали своим коллегам о переговорах с иностранными министрами, проходивших на французском языке[970].

Триумф французского языка в дипломатии и пределы его использования

К началу царствования Александра I французский стал главным языком российской дипломатии, несмотря на то что в конце правления Екатерины II русский язык активно продвигался в официальной сфере. Французский преобладал как в переписке с другими государствами, так и во внутренней корреспонденции Министерства иностранных дел. Министры иностранных дел и управляющие департаментов МИД практически постоянно пользовались им в переписке с российскими дипломатами в Европе[971]. Конечно, утверждать, что французский был основным языком российской дипломатии XIX века, едва ли оригинально. Однако небезынтересно понять, как чиновники сознательно или неосознанно ограничивали его использование, так как на этот вопрос, судя по всему, пока не давалось ответа.

Существует большое количество материалов в архиве российского посольства в Константинополе, которые помогают понять, по каким правилам в XIX веке происходил выбор языка для переписки с российскими чиновниками[972]. Российские дипломаты в Константинополе, разумеется, пользовались французским в переписке с дипломатами других стран, таких как Персия, Пруссия, Испания и Швеция, также служившими в столице Османской империи[973]. На рубеже веков российские монархи со своей стороны по-прежнему отправляли рескрипты российским представителям в Порте на русском языке, если судить по рескриптам от Павла за 1801 год и Александра I за 1803 год, хотя рескрипт Александра 1816 года написан по-французски. Сходным образом посольская переписка с российским Министерством иностранных дел в ранние годы александровского царствования по-прежнему велась как по-русски, так и по-французски. А начиная с 1830-х годов в течение всего царствования Николая I она велась по-французски почти всегда. Российские дипломаты в Константинополе также пользовались преимущественно французским в переписке с российскими генеральными консульствами таких городов, как Алеппо, Афины, Бейрут, Белград, Бухарест, Дамаск, Каир (хотя итальянский, традиционно служивший дипломатическим языком этого региона, также иногда возникал в переписке). Следует принять во внимание, что многие служащие российских консульств были иностранцами по происхождению, на что указывают их фамилии[974]. Более того, в первой половине XIX века состав руководства в российском МИДе был весьма интернациональным. Поляк Адам Чарторыйский, немец Карл Роберт фон Нессельроде и грек Иоанн Каподистрия – все эти люди в то или иное время занимали пост министра иностранных дел Российской империи. В столь многонациональной среде французский был удобным lingua franca и, несомненно, более подходящим средством коммуникации, чем русский.

При этом, когда дипломаты из российского посольства в Константинополе вели переписку с российскими чиновниками, не относившимися к МИДу, или с военными, они, как правило, обращались к русскому языку. Среди этих лиц были чиновники разных министерств и губернских администраций. Многие из их корреспондентов, например губернаторы Екатеринослава, Казани, Каменца-Подольского, Киева, Полтавы и Саратова, занимали высокие должности[975]. Мы подчеркиваем это потому, что с большой долей вероятности они владели французским, но тем не менее дипломаты не прибегали к нему в переписке со своими коллегами, не занимавшимися вопросами внешней политики. Ту же практику мы видим и в опубликованных документах, относящихся к другим дипломатическим миссиям и чиновникам других структур, обращающимся в МИД. Приведем несколько примеров, касающихся 1815 года: по-русски русский посланник в Вене Густав Штакельберг пишет министру финансов Дмитрию Александровичу Гурьеву; генерал-губернатор князь Григорий Семенович Волконский отправляет в МИД свои замечания на записку бухарского посланника Азимжана Муминжанова; посланник в Мадриде Дмитрий Павлович Татищев пишет князю Петру Михайловичу Волконскому, начальнику главного штаба при Александре I; генеральный консул в городе Яссы – военачальнику и гражданскому губернатору Бессарабии Ивану Марковичу Гартингу[976]. Та же практика наблюдалась и в 1830-е годы. Так, в 1831 году вице-канцлер Нессельроде писал по-русски генерал-губернатору Западной Сибири Ивану Александровичу Вельяминову и начальнику морского штаба Александру Сергеевичу Меншикову. Генерал-губернатор Восточной Сибири Александр Сергеевич Лавинский также писал по-русски Нессельроде. Русский посол в Париже князь Александр Куракин переписывался по-русски с генералом-фельдмаршалом князем Александром Александровичем Прозоровским[977]. Таким образом, в официальном мире за пределами той части правительства, которая занималась внешней политикой, выбор языка напоминал языковую практику середины XVIII века, когда Петр Семенович Салтыков, который был главнокомандующим русской армией во время Семилетней войны, его преемник Александр Борисович Бутурлин и Захар Григорьевич Чернышев, еще один выдающийся генерал того времени, в письмах к тогдашнему канцлеру Михаилу Воронцову пользовались русским языком, хотя умели писать по-французски[978].

Мы не хотим сказать, что французский никогда не использовался в переписке дипломатов с чиновниками других министерств или военными. К примеру, переписку с иностранцами, занимавшими официальные посты в империи, такими как губернатор Одессы герцог Арман-Эммануэль Ришелье, естественно, в основном вели по-французски, а не по-русски[979]. Когда в 1805 году польский князь Чарторыйский, который в то время был министром иностранных дел России, обратился к генералу графу Петру Александровичу Толстому, он тоже писал по-французски, без сомнения выбрав язык, на котором ему было проще общаться[980]. Иногда французский также появляется в переписке русскоязычных дипломатов с русскоязычными чиновниками других министерств или русскоязычными офицерами. Создается впечатление, что это происходит в основном в переписке людей высокого социального происхождения. Например, в 1812 году адмирал Павел Васильевич Чичагов писал министру иностранных дел графу Николаю Петровичу Румянцеву как по-французски, так и по-русски, не объясняя выбора языка и никогда не смешивая языки в одном письме[981]. Дипломатам, представлявшим Россию в Вене и Константинополе, – Штакельбергу и Андрею Яковлевичу Италинскому соответственно – Чичагов также писал по-французски. Его французский отличается правильностью, ясностью и элегантностью, о чем свидетельствует следующая выдержка из письма к Италинскому:

Par l’ expédition d’ aujourd’ hui je vais vous fournir, Monsieur, de nouveaux moyens qui faciliteront, au moins pour les formes et l’ étiquette, vos premières démarches, auxquelles cependant j’attache une grande importance. Car ce sont leurs résultats qui vous éclaireront au point de vous faire apercevoir au juste ce qu’on peut se flatter d’ obtenir, et ce que l’ on doit attendre[982].

(В сегодняшнем сообщении я хочу снабдить вас, милостивый государь, новыми средствами, которые облегчат, по крайней мере в том, что касается формы и этикета, ваши первые шаги, которым я, однако, придаю большое значение. Ведь именно их результаты дадут вам основание увидеть ясно что можно будет достигнуть и что до́лжно ожидать)

Возможно, обращаясь к этим дипломатам по-французски, Чичагов признавал, что французский был их профессиональным языком; эту мысль подтверждает тот факт, что письма, которые он в тот же год отправлял военным, в том числе высокопоставленным офицерам, были написаны по-русски[983].

Что же определяло выбор языка официальных лиц, которые пользовались французским и русским попеременно? На этот вопрос нам поможет ответить переписка Аполлинария Петровича Бутенева и Владимира Павловича Титова, которые много лет представляли Россию при оттоманском дворе, и графа (впоследствии князя) Михаила Семеновича Воронцова, новороссийского губернатора в годы царствования Николая I (и сына бывшего российского посла в Лондоне)[984]. Официальные бумаги, которые Воронцов посылал Бутеневу из канцелярии губернатора, всегда были составлены на русском языке. Бутенев и Титов, в свою очередь, также пользовались русским языком, чтобы сообщать Воронцову сведения, которые можно назвать исключительно служебными, например о крушении купеческого судна в Черном море или о финансовых счетах дипломатической миссии. Сходным образом черновик письма от 1841 года содержит сведения, полученные от турецких карантинных органов, о том, что у рыбака, погибшего в Черном море, была обнаружена чума. Пометка «sur pap de Dep» [на бумаге департамента] указывала на то, что это была официальная переписка[985].

Письма на французском по большей части были неофициального характера. Так, в письме 1840 года Воронцов благодарил Бутенева за новости из Турции и выражал удовольствие от того, что получил информацию из первых рук[986]. Письмо Бутенева Воронцову 1841 года, написанное по-французски, больше напоминает салонную беседу о политике, чем официальный отчет[987]. Возможно, смысл перехода на французский как раз и заключался в том, чтобы придать этой переписке менее официальный и более интимный характер. Действительно, в переписке этих лиц деловые сообщения чередуются с личными новостями и просьбами. Например, в недатированном письме, написанном по-французски, Воронцов просит Бутенева взять под опеку некую мисс Хант, дочь английского архитектора, которая жила в доме Воронцова, во время посещения ею Константинополя[988]. Воронцов просил Титова и его супругу доверить ему личные дела, которые необходимо было уладить в Санкт-Петербурге, куда Воронцов намеревался отправиться[989]. Граница между официальной и неофициальной сферами была весьма размыта, как в этом отрывке из письма Воронцова:

Ma femme qui s’est toujours souvenu avec reconnaissance de l’ obligeance que lui a témoigné pendant son sejour à Consple Monsieur Bogdanoff, a été enchantée hier d’ apprendre son arrivée <…>. J’ai lu avec beaucoup d’ interet le paragraphe de votre lettre sur la proposition que pourraient faire quelques negocians de Constple d’ établir une communication réguliere avec nous même toutes les semaines pour une subvention aussi minime selon moi que de 50/m Rbls[990].

(Моя супруга, которая всегда с благодарностью вспоминает предупредительность, проявленную к ней господином Богдановым во время ее поездки в Константинополь, вчера была очень обрадована новостью о его прибытии <…>. Я с большим интересом читал ту часть вашего письма, где говорилось о предложении нескольких торговцев из Константинополя наладить регулярное еженедельное сообщение с нами, с предоставлением незначительной, по моему мнению, субсидии в 50 рублей в месяц.)

Воронцов придерживался того же тона в более поздней переписке с Титовым: существуют русскоязычные письма чисто официального толка, написанные на гербовой бумаге, и письма достаточно неформальные, хотя в них и идет речь о профессиональных вопросах, и они написаны по-французски. Так, в письме от 1845 года Воронцов сообщает Титову по-французски свое мнение о решении императора добавить к его обязанностям новую должность на Кавказе, о том, как нелегко ему будет выполнять все эти обязанности, и о том, почему он не может отказаться от выполнения требования императора[991]. Очевидно, мы имеем дело с переходом от языка профессиональной переписки дипломатов и чиновников, не служивших в МИДе, к языку, на котором было уместно поддерживать личную связь с человеком, принадлежащим к высшему обществу. При этом в переписке с градоначальником Одессы Алексеем Ираклиевичем Левшиным Бутенев не пользовался французским (хотя Левшин, который прежде служил в Министерстве иностранных дел и бывал во Франции, хорошо им владел), вероятно, потому, что эта переписка имела исключительно официальный характер[992].

Французский и русский в других официальных сферах

Наши наблюдения о различиях в использовании французского языка в дипломатической переписке и в служебной корреспонденции, не связанной с внешней политикой, справедливы и в отношении языковой практики российских монархов. Так, дипломатические документы и письма в архиве Николая I по большей части написаны по-французски, включая переписку царя с министром иностранных дел Нессельроде[993]. То же можно сказать и о царствовании Александра II, который в день восшествия на престол произнес перед дипломатическим корпусом речь на французском языке[994], хотя в переписке этого императора также иногда встречается немецкий[995]. В целом такое положение сохранялось и во время царствования двух последних Романовых, Александра III и Николая II, хотя Николай, как мы видели, в некоторых случаях вел переписку с другими европейскими монархами на английском языке[996].

При этом деловая переписка российских правителей и других членов царской семьи, не касавшаяся дипломатических вопросов, в основном писалась по-русски. Так было уже при Александре I, хотя языковое деление на разные сферы – приватную и официальную – в то время, вероятно, было еще не таким явным, как при последующих императорах. При Александре I на русском языке составлялись протоколы собраний Департамента законов и Департамента государственной экономии в Государственном совете и в Комитете министров. Председатель Комитета министров, министр финансов, военачальники – все они представляли свои доклады и официальные записки Александру I на русском языке. Сам Александр пользовался русским языком в указах и рескриптах, адресованных председателю Государственного совета, председателю Комитета министров, президенту временного правительства Царства Польского, министру финансов, военачальникам и губернаторам. Военные в различных званиях обычно переписывались друг с другом по-русски, даже те, кто принадлежал к аристократии и прекрасно владел французским[997]. Еще чаще должностные лица, занимающие высокие посты, пользовались русским при обращении к нижестоящим чиновникам[998]. Официальная переписка Николая I, его манифесты, многочисленные доклады, записки и сводки, которые он постоянно получал, тоже в большинстве своем были на русском языке[999]. Николай произнес на русском языке речь перед офицерами лейб-гвардии Преображенского полка, хотя офицерам лейб-гвардии полагалось знать французский[1000]. То же можно сказать и о царствованиях Александра II, Александра III и Николая II: официальные документы (разного рода доклады, записки от министров и высокопоставленных военных, а также другую подобную корреспонденцию) император почти всегда получал на русском языке[1001].

Имеет смысл сравнить официальную переписку императоров с перепиской одной из видных представительниц императорской семьи, которая часто занималась государственными делами и благотворительностью, а именно великой княгини Елены Павловны, о многоязычии которой мы уже говорили[1002]. Многочисленные записки, адресованные ей, показывают, на каких языках она вела дела[1003]. В основном они написаны по-русски. Что касается множества документов на иностранных языках в ее архиве, написанных по-немецки или по-французски[1004], большинство были от иностранцев и только некоторые были написаны русскими. Последние всегда пользовались французским, а не немецким[1005]. Содержание франкоязычных документов в архиве Елены Павловны такое же, как и в случае с документами на других языках: они касаются таких вопросов, как состояние российской армии, трудности реорганизации Морского министерства, финансовое положение России, учреждение национального банка, налоговая реформа и чаще всего – образование, польские дела и крестьянская реформа[1006]. Таким образом, очевидно, что немецкий и французский все еще использовались при ведении государственных дел в середине XIX века. Несомненно, в случае немецкого основной причиной было то, что в России проживало большое количество немцев, а в случае французского – его статус lingua franca для многих иностранцев и языка высшего общества в Российской империи. Отчеты от учреждений, связанных с императорским двором, и документы от учебных и музыкальных обществ часто писались по-французски[1007], а значит, в русском обществе французский воспринимался как язык двора и царской семьи (и, возможно, женщин высшего света в особенности). Безусловно, размышляя о выборе языка теми, кто писал великой княгине, следует также учитывать ее немецкое происхождение. Судя по примеру Елены Павловны, создается впечатление, что языковые практики женщин в царской семье, по крайней мере в том, что касается служебной переписки, мало отличались от языка мужчин.

Наш вывод о том, что русский был основным языком для ведения внутренних дел в Российской империи, также подкрепляется документами, относящимися к деятельности Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии и корпуса жандармов – новых органов тайной полиции, учрежденных в 1826 и 1827 годах соответственно[1008]. (Номинально главой Третьего отделения с начала существования этого учреждения и до 1844 года был Александр Христофорович Бенкендорф; фактически же им руководил Максим Яковлевич фон Фок, курировавший следствие по делу декабристов и руководивший агентами отделения вплоть до своей смерти в 1851 году.) Так как Третье отделение занималось в большей степени внутренними делами, чем внешними, его служащие неизбежно пользовались русским языком в канцелярской документации и переписке с другими правительственными департаментами. Их резолюции или указания на полученных документах также обычно писались по-русски, как и основная масса докладов, поступавших от губернских жандармов, большинство из которых в прошлом были военными[1009].

Тем не менее в истории этого правительственного отделения были случаи, когда использовался французский язык или было необходимо его знание. Так, собственноручная записка, которую Бенкендорф послал Николаю I в январе 1826 года с предложением учредить «высшую полицию» под начальством особого министра и инспектора корпуса жандармов, была написана по-французски[1010]. (Ранее Бенкендорф уже посылал Александру I записку, также на французском, объясняя необходимость создания жандармерии по французской модели, но Александр не последовал его совету[1011].) Удивительнее всего, что именно на этом языке фон Фоком были написаны первые четыре ежегодных обзора общественного мнения за 1827–1830 годы, которые затем Бенкендорф передал императору[1012]. Может показаться странным, но Бенкендорф и фон Фок видели свою роль идеалистически, считая себя истинными патриотами, благородными борцами за благополучие добропорядочных граждан, и выступающими против коррумпированных чиновников. Эти идеи нашли отражение в написанных прекрасным слогом «tableaux» фон Фока[1013]. Например, в обзоре 1829 года фон Фок приводит суждение о том, что жандармерию считают «народным врачом моральным»[1014]. Существует и более позднее донесение, также написанное по-французски тем же автором, в ответ на запрос Николая прояснить некоторые пункты одного из обзоров общественного мнения[1015]. В нем фон Фок приводит список имен членов разнообразных «партий» Москвы и Санкт-Петербурга, которые вызывали у него опасения. В этом списке были и литераторы, и в одном ряду странным образом оказались такие люди, как Пушкин, Владимир Одоевский и Вяземский, а также будущий славянофил Иван Киреевский и будущие сторонники теории официальной народности Погодин и Степан Шевырев. Еще более тревожным, по мнению Третьего отделения, было то, что в этом списке оказались некоторые молодые дипломаты и офицеры из высшего слоя общества, которые, хотя и не планировали свергнуть власть, считали, что России пошла бы на пользу конституционная форма правления.

Вероятно, не стоит удивляться, что в первые годы существования Третьего отделения французским языком пользовались на его высших уровнях, так как и чиновники, ответственные за его учреждение, и те, кто руководил этим органом в начале его деятельности, происходили из дворянских семей прибалтийских немцев, а не этнических русских. Бенкендорф принадлежал к роду, восходившему к рыцарям Тевтонского ордена, чьи представители стали российскими подданными в 1710 году, в царствование Петра Великого. Сам он получил образование в иезуитской школе. В личной переписке он предпочитал русскому языку французский[1016], о чем свидетельствуют некоторые сохранившиеся записки 1830–1831 годов к фон Фоку[1017]. На французском он написал и свои мемуары[1018]. Максим фон Фок также происходил из Остзейских губерний Российской империи. Его родным языком был немецкий, но он хорошо знал французский и русский (а также польский). На французском языке был написан ряд писем, которые он отправил Бенкендорфу сразу после основания Третьего отделения, когда Бенкендорф летом 1826 года отсутствовал в Санкт-Петербурге[1019].

В то же время знание французского было и вопросом практической необходимости для тех, кто получал информацию о русских подданных от заграничных агентов (с которыми Третье отделение вело переписку на французском[1020]), а также от некоторых агентов, сообщавших данные о российских подданных в самой России. Так как основной функцией Третьего отделения было вести наблюдение за франкоязычными русскими аристократами, поскольку как раз представители этого слоя руководили недавним восстанием и были подвержены политическим и общественным идеям, представляющим опасность для режима, знание французского было необходимо как для подслушивания разговоров в этом кругу, так и для чтения перлюстрируемой дворянской переписки. Как писала по-французски из Москвы петербургской подруге женщина по имени Аннетт (Annette) спустя неделю после восстания декабристов, повсюду были шпионы, поэтому со стороны подруги было бы неразумно оставлять на виду письма вроде того, в котором Аннетт выражала это опасение; очевидно, письмо Аннетт, хранящееся в архиве Третьего отделения, так и не дошло до адресата[1021].

К тому же некоторые из самых полезных осведомителей Третьего отделения сами были франкоязычными дворянами и располагали доверием представителей элиты, взгляды которых беспокоили властей. Такие люди, разумеется, могли предоставлять собранные сведения на французском. Например, документы 1826–1827 годов по делу декабристов и его последствиям написаны как на русском, так и на французском[1022]. Особенно подробный и подлый донос поступил в 1832 году от источника, который был, очевидно, хорошо знаком с ничего не подозревавшими о нем братьями Тургеневыми. Хотя братья еще не совсем облачились в «la livrée des vautours jacobins» («наряды якобинских стервятников»), осведомитель был убежден, что Николай Тургенев, речь о котором идет в других главах этой книги (и который на самом деле придерживался довольно умеренных политических взглядов[1023]), был «un enragé, une harpie qui infecte par le toucher» («бешеным, гарпией, заражающей своим прикосновением»). Зная о деятельности Н. Тургенева во Франции, куда он в то время уже эмигрировал, осведомитель рекомендовал вести пристальное наблюдение за его братом Александром, который, по мысли автора доноса, занимался финансовыми делами Николая в России[1024]. Возможно, благодаря обращению к французскому как к средству передачи конфиденциальной информации между дворянами сам акт доноса казался более приемлемым, более похожим на выполнение гражданского долга. Но не все осведомители так спокойно относились к своему сотрудничеству с Третьим отделением, как, судя по всему, относился к этому недоброжелатель Н. Тургенева. Некто, передававший в Третье отделение сведения о письмах ссыльных декабристов из Сибири в Москву, осуждал собственное поведение. Будучи «homme d’ honneur» («человеком чести»), он напоминал своему адресату в Третьем отделении, что жандармы обещали оставить в покое некую мадемуазель Анастасию (Mlle Anastasie), которую он упоминал в своем донесении и которая, конечно, ничего не знала о его участии в следствии[1025].

И наконец, мы снова обратимся к одному из самых полезных для нашего исследования автобиографических источников – дневникам графа Петра Валуева, прекрасно образованного и имевшего большие связи дворянина, который в 1830-е годы стал государственным деятелем, в дальнейшем, с 1861 по 1868 год, занимал пост министра внутренних дел, а с 1872 по 1879 год – министра государственных имуществ[1026]. Обычай Валуева переходить с одного языка на другой для передачи речи на том языке, на котором говорил его собеседник, показывает, что во второй половине XIX века на высшем уровне российской бюрократии продолжали говорить по-французски. Конечно, французский использовали при обсуждении иностранных дел. В то же время, опираясь на дневник Валуева, можно предположить, что французский был в большей степени распространен в устном обсуждении официальных дел, нежели в служебных записях и переписке.

Так, очевидно, что общение Валуева в качестве министра с государем происходило на французском несмотря на то, что он занимался вопросами внутренней политики. «Был во дворце и видел государя в 2», – писал он в апреле 1861 года, когда находился в зените славы:

Милостивый прием. Объявление о моем назначении, изъявление доверия, указание на то, что государь желает «de l’ ordre et des ameliorations qui ne changent point les bases du gouvernement» [ «порядка и улучшений, которые ни в чем бы не изменили основ правительства»], приказание быть к докладу в пятницу вместе с Ланским. Я просил государя поддержать меня в том затруднительном положении, в которое я современными обстоятельствами и положением Министерства буду поставлен, и просил позволения прямо и без обиняков высказывать мои мысли. Ответ: Je vous l’ ordonne [я вам это приказываю][1027].

Это вовсе не означает, что в данном случае произошло некое нарушение того, что мы считаем обычной языковой практикой в письменной речи, в соответствии с которой государь и его подданные пользовались русским языком в переписке об официальных делах, не касающихся вопросов внешней политики. Действительно, мы можем заключить, что Валуев обычно переписывался с Александром II по-русски, так как в дневниковой записи от января 1876 года (в то время он уже занимался экономическими делами) он особо упомянул свое обращение к французскому в отдельном письме и объяснил причину своего предпочтения: «После обеда написал записку, которую намерен отправить к государю, по поводу упадка курса. Записка по-французски, чтобы источник мог остаться неизвестным Рейтерну»[1028].

Однако в устной речи, судя по дневнику Валуева, французским активно пользовались для обсуждения государственных дел на высшем уровне, причем не только в случаях, когда речь шла о внешней политике или когда один из собеседников не был этническим русским. Например, в дневнике Валуев переходит на французский, чтобы сообщить о том, что сказали ему коллеги 21 февраля 1861 года, когда развивался кризис в Польше:

Кн. Долгоруков говорил мне, что смотрит с опасением на польские дела. «On prend la chose trop légèrement chez nous» [ «У нас слишком легко смотрят на это дело»]. – «Je suis heureux de vous l’ entendre dire, mon prince. Je tiens pour certain que la chose est très grave» [ «Я счастлив услышать это от вас, князь. Я знаю наверняка, что положение очень тяжелое»]. – «Chut! il n’en faut pas parler» [ «Тише. Не надо об этом говорить»]. Почему же?

И. М. Толстой, сегодня заседавший вместо кн. Горчакова, напротив того, выражался следующим образом: «On n’a pas laisse [laissé] à Gortschakoff (т. е. «наместник») le temps de faire la bêtise de recevoir sa petition. Tout va bien. II faudra seulement faire aller ailleurs M. M. Fialkovski et c’ie» [ «Горчакову (то есть наместнику) не дали время сделать глупость принять его петицию. Все идет хорошо. Надо будет только удалить господ Фиалковского и К°»][1029].

Французский, судя по всему, был для Валуева главным – а возможно, и единственным – языком коммуникации с такими русскими коллегами, как Василий Андреевич Долгоруков, глава Третьего отделения в 1856–1866 годах, а также Александр Михайлович Горчаков, который был министром иностранных дел с 1856 по 1882 год. Во всяком случае, их слова на страницах дневника Валуева всегда передаются на этом языке[1030]. Это согласуется со сказанным о французском как языке для обсуждения внешней политики, но такое объяснение господства французского языка в высоких правительственных кругах будет недостаточным, и далее мы остановимся на других возможных причинах его использования.

Однако сначала следует уделить внимание дневниковой записи Валуева от 13 марта 1861 года по поводу ухудшения польского кризиса – не только потому, что она проливает свет на симметричный билингвизм самого Валуева и на некоторые факторы, которые обычно стимулируют переключение кодов, но и потому, что она демонстрирует использование французского во время высшего правительственного совещания, где председательствовал сам государь. В отчете о заседании совета министров, которое Валуев посчитал удручающе бессвязным и безрезультатным, значительное место занимают идущие одно за другим выступления министров, которые постоянно переходят с французского на русский[1031]. Основным языком в этом отчете является русский, которым Валуев пользуется, чтобы прокомментировать свои записи о совещании. Однако же когда он записывает реплики отдельных лиц, он часто переходит на язык, на котором, судя по всему, высказывался говорящий, особенно когда более-менее дословно цитирует выступающего. Иногда, переключившись на французский, он продолжает писать на этом языке, даже если в этот момент очень сжато пересказывает слова говорящего. Ниже в той же записи он снова посреди фразы переходит на французский, чтобы высказать личное впечатление о собрании в целом: «Не хотели делать уступок, – замечает он, – и не заметили, что их делают, забыли que des concessions faites de mauvaise grâce sont les pires que l’ on puisse faire» («что неохотно сделанные уступки – наихудшие из всех, которые можно было бы совершить»)[1032]. Последний переход на французский можно объяснить афористичным характером вывода Валуева[1033].

Можно выделить несколько факторов, которые, несомненно, способствовали тому, что французским продолжали пользоваться в устном общении в верхних эшелонах власти Российской империи. Во-первых, он оставался lingua franca в мире международной дипломатии, министрами в котором были люди иностранного или частично иностранного происхождения, коллеги Валуева, такие как Нессельроде (который был предшественником Горчакова на посту министра иностранных дел) и сам Александр Горчаков. В этот мир был постоянно вовлечен и император. Валуев, как министр правительства, проживавший в Санкт-Петербурге, постоянно соприкасался с иностранными посланниками, такими как британский посол лорд Фрэнсис Нейпир, и с ними он обычно общался именно по-французски[1034].

Во-вторых, по роду своей деятельности министра внутренних дел – в этом отношении Валуев не отличался от других министров – ему необходимо было контактировать с подданными империи, для которых русский не был предпочтительным средством коммуникации, например с Остзейскими предводителями дворянства[1035]. И действительно, для некоторых его коллег, таких как Нессельроде, русский не был родным языком. Этот министр всегда говорил с Валуевым по-французски:

Гр. Нессельроде потом заезжал ко мне. «Je vous avoue, – сказал он, – que si Dolgorouki et Mouravieff passent dans le camp Gagarine, j’y passe aussi» [ «Я вам признаюсь, – сказал он, – что, если Долгоруков и Муравьев перейдут в лагерь Гагарина, я тоже перейду туда»]. Вот наши убеждения и наши государственные люди![1036]

Большое количество имен людей немецкого или шведского происхождения (Берг, Будберг, Гернгросс, Клейнмихель, Краббе, Крузенштерн, Ламберт, Рейтерн и разные представители таких семей, как Адлерберги, Корфы, Ливены, Мейендорфы, Ольденбургские и Палены) среди придворных, дипломатов, губернаторов, министров и прочих чиновников, офицеров, упомянутых Валуевым в дневнике, показывает, насколько значительно было число нерусских в высших бюрократических и военных кругах Российской империи, что делает, возможно, более понятным предпочтение французского языка в этих сферах[1037].

Однако существует, несомненно, и еще одна причина активного использования французского в кругах российской бюрократии. Они пересекались с высшим светом, где французский – каковы бы ни были опасения литературного сообщества и интеллигенции насчет франкофонии (как мы увидим далее)[1038] – по-прежнему оставался престижным языком и международным lingua franca. Читая дневник Валуева, зачастую трудно сказать, являлось ли собрание, которое он описывает, официальным или светским: в привилегированном кругу, где вращались подобные люди, границу между обсуждением в комитете и беседой в гостиной нередко трудно уловить. Возьмем, к примеру, следующий разговор с графом Михаилом Николаевичем Муравьевым, который состоялся в феврале 1861 года и который, как можно предположить, был на французском языке, так как именно на нем Валуев цитирует слова Муравьева:

Разговор шел, между прочим, о возможности его выхода из Министерства вследствие объяснений с государем. Когда я ему сказал, что, по моему мнению, надлежало бы обождать открытия нового комитета сельских обывателей, то он отвечал: mais vous concevez qu’il m’est plus avantageux de m’en aller plutôt. Les choses n’iront pas. Il vaut mieux être dehors avant la bagarre [Вы понимаете, что мне более выгодно уйти раньше. Дела не пойдут. Лучше уйти перед дракой][1039].

Или, например, запись Валуева о встрече с Долгоруковым, имевшей, судя по всему, светский характер:

Кн. Долгоруков, которого я видел у кн. Суворова, говорил, пожимая плечами, о Панине и Строганове, а собственную свою нейтральность или вялость объяснял тем, «que c’ était un parti pris chez l’ empereur et que par conséquent on aurait pu seulement faire une démonstration de principes sans obtenir d’ autre résultat que de rendre la position de s. m. plus embarrassante» [ «что это у императора предвзятое мнение и, следовательно, можно было бы только продемонстрировать принципы, не добившись никакого результата и поставив его величество в еще более затруднительное положение»][1040].

Поэтому можно предположить, что в устной речи на высшем официальном и светском уровнях негласные правила, регулировавшие выбор языка в деловой письменной речи, могли не соблюдаться, поскольку не было четких границ между профессиональной и светской сферами.

Ил. 7. Вид на реку Неву и здания Академии наук. Изображение доступно в Коллекции исторических карт Дэвида Рамзи на сайте www.davidrumsey.com и публикуется с разрешения владельца коллекции. Источник иллюстрации – «Plan de la ville de St. Pétersbourg avec ses principales vües dessiné et gravé sous la direction de l’ Académie Impériale des sciences et des arts» М. И. Махеева и Д. Валериани (СПб., 1753).

Французский язык в Академии наук

В начале главы мы отмечали, что Петербургскую академию наук можно рассматривать, с одной стороны, как официальное учреждение, подобное государственным департаментам. Однако, с другой стороны, Академия была, безусловно, научным учреждением, члены которого издавали ученые труды. Более того, фактически она была европейской институцией, основанной на европейской модели, а значительная часть ее сотрудников, особенно в XVIII веке, были выходцами из Западной и Центральной Европы. Даже в XIX веке среди членов Академии, подданных Российской империи, было большое количество нерусских ученых. На использовании языков в Академии сказалось влияние европейской научной традиции, где ключевую роль долгое время играла латынь, и тех языковых изменений, которые произошли в научной сфере в Европе уже в XVIII веке. Таким образом, распространение французского в научных публикациях Академии в тот период, который мы рассматриваем в этой книге, лишь частично можно объяснить расширением читательской аудитории в России. Точно так же, как предпочтение французского как языка коммуникации в сфере российской внешней политики было обусловлено в основном его международным престижем в дипломатии XVIII века, главной причиной использования французского в Академии наук было повышение его статуса как языка общения в ученом сообществе в Европе в целом[1041].

Во многих европейских академиях, помимо латыни, использовали и язык той страны, в которой находилась академия. Число языков, которыми пользовались в мире науки в Европе в XVIII веке, как считалось, вело к разобщению Республики ученых[1042]. В этой ситуации французский, как прежде латынь, играл важную роль в мире науки. Так, реформа Прусской академии, которая была проведена в 1744 году Фридрихом II и усилила роль французского в ее деятельности, подняла престиж этой академии и способствовала распространению ее научных открытий в Европе. Во главе этого ученого общества стояли два франкоязычных ученых: Мопертюи, президент академии, и Формей, ее непременный секретарь. Переписка Формея отражает возрастающую роль французского в академической корреспонденции в XVIII веке: более 90 процентов его писем написаны по-французски, остальные – на латыни, немецком, итальянском, английском или голландском языке. Работы немецких ученых переводились на французский и включались в ежегодный выпуск «Истории Королевской академии наук и словесности» (Histoire de l’ académie royale des sciences et belles lettres)[1043]. Шведская королевская академия наук, хотя и публиковала свои труды в первую очередь на шведском, регулярно переводила их на французский (и немецкий), чтобы открытия ее ученых стали известны более широкому кругу читателей[1044].

В исследовании, посвященном языку Петербургской академии в течение первых пятидесяти лет ее существования[1045], Кристофер Бак показал сложность выбора языка. Вопрос этот решался по-разному в зависимости от того, шла ли речь о ведении протоколов и другой внутренней документации, переписке с российскими учреждениями или с европейскими учеными сообществами, издательской или учебной деятельности Академии. Внутренняя документация Академии, касающаяся ее текущей деятельности и административных вопросов, велась на русском языке, хотя некоторые документы (например, связанные с ее типографией) могли быть написаны по-немецки, так как в XVIII веке большинство сотрудников академии были немецкоязычными. Переписка Академии с другими российскими учреждениями также обычно велась по-русски. Протоколы ее «Конференции» (органа, где обсуждались дела Академии и оценивались результаты ее исследований) велись на латыни, хотя в приложениях могли обращаться к немецкому и французскому. Отклонения от этого правила зависели от языковой компетенции и предпочтений президентов и директоров Академии. Так, после назначения в 1734 году президентом барона Иоганна Альбрехта фон Корфа протоколы стали вести по-немецки, потому что Корф не знал латыни. После назначения на эту должность графа Кирилла Разумовского в 1746 году латынь восстановили в правах, так как Разумовский изучал ее в немецких университетах. Однако в 1766 году, когда директором был Владимир Орлов, был возвращен немецкий, потому что Орлов не знал латыни. Только с 1773 года в протоколах начали пользоваться французским, и снова эта перемена была обусловлена предпочтениями директора: во время отсутствия Орлова управление Академией было доверено вице-директору Алексею Ржевскому, который не был силен ни в немецком, ни в латыни. Однако после того, как Орлов вернулся на пост, новой смены языка не произошло – вероятно, потому, что французский к тому времени уже играл важную роль в сфере науки, как и в других областях[1046].

На публичных заседаниях Академии, на которых нередко присутствовали российские монархи и придворные, язык выбирали исходя из соображений удобства, иными словами, он зависел от языковой компетенции выступающего и аудитории. Часто пользовались немецким, иногда обращались к французскому и русскому. Когда Разумовский в 1746 году впервые посетил Конференцию, он обратился к членам Академии по-русски, тогда как Шумахер, который в то время фактически был директором Академии, ответил ему по-французски, хотя Разумовский понимал и немецкий. Очевидно, французский считали языком, на котором следовало обращаться к высокопоставленному придворному. В соответствии с новым регламентом Академии 1747 года, на публичных заседаниях должны были читать один трактат на латыни и еще один – на русском языке. Это был новый шаг к признанию русского языком научного общения. Однако среди членов Академии было мало природных русских, и в 1756 году было решено, что в отсутствие русских академиков можно пользоваться французским, так как он был широко известен. В 1764 году Ломоносов предложил в тех случаях, когда на заседании Академии присутствовали Екатерина II или наследник престола, работу на латыни заменять трактатом на французском или на немецком языке. Как отметил Бак, в подобных случаях альтернативой русскому часто был именно французский как главный язык двора[1047].

Стоит остановиться на новом Регламенте 1747 года, поскольку содержащиеся в нем идеи о языковой политике Академии представляют для нас интерес. В Регламенте проводилась четкая линия в отношении использования языков в разных видах деятельности Академии. Смысл нововведений был не только в том, чтобы урегулировать несколько анархичную языковую практику Академии, но и в том, чтобы закрепить главенствующее положение только за двумя языками: латынью как традиционным языком учености и русским, который как бы уравнивался в правах с латынью как язык научной коммуникации. Немецкий и французский, игравшие, как мы уже видели, немаловажную роль в Академии, теперь должны были уступить свои позиции латыни или русскому. Так, согласно § 19 Регламента, «Как все изобретения, так и журнал, и все, что в Собрании академиками отправляться имеет, должно писано быть на латынском или российском языке, а французской и немецкой никогда употреблен быть там не должен»[1048]. С этого момента преподавание любых дисциплин, кроме языков, в гимназии Академии должно было идти по-русски, а преподавание профессоров Академии – на латыни, и предлагалось использовать русский для обучения русских учеников другим языкам.

Возможно, нам следует связать продвижение русского как языка науки с возникшим уже в 1740-е годы представлением о нем как о языке, достоинства которого могут поставить его в один ряд с главными европейскими языками, в том числе с французским, несмотря на то что он пока был несовершенен в силу неразвитости в нем специальной терминологии. В данном случае можно видеть раннее проявление языкового патриотизма, задолго до реакции на непомерное использование французского в высшем дворянском обществе, о котором речь пойдет в следующих главах. Французская модель защиты и прославления языка была принята учеными Академии как важный ориентир. В 1735 году Тредиаковский организовал в Академии «Российское собрание», которое стало первой переводческой организацией в России. Ее члены посещали заседания, представляли свои переводы на рассмотрение Собрания и давали отзывы о переводах, выполненных другими. Несмотря на скромность начинания, его задачи во многих отношениях повторяли цели Французской академии, например стремление составить грамматику, руководство по риторике и словарь русского языка[1049]. Как отметил В. М. Живов, Тредиаковский, Василий Адодуров и Татищев во многих отношениях следовали программе французского пуризма. Триумфальное шествие французского по Европе показало пример, которому российские академики готовы были последовать, трудясь над созданием русского литературного языка[1050]. Как писал Ломоносов в 1756 году,

<…> представим одну Францию, о которой по справедливости сомневаться можно, могуществом ли больше привлекла к своему почитанию другие государства или науками, особливо словесными, очистив и украсив свой язык трудолюбием искусных писателей. Военную силу ее чувствуют больше соседние народы, употребление языка не токмо по всей Европе простирается и господствует, но и в отдаленных частях света разным европейским народам, как единоплеменным, для сообщения их по большой части служит[1051].

Лекции, которые читали профессора Академии наук, были открытыми для публики и бесплатными. Были попытки расширить их весьма узкую аудиторию. Так, в 1735 году по инициативе президента Академии Корфа эти лекции стали посещать ученики Сухопутного шляхетного кадетского корпуса. Правда, лекции обычно читались на латыни, знатоков которой среди русских было мало[1052]. Однако уже в 1740-е годы предпринимаются попытки организовать лекции на русском языке. Ломоносов предлагает читать по-русски курсы по экспериментальной физике, астрономии, древней и новой истории, чтобы привлечь более широкую публику, в том числе студентов Сухопутного и Морского кадетских корпусов[1053]. Его предложение получило поддержку, хотя и ненадолго. В 1746 году газета «Санкт-петербургские ведомости» сообщила, что

<…> по определению Академии наук Президента, Ея Императорскаго Величества действительнаго Камергера и ордена Святыя Анны Кавалера, Его Сиятельства Графа Кирилла Григорьевича Разумовскаго, тойже Академии Профессор господин Ломоносов начал о Физике Экспериментальной на Российском языке публичныя лекции читать, при чем сверх многочисленнаго собрания воинских и гражданских разных чинов слушателей, и сам господин Президент Академии с некоторыми придворными Кавалерами и другими знатными персонами присутствовал[1054].

В 1770-е годы профессора Академии читали публичные лекции по-немецки и по-французски (Вольфганг Людвиг Крафт – по физике), а также по-русски (Петр Борисович Иноходцев – по математике)[1055]. Приблизительно в то же время лекции на французском языке Андерса Йохана Лекселя, российского астронома и математика шведско-финского происхождения, привлекали представителей российского дворянства[1056]. Одним из первых шагов, предпринятых княгиней Дашковой после того, как она в 1783 году стала директором Академии наук, было упорядочивание программы публичных лекций, причем по требованию Дашковой они должны были быть исключительно на русском языке, чтобы служить национальным интересам: таким образом, «науки перенесутся на наш язык и просвещение распространится», писала она[1057]. Инициатива Дашковой была частью более широкой программы по повышению статуса русского языка, которая включала в себя основание в 1783 году Академии Российской, занимавшейся переводом работ с западноевропейских языков на русский и подготовкой словаря русского языка. Требуя, чтобы профессора Академии наук читали публичные лекции только по-русски, Дашкова стимулировала развитие русской научной терминологии, недостаток которой заботил российских ученых – например, академика Николая Яковлевича Озерецковского, который отказался читать лекции по ботанике на родном языке, потому что русская терминология в этой области была далеко не совершенна[1058].

Что касается публикаций Академии, то в начале ее существования они были в основном на латыни, примерами чему являются журналы Commentarii и Novi Commentarii Academiae scientiarum imperialis Petropolitanae («Комментарии» и «Новые комментарии Императорской Академии наук», аннотации печатались также по-русски). Ломоносов выступал за издание работ академиков на русском языке как более понятном российскому обществу, но это предложение не получало поддержки. На русском выходили «Месячные исторические, генеалогические и географические примечания в „Ведомостях“» – своего рода научно-популярный журнал (1728–1742), а в 1755 году Академия учредила научно-популярный и литературный журнал на русском языке «Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие». Французский появился только в конце 1770-х годов в журнале, продолжившем традиции «Комментариев», а именно в Acta Academiae scientiarum imperialis Petropolitanae («Акты Санкт-Петербургской императорской Академии наук»), впоследствии переименованном в Nova Acta Academiae scientiarum imperialis Petropolitanae. Записки на французском языке, которые публиковали в этих журналах, далеко не всегда были изначально написаны по-французски, как свидетельствуют пометы «переведено с русского», «переведено с немецкого» и т. д., а значит, французский был намеренно выбран языком научной коммуникации. Каждый номер «Актов» начинался со статей на французском, вторая часть была отведена работам на латыни. Сочинения, касающиеся истории Академии, печатались по-французски, вероятно, потому, что могли быть интересны широкой публике. Двухчастная структура журнала отражала ориентацию на две аудитории: просвещенную публику, которая знала французский, но могла не знать латыни, то есть honnêtes hommes, и собственно ученых. Рост числа франкоязычных публикаций и, как следствие, возросшая доступность журнала привели к тому, что редакторы изменили его название, и в начале XIX века журнал стал называться Mémoires de l’ Académie Impériale des Sciences de St. Pétersbourg[1059]. В это же время – время расцвета французского языка в России – также предпринимались попытки подчеркнуть важность использования русского языка в науке. Поэтому в 1803 году стараниями академика Озерецковского в уставе Академии появился следующий пункт, в котором особый акцент был сделан на роли русского языка:

Академия продолжает, по примеру других ученых обществ, ежегодно издавать один том Умозрительных исследований своих, как на российском, так и на латинском или другом из известнейших европейских языков; равным образом она должна ежегодно издавать на российском языке один том Записок, достойных примечания по своей практической пользе, под именем Технологического журнала[1060].

В журнале Mémoires de l’ Académie Impériale публиковались научные сочинения на разных языках, кроме русского (труды на русском языке должны были публиковаться в отдельной серии). Статистика количества статей и сочинений, появлявшихся в нескольких номерах этого издания в XIX веке, демонстрирует смену тенденций в выборе языка научной коммуникации в Академии. (Примеры выбраны случайным образом с перерывом в 15–20 лет.)

a Начиная с этого момента в журнале отсутствует тематическое деление.

b Все эти статьи написаны немецкоязычным естествоиспытателем Иоганном Фридрихом фон Брандтом, который был директором Зоологического музея Российской академии наук.

c Одна из этих статей написана русскоязычным ученым.

d Все эти статьи написаны немецкоязычными учеными.

e Две статьи из этих трех написаны русскоязычными учеными.

f Все эти статьи написаны немецкоязычными учеными.

g Одна из этих статей была написана русскоязычным ученым и переведена с русского языка.

h Две статьи из этих шести были написаны русскоязычными учеными. В этот том также вошла статья на русском языке.

Даже на основе этого поверхностного обзора видна общая тенденция. Расцвет французского как языка образования и науки в России пришелся на первую треть XIX века. Примерно в середине столетия почти полностью исчезает латынь, зато вступает в силу немецкий как язык академической коммуникации, сильно потеснив французский.

Возрастающее значение немецкого языка для Академии наук в XIX веке было в большой степени обусловлено ролью, которую играли в ней ученые из Остзейских губерний. Крупным каналом проникновения немецкоязычных ученых в Академию наук стал Дерптский университет (сейчас Тартуский университет, Эстония), особенно это касалось естественных и точных наук. Согласно подсчетам Е. Ю. Басаргиной, с 1801 по 1850 год 69 членов Петербургской академии наук были связаны с Дерптом. В 1860-е годы «засилие» немецкоговорящих ученых в Академии стало вызывать недовольство в прессе и в российском университетском мире. Дерптский университет приобрел в российской академической среде репутацию «рассадника германизма». Нередко писали о том, что «российских ученых» не принимают в Академию, забывая о том, что прибалтийские ученые также были подданными России, – в период усиления националистических настроений критерий подданства все чаще заменялся этноязыковым. Эта атмосфера повлияла на формирование политики правительства в отношении Остзейских губерний. Так, с 1867 года русский язык стал обязательным в них для ведения дел чиновниками и было усилено преподавание русского в этом регионе империи[1061]. Представители университетов все чаще требовали, чтобы Академия издавала свои труды на русском языке. Некоторые также предлагали вернуться к латыни, которая, по их мнению, не заключала в себе ничего обидного, в то время как немецкий, как писал в 1866 году профессор Петербургского университета В. И. Ламанский, был «иноплеменным языком русских подданных», «весьма не симпатичным господствующему в государстве славянско-русскому племени» (sic)[1062]. Однако никаких существенных перемен в этой области не происходило вплоть до конца XIX века, когда значительная часть трудов академиков, включая их научные трактаты, стала печататься на русском языке, и главный академический журнал получил русский вариант названия – «Записки Императорской Академии наук» – в дополнение к французскому. Французский, как видно из приведенной выше статистики, не утратил полностью свое значение как канал распространения результатов исследований, в особенности для русскоязычных ученых.

Хотя переход к французскому в главном журнале Академии наук произошел на довольно позднем этапе, члены Академии весьма часто пользовались этим языком в XVIII веке в переписке с европейскими учеными и при необходимости распространить информацию о научных достижениях Академии[1063]. Большинство работ упомянутого выше астронома Лекселя написано на латыни (хотя иногда он обращался также к французскому)[1064], но переписку с учеными из других стран и некоторыми учеными из России он вел в основном по-французски[1065]. Когда в 1780 году он по приказу Академии отправился в большое европейское путешествие, чтобы познакомиться с европейскими обсерваториями, он также пользовался французским, сочиняя путевые записки, которые были опубликованы в академическом журнале[1066]. Случай Лекселя не был уникальным. Другой видный член Петербургской академии, немец Петер Симон Паллас, также выступал по-французски на ее публичных заседаниях и опубликовал несколько работ на этом языке[1067].

Обширная переписка выдающегося швейцарского математика, физика и астронома Леонарда Эйлера позволяет нам представить диапазон языков, имевшихся в распоряжении у иностранного члена Петербургской академии наук (не будем забывать, что в XVIII веке иностранные ученые составляли большинство членов Академии). Несмотря на то что бо́льшая часть научных трудов Эйлера была написана и опубликована на латыни, его самое известное научно-популярное сочинение «Письма к немецкой принцессе о разных физических и философских материях», впервые вышедшее в Санкт-Петербурге, было написано и опубликовано на французском[1068]. С некоторыми европейскими учеными (например, Иоганном Бернулли I, немецким математиком Христианом Гольдбахом, Ломоносовым и Михаилом Софроновым, адъюнктом Академии) Эйлер переписывался на латыни. С упомянутым выше Крафтом, Герхардом Фридрихом Миллером и Якобом Штелином (все они были профессорами Академии), а также со швейцарским математиком Даниилом Бернулли и библиотекарем Академии Шумахером он вел переписку по-немецки. С Мартином Кнутценом, занимавшим кафедру логики и метафизики в Кенигсберге, он переписывался иногда на латыни, а иногда на немецком. При этом в письмах Эйлера, посвященных как научным, так и практическим вопросам, часто встречается и французский. Так, он переписывался на этом языке с французскими и швейцарскими учеными, например с Д’ Аламбером, женевским натуралистом и философом Шарлем Бонне, математиками Иоганном Бернулли II из Базеля и Жаном-Батистом Кларо, математиком и философом Мари Жаном Антуаном Николя маркизом де Кондорсе, астрономом и картографом Жозефом-Никола Делилем, физиком Жаном-Жаком Дорту де Мераном, математиком и физиком Жозефом Луи Лагранжем, астрономом Жозефом Жеромом Лефрансуа де Лаландом и президентом Берлинской академии наук Пьером Луи Моро де Мопертюи. Эйлер также пользовался французским в переписке с немцами (например, с королем Фридрихом II, Альбрехтом фон Галлером, анатомом и физиком из Геттингена, и франкфуртским книготорговцем по имени Кёниг), португальским врачом на русской службе Антониу Рибейру Санчесом и русским академиком Степаном Яковлевичем Румовским. По-французски он писал и другим россиянам, например князю Антиоху Кантемиру, государственным служащим или чиновникам в Академии, таким как Разумовский, граф Орлов, и секретарь Академической канцелярии Григорий Николаевич Теплов, хотя был способен и писать по-русски, подтверждением чему служит его переписка с Нартовым, некоторое время руководившим Академией, который не знал иностранных языков[1069]. Пример Эйлера хорошо показывает, что даже при обсуждении чисто научных вопросов ученый человек середины XVIII века не обязательно пользовался только латынью, он в равной степени мог обращаться к главным европейским языкам.

* * *

В царствование Петра Великого российская дипломатия начала приспосабливаться к меняющемуся дипломатическому ландшафту Европы, где французский вытеснял латынь. Для служащих Посольского приказа начала внедряться система профессионального образования, в том числе языкового, хотя еще долгое время изучение языков происходило довольно бессистемно, зачастую во время обучения или работы за границей. Вскоре появилось поколение российских дипломатов, прекрасно владевших языками, и французский занял важное место в их языковом репертуаре. В их числе были Шафиров, Остерман, Долгоруковы, Борис Куракин, Иван Щербатов, Кантемир и Постников. Многие из них быстро переняли привычку пользоваться французским как в обществе, так и на дипломатической службе, и, возможно, это способствовало тому, что со временем русские стали использовать французский и в общении с соотечественниками.

Усиление позиций французского как языка российской дипломатии продолжалось в течение почти ста лет. В середине XVIII века на французском стали составлять договоры России с другими европейскими государствами, однако прочие языки – особенно немецкий и итальянский – по-прежнему встречаются в дипломатических документах вплоть до конца столетия и даже позже. В то же время французским стали все чаще пользоваться для внутренней переписки в Коллегии, а затем в Министерстве иностранных дел. Рескрипт Екатерины 1787 года был реакцией на происходящие изменения, которые не могли остановить даже императорские указы и которые привели к почти полному триумфу французского языка в российской дипломатии в начале XIX века.

Документы XIX века позволяют нам увидеть границу между французским как профессиональным языком и маркером идентичности дипломата, с одной стороны, и русским как языком официальной переписки других государственных служащих, с другой. Однако эту границу довольно часто нарушали чиновники, занимавшие высокие посты, для которых негласный закон, регламентировавший язык официальной переписки, вступал в противоречие с привычкой говорить по-французски в высшем обществе. В переписке самих дипломатов, по крайней мере высокопоставленных, смешивались два регистра – профессиональный и светский[1070].

В российском мире науки в некоторых ситуациях также обращались к французскому, когда он вышел из тени латыни. Им пользовались, когда Академия наук тесно взаимодействовала с двором (например, во время публичных церемоний), в переписке с европейскими учеными и для популяризации научных достижений Академии (например, в европейских научных журналах, которые издавались на французском[1071]). В научных публикациях самой Академии этот язык играл все более важную роль и ко второй трети XIX века почти полностью вытеснил латынь, что отражало новую роль французского как языка научной коммуникации в Европе. Однако к середине XIX века в академической сфере немецкий приобрел статус, сходный с тем, который в XVIII веке французский язык отнял у латыни. Русификация, развернувшаяся в царствование Александра III (в действительности она началась раньше, в царствование Александра II), затронула и академический мир, но ученые продолжали пользоваться французским и немецким как языками науки и образования вплоть до Революции 1917 года. После 1917 года французский по большей части сохранился в тех старых академических кругах, которые сумели приспособиться к новому режиму, в частности в кругах востоковедов[1072].

Завершая обзор языкового поведения чиновников различных государственных учреждений Российской империи и языка академической сферы, стоит, вероятно, остановиться на факторах, которые затрудняли распространение французского за пределами определенных границ. Во-первых, полный переход на французский в бюрократической сфере, безусловно, был невозможен, хотя бы потому, что многие чиновники, занимавшие невысокие посты, и, возможно, некоторые должностные лица, занимавшие среднее и высокое положение, не обладали необходимой языковой компетенцией[1073]. Даже на высших уровнях государственной службы встречались люди, обладавшие минимальным знанием французского, о чем свидетельствует замечание Смирновой-Россет насчет фельдмаршала Ивана Паскевича[1074]. Во-вторых, что гораздо важнее, начиная с XVIII века регулярно предпринимались попытки поставить русский язык в один ряд с французским и немецким, которые считались наиболее популярными и важными европейскими языками с культурной точки зрения. Таких попыток было много: в 1730-е годы в Академии наук, когда Тредиаковским было учреждено Российское собрание; в 1740-е годы, когда Академия приняла новый устав; в 1750-е, когда был основан Московский университет; в 1760-е, когда пытались русифицировать обучение в Московском университете и в Сухопутном шляхетном кадетском корпусе; и в особенности в 1780-е годы, когда Дашкова проводила политику русификации, не позволявшую французскому стать основным языком публичных лекций Академии наук, и когда она стала президентом Академии Российской и руководила подготовкой словаря русского языка. Также в 1780-е годы были осуществлены реформы, существенно повлиявшие на место русского языка в системе народного образования. И наконец, еще один шаг был сделан, когда Екатерина II подписала рескрипт, требующий от дипломатов, умевших говорить и писать по-русски, пользоваться этим языком в адресованных ей реляциях. Государственная поддержка русского языка не прекратилась и в начале XIX века, несмотря на то что в это время франкофония в русском обществе достигла своего пика. Так, повышению статуса русского языка способствовали имевшие тогда место дискуссии о роли родного языка в воспитании детей в Российской империи[1075]. В этих обстоятельствах более решительный переход к французскому языку в сфере государственного управления был, конечно, невозможен.

И наконец, возможно, следует задаться вопросом о том, как вообще французский стал главным языком внутренней переписки российских дипломатов, несмотря на языковой патриотизм, который затронул даже высшие сферы российского государства. С практической точки зрения переход на французский снимал проблему постоянного перевода документов с одного языка на другой. Однако мы не уверены в том, что французский был необходим для того, чтобы избежать неверного понимания терминов, так как русский дипломатический язык к середине XVIII века был достаточно развит для передачи всех оттенков значений в дипломатических текстах, не в последнюю очередь потому, что в нем было большое количество заимствований. Более важным, на наш взгляд, было совместное действие двух других факторов. Во-первых, в XVIII веке французский язык приобрел статус главного дипломатического языка Европы. Во-вторых, в конце XVIII – начале XIX века его использование в российском высшем обществе, в котором вращались дипломаты, достигло своего апогея. Тем не менее трудно с уверенностью сказать, какой из этих двух факторов сыграл более важную роль в его становлении как «внутреннего» языка российского внешнеполитического ведомства.

Глава 6. Русские пишут по-французски

Типы текстов и выбор языка

Как отметили Питер Барта и Фил Поури, культурное производство на языках, отличных от родного языка пишущего, стало широко распространяться в конце XX – начале XXI века, когда «в постколониальный период падение железного занавеса и участившиеся выезды людей за границу привели к сближению культур и продуктивному взаимодействию языков»[1076]. При этом, как подчеркивают П. Барта и Ф. Поури, сам феномен двухкультурного письма для западной цивилизации отнюдь не новшество, и в этой и следующей главах мы рассмотрим важнейший пример проявления этого феномена, а именно то, как русские пользовались французским языком в письменной речи в XVIII–XIX веках. Корпус сохранившихся текстов, на которые можно опереться, весьма обширен, в связи с чем в этой книге мы сможем лишь представить классификацию входящих в него текстов и описать их некоторые особенности или проанализировать наиболее известные примеры. Состав текстов, входящих в корпус, многообразен. Большая его часть представлена неформальной перепиской, касающейся личных и практических вопросов. Также в него входит то, что можно назвать «литературой» в широком смысле слова, а именно изящная словесность, или беллетристика, которая сама по себе весьма обширна и включает разные типы текстов: эго-письмо, поэзию, драматургию, прозу и рассуждения об этических, эстетических, философских и других вопросах. Кроме того, к этому корпусу принадлежат тексты, авторы которых ставили перед собой цель убедить в чем-то своих читателей, иначе говоря, тексты пропагандистские, полемические или политические, включая те, в которых речь идет о судьбе нации.

Анализируя тексты, созданные русскими целиком или частично на французском, имеет смысл сформулировать вопрос, подобный тому, который задавал Джошуа Фишман, рассуждая об использовании языка в многоязычной среде[1077]: кто пользуется каким языком в каких типах текстов, с какой целью и на каком этапе изучаемого исторического периода? Чтобы работать с этими вопросами и прийти к пониманию причин, по которым пишущий, создавая определенный текст, выбирает тот или иной язык, мы будем также учитывать, каково было представление о разных типах «литературы» в тот или иной период. В частности, можно выявить три типа литературных текстов, при создании которых выбор языка русскими билингвами был обусловлен разными причинами.

К первому типу относятся тексты действительно литературные по своей природе, но предназначенные для ограниченного круга читателей: некоторые автор создавал исключительно для себя, читателями других могли быть члены его семьи, близкого круга или участники такого светского собрания, как салон. К числу подобных текстов (о которых и пойдет речь в настоящей главе) относятся личные дневники, путевые заметки, альбомы, стихи на случай, максимы, диалоги, юмористические эссе и другие малые литературные формы. Во многих случаях такие тексты являются примерами эго-письма и одной из своих целей имеют самовоспитание и самоанализ. Зачастую они также использовались в светском общении, например для чтения вслух или начала светской беседы. (Даже личные письма, адресованные конкретному лицу, могли распространяться в избранном социальном или литературном кругу, поэтому исследование разных типов литературы мы начнем именно с личной переписки.) Создание подобных текстов было обусловлено верой в то, что сочинение – по крайней мере, в определенных легких жанрах – является проявлением изящного вкуса. Такого рода произведения, предназначенные для узкой аудитории, а не для публикации, – например, салонная беседа – нечасто затрагивают серьезные общественные, политические или даже этические проблемы. Они написаны в основном по-французски, потому что создавались в среде франкоязычной аристократии и распространялись во франкоязычном светском обществе[1078]. Однако даже когда французский выступал в таких текстах в качестве основного языка, наряду с ним авторы использовали и другие, и нам не раз встретятся примеры чередования языков или переключения кодов, которые являются важным явлением в этой языковой картине.

Дилетантизм, светскость и относительная приватность такой аристократической литературы делали ее доступной для женщин-дворянок, которым не полагалось выступать в качестве авторов серьезной прозы и участвовать в публичной литературной деятельности, тогда как в узком светском кругу литературное творчество считалось весьма достойным занятием для женщины. По всей вероятности, то, что многие произведения, созданные женщинами в XVIII – начале XIX века в России, написаны по-французски, объясняется именно природой текстов, которые считалось допустимым создавать женщине, а не тем, что женщины не владели русским языком. Стоит добавить, что подобная приватная или полуприватная литература существовала, безусловно, не только в России: такие произведения часто создавались представителями элиты и других частей Европы, где тексты такого рода порой использовали в гостиных, салонах или кружках с целями, которые Иво Церман назвал перформативными[1079]. Примерами могут послужить дневник и повесть шведского дворянина XVIII века Карла Густава Тессина (дипломата и воспитателя будущего Густава III), письма таких аристократок, как графиня Мари Сидони Хотек (Marie Sidonie Chotek), Мари Жозефина Виндишгрец (Marie Josephine Windischgraetz) и Мария Августа Штернберг (Marie Augusta Sternberg) (конец XVIII – начало XIX века, Богемия), а также дневник и переписка прусского князя Германа фон Пюклер-Мускау (von Pückler-Muskau) (XIX век)[1080]. Литературное творчество на французском языке не везде было делом исключительно дворянства, в особенности высшего дворянства, как в России. Например, Маргарета Эстман показала, что в Швеции уже к середине XVII века около трети всех авторов, писавших по-французски, имели недворянское происхождение. В период с 1772 по 1809 год уже больше половины от общего числа шведских литераторов, пользовавшихся французским языком, не были дворянами[1081].

Однако уже в елизаветинскую эпоху в России, наряду с описанной нами любительской, аристократической и часто шуточной литературой, можно наблюдать развитие второго типа литературных занятий, более профессиональных. Автор начинает считать литературу скорее не развлечением, а призванием, серьезным интеллектуальным и нравственным делом. Такой автор может руководствоваться дидактической целью, например исправить нравы общества, к чему стремились драматург Д. И. Фонвизин и сама Екатерина II. Его – а в подавляющем большинстве случаев такой литературной деятельностью занимались мужчины – задачей может быть просвещение (как в случае Новикова), или прославление имперских успехов (например, в одах Ломоносова или эпосе Хераскова), или высказывание истины властям (примеры можно найти в стихах Державина). Его деятельность способствует развитию литературной культуры, нацеленной на растущую читательскую аудиторию: он занимается переводом, изданием альманахов и журналов – подобные занятия с 1780-х по 1800-е годы вызывали живой интерес Карамзина. Такая литературная деятельность не привлекала представителей высшего общества, хотя они, конечно, могли ею заниматься; скорее ее можно рассматривать как сферу зарождающегося литературного сообщества (а позднее, в XIX веке, интеллигенции), в которой аристократии не обязательно отводится главное место. Напряженность, возникавшую между любительским и серьезным, становящимся все более профессиональным, отношением к занятиям литературой, можно видеть, как отметил А. Шёнле, в том неодобрении, с каким некоторые аристократы, современники Карамзина, отнеслись к использованию им гран-тура (который традиционно считался завершающим этапом в воспитании дворянина) как материала для «Писем русского путешественника» и возможности заявить о себе как о литераторе[1082].

И хотя писатели, стремившиеся к профессиональным занятиям литературой, в определенных случаях и для достижения определенных целей могли обращаться к французскому, писали они, как мы увидим, в основном по-русски, не в последнюю очередь потому, что хотели, чтобы их тексты оказались доступны широкой читательской аудитории. Стремление писать по-русски усилилось в начале XIX века под влиянием романтизма, высоко ценившего национальную самобытность и интерес к корням культуры европейских народов в Средневековье и в раннем Новом времени, особенно если речь шла о народах, которые начинали осознавать себя как этнические, культурные и языковые общности. Но прежде всего выбор русского языка был обусловлен формированием представления о литературе как о выражении самобытного народного сознания. В. Г. Белинский обрисовал это представление в своей первой значительной критической статье «Литературные мечтания» (1834). Находясь под влиянием Шеллинга, он заявил, что, хотя у России есть литературные шедевры, у нее нет «литературы», понимаемой как гармоничное собрание произведений, выражающих внутреннюю жизнь народа[1083]. Такая литература, которую Белинский ставил весьма высоко, была тесно связана с национальной самобытностью (это слово часто использовалось в литературном сообществе в 1820–1830-е годы) и духом этнической группы или народностью и поэтому должна была быть написана на родном для народа языке. Желание создать такую по-новому понимаемую литературу сделало использование в ней иностранного языка крайне проблематичным в глазах культурного сообщества (писателей, критиков, читателей, появляющейся интеллигенции), которое формировалось в России во второй четверти XIX столетия[1084]. Более того, многие люди, входившие в это сообщество в 1830-е годы, включая самого Белинского, недостаточно хорошо владели французским и по этой причине (но и по ряду других) чувствовали себя в салоне, где все говорили по-французски, не на своем месте[1085]. Из того, что мы сказали о более профессиональной разновидности литературы, появившейся в XIX веке, следует, что практически ни один из французских текстов, рассматриваемых в этой книге, отнести к ней невозможно. Однако многие изданные русскоязычные тексты содержат пространные рассуждения об обращении русских к французскому языку, и эти тексты мы анализируем в заключительных главах, посвященных классической русской прозе и отношению к языку.

Третий тип текстов, который мы выделяем в русской литературе, используя это понятие в широком смысле, это тексты, основная цель которых – убедить читателя в правильности позиции автора. Подобный текст – эссе (возможно, представленное как «письмо»), журнальная статья или памфлет – может в определенной мере служить целям пропаганды или полемики[1086]. В произведениях такого рода (которым отчасти посвящена наша следующая глава) выбор языка в значительной степени был определен тем, к какой аудитории намеревался обратиться автор. Если, как это часто бывало, автор хотел дать заграничным читателям представление о России, то у французского языка было преимущество, потому что он позволял русскому писателю привлечь внимание как можно большего числа иностранных читателей. Кроме того, статус французского языка и авторитет франкоязычной литературы могли придавать вес аргументам автора. Вместе с тем написанное по-французски было доступно не только европейской аудитории, но и российским читателям из круга элиты. Есть также немало примеров текстов русских авторов, в которых рассматривается широкий круг исторических вопросов, и выбор французского языка в таких случаях был, безусловно, отчасти продиктован тем, что именно он служил международным языком для размышлений на эти темы. Однако если писатель хотел донести свой текст до более широких социальных кругов в России (включая, например, разночинцев, среди которых были люди, вообще не владевшие французским или плохо знавшие его), ему было необходимо обратиться к русскому языку. Поэтические, драматические и прозаические произведения полемического характера, адресованные русскому читателю, в XIX веке стали восприниматься как вклад в культурную жизнь нации, и по этой причине русский был наиболее подходящим для них языком.

Прежде чем обратиться к текстам на французском языке, относящимся к разновидностям «литературы» в общепринятом смысле слова, мы рассмотрим личные письма, так как они тоже являются формой эго-литературы. Выбор языка в них был сложнее, чем обычно считается.

Выбор языка в личной дворянской переписке

Долгое время, с середины XVIII века и до большевистской революции 1917 года и последовавшего уничтожения дворянства, письма служили не только средством повседневного общения между представителями этого класса, но и средством выражения аристократических ценностей и чувствительности. Как и другие эго-документы, письма помогали дворянам создавать собственный образ. В определенной степени они могли быть полезными и в светской жизни, поскольку, как мы уже сказали, могли быть предназначены не только для конкретного адресата, но и для чтения вслух в более широкой аудитории.

Поскольку по этим причинам написание писем, как и искусство светской беседы, считалось умением, отличавшим образованного дворянина, такой человек обязан был уметь писать по-французски, ведь владение этим языком было важнейшим способом продемонстрировать свое соответствие нормам дворянского поведения. Эпистолярное искусство занимало важное место в процессе дворянского воспитания, и поэтому, как уже отмечалось[1087], родители нередко писали детям по-французски. Чтобы овладеть этим искусством, необходимо было выучить формулы, которыми следовало начинать и заканчивать письма (Mon cher ami [мой дорогой друг], Votre humble serviteur [ваш покорный слуга], Que Dieu vous garde [да хранит вас Господь] и тому подобные учтивые обороты речи), а также научиться правильно использовать постскриптум и осознать важность тематического членения письма на абзацы[1088]. Подобные знания и умения можно было приобрести, обратившись к многочисленным французским источникам, таким как знаменитое собрание писем Бюсси-Рабютена к друзьям и семье, в котором впервые были опубликованы письма мадам де Севинье[1089]. Эпистолярный роман Ж.-Ж. Руссо «Юлия, или Новая Элоиза» (1761) предлагал образцы сентиментальных писем[1090]. Существовало также большое количество русских письмовников[1091], хотя российские дворяне могли освоить эти приемы, не обращаясь к этим сборникам образцов, а перенимая их у своих учителей, гувернанток и других корреспондентов[1092].

Стиль франкоязычных писем был строго кодифицирован и поэтому мог показаться клишированным, а чувства, о которых говорилось в таких письмах, – неискренними. Связь французского языка со стилем и содержанием разговоров, которые велись в высшем свете, и сам факт того, что в нем пользовались иностранным языком, впоследствии только подкрепили аргументы литераторов, критиковавших это общество[1093]. Поскольку французский был формульным языком «зрелой культуры, выработавшей всеобъемлющий кодекс поведения», пользоваться им было проще, чем русским, и процесс письма требовал меньше умственных и творческих усилий. Он предлагал автору «набор клише, готовых к механическому воспроизведению»[1094]. А. С. Пушкин, сокрушаясь о неразвитости русской прозы (проблема, над которой он начал работать в своих произведениях 1830-х годов), замечал, что «даже в простой переписке [на русском языке] мы принуждены создавать обороты для изъяснения понятий самых обыкновенных, так что леность наша охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы давно готовы и всем известны»[1095].

Личные письма для нас – один из самых ценных источников информации об эмоциональной и духовной жизни российского дворянства[1096], дающий более надежные сведения, чем художественная проза. Они также содержат богатый материал для изучения языка дворян. Учитывая распространенное в среде российской аристократии многоязычие, предпочтение французского другим языкам в аристократической переписке отражает его исключительную ценность как культурного капитала[1097]. Из этого, безусловно, не следует, что русские мужчины и женщины не могли или не желали писать письма по-русски. М. Ламарш Маррезе, проведя подробный анализ не менее тридцати архивных собраний документов, принадлежавших дворянским семьям, пришла к выводу, что «присутствие французского языка во всех сферах жизни светского общества <…> не привело к исчезновению русского языка из жизни элиты и не превратило дворян в иностранцев в родной стране»: многие дворяне пользовались как тем, так и другим языком, и во многих собраниях личных документов сохранились только письма на русском языке[1098]. Не соответствует действительности и мнение о том, что дворянки разучились или никогда не умели писать на родном языке, как может показаться при чтении Пушкина, у которого Татьяна Ларина пишет Онегину по-французски, или что «подавляющее большинство женских писем [в эпоху Александра I и Николая I] были написаны по-французски»[1099]. Женщины, как и мужчины, часто писали по-русски письма к управляющим имениями и чиновникам, которым посылали прошения и иски, касающиеся наследства и земельных споров[1100].

Умение вести переписку на обоих языках отлично иллюстрирует сохранившаяся до наших дней обширная переписка вице-канцлера Екатерины II Александра Михайловича Голицына, исследованная В. Береловичем. В период до 1762 года, когда Голицын занимал дипломатические посты в Голландии, Франции и Англии, он писал по-французски многочисленные письма членам своей семьи, братьям, кузенам, а также официальные послания. Однако в 1760–1770-х годах он стал все больше обращаться в письмах к русскому языку, хотя при этом продолжал писать по-французски племянникам с педагогическими целями, о чем мы упоминали. Переход от французского к русскому наблюдается не только в официальных письмах Голицына, что согласовывалось с екатерининской политикой по укреплению позиций русского как языка управления, но и в его личных письмах, например к членам семьи, включая двоюродного брата Дмитрия Михайловича Голицына, служившего российским послом в Вене[1101]. Редкое замечание о выборе языка можно обнаружить в русскоязычном письме Голицына от 1785 года его племяннику Михаилу Андреевичу Голицыну, в котором он призывает племянника писать по-русски (хотя сам использует немало заимствованных из французского слов, которые мы выделили курсивом), потому что тот поступил на государственную службу:

Старание ваше о достижении совершенного знания французского языка, я паче российского тем паче я апробую, что оные вам нужны и необходимы для той должности, к которой вы себя посвещаете и вы очень разумно делаете, что вы корешпондуете по-русски со всеми теми, кто оной язык разумеет. <…> Перевод же с французских книг на русской язык для укрепления вас в оных языках весьма так же вам нужен. <…> Журнал же ваших вояжев и описание всего того, что вы примечали достойного видеть и слышать можете, прошу писать на французском языке, ибо писать вам оной на русском нашлись бы для вас [sic] большие и непреодолимые затруднения[1102].

Около двух лет спустя в новом письме Михаилу А. М. Голицын пытается убедить его в важности русского языка для дворян: «По истине смешное и не понятное дело, чтобы все ваши сотоварищи, возвращающись из иностранных государств, говорят и пишут хорошо по-французски, а своим языком не стыдятся не уметь говорить и писать»[1103].

Так чем же руководствовался человек, способный вести переписку на двух языках, делая выбор в пользу одного из них? Конечно, иногда выбор был обусловлен тем, насколько хорошо владел языком отправитель или адресат. Дж. Типтон в исследовании, посвященном выбору языка в письмах представителей трех поколений Воронцовых, показывает, что члены семьи, родившиеся в эпоху правления Петра Великого (Михаил Илларионович и Роман Илларионович), реже, чем их потомки, обращались к французскому, хотя Михаилу, как дипломату, этот язык был необходим для общения с иностранцами и он писал на нем письма (впрочем, с составлением писем ему могли помогать). В свою очередь дети Романа, родившиеся в 1740-е годы (Александр, который много лет был президентом Коммерц-коллегии, Екатерина (по мужу Дашкова) и Семен, несколько десятилетий бывший российским послом в Лондоне), свободно пользовались обоими языками. Воспитывавшиеся в начале елизаветинского правления, придерживавшиеся космополитических взглядов и принимавшие активное участие в государственных делах в екатерининское время, они смотрели на использование двух языков как на нечто естественное и переходили с одного на другой, не испытывая трудности[1104].

Другим хорошим примером использования языков представителями разных поколений, на этот раз во второй половине XIX века, является семья Мансуровых, которую изучала Алекса фон Виннинг. Главой семейства из первого поколения, сведениями о котором мы располагаем, был Павел Борисович, помещик из Пензенской губернии, который служил по финансовой части и был женат на Екатерине Хованской. Его сын Борис Павлович был высокопоставленным чиновником, сенатором, и женился на княжне Марии Николаевне Долгоруковой. Второй сын, Николай Павлович, был действительным тайным советником и камергером. Представитель третьего поколения, сын Бориса Павловича, Павел Борисович, был дипломатом. Кроме него, у Бориса Павловича также было две дочери. Четвертое поколение представлено сыновьями Павла Борисом и Сергеем. Представители двух первых поколений переписывались друг с другом по-французски. Борис Павлович и Николай Павлович вели переписку с отцом по-французски, их жены также писали свекру на этом языке. Борис Павлович и его жена Мария тоже переписывались друг с другом на французском языке в течение почти всей своей семейной жизни, вплоть до конца XIX века. Более того, практически всю переписку Мария вела на этом языке. При этом в письмах к детям Борис и Николай переходили на русский, и начиная с 1860-х годов именно на этом языке обычно переписывались мужчины из второго поколения и все члены семьи, относящиеся к третьему поколению. Дети третьего поколения всегда писали друг другу по-русски, а к французскому обращались только в письмах к бабушкам, дедушкам и матери[1105].

Еще один пример использования французского в семейном общении в конце изучаемого нами периода можно обнаружить в переписке знаменитого пианиста, композитора и основателя Санкт-Петербургской консерватории Антона Григорьевича Рубинштейна с женой Верой Александровной, брак с которой был заключен в 1865 году[1106]. Они вели переписку на французском, причем все письма Веры Рубинштейн к близким были также написаны на этом языке. Владимир Александрович Сомов, изучавший эту переписку, отметил, что Вера Рубинштейн отлично владела как французским, так и русским, причем французским даже лучше мужа, родившегося в состоятельной еврейской семье (предки его матери переселились из прусской части Силезии в Варшаву, а затем в Подольскую губернию). Антон Рубинштейн, который в юности провел несколько лет в Европе и много гастролировал за границей во взрослом возрасте, обращался к французскому и немецкому в переписке с родными (матери он писал только по-немецки) и иностранными композиторами и музыкантами. Как и в семье Мансуровых, у Рубинштейнов можно наблюдать изменения в использовании языков представителями разных поколений, так как с детьми Антон и Вера Рубинштейн вели переписку на русском[1107].

При выборе языка двуязычными людьми, пишущими письмо адресатам, столь же хорошо владеющим обоими языками, могли иметь значение разные факторы. Этот выбор редко был случайным, потому что языки не могут иметь для говорящего одни и те же функции. Как отметил Родольф Боден в содержательном обзоре мнений исследователей двуязычной переписки русских, выбор в пользу французского или русского зависел, очевидно, от социальных отношений между пишущим и адресатом, их пола, содержания письма и той реакции, которую пишущий хотел вызвать у получателя[1108]. По общему мнению, французский подходил для переписки с родителями и другими представителями старшего поколения, а также с адресатами, с которыми пишущий не был близко знаком. Также мужчине считалось уместным писать по-французски даме, которая не являлась его женой, в том числе невесте. При этом французский как «язык социальных отношений, которые проявлялись в кодифицированных формах в салонах, при дворе и так далее, где откровенность и интимность по сути были неприемлемы» мог казаться неподходящим для писем к супругу или супруге, другим членам семьи и близким друзьям[1109]. По этой причине таким адресатам предпочитали писать по-русски[1110]. Поскольку русский был главным языком государственного управления, на нем было принято обращаться к чиновникам, особенно тем, кто имел более высокий чин, чем пишущий. Если говорить о роли содержания, то французский считался более подходящим для бесед о сложных вопросах, для глубоких размышлений, ухаживаний и (в мужских письмах) для шуток с женщинами или о женщинах. Ю. М. Лотман справедливо отмечает, что к французскому также прибегали в ритуальных ситуациях, связанных с дворянским кодексом чести, таких как вызов на дуэль[1111]. Русский был необходим для переписки с не говорящими на иностранных языках управляющими имений и обсуждения с ними сельскохозяйственных и бытовых вопросов, также к нему могли обращаться и в письмах к двуязычным адресатам, если речь шла о подобных практических вещах.

Недавнее исследование Нины Дмитриевой, посвященное переписке А. С. Пушкина, подтверждает многие из этих предположений об эпистолярном этикете. Пушкин писал по-французски родителям (с которыми у него были прохладные отношения) и сестре. Французским он пользовался, как того требовали приличия, когда ухаживал за Натальей Гончаровой, на которой женился в 1831 году, а также в письмах к ее матери, которые изобиловали заученными клише[1112]. При этом брату Льву он обычно писал по-русски, пока они были в хороших отношениях, но демонстративно перешел на французский в 1830-е годы, когда их отношения испортились из-за того, что Лев небрежно отнесся к финансовым делам Александра, пока тот был в южной ссылке, и наделал долгов[1113]. Письма Пушкина к друзьям-литераторам и близким по духу людям (среди них было несколько женщин, основную же часть составляли мужчины), с которыми он чувствовал себя непринужденно, по большей части написаны также по-русски, хотя в случае с отдельными адресатами могли сказываться личные пристрастия. Например, с Николаем Раевским-младшим он обычно переписывался по-французски, хотя они были близкими друзьями[1114]. Еще одним исключением был П. Я. Чаадаев, переписку с которым Пушкин вел на французском, как он сам отмечал в письме от 1831 года: «Mon ami, je vous parlerai la langue de l’ Europe» («Мой друг, я буду говорить с Вами на языке Европы»)[1115] – это исключение объясняется, вероятно, тем, что в письмах они касались серьезных вопросов об исторической судьбе народов, обсуждать которые считалось уместным по-французски. Просительные письма к Николаю I, адресованные либо лично государю, либо через графа А. Х. Бенкендорфа, Пушкин также писал по-русски, как того требовали приличия, но обращался к французскому, когда затрагивал особенно деликатные темы, или в те моменты, когда его отношения с императором были весьма сложными[1116].

Однако не следует полагать, что комплекс описанных факторов дает нам ключ к пониманию причин, определявших выбор того или иного языка в любых обстоятельствах. Как отмечает Дж. Типтон в исследовании, посвященном переписке Воронцовых, значение могло иметь даже то, где человек находился, когда писал письмо, а также где находился его адресат[1117]. Хорошей иллюстрацией может послужить письмо, написанное в 1850 году по-французски Николаем Бартеневым сестре Прасковье. Выбор языка в данном случае, вероятно, объясняется тем, что Прасковья была фрейлиной при императорском дворе. Николай пишет из провинции и при этом отправляет письмо ко двору, вследствие чего, очевидно, чувствует необходимость писать по-французски, так как от этого могла зависеть карьера дворянина. Однако по письму видно, что он не привык изъясняться по-французски и написать это письмо наверняка стоило ему больших усилий. Его язык очень простой, даже примитивный, и он делает много ошибок. Например, он пишет «il a monté à cheval» («он сел на коня») вместо «il est monté à cheval» и «voila un homme tous a fais provincial» («вот совсем провинциальный человек») вместо «voilà un homme tout à fait provincial». Он признается, что обычно не пишет по-французски: «Vous devez être tres étonnez de ma lettre française. Je m’occupe ici et j’ai voulu vous fair voir mes progrés» («Наверное, Вас удивило мое письмо на французском. Я занимаюсь здесь и хотел показать Вам, каких успехов добился»)[1118].

Во многих случаях четкие критерии, обусловливающие выбор языка пишущим-билингвом, выявить невозможно. Также не следует слепо принимать на веру расхожие мнения и обобщения, о которых было сказано выше. Факторы, влияющие на выбор языка, могут быть даже более сложными, чем правила, соблюдение которых, как считается, предписано этикетом, в основе предпочтений может лежать гораздо больше тонкостей, чем в упомянутом случае с письмами Пушкина[1119]. К примеру, как отмечали многие исследователи, конвенции могли нарушать, чтобы достичь определенных целей или определенным образом воздействовать на получателя. Обращение к французскому в тех случаях, где мог быть уместен русский, помогало скрыть истинные чувства пишущего за французскими клише или скрыть близость за расхожими оборотами, выражающими симпатию[1120]. Опять же пишущие могли подстраиваться под адресатов, чтобы не обидеть их, как, например, поступил Александр Голицын в письме 1791 года к Прасковье Голицыной, урожденной Шуваловой, которая сама писала по-французски. Несмотря на то что, как мы видели, к 1780-м годам Голицын писал в основном по-русски, он, как полагает Берелович, считал уместным писать на французском этой франкоязычной даме: использование этого языка помогло ему выразить мысли легким, галантным стилем, проникнутым «франкоязычной фемининностью», в манере, свойственной придворным[1121].

Еще более сложные факторы оказали влияние на письма А. Н. Радищева, адресованные к его влиятельному покровителю А. Р. Воронцову из Сибири, куда он был сослан по приказу Екатерины II за публикацию сочинения «Путешествие из Петербурга в Москву». Р. Боден, который проанализировал около семидесяти дошедших до нас писем этой переписки, пришел к выводу, что невозможно однозначно объяснить выбор определенного языка Радищевым лишь тем, что французский подходил для поддержания полуофициальных отношений между покровителем и его подопечным, а русский использовался для общения с родственниками и близкими друзьями. Выбор языка в этих письмах не определялся исключительно личностью адресата, так как некоторые письма Радищева к Воронцову, его начальнику, были написаны по-русски, а некоторые письма к членам семьи, его близким, – по-французски. Не был он в полной мере обусловлен и содержанием письма, потому что Радищев мог обращаться то к одному языку, то к другому, ведя разговор на самые разные темы. Как утверждает Боден, иногда на первый план выходят факторы, связанные с тем, что тревожит пишущего в данный момент и каково его душевное состояние. Во-первых, когда Радищев чувствует вину перед Воронцовым за то, что не следовал его советам, он пишет по-русски (и использует уважительное обращение «Милостивый мой государь, граф Александр Романович»), чтобы еще раз подчеркнуть свое зависимое положение от покровителя из кругов высшего российского чиновничества, для которого деловым языком был русский. Однако когда Радищев чувствует, что стал свободен от этого бремени, возвращение к французскому языку помогает ему восстановить определенное «утопическое равенство» в их отношениях, что выражается также в более простой форме обращения «Monsieur»[1122]. Во-вторых, прибыв к назначенному ему месту ссылки в Сибири, Радищев, используя французский, возможно, пытался сохранить ощущение себя как цивилизованного европейца, находясь в глуши, где он был окружен дикими зверями и людьми, чуть ли не единственным отличием которых от зверей было то, что у них имелся язык (ценности которого они, однако, не понимали)[1123].

Владевшим двумя языками необходимо было не только выбирать язык для каждого отдельного письма (или, в более общем смысле, для каждого отдельного текста), но и решать, будут ли они смешивать языки в рамках одного документа. Подобное смешение языков могло вызывать неодобрение, если речь шла о служебном контексте, так как оно считалось проявлением фамильярности[1124]. Таким образом, тот факт, что Радищев очень редко переходит с одного языка на другой в письмах к Александру Воронцову, является, как отмечает Боден, признаком неравенства в их отношениях[1125]. Ю. М. Лотман напоминает, что Пушкин даже укорял своего брата Льва за смешение языков в письме: «<…> как тебе не стыдно, мой милый, – писал он брату в 1822 году, – писать полу-русское, полу-французское письмо, ты не московская кузина»[1126]. (Насмешка Пушкина предполагает, что переключение кодов – признак провинциальности и недостойно столичного дворянина.) Чехарду языков многие русские писатели высмеивали в течение столетия, начиная с середины XVIII века[1127], однако это было обычное явление в переписке между близкими людьми.

Точно так же, как существовало множество факторов, определявших выбор языка для письма в целом, были и некоторые четко выявляемые факторы, обусловливавшие переход с одного языка на другой внутри письма, как убедительно показала Дж. Типтон в исследовании о переписке Воронцовых. Например, желая передать слова другого лица, корреспонденты обычно переходили на тот язык, на котором они, по-видимому, были произнесены. Так поступает Дашкова, когда рассказывает старшему брату Александру о разговоре с российским послом в Париже, графом Морковым, об их младшем брате Семене, на которого, по всей видимости, возводили напраслину. «Je lui ai demandé» («Я спросила его»), – пишет она, —

si l’ on était content encore de Сенюша; il m’a dit oui, mais dis-je, je crois qu’il a eu des réprimandes, mais c’est qu’il est aussi trop entier et trop chaud; et puis il me dit en Russe: «давно здесь не были, так не знают или забыли здешний образ мыслей».

(доволен ли он теперь Сенюшей; он ответил да, но я сказала, что думала, что он получал выговоры, но вся беда в том, что он слишком упрям и вспыльчив; и тогда он сказал мне по-русски: «давно здесь не были, так не знают или забыли здешний образ мыслей»[1128].)

Существовала также тенденция переходить с французского на кириллицу, чтобы передать русские отчества, уменьшительные формы личных имен («Сенюша» в приведенной цитате), географические названия, единицы веса и измерений и другие культурно специфические вещи, такие как указы, официальные должности, названия продуктов питания или даже распространенных насекомых! Примеры можно обнаружить в письмах Дашковой:

Avant hier j’ai prêté serment en présence du capitaine-исправник

(Позавчера я давала клятву перед капитаном-исправником)

<…> avant de me coucher avec des тараканы

(перед тем, как отправиться спать с тараканами)

Si mon éxil doit durer, envoyez moi, je vous prie, des semences, огурцов, моркови, гороху, капусты, кресс-саладу et quelques autres.

(Если мое изгнание должно продлиться, прошу, пришлите мне семян, огурцов, моркови, гороху, капусты, кресс-саладу и некоторых других.)[1129]

Сходным образом Семен Воронцов, невзирая на свой космополитизм, переходил на русский язык, когда говорил о православной вере, истовым приверженцем которой он был. В письме от 1826 года, написанном по-французски, где он поносил декабристов, называя их «jeunes Étourdis Élevés par des outchitels Français» («бездумными юнцами, взращенными учителями-французами»[1130]), он внезапно перешел на русский, чтобы вознести хвалу «Богу Русскому», который, как он полагал, защитит страну от врагов[1131]. Корреспонденты могли также переходить с русского на французский, чтобы завершить письмо подходящей эпистолярной формулой, хотя не стоит полагать, будто они делали это потому, что русский язык не подходил для проявления чувств, которые подобные формулы были призваны выразить: их русские варианты были хорошо известны уже в начале екатерининской эпохи и взяты на вооружение русскими, не знавшими иностранных языков[1132].

Иногда необходимость сменить язык или ожидание такой смены приводили к тому, что в текстах, где преобладала французская речь, возникали пространные пассажи на русском. Например, в следующем фрагменте из письма, написанного Семеном Воронцовым в 1764 году, слово «шлафрок» (позднее русское заимствование из немецкого), по-видимому, спровоцировало переход с французского, которым, как мы уже отмечали, российская элита пользовалась для обсуждения медицинских вопросов, на русский:

Il m’a saigné donc du bras droit et très-heureusement, et au bout de deux jours je fus quitte du mal de tête; mais j’en ai été quatre sans pouvoir mettre l’ habit et rien faire avec la main droite: car, comme c’était la première fois de ma vie que cela m’arrivait, je ne savais après comment m’y prendre, и на другой день, заснувши, я так ее разбередил, что два дни после того правою рукою я действовать был не в состоянии и другого надевать как шлафрок. Pardonnez moi, mon cher, tous ces détails ennuyeux, mais je ne les ai faits qu’en connaissant votre amitié pour moi.

(Таким образом, он пустил мне кровь из правой руки, и с большим успехом, и через два дня головная боль прошла; но я четыре [дня] не мог ни одеться, ни сделать что-нибудь правой рукой, потому что, поскольку это случилось со мной впервые в жизни, я не знал, как справляться дальше, и на другой день, заснувши, я так ее разбередил, что два дни после того правою рукою я действовать был не в состоянии и другого надевать как шлафрок. Простите мне, мой дорогой, за эти докучливые подробности, но я пишу о них лишь потому, что знаю вашу дружбу ко мне.)[1133]

Возможно, частые переходы с одного языка на другой в неформальной переписке Дашковой с братьями и сестрами свидетельствуют о том, что представители этого поколения Воронцовых были полностью двуязычными людьми[1134]. В этом отношении они отличались от своего дяди Михаила, использование языка которым подразумевает ситуацию диглоссии, когда французский предпочитают русскому для строго определенных целей[1135].

Конечно, не следует делать обобщений, основываясь на свидетельствах из языковой практики одной семьи, какими бы обширными они ни были. Однако закономерности, сходные с описанными выше, обнаруживаются в письмах и других дворян-билингвов: в исследовании Дж. Типтон показано, что подобные закономерности характерны и для писем, которые Воронцовы получали от людей, не входивших в их семейный круг. Еще одним хорошим примером являются члены семьи Бакуниных, имение которых находилось в Тверской губернии. Несмотря на то что многие из их писем, как и в случае с Воронцовыми, написаны полностью на одном языке, иногда авторы также переходят с французского на русский, если в тексте встречаются географические названия, отчества, уменьшительные формы имен, единицы измерения (например, температуры), если речь идет о практических вопросах, таких как управление имением, а также если нужно процитировать русские пословицы или поздравить кого-то с именинами[1136].

И наконец, следует сказать об использовании в письмах местоимений, так как русские зачастую ощущали разницу между французскими личными местоимениями второго лица tu и vous и соответствующими им формами (ton, votre и так далее) и грамматически эквивалентными русскими формами (ты и вы, твой и ваш)[1137]. Использование русского местоимения второго лица вы в письме к человеку, с которым автор состоял в близких отношениях, могло показаться выражением излишней холодности[1138]. По этой причине в письме от 22 сентября 1825 года к А. П. Керн, в которую некоторое время, как известно, Пушкин был влюблен, поэт перескакивает с одного местоимения на другое:

Votre conseil d’ écrire à S<a> M<ajesté> m’a touché comme une preuve de ce que vous avez songé à moi – je t’en remercie à genoux, mais je ne puis le suivre» («Ваш совет написать его величеству тронул меня как доказательство того, что вы обо мне думали, на коленях благодарю тебя за него, но не могу ему последовать»)[1139].

Друг Пушкина П. А. Вяземский также предпочел нарушить эпистолярное правило и обращался к невесте, используя tu, в письме, которое написал ей, как было принято, по-французски, после чего она также обращалась к Вяземскому, используя менее официальное местоимение, хотя писала ему по-французски[1140]. Ощущение того, что vous в письме к близкому человеку использовать неловко, порой может объяснить, почему пишущий предпочитал французскому языку русский. Например, в нежном постскриптуме к письму от 4 декабря 1824 года Пушкин обратился к сестре Ольге на «ты», хотя тут же далее, переходя на французский, он пишет ей vous:

Милая Оля, благодарю за письмо, ты очень мила, и я тебя очень люблю, хоть этому ты и не веришь. Si ce que vous dites concernant le testament d’ А<нна> Л<ьвовна> est vrai, c’est très joli de sa part. Au vrai j’ai toujours aimé ma pauvre tante, et je suis fâché que Chalikof ait pissé sur son tombeau [Если то, что вы сообщаете о завещании А. Л., верно, то это очень мило с ее стороны. В сущности, я всегда любил мою бедную тетку, и мне неприятно, что Шаликов обмочил ее могилу][1141].

Таким образом, выбор языка в письмах может быть обусловлен прагматическими причинами и тем, насколько хорошо пишущий и его адресат владеют тем или иным языком; однако повлиять на него может и множество других факторов. Примерно так же обстоит дело и с другими формами эго-письма, которые облегчали светское общение и служили средством самопрезентации дворян, и именно к этим формам мы сейчас обратимся.

Язык дневников, путевых заметок, мемуаров и альбомов

Корпус документов на французском языке, которые были созданы русскими в XVIII–XIX веках и могут быть отнесены к жанру эго-письма, настолько объемен, что сложилось мнение, будто в основной массе тексты, написанные русскими по-французски, являются автобиографическими[1142]. Возможно, при этом не учитывается объем французских текстов другого типа или вовсе не рассматриваются определенные виды документов (дипломатические тексты и переписка, статьи в периодических изданиях, пропагандистские и полемические произведения), о которых речь идет в других главах этой книги[1143]. Так или иначе, проверить это утверждение не представляется возможным. Однако это вполне возможно, если рассматривать личные письма в качестве своего рода автобиографических текстов, ведь границы между личной перепиской и эго-письмом, безусловно, являются размытыми.

По большей части сохранившиеся до наших дней образцы эго-письма русских, написанные по-французски, представляют собой дневники, заметки о путешествиях или récits de voyage, мемуары и альбомы, и все они являлись социально приемлемыми способами самореализации как для женщин, так и для мужчин дворянского сословия. Мы кратко охарактеризуем все эти типы эго-письма. Однако сразу отметим, что в данном случае перед нами не строго очерченные жанры, а тексты, которые могут иметь общие черты и содержать уникальные элементы, начиная с описания повседневных занятий, воспоминаний о том, что автору довелось услышать, фрагментов прочитанных произведений и заканчивая его собственными размышлениями.

Такой тип текста, как дневник, можно охарактеризовать по-разному: как историческое свидетельство, автобиографический документ или литературный жанр[1144]. Он может быть представлен в разных формах: помимо дневников, в которых записи упорядочены хронологически, существуют, например, эпистолярные дневники, обращенные к конкретному адресату, которые планировалось отправлять по частям или целиком, когда дневник был закончен[1145]. Более того, он мог быть предназначен как для приватной, так и для публичной сферы. Конечно, некоторые дневники создавались для того, чтобы их читал только сам автор[1146]. Однако дневники дворянок конца XVIII – первой половины XIX века обычно были адресованы конкретному лицу, например сестре, другу, возлюбленному или мужу, и часто предназначались для чтения вслух в кругу семьи и друзей. Как и личный дневник, récit de voyage мог быть написан автором ради собственного удовольствия и интереса, а мог представлять собой учебное упражнение, выполняемое под руководством учителя-иностранца[1147], или предназначаться для чтения на светском собрании. Зачастую он служил свидетельством образованности дворянина или дворянки, показывал зрелость их характера и широту культурного горизонта. Как и многие дневники и récits de voyage, мемуары могли различаться в зависимости от того, насколько личными или публичными они были. Довольно часто воспоминания были адресованы детям автора и содержали подробное повествование о его личной жизни, в том числе о переживаниях и здоровье. Многие мемуары предназначались потомкам, и авторы не предполагали, что их будут читать при их жизни. Такие тексты несли искренние и непредвзятые (как полагали их авторы) мысли пишущего напрямую будущим потомкам и поэтому имели просветительскую цель и нередко становились важным источником для историков. Альбом же обычно был более публичным по сравнению с дневниками, путевыми заметками и даже мемуарами, так как записи в нем должны были оставлять многие люди и его можно было показывать в гостиной или салоне. В целом количество вымысла в эго-документах зависело в определенной степени от того, насколько широкому кругу читателей они были адресованы. Их полупубличный характер чаще диктовал выбор французского, по крайней мере если авторами были женщины, так как это был главный язык аристократического общества, для которого такие тексты создавались. Однако вследствие того, что в них могли быть затронуты самые разные темы, иногда более подходящим языком оказывался русский, и многие образцы эго-письма русских представляют собой комбинацию этих двух языков. И наконец, следует отметить практически полное отсутствие метадискурса в эго-текстах, которые мы анализируем. О выборе и использовании языка авторы почти никогда не говорят, что снова приводит нас к мысли об их двуязычии (или многоязычии) и о том, что этот выбор они совершали неосознанно, основываясь на сложившейся языковой практике, и не ощущали конфликта культурных идентичностей (или ощущали его в очень малой степени)[1148].

Наиболее детальное исследование дневников российских дворянок было проведено Е. П. Гречаной и К. Вьолле, которые опубликовали выдержки из многочисленных текстов, демонстрирующие, каковы были характерные для них содержание и язык[1149]. Привычка вести автобиографический дневник, заимствованная из французской культуры, появилась в России в середине XVIII века и получила широкое распространение к концу столетия. Тогда как во Франции большинство людей, которые вели дневник, принадлежали к tiers état, «третьему сословию» или среднему классу, в России дневники вели в основном дворяне[1150]. Гречаная и Вьолле указывают на заметную разницу между языковыми особенностями дневников дворян и дворянок в России конца XVIII – первой половины XIX века: мужчины, как правило, вели дневники по-русски, а женщины – по-французски[1151]. Однако важно отметить, что женщины в таких случаях также иногда обращались к русскому языку, как, например, Наталья Строганова в семейной хронике, которую она вела на протяжении более полувека после смерти матери в 1760 году[1152]. Русский почти всегда в определенной степени присутствовал в женских дневниках (и в XIX веке его становилось все больше), как в дневнике Смирновой-Россет, к которому мы обращались при анализе языка двора, и в двуязычном эпистолярном дневнике Анны Керн (урожденной Полторацкой)[1153]. Это подтверждает тот факт, что женщины умели выражать мысли на русском языке[1154]; преобладание французского в этом и других литературных жанрах и в социальной среде, в которой они вращались, невозможно объяснить только тем, что женщины владели французским и плохо знали русский.

Некоторые характерные для женских дневников конца XVIII – начала XIX века черты и примеры, иллюстрирующие наши замечания о владении языками и их использовании в определенных сферах, можно обнаружить, если обратиться к дневнику Анастасии Якушкиной. Ее дневник был написан в 1827 году почти полностью на французском[1155]. Это личный эпистолярный дневник, который Анастасия отправила находившемуся в ссылке мужу – декабристу Ивану Якушкину, за которым собиралась последовать в Сибирь. Создавая этот текст, молодая Якушкина, которой во время написания дневника было около двадцати лет, руководствовалась двумя целями.

Во-первых, она изливала на страницы дневника самые сокровенные чувства, показывала «les plus petits replis de mon triste coeur» («самые тайные уголки моего печального сердца»), включая любовь к мужу. (Она говорит о том, что скрывает существование дневника даже от матери, которая живет с нею.) Французский подходит для этой цели, потому что, будучи светским и домашним языком российского дворянства, он также был языком романтических чувств и преданности. Французские тексты, в частности эпистолярные романы, служили образцом для российских женщин, которые желали писать в подобном ключе, но не хотели выходить за рамки существующих норм женского самовыражения. Для Якушкиной статус французского как языка любви подкрепляется еще и тем обстоятельством, что сама она, очевидно, не говорит по-французски в повседневной жизни со своими близкими: дома с детьми, слугами и матерью она общается по-русски. Она рассказывает, как говорила маленькому сыну Вячеславу о любви к его отцу по-французски («comme j’aime papa» [ «как я люблю папу»]), после чего ей пришлось перевести эту фразу на русский, чтобы Вячеслав ее понял[1156]. В то же время автор дневника отказывается от французского, языка любви, чтобы выразить особенно сильные чувства[1157]. По этой причине Якушкина иногда переходит на русский, чтобы включить в запись такие нежные слова, как «душка» и «милушка», которыми, она, возможно, называла мужа, когда они были наедине[1158].

Во-вторых, дневник позволяет Якушкиной определить себя и свою роль, как это часто было с авторами дневников[1159]. С его помощью она показывает, что может играть роль, предписанную ей обществом, то есть быть покорной мужу, который в ее тексте предстает строгой мужской фигурой с четкими представлениями о том, как ей – женщине, жене и матери – подобает вести себя на публике. Она рассказывает о здоровье и поведении сыновей, демонстрируя, что исполняет свой долг и волю Ивана: «Le soir comme je te l’ avais promis je dessinais a [sic, то есть pour] Wecheslas» («вечером я рисовала Вячеславу, как обещала тебе»)[1160], – пишет она. Далее она сообщает о том, как отчитывала няню сыновей, оставаясь при этом вежливой, как подобает даме. И мы можем заключить, что она ведет хозяйство строго, но сохраняя достоинство. Таким образом, именно в дневнике Якушкина может показать, что она держит себя как подобает женщине, и нарисовать свой идеальный образ[1161].

Язык в дневнике Якушкиной имеет черты, характерные и для других текстов этого жанра. Как и другие женщины, которые вели дневники, Якушкина плохо различает омофоничные формы и поэтому совершает ошибки в окончаниях французских слов. Например, она пишет: «j’était [étais]» («Я была») и «Dieu m’avait inspirait [inspiré]» («Бог меня вдохновил»)[1162]. В дневнике она часто переключается с одного языка на другой, что было обычно как для дневников, так и для личных писем, особенно, по всей видимости, начиная с 1820-х годов, когда русский язык стал чаще встречаться в дворянских текстах. Переход с одного языка на другой обусловлен теми же факторами, которые мы отмечали, говоря о личной переписке: использованием топонимов, личных имен и названий характерных русских предметов или явлений[1163]. Поэтому, как и Семен Воронцов, она пишет по-русски «шлафрок» во французском тексте, хотя и в несколько иной форме («шлафорок»), так как говорит о будничной одежде, использовавшейся в России в это время. Якушкина также обращается к русскому языку, описывая жизнь детей. «Les enfants qui ont beaucoup d’ esprit, – пишет она, – ne sont pas долговешни» («говорят, что умные дети недолговешни»)[1164]. Несмотря на то что она начинает предложение по-французски, Якушкина, несомненно, имеет в виду русскую пословицу «затейливые ребята недолговечны», которая, возможно, была произнесена в разговоре с детьми[1165]. Как и другие авторы дневников, она переходит на русский язык, когда приводит слова детей или собственные фразы из разговоров с детьми или их няней, обращаясь к языку, на котором эти фразы были сказаны.

Мужчины из дворянского сословия – например, прибалтийский немец дипломат Петр Казимирович Мейендорф в первой половине XIX века[1166], а также Михаил Семенович Воронцов[1167] и, как мы видели, Петр Валуев во второй половине XIX века – также вели дневники, которые дошли до нас, хотя и не в таком количестве, как женские. Дневники Мейендорфа и Воронцова написаны по-французски, а дневник Валуева – в основном по-русски. Они также считали, что их дневники, с одной стороны, предназначены для личных записей и размышлений, а с другой – могут стать посланием для потомков, на что намекает Мейендорф в (несколько лукавом) обращении к читателю (Avis au Lecteur), написанном в Геттингене в мае 1816 года:

Je trouve tant de plaisir à m’occuper des souvenirs du tems que j’ai passé agréablement, à penser à ce que j’ai vu de beau et de bon, que je crois ne pas perdre mon tems, à faire un recueil de souvenirs, qui deja me sont bien chers, et le seront bien plus encore par la suite. Cela suffit pour faire voir à ceux à qui ce livre tomberoit entre les mains qu’il serait indiscret de lire un journal qui n’est écrit que pour moi.

(Мне доставляет такое удовольствие занимать себя воспоминаниями о том времени, которое я провел приятно, думая о том прекрасном и добром, что я видел, что, наверное, я не потрачу зря время, если составлю собрание воспоминаний, которые уже так дороги мне и которые впоследствии станут еще дороже. Этого достаточно, чтобы тот, в чьи руки попадет эта книга, понял, что было бы неделикатно читать дневник, предназначенный только для меня[1168].)

Как и в женских дневниках, в мужских находит отражение многоязычие, проявляющееся в переключении кодов. Приведем в качестве примера запись от 1856 года из дневника одного из членов прусской семьи Бюнтинг, которые жили и служили в Российской империи[1169]. В этой записи встречается три языка: основной – немецкий, но также французский и русский:

Mittwoch Okt 17.

Spät morgens ist M. Кузнецов wieder abgegangen, wie es schien, sehr erfreut von unserer Bekanntschaft et nous invitent instamment de regarder sa maison à Каширское comme la nôtre[1170].

(Среда, 17 октября.

Поздно утром ушел господин Кузнецов, который, как казалось, был весьма рад нашему знакомству и просил считать его дом в Каширском своим.)

Русские имена и названия (фамилия «Кузнецов» и топоним «Каширское») написаны кириллицей, что, как мы отмечали, было распространенной практикой. Также в данном случае можно наблюдать переход с немецкого на французский в пределах одного предложения. Возможно, автору это было необходимо, чтобы в точности передать цитируемую речь, причем в тот момент Кузнецов, безусловно, говорил по-французски, либо следуя правилам, согласно которым именно этим языком следовало пользоваться, приглашая равного по социальному статусу к себе, либо потому, что в Российской империи французский служил lingua franca для немецких и русских дворян.

Двуязычие – а в действительности, многоязычие – и переход с одного языка на другой также характерны для путевых заметок, или récits de voyage, которые многие российские дворяне и дворянки писали во второй половине XVIII века и первой половине XIX века. Такие тексты также обычно писали по-французски, независимо от того, какую страну посещал путешественник (в Германию и Италию ездили так же часто, как и во Францию). Преобладание французского можно объяснить как тем, что гран-тур был распространенным явлением в аристократической жизни, так и тем, что к концу XVIII века появились важные образцы травелогов на французском, особое место среди которых занимали «Письма об Италии» Шарля Дюпати (1788)[1171]. Среди ранних примеров травелогов, написанных русскими по-французски, можно отметить заметки барона Александра Строганова о путешествии в Германию, Швейцарию и Италию в 1752–1753 годах, «Воспоминания о путешествии в Голландию и Англию» в 1752–1753 годах князя Александра Куракина, довольно педантичные и информативные наблюдения юного князя Алексея Голицына, который в 1780-х годах обучался в Лейденском университете, и записки князя Бориса Голицына о путешествии в Италию и Францию в 1791–1792 годах[1172]. Больша́я часть многочисленных отчетов о путешествиях на Запад, написанных русскими на французском языке в последней четверти XVIII века и первой половине XIX века, как и многие другие формы личных журналов, были созданы молодыми аристократками. Некоторые из этих женщин – например, Наталья Голицына, Екатерина Дашкова и Наталья Куракина – стали известными публичными персонами, но многие, такие как Елизавета Васильева, Екатерина Любомирская, Софья Муравьева, Варвара Туркестанова и многие другие, остались малоизвестными.

То, что большое количество récits de voyage, особенно женских, были написано по-французски, конечно, не значит, что такие тексты не писали по-русски. Д. И. Фонвизин, выдающийся литератор, которого уже в середине екатерининской эпохи волновала тема ущемленной национальной гордости и который высмеивал франкоязычных щеголей в 1777–1778 годах во время долгого пребывания во Франции, демонстративно писал по-русски цикл «писем», адресованных графу Петру Ивановичу Панину, брату его высокопоставленного покровителя Никиты Ивановича Панина[1173]. Несмотря на то что она сама владела несколькими языками и любила это продемонстрировать, Дашкова также обратилась к русскому языку в рассказе о путешествии по южной Англии в 1770 году[1174]. Мы также находим русский в двуязычных и многоязычных récits de voyage, как и в других формах эго-письма. Алексей Григорьевич Бобринский, внебрачный сын Екатерины II и Г. Г. Орлова, использовал три языка (французский, русский и немецкий) в дневнике, который он вел, путешествуя по Европе в 1783–1786 годах, и, по замечанию Гречаной, по-французски записывал более или менее беспристрастные наблюдения, а к русскому обращался для выражения спонтанных всплесков чувств[1175]. Русский также часто встречается в женских нарративах о путешествиях, основным языком которых был французский. Как показала Эмили Мерфи, женщины систематически обращались к русскому языку – это было обычной практикой, когда нужно было передать имена собственные, процитировать пословицы или поговорки, упомянуть российские учреждения, денежные единицы, блюда, православную религию или ее обряды[1176]. В своих текстах они также указывали на то, что им хотелось говорить по-русски с соотечественниками, которых они встречали во время путешествий, иногда потому, что это был язык, непонятный присутствующим иностранцам, иногда с целью выразить глубокие чувства, а иногда потому, что это был приятный способ напомнить себе о родине во время долгого пребывания за границей[1177].

Следует также отметить, что женщины, записывающие свои впечатления от посещенных мест, не ограничивали себя только французским и русским языками. Во многих путевых очерках, созданных женщинами, Э. Мерфи обнаруживает примеры перехода на другие европейские языки (или другие свидетельства владения этими языками), особенно (в порядке возрастания количества примеров) на немецкий, английский и итальянский[1178]. Женщины отмечали, что владеют этими языками, или вставляли в свои тексты слова и фразы на этих языках не только для того, чтобы процитировать чью-то речь, но и, безусловно, для того, чтобы придать своим рассказам достоверность, сделать их более экзотическими и показать свое знакомство с местными обычаями и способность взаимодействовать с местными жителями[1179]. Таким образом, разные языки нужны были для того, чтобы показать автора дневника как образованного, умелого путешественника, остроумного комментатора и, самое главное, многоязычного европеизированного дворянина.

Во второй половине XVIII века русские начали по-французски писать мемуары и продолжали часто обращаться к французскому в такого рода текстах вплоть до 1830-х годов, когда на первое место вышел русский язык[1180]. Екатерина II также обращалась к этому жанру[1181]. Судя по всему, она была хорошо знакома с ним: например, ей были известны воспоминания королевы Швеции Кристины и Д’ Аламбера, а также – судя по сходствам в стиле и содержании, отмеченным Е. П. Гречаной, – мемуары Анны Марии Луизы Орлеанской, герцогини де Монпансье[1182]. Заявляя, что расскажет о том, что ей довелось видеть и слышать, Екатерина II дает подробные описания своей повседневной жизни, путешествий, болезней и окружающих ее людей. Гречаная заключает, что выбор ею французского языка для мемуаров может быть отчасти объяснен тем, что им она владела лучше, чем русским[1183]. Однако выбор французского языка для такого рода текстов имел много других преимуществ помимо того, что Екатерина хорошо говорила на нем и что именно французский обычно служил для российской элиты языком чтения и общения. Например, прибегая к нему, Екатерина могла создать себе образ андрогинного honnête homme, сочетающего в себе черты обоих полов и стремящегося жить ценностями галантного общества[1184]. По мысли Ангелины Вачевой, обращаясь к языку, считавшемуся языком светских дам, Екатерина также могла показать, что соответствует нормам эпохи Просвещения, продемонстрировать свою исключительную личность в рамках конвенций, избегая возможных упреков в том, что ею двигало честолюбие. Стоит напомнить также, что французский был источником выразительных средств и тем, знакомых всем просвещенным людям того времени, и давал доступ ко всему человеческому знанию, накопленному со времен Античности. Но главное, он был языком, открывавшим Екатерине путь к наиболее широкому кругу читателей и, таким образом, играл роль «ключа к бессмертию, к которому стремилась императрица»[1185]. Екатерине нужно было наладить контакт с европейской публикой, чтобы опровергнуть мнение тех, кто был настроен против ее прихода к власти, и сделать так, чтобы ее версия истории была услышана[1186].

После восшествия на престол Павла I в 1796 году мемуаристы прибегали к французскому языку для изображения привычного им социального мира, который начал уходить в прошлое, и для защиты собственной репутации[1187]. Например, Дашкова зафиксировала для потомков собственное видение екатерининского правления и своей роли в нем и изобразила российский быт для тех читателей, которые могли быть с ним не знакомы[1188]. Другие мемуаристы, в особенности участники событий 1812 года, такие как Павел Васильевич Чичагов, Федор Васильевич Ростопчин и Михаил Семенович Воронцов, тоже обращались к французскому с целью охватить иностранную читательскую аудиторию[1189]. Как утверждает Келли Хэролд, топосы, которыми пользовались ранние мемуаристы, такие как simplicité, honnêteté и politesse (простота, порядочность и учтивость), не потеряли своей важности и в XIX столетии, однако теперь авторы могли ссылаться на эти качества, чтобы дистанцироваться от государства и обозначить свой статус стороннего наблюдателя[1190]. По этой причине Александр Воронцов за несколько месяцев до смерти в 1805 году высказывал в мемуарах возмущение по поводу «gouvernement absolu et assez immoral» («полновластного и довольно безнравственного правительства») и осуждал «un pays ou il n’y a presqu’aucune opinion publique» («страну, где почти не существует общественного мнения»)[1191]. В данном случае перед нами зарождающаяся традиция использования французского языка как средства, позволяющего вписать автора в публичную сферу за рамками официального круга, сферу, развитию которой правительство будет пытаться – особенно во времена Николая I – помешать с помощью жесткой цензуры. Эта оппозиционная традиция будет продолжена в середине XIX века в полемических произведениях на французском, включая некоторые тексты автобиографического характера, и в русскоязычных мемуарах, прежде всего в шедевре А. И. Герцена «Былое и думы»[1192].

Несмотря на отличия от дневника, récit de voyage и мемуаров, альбом может в равной степени считаться средством самопрезентации и самоопределения и возможности женщин творчески проявить себя[1193]. Гречаная выявила три типа альбомов, которые обнаруживаются в сохранившихся собраниях личных бумаг российских дворян. В первом типе цитаты из литературы и записи, сделанные от руки разными людьми, помогали создать в альбоме особый мир и определенный образ его владелицы. Второй тип – альбомы, заполненные одним человеком. И наконец, некоторые альбомы заполнялись одним человеком, но сочетали в себе цитаты и размышления[1194]. Владелицы альбомов, очевидно, не видели ничего необычного в смешении языков. Важно отметить, что такое смешение в альбоме было обычной практикой, подтверждением чему является проведенный В. Э. Вацуро анализ памятников этого жанра, относящихся к первой половине XIX века. В них часто записывали стихи и цитаты на французском, однако другие языки, включая русский, также встречались[1195]. Так, созданный в начале XIX века альбом, принадлежавший кому-то из семьи Нарышкиных и включающий басни, стихи, фрагменты исторических текстов и даже зарисовки парков и цветов, содержит записи на французском, русском, итальянском и английском, а также переводы английских цитат на французский[1196]. В другом альбоме, который датируется 1812–1814 годами и принадлежал Евдокии Лизогубовой, чередуются французские и русские записи[1197]. В нем можно обнаружить примеры языковой игры (как в черновом зачеркнутом варианте, так и переписанные набело), например такой: здесь вопрос «avez-vous aimé» («любили ли вы») можно расшифровать с помощью названий букв французского алфавита:

A V

vous

M E?[1198]

Относительно публичная природа альбома не мешала сообщать в нем весьма личные сведения. Примером может послужить альбом 1820-х годов, принадлежавший Евдокии Голенищевой-Кутузовой, дворянке, которая в конце 1820-х годов переехала в Тверскую губернию и вышла замуж за поэта Федора Николаевича Глинку[1199]. В нем много типичных альбомных записей, сделанных разными людьми на разных языках: стихи, молитвы, рисунки, некоторые из них на французском, другие на русском, итальянском, английском, греческом и церковнославянском. При этом читатель внезапно обнаруживает записи личного характера: Голенищева-Кутузова пишет по-французски о подарках на день рождения и описывает свои переживания по поводу болезни матери[1200]. После этого идут несколько страниц с русскими стихами, а затем встречается еще одна дневниковая запись на французском о сновидении[1201], далее альбом до конца заполнен итальянскими стихами.

Альбом как жанр, судя по всему, служил пространством, в котором женщины могли представлять себя в лучшем свете публично, в пределах небольшого аристократического круга. В него также могли включать личные размышления: возможно, считалось, что они сделают личность владелицы альбома более привлекательной. Французский язык имел важное значение для этого жанра: он помогал созданию шутливого, кокетливого и эротического тона. И все же отличительной лингвистической особенностью альбома, как отметила Гитта Хаммарберг, была не столько франкофония, сколько «полифония»[1202].

Подводя итоги, следует сказать, что большой корпус текстов, которые можно обозначить как эго-письмо, отражает двуязычие или скорее многоязычие российской социальной элиты. Как и в случае с письмами, решение обращаться или не обращаться к французскому языку при их написании зависело от множества факторов, среди которых, безусловно, были знание моделей построения определенных текстов, предпочтения узкого круга, к которому принадлежал автор, и представление об уместности использования того или иного языка для достижения конкретной цели. То, что французским активно пользовались при создании любительских произведений такого рода, по крайней мере в конце XVIII – начале XIX века, объясняется, в частности, ассоциацией подобных текстов с франкоязычными аристократическими кругами и существовавшим в этих кругах представлением, что женщинам именно так следует выражать свои чувства и о том, что это умение действительно может улучшить их репутацию.

Эго-письмо, как и личная переписка дворян, существовало на границе личной и публичной сфер, которая часто была размытой. Какими бы личными ни казались размышления в дневниках и récits de voyage, они так же, как и письма, мемуары и альбомы, были зачастую предназначены для узкого круга близких по социальному статусу людей. Однако российские дворяне желали общения не только с близкими и друзьями. Некоторые из них пытались наладить контакт с равными им по социальному положению людьми, с мыслителями и деятелями культуры из других европейских стран. Чтобы обратить на себя внимание этих выдающихся личностей, требовались более публичные формы коммуникации, где смешение языков было бы неуместно, и именно к таким формам мы обратимся в следующем разделе.

Писать по-французски, чтобы стать европейцами

Занятие литературой не только было популярным в дворянской среде приватным или полуприватным способом проводить время, но и давало возможность почувствовать причастность к европейской аристократической жизни, литературной и интеллектуальной культуре. Оно могло способствовать выражению того же типа социабельности, который находил воплощение в посещении салона или собрания масонской ложи, о которых шла речь выше[1203]. Таким образом, литературная деятельность дворянства была для России средством запоздалой интеграции в европейское сообщество[1204].

Салоны во Франции, России и других странах имели множество разных связей с литературным миром. К примеру, honnête homme, постоянно бывающий на подобных светских мероприятиях, мог обратить на себя внимание, продемонстрировав умение вести беседу и литературный талант[1205]. Салоны также привлекали литераторов, потому что там часто читали и обсуждали беллетристику. Более того, присутствие видного представителя литературных кругов делало честь салону и улучшало его репутацию, особенно если гость посвятил произведение хозяйке салона или лестно в нем о ней отзывался[1206]. С этими светскими собраниями были связаны разнообразные малые литературные жанры, от шуточных до серьезных, однако большой серьезностью они все же не отличались, потому что главной задачей этого общества, как мы уже отмечали, было постоянное развлечение. В салонах с удовольствием слушали эпиграммы, басни, эклоги, максимы, послания, сонеты, элегии и оды, часто декламировали стихи на случай (vers de circonstance). Наравне с литературной развивалась и музыкальная культура, поэтому в салонах появлялись такие жанры, как баллада, мадригал, рондо и шансонетка.

Учитывая космополитизм и многоязычие социальной среды, с которой была связана подобная литература, неудивительно, что тексты могли читать не только на французском, но и на других языках. Так было и во Франции, где обнаруживаются стихи как на французском, так и на итальянском, испанском и латинском, и в России, где читали тексты как на французском, так и на русском, причем эти два языка иногда смешивались в рамках одного произведения[1207]. Следует отметить, что в салонах ценили чистоту языка, иногда этому придавалось такое большое значение, что язык салона высмеивали как манерный, в мольеровском духе. Разговорная речь, звучавшая на собраниях изысканного светского общества, устанавливала норму для письменной речи в переписке, мемуарах и поэзии[1208].

Подобную литературу, связанную со светскими собраниями, – разнообразные тексты, по большей части короткие, развлекательные, отличающиеся изящным стилем и часто посвященные любви, – русские открыли для себя, познакомившись с современной им западноевропейской культурой в начале XVIII века. Привлекательность этой литературы для них подтверждает пример В. К. Тредиаковского, который, вернувшись на родину в 1720-х годах после учебы в Париже, выбрал роман Поля Тальмана «Езда в остров любви» (1663), известный образец галантной литературы, для того, чтобы представить его в своем переводе формировавшейся читательской аудитории[1209]. Тредиаковский включил в перевод 33 стихотворения «на разные случаи» собственного сочинения. Большинство этих стихотворений были так или иначе посвящены любви, причем 17 текстов были написаны по-французски и изобиловали галантными клише, как то: douceurs, feux, flammes, ravissements и tendresses (сладость, пламя, жар, восторги и нежности)[1210].

Однако только в середине екатерининского правления появилось поколение дворян, которые не только освоили иностранные языки, но и учились в западных университетах и совершили гран-тур. Их воспитывали, взращивая в них все умения, необходимые аристократу, включая способность вести остроумную беседу на французском, благодаря чему они могли блистать в высшем обществе Парижа и других европейских центров космополитической культуры. Некоторые шли еще дальше – общались с выдающимися личностями, входившими во франкоязычные литературные круги, и обращались к необычным для аристократов той эпохи занятиям: не только сочиняли стихи, но и писали критические статьи и делали переводы литературы в широком смысле этого слова. Таким образом, для части российских аристократов вхождение в европейское высшее общество и в литературные круги в эпоху Просвещения происходило одновременно. Создавая тексты на французском, они подтверждали свою причастность как к светскому, так и к литературному миру Западной Европы и могли поддерживать эти связи на расстоянии. Поэтому, как отмечал В. Берелович, для российского аристократа XVIII века письменный французский был не только

языком коммуникации, нацеленным на далекого читателя, так как эти российские аристократы по большей части не желали по-настоящему покорить французскую публику и не рассчитывали на успех у российских читателей: скорее их произведения были атрибутом их сферы общения и были нацелены на признание в великосветском кругу[1211].

Желание российских аристократов быть принятыми в западные социальный и культурный миры становится очевидным, если обратить внимание на диалогическую природу некоторых франкоязычных произведений русских авторов – например, полных восхищения стихов Андрея Петровича Шувалова, адресованных Вольтеру (1765) и французскому драматургу и критику Жану-Франсуа де Лагарпу (1773). Сравнивая Вольтера с Платоном и Вергилием, Шувалов восхвалял фернейского мудреца за совершенствование разума и искусств в спокойном уединении, вдали от «la cabale et sa haine / L’ éclat des cours, les caprices des Rois» («интриг и ненависти, блеска двора, прихотей королей»)[1212]. Лестный тон таких текстов должен был привлечь внимание и вызвать одобрение адресатов, а прекрасный французский язык, которым они были написаны, значительно повышал шансы автора на успех. Подобные литературные эксперименты на французском, с одной стороны, можно рассматривать как форму самопродвижения, а с другой стороны, Шувалов и некоторые его соотечественники пытались, призывая к диалогу французских авторов, открыть России, новой державе на «северной» периферии Европы, путь в центр европейской культуры. (В сущности, россиян побуждал к этому еще Петр Великий, которого и во Франции, и в России считали движущей силой культурной вестернизации.) Поступая таким образом, они способствовали улучшению образа России в глазах европейского мира[1213].

Сам Шувалов прославлял салонную культуру в стихотворении «Epître à Ninon Lenclos» (1774), написанном на французском александрийским стихом с парной рифмовкой. Язык этого произведения был столь безупречен, что одно время его приписывали Вольтеру. Опубликованное с сокращениями в престижном Journal Encyclopédique («Энциклопедическом журнале»), основанном Пьером Руссо в 1756 году в Льеже, послание Шувалова было адресовано известной хозяйке салона XVII века:

<…> tu sçus réunir les plaisirs et la paix,

Les arts, la volupté, le goût, la politesse,

L’ élégance des moeurs et la délicatesse,

Où la sainte amitié, compagne de tes pas,

D’ un amour enjoué relevoit les appas.

Le héros, le sçavant, le grand seigneur frivole,

La beauté, tout couroit à ta charmante école.

(Ты умела сочетать удовольствия и спокойствие,

Искусства, наслаждение, вкус, учтивость,

Изящные манеры и деликатность

Там, где святая дружба, спутница твоих шагов,

Придавала еще большее очарование веселому амуру.

Герой, ученый муж, легкомысленный вельможа,

Красавица – все спешили в твою прелестную школу.)

Описав дух салонного общества и назвав некоторых знаменитых его представителей, таких как мадам де Ментенон, Ларошфуко и Сент-Эвремон, Шувалов заявил, что эта культурная модель была воспринята на берегах Невы, где благодаря Петру Великому нравы были исправлены, а вкусы улучшены. Поэт уверяет, что он безразличен к придворным интригам и посвящает досуг размышлениям и развлечениям, наслаждаясь приятным совмещением философии и «douce gaîté» (прелестной веселости), с которыми его познакомила парижская культура[1214]. Подражая деятелям культурного мира, к которому он, таким образом, относил и себя, Шувалов также сочинял стихи на случай – например, стихотворение, опубликованное в Journal de politique et de littérature («Журнале политики и литературы») и посвященное памяти первой супруги великого князя Павла, великой княгини Натальи Алексеевны, урожденной Вильгельмины-Луизы Гессен-Дармштадтской, которая умерла в 1776 году в возрасте 21 года[1215].

Как и Шувалов, князь Александр Белосельский соотносил себя с французским литературным миром, посвятив лестное послание «великому» Вольтеру, который был «phare à la Postérité» («маяком для потомков»). Как «un enfant du Nord» («дитя севера»), Белосельский благодарил Вольтера за его многочисленные труды, согревавшие его «dans le pays des frimats» («в морозных землях»)[1216]. Воспитанный гувернером-французом, который, как он признавал, оказал на него благотворное влияние, Белосельский также был важным культурным посредником и, по словам его внука, одним из «цветков французской культуры XVIII века, который легко прижился в светских теплицах Севера»[1217]. В «Послании к французам» (1784) Белосельский с восторгом приветствует французскую культурную модель:

Je veux vivre avec vous en bonne intelligence,

Prendre part à vos jeux, à votre urbanité,

A cette fleur d’ esprit attachante et frivole,

A cette effervescence un peu légère et folle,

A tous ces traits charmants de votre humanité[1218].

(Хочу жить с вами в дружбе,

Приобщиться к вашим играм, вашей учтивости,

Вашему пленительному и беззаботному остроумию,

К этому легкому безрассудному возбуждению —

Всем этим милым чертам вашей человечности.)

Даже в новой обстановке начала XIX века, после Французской революции, когда приход к власти Наполеона начал угрожать старому европейскому порядку, Белосельский не мог освободиться от чар французской культуры. «Je sens que je suis né pour causer avec vous» («Чувствую, что был рожден говорить с вами», – писал он во втором «Послании к французам», 1802)[1219]. Однако, как и другие европеизированные люди того времени, Белосельский обладал космополитичным вкусом и находил прелесть не только во французской культуре. Ему нравилась итальянская музыка, величие которой он признавал и которой посвятил основанную на хорошем знании предмета и элегантно написанную небольшую книгу на французском языке. В ней он утверждал, что французы из-за своего языка были неспособны перенять у итальянских учителей грациозную и утонченную манеру пения, а могли издавать лишь бульканье! Белосельский не стыдился и российских достижений: в патриотическом тоне он писал о «molle douceur» («нежной сладости») и «simplicité majestueuse» («величественной простоте») песнопений в греческой православной церкви, которая пришла в Россию в Х веке благодаря князю Владимиру[1220].

Таким русским, как Андрей Шувалов и Белосельский, которые занимались литературой для того, чтобы установить и упрочить связи с представителями европейского аристократического общества и улучшить образ России в глазах Запада, французский язык служил важнейшим lingua franca. Русский писатель конца XVIII века также должен был предпочитать французский другим языкам, если его главной задачей было завоевать себе репутацию европейского литератора, примером чего, по мнению Е. П. Гречаной, был Борис Владимирович Голицын[1221]. Именно под влиянием французского, на котором говорил его гувернер швейцарец Мишель Оливье, формировалось в детстве мышление Голицына. Его знания о Катоне, о котором он писал в юные годы, очевидно, были почерпнуты скорее из французских источников, чем из римской литературы (хотя Голицын немного изучал латынь)[1222]. В целом французские тексты вместе с вдохновляющими уроками Оливье о республиканских понятиях добродетели и порочности абсолютизма и двора, страдающего от засилья льстецов, рано сформировали у Голицына критическое отношение к дореволюционному французскому обществу и к российскому свету. Оно нашло выражение в «Послании, посвященном молодым российским дворянам», которое Голицын написал в качестве предисловия к работе о Катоне (ил. 8)[1223].

Французские идеи и, конечно, выражающие их языковые формулы еще прочнее закрепились в его сознании в долгий период с 1782 по 1790 год, проведенный им во Франции, куда родители отправили его учиться вместе с братом Дмитрием и где он стал достаточно известен во французских литературных кругах. Движимый литературными амбициями, Голицын пробовал себя в разных малых жанрах и написал – по-французски – эклогу в подражание Вергилию[1224], прозаическую басню и подражание немецкому поэту Кристофу Виланду, которые были опубликованы во Франции во время его пребывания там[1225]. Он также пробовал переводить с английского на французский и опубликовал выдержки из «Опытов» Оливера Голдсмита (1765), а также выступил в роли литературного критика, напечатав собственную статью об этом ирландском авторе[1226].

Ил. 8. Титульный лист неоконченного сочинения князя Б. В. Голицына (1782). Документ хранится в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ. Ф. 64. К. 79. Д. 11. Л. 1) и публикуется с разрешения библиотеки.

Борис Голицын экспериментировал еще с одним жанром, достаточно популярным в беллетристике XVIII века, – трактатом – и начал писать сочинение «О влиянии событий на формирование конституции»[1227]. В нем он критиковал жесткие революционные изменения во Франции и в качестве достойного примера для подражания приводил Великобританию – страну, где социальные изменения происходили постепенно. Он также утверждал, что у народов есть право определять собственное будущее, и резко осуждал деспотизм монархов, что было нетипично для российского аристократа. Можно предположить, что Голицын позволял себе так свободно высказывать эти идеи, не беспокоясь о том, что в России того времени они были неприемлемы по политическим причинам, так как находился за границей – по всей вероятности, во Франции – и писал по-французски.

Однако не только Голицын обращался к этому жанру для того, чтобы высказать свои мысли по поводу серьезных интеллектуальных или научных вопросов. Белосельский написал трактат о познании, озаглавленный «Дианиология, или Философская картина интеллекта» (1790)[1228]. Еще один представитель большого рода Голицыных, дипломат Дмитрий Алексеевич, был автором основательных научных трактатов о минералогии и политической экономии на французском языке[1229]. Русские также обращались к французскому при сочинении педагогических трактатов, хорошим примером чего может послужить сочинение Александра Александровича Головкина, озаглавленное «Мои мысли о воспитании [прекрасного] пола или основы проекта воспитания моей дочери» (1778; ил. 9)[1230]. Возможно, случай Головкина нетипичен, так как он, хотя и был русским по происхождению, вырос за границей и жил в Швейцарии. Однако он поддерживал связь с русскими и владел русским языком (наряду с французским и немецким). Выбор французского языка помещает его трактат в контекст обширной европейской традиции педагогической литературы для воспитания европейских дворян.

Ил. 9. Титульный лист трактата А. А. Головкина «Mes idées sur l’ éducation du sexe, ou précis du plan d’ éducation pour ma fille» (1778). (Авторство трактата было ошибочно приписано Федору Головкину.) Изображение воспроизводится с разрешения Российской национальной библиотеки.

Другие русские авторы конца XVIII – начала XIX века, включая Василия Васильевича Капниста, Ивана Ивановича Хемницера, Юрия Александровича Нелединского-Мелецкого, Василия Васильевича Ханыкова и Василия Львовича Пушкина (дядю великого поэта), создали основательный корпус стихов на французском, продолжив таким образом традицию, начатую Тредиаковским и его современником Кантемиром[1231]. А. С. Пушкин также внес небольшой вклад в этот корпус[1232]. Не следует считать, что эта поэзия избегала серьезных тем. Например, Капнист прославлял успех России в первой войне Екатерины с Турцией в написанной по-французски «Оде по случаю мира, заключенного между Россией и Оттоманской Портой» (1775)[1233]. К стихам, приуроченным к событиям из жизни царской семьи, в числе которых было и несколько произведений Ханыкова, также, конечно, относились серьезно[1234]. Однако в целом стихи, входящие в корпус российской поэзии на французском языке, не предназначались для широкой публики, многие из них были шутливого и личного характера. Так, Ханыков и Василий Пушкин сочиняли стихи для альбомов дворянских семейств или для переложения на музыку[1235]. Баснописец Хемницер (он имел немецкое происхождение и чаще писал по-немецки, чем по-французски) сочинил эпиграммы в еще более легком ключе, а также двустишие, которое назвал своей «эпитафией»:

Il est vrai que toujours je me suis vu sans bien;

Mais aussi je vécus ne craignant jamais rien

(То правда, сроду я добра не наживал,

Зато и страха я весь век свой не знавал (Перевод С. В. Петрова))[1236].

Корпус стихотворных текстов, написанных российскими подданными на французском языке, не демонстрирует больших литературных достижений, но то, что русские поэты владели несколькими языками, само по себе могло быть поводом для национальной гордости, основанием для того, чтобы дать отпор обвинениям русских в подражании. В предисловии к собранию французских стихотворений Павла Ивановича Голенищева-Кутузова, опубликованных в Москве в 1811 году, издатель хвалится тем, что национальные гении могут писать на иностранных языках, причем в стихах, и авторы, принадлежащие к другим нациям, по его мнению, не могут сравняться с ними в мастерстве[1237].

Таких патриотов, как издатель Голенищева-Кутузова, могли бы вдохновить лестные замечания о том, как грамотно и естественно русские пишут по-французски, высказанные Эмилем Дюпре де Сен-Мором, составителем первой французской антологии русской поэзии на французском языке, которая вышла в Париже в 1823 году. Дюпре особо упомянул нескольких русских поэтов, включая Ханыкова, которого он поздравил с тем, что в его поэзии присутствуют «грация и чувствительность», и В. Л. Пушкина, чьи стихи, по мысли Дюпре, «пленяют изяществом»[1238]. Мадам де Сталь же в книге «О Германии» (1810–1813) была куда менее благосклонна к российским авторам. Она подробно пишет о том, как иностранцы пытаются подражать французскому духу, и сравнивает скучные стихи известных ей российских (и польских) поэтов со средневековой латинской поэзией, заявляя, что иностранный язык (по-видимому, она считала, что французский для русского франкоязычного дворянства был именно иностранным языком) всегда во многом является языком мертвым[1239].

Возможно, однако, нам не следует оставлять без внимания образовательную функцию произведений, создаваемых русскими в легких жанрах, включая стихи на случай и приватную поэзию. Некоторые выдающиеся литераторы, принадлежавшие к дворянской элите, обращались к шутливым формам, бытовавшим в салонной среде, в том числе к «домашней» поэзии и другим видам текстов, написанных для близкого семейного круга, которые обычно относят к маргинальным литературным жанрам. Примерами таких жанров могут послужить французские тексты известного поэта В. А. Жуковского и его друга, жившего в соседнем имении, Александра Алексеевича Плещеева. В середине царствования Александра I, ближе к концу Наполеоновских войн, они организовали шуточную «Académie des curieux impertinents» («Академию любопытных нахалов») в имении Плещеева в Орловской губернии. Заседания «академии» проводились на французском языке, а ее участники занимались сочинением стихов, которые можно отнести к домашней поэзии. Однако «академию» они создали не только ради развлечения: как показала Ирина Вяткина, она стала для Жуковского и Плещеева возможностью экспериментировать с языком. Написание подобного рода маргинальных произведений, зачастую на французском, сыграло определенную роль в развитии стиля многих российских авторов. Это повлияло и на формирование русского литературного языка в целом. На примере В. А. Жуковского можно увидеть, что авторы использовали устную французскую речь как образец для литературных произведений, по крайней мере шуточных, и при создании произведений на русском это помогло им сблизить письменную форму родного языка с устной, от которой русский литературный язык начала XIX века был все еще довольно далек[1240].

Не перестали писать по-французски и в конце александровского правления. Князь Александр Петрович Барятинский, впоследствии участвовавший в восстании на Сенатской площади, в 1824 году опубликовал небольшую книгу французских стихов (любовные и дружеские послания, стихотворения на случай, стихи в альбомы, переводы Горация и фрагментов трагедий В. А. Озерова, в том числе «Фингала»), озаглавленную «Часы досуга в Тульчине»[1241]. Если говорить о наиболее известных поэтах-классиках, то М. Ю. Лермонтов написал несколько французских стихотворений, обращенных к женщинам, одно в альбом, еще одно отправил в личном письме; Ф. И. Тютчев создал большее количество стихотворных текстов разных жанров на французском языке[1242]. Если обратиться к поэтам не первого ряда, то Ксаверий Лабенский, родившийся в Польше российский дипломат, публиковал элегические стихи, написанные исключительно по-французски, под псевдонимом Жан Полониус[1243]. Князь Элим Петрович Мещерский, еще один русский дипломат, тоже выпустил две книги французских стихов собственного сочинения[1244] и сборник сделанных им переводов стихотворений русских поэтов, в том числе Пушкина[1245]. Ни Лабенского, ни Мещерского нельзя назвать типичными представителями дворянства, не в последнюю очередь потому, что они провели много времени за границей и симпатизировали католицизму, что, однако, совершенно не исключало их патриотического отношения к России: Мещерский даже разделял ценности теории официальной народности и в середине 1830-х годов служил помощником графа Сергея Семеновича Уварова, сформулировавшего ее постулаты[1246].

Среди поэтов середины XIX века, писавших по-французски, были как мужчины, так и женщины. В антологии, озаглавленной «Прелюдии» (1839), Каролина Карловна Павлова (урожденная Ениш, ее отец был немецкого происхождения) опубликовала пять собственных стихотворений на французском языке, а также стихотворные переводы на французский язык английских, немецких, итальянских, польских и русских стихов[1247]. Елизавета Дмитриевна Улыбышева выпускала поэтические сборники, куда входили стихи как на русском, так и на французском языке, и они имели широкую известность среди ее современников[1248]. Однако к середине царствования Николая I произведения на французском – как поэтические, так и прозаические – утратили то значение, которое, по всей видимости, они имели для русских в конце XVIII века, когда они помогали им войти в европейское общество и культуру, или в начале XIX столетия, когда они служили пространством для языковых, стилистических и литературных экспериментов.

«Записки» графа Ростопчина

В корпусе любительских текстов, которые были написаны российскими аристократами на французском и часто читались в узком кругу, например в салоне, есть одно блестящее произведение, созданное в конце царствования Александра I, и на нем мы остановимся более подробно. Этот текст, на первый взгляд созданный спонтанно, называется «Мои записки, написанные в десять минут, или Сам я без прикрас»[1249], его автор – Федор Васильевич Ростопчин, который был военным губернатором и главнокомандующим Москвы, когда 2 сентября 1812 года наполеоновская армия вошла в город (ил. 10). Эти «записки» были созданы в конце 1823 или в 1824 году в ответ на пожелание хозяйки светского салона графини Анны Владимировны Бобринской[1250]. От Ростопчина – человека, некогда занимавшего важные посты в российском правительстве и талантливого писателя и рассказчика, долгое время имевшего большие связи в высшем российском обществе, – можно было ожидать мемуаров, представляющих исторический интерес и содержащих эпизоды из жизни известных людей. По этой причине документ, с которым он вскоре вернулся в салон Бобринской, мог бы в некоторой степени разочаровать ожидания публики, но, представленный в устном виде собравшимся у графини и позднее в печатном виде, он имел большой успех. Впервые этот текст был опубликован в парижской ежедневной газете «Le Temps» («Время») спустя долгое время после смерти Ростопчина, 16 апреля 1839 года[1251]. Впоследствии он был переведен с французского на другие языки, зачастую неточно. Так, английская версия вышла в лондонском литературном журнале «The Athenæum» 24 августа 1839 года с кратким предисловием, приглашавшим читателей порассуждать, неужели «в российских условиях <…> могло, сумело, должно было появиться подобное соединение Вольтера и Бомарше, такая смесь циника и эпикурейца, какую, должно быть, представляет собой автор этого bluette [небольшого шутливого произведения]»[1252].

Ил. 10. Портрет Федора Ростопчина, написанный Орестом Кипренским, 1809. Благодарим Российскую национальную библиотеку за предоставление копии портрета из издания «Русские портреты». Т. 1. С. 20.

«Записки» прекрасно отражают дух салонного общества, выдающимся (пусть и заносчивым) представителем которого был Ростопчин. Они так коротки, что ими невозможно утомить слушателей, которые хотят скорее чтобы их развлекали, а не просвещали. Они состоят из пятнадцати так называемых «глав», посвященных «воспитанию», «страданиям», «лишениям», «почтенным правилам», «вкусам» и «антипатиям» Ростопчина, но ни одна из них по объему не превышает четырех предложений, а некоторые и вовсе состоят из одного. Ростопчин пишет изящно, тщательно продуманными стройными фразами. Он всеми силами стремится показать, что прекрасно знает собственный характер: «<…> je suis <…> devenu un vrai sage ou égoïste, ce qui est synonyme» («<…> я <…> обратился в истинного мудреца или эгоиста, что одно и то же»). Он отлично знает свет и не может удержаться от желчных замечаний о человеческой природе: «J’ai été privé de trois grandes jouissances de l’ espèce humaine: du vol, de la gourmandise et de l’ orgueil» («Я был лишен трех великих радостей рода человеческого: кражи, обжорства и гордости»). А также: «A force d’ être impudent et charlatan je passai quelquefois pour un savant» («Будучи нахалом и шарлатаном, мне удавалось иногда прослыть за ученого»). Он способен к самоанализу, хотя критикует себя только с целью поднять собственный авторитет в свете, где критерием оценки является не добродетель, а остроумие: «Je fus entêté comme une mule, capricieux comme une coquette, gai comme un enfant, paresseux comme une marmotte, actif comme Bonaparte» («Я был упрям как мул, капризен как кокетка, весел как ребенок, ленив как сурок, деятелен как Бонапарт»). Ростопчин специально так выстраивает коммуникацию с читателем (или скорее с аудиторией, так его сочинение предназначалось в первую очередь для публичного чтения вслух), чтобы вызывать неоднозначную реакцию. Так, описывая свои вкусы, он замечает: «Les bossus des deux sexes avaient pour moi un charme que je n’ai jamais pu définir» («Горбатые обоего пола обладали в моих глазах привлекательностью, для меня самого необъяснимой»). При этом он не навязчив. Когда он признается, что его любимыми театральными жанрами являются комедия и фарс, его слушатели могут быть уверены, что он не слишком серьезен и не станет долго и подробно излагать свои взгляды, рискуя навлечь на себя раздражение общества. И главное: он демонстрирует остроумие и желание развлечь слушателя: «Je n’ai jamais été impliqué dans aucun mariage ni aucun commérage, – заявляет он. – Je n’ai jamais recommandé ni cuisinier, ni médecin, par conséquent je n’ai attenté à la vie de personne» («Я никогда не вмешивался ни в какую свадьбу, ни в какую сплетню. Никому не рекомендовал ни поваров, ни докторов, следовательно, никогда не посягал ни на чью жизнь»).

Одним словом, записки Ростопчина – это живое, проницательное, рассчитанное на определенный эффект литературное произведение небольшого объема, балансирующее на грани цинизма, но не уходящее в него, благодаря непринужденному тону автора. Само собой разумеется, автор такого текста был знаком с литературой, связанной с французской салонной культурой XVIII века, например максимами герцога де Ларошфуко и «Характерами» проницательного Жана де Лабрюйера. Также очевидно, что эти мемуары являются продуктом российского салона 1820-х годов и были написаны для этого общества, которое Пушкин описал в первой главе «Евгения Онегина», главный герой которого «по-французски совершенно / Мог изъясняться и писал; / Легко мазурку танцевал / И кланялся непринужденно»[1253].

Литературу, предназначенную для этой социальной сферы, можно рассматривать как материал для выступления в обществе, которого можно было ожидать от дворянина, играющего роль европейца. Действительно, коротко описывая собственную жизнь, Ростопчин не забывает о понятии театра, на которое обратил внимание Лотман. Например, именно оно является определяющим в его заключительном «разборе». Ростопчин приходит к выводу о том, что его жизнь была «un mauvais mélodrame à grand spectacle, où j’ai joué les héros, les tyrans, les amoureux, les pères nobles, mais jamais les valets» («плохой мелодрамой в роскошной постановке, где я играл героев, тиранов, влюбленных, благородных отцов, но никогда лакеев»). Поэт П. А. Вяземский, близкий друг Пушкина, объяснял поведение Ростопчина, сравнивая его с актером, которому «нужны были партер и ложи, занятые избранными и блестящими слушательницами»[1254]. Ростопчин и сам хвастался, что имел талант к пантомиме и в юности проявил себя хорошим актером[1255]. По этой причине он жаждал внимания, а в александровской России – или во Франции периода Реставрации, где он жил в 1816–1823 годах, – блистание в салоне было одним из способов завоевать высшее общество. Другим способом привлечь внимание были популистские высказывания, и к ним Ростопчин прибегал в начале правления Александра I, когда попал в немилость и нечасто появлялся в салонах, и в 1812 году, во время войны с Наполеоном[1256]. Две роли, в которых Ростопчин проявил себя, – звезда салонов и пропагандист-ксенофоб – требовали разных языков, изящного французского и живого русского соответственно, и он прекрасно владел обоими.

Место женщин в литературной деятельности

Мы уже видели, что женщины вносили большой вклад в любительскую литературу, которая создавалась для приватных целей или предназначалась для чтения внутри семьи или узкого круга в аристократическом обществе конца XVIII – начала XIX века. Как было сказано, французский был основным языком, на котором писали женщины-дворянки, хотя они часто обращались и к другим языкам, включая русский. Однако в большинстве сфер литературы, отличавшихся высокой степенью публичности, доминировали мужчины, несмотря на все внимание, которое уделялось образованию девочек в дворянских семьях. Отчасти это объяснялось бытовавшим мнением, что женщина-дворянка не может играть заметную роль за пределами домашней и светской сфер и тем более – заниматься писательством, которое как раз в это время стало превращаться в профессиональную деятельность[1257].

Даже мужчины-литераторы порицали участие женщин в публичной литературной деятельности, о чем свидетельствует пример драматурга середины XVIII столетия А. П. Сумарокова. Говоря о своей дочери Екатерине, которая была замужем за драматургом, поэтом и переводчиком Яковом Борисовичем Княжниным, он замечал, что для молодой женщины немыслимо публиковать стихи, тем более любовные. Поэтому неудивительно, что стихи Екатерины Княжниной были написаны от лица мужчины и публиковались анонимно[1258]. И действительно, женщины, создававшие в конце XVIII – начале XIX века литературные произведения на русском языке и стремившиеся их опубликовать, обычно скрывали свою личность. Например, Мария Воиновна Зубова, по свидетельству Новикова, написала несколько русских стихотворений, но не подписала ни одно из них своим именем[1259]. Правда, женская поэзия в высшем обществе считалась более приемлемой, чем проза, – несомненно, потому, что больше подходила для чтения в салоне, который в первой половине XIX века стал одним из главных мест, где дворянка могла проявить себя[1260]. Необычны случаи Александры Петровны Хвостовой и Александры Петровны Мурзиной, потому что обе они публиковали прозу на русском языке (хотя они занимались и поэзией) под настоящими именами. Интересно, что два наиболее известных произведения Хвостовой – поэтические этюды «Камин» и «Ручеек»[1261] – до публикации распространялись в списках, что вызывает вопрос, не так ли русскоязычная женская литература чаще всего становилась известна читателю. Также следует отметить, что эти два текста были переведены на французский и немецкий языки на рубеже веков[1262]. Конечно, другие российские писатели, которые надеялись обрести известность за пределами России, включая Сумарокова и Карамзина, как и Хвостова, желали, чтобы их произведения читали на главных иностранных языках. Однако возможно также, что после перевода с русского на французский (и немецкий) тексты Хвостовой приобрели бо́льшую легитимность в глазах общества – легитимность, которую женская литература на русском языке только начинала приобретать[1263].

Учитывая существовавшие предубеждения против женщин-писательниц в публичной сфере, понятно, почему образованные женщины, которые имели желание писать, обращались к другим видам литературной деятельности. Одним из них, судя по всему считавшимся более приемлемым для российских женщин, чем сочинение собственных литературных текстов, был перевод беллетристики, а также текстов, посвященных образованию и другим вопросам. В этом случае женщинам было проще признаться в авторстве[1264]. В конце XVIII – начале XIX века многие женщины занимались переводами на русский язык, в основном с французского, и нередко издавали свои переводы, но они мало что публиковали из собственных произведений на русском языке или не публиковали их вовсе. Среди них можно назвать Евдокию Федоровну Болтину, которая перевела драму Вольтера «Сократ» (1759), Елизавету Петровну Демидову, княгиню Варвару Васильевну Голицыну, Варвару Александровну Караулову, Елизавету Александровну Лихареву, Пелагею Ивановну Вельяшеву-Волынцеву, которая перевела комедию Луи де Буасси «Француз в Лондоне», Екатерину Ивановну Воейкову и княжну Анну Михайловну Волконскую, которая вместе со своей сестрой Екатериной перевела с французского научно-популярное сочинение, чем заслужила похвалу Екатерины II[1265].

Если мужчины-критики начала XIX века и давали положительную оценку произведениям женщин, то они делали это отчасти из любезности. Некоторые мужчины покровительственно относились к занятиям женщин литературой, считая их делом, полезным для их образования, так как даже в дворянской среде женщин в юности обучали меньше, чем мужчин. Комплименты мужчин в адрес первых писательниц показывают, что они считали женские произведения второстепенными по сравнению с литературой, авторами которой были мужчины[1266]. Участие женщин в литературном процессе было затруднено маскулинизацией культуры литературных и интеллектуальных кругов, которая наблюдалась в эпоху Александра I. Хотя женщины часто были главными хозяйками салона или бала и находились там в центре внимания, они не могли участвовать в собраниях масонских лож, которые снова оказались на подъеме в первой половине александровского царствования, а также новых литературных объединений и тайных политических кружков, множество которых возникло во второй его половине[1267]. Катриона Келли в книге об истории российских писательниц отмечает, что изменение отношения мужчин к женщинам, которое имело место в александровскую эпоху, могло быть обусловлено несколькими причинами. Мужчины того времени зачастую были настроены враждебно к доживающим свой век дворянкам екатерининской эпохи, чья власть ассоциировалась с видимым изменением нормальных отношений между полами под властью монархини, стоявшей во главе продажного двора. В то же время романтическое мировоззрение с его культом мужской дружбы и представлением о гении как исключительно мужском феномене привело к тому, что важность общества женщин стала приуменьшаться[1268]. Перспективы женщин, желавших писать стихи, были особенно безрадостными в эпоху романтизма, когда поэтическое творчество оказалось в первую очередь связано с «„маскулинным“ феноменом вдохновения»[1269].

Складывается впечатление, что литераторы-мужчины почувствовали необходимость вернуть женщин, которые в процессе вестернизации заняли важное место в обществе, на периферию культуры. Особенно поражает, с нашей точки зрения, степень уверенности, с которой некоторые из них обвиняли женщин в том, что по большей части именно они виноваты в сложившейся языковой ситуации. Размышляя в «Письмах русского путешественника» о том, почему на рубеже веков в светском обществе все еще так плохо говорят по-русски, Карамзин недовольно замечает, что русский ничуть не меньше других языков подходит для разговора, «надобно только, чтобы наши умные светские люди, особливо же красавицы [?!], поискали в нем выражений для своих мыслей»[1270]. Писатель и критик Петр Иванович Макаров, разделявший точку зрения Карамзина, высказывал похожие упреки: язык общества, по его мысли, «еще не образовался, потому что люди, которые могли бы образовать его, а особливо женщины, занимаются предпочтительно языками иностранными»[1271]. Вигель также весьма язвительно обвинял женщин в том, что они отдают предпочтение французскому языку (что в период войны с Наполеоном считалось предательским поведением). «Кто из дам не пренебрегал тогда русским языком? – риторически вопрошает он, размышляя о временах битвы при Аустерлице. – Которая из них читала на нем что-нибудь?»[1272]

Высшее общество, более чем когда, в это время было управляемо женщинами: в их руках были законодательство и расправа его. Французский язык в их глазах был один способен выражать благородные чувства, высокие мысли и все тонкости ума, и он же был их исключительная собственность. И жены чиновников, жительницы предместий Петербурга, и молодые дворянки в Москве и в провинциях думают смешным образом пользоваться одинаковыми с ними правами. Какие дуры![1273]

В свою очередь, князь Элим Мещерский (тот самый франкоязычный поэт, о котором говорилось выше) в речи «О русской литературе», с которой он выступил в 1830 году в обществе Athenæum в Марселе, по-прежнему обвинял женщин в том, что, как он считал, французский язык занял место русского в модных гостиных, вытеснив оттуда разговоры на русском языке. Гордясь тем, что они пишут по-французски лучше мадам де Севинье, все дамы в петербургском и московском обществе, по мысли Мещерского, так привязались к этому языку, что ни один кавалер не рискнул бы объявить им о своих чувствах по-русски. Только недавно русский начал восстанавливать свои позиции, и теперь даже дамы не считают ниже своего достоинства развивать литературу родной страны. Мещерский полагал, что причиной такой замечательной перемены в настроении прекрасного пола было патриотическое чувство, вызванное вторжением французов в Россию в 1812 году[1274]. Признаки подобных представлений и предрассудков о языке женщин прослеживаются и в замечаниях Пушкина, на которые мы уже обращали внимание, о Татьяне в «Евгении Онегине» и о «московской кузине» в письме к брату[1275]. Выйдя из тени, где они пребывали в Московии, и став предметом восхищения в новом светском обществе, где владение французским было обязательным, женщины, по словам мужчин, оказались виновны в том, что в обществе якобы не говорили по-русски и что не существовало русского литературного языка.

Женская художественная проза начала XIX века

Несмотря на то что в мире политики и литературы преобладали мужчины и господствовало мнение о том, что женщины должны ограничить себя светской жизнью, расцвет женской прозы в России начала XIX века нельзя считать удивительным. Каким бы парадоксом это ни казалось, замечает Келли, «появление женской литературы в России было связано с сокращением реальной политической и экономической власти женщин», другими словами, «социальная маргинализация» сочеталась с движением в сторону «символической центральности»[1276]. Кроме того, господство сентименталистского мировоззрения в конце XVIII – начале XIX века способствовало созданию атмосферы, в которой «женское литературное творчество не только было бы разрешено, но и нашло бы одобрение»: женщин считали «сосудами, хранящими в себе эмоции, а без эмоций невозможно было писать»[1277]. Возможно также, что легитимность женской литературы стала очевидна российскому обществу после знакомства с произведениями мадам де Сталь, которая приезжала в Россию в 1812 году, находясь в зените славы, и с произведениями других женщин, таких как мадам де Лафайет и мадам де Жанлис, которые давно уже получили признание[1278].

Когда в царствование Александра I женщины стали более свободно выражать себя в прозе, характеризующейся чувствительностью и пониманием человеческой психологии, интерес к которой пробудили «Юлия, или Новая Элоиза» (1761) Руссо и популярная сентиментальная повесть «Поль и Виргиния» (1787) Бернардена де Сен-Пьера, особое внимание на себя обратили три писательницы: Наталья Петровна Головкина (урожденная Измайлова), баронесса Юлия фон Крюденер (урожденная фон Фитингоф) и Зинаида Александровна Волконская (урожденная Белосельская). Все они обращались к жанру эпистолярного романа, который приобрел популярность с середины XVIII века благодаря романам «Памела» (1740–1741) и «Кларисса Гарлоу» (1747–1748) Сэмюэла Ричардсона и который, как мы уже отмечали, оказал влияние на эго-письмо женщин. Все эти женщины происходили из высших слоев дворянства и великолепно знали французский, поэтому, без сомнения, выбор языка для их прозы (по крайней мере, в случае Крюденер и Волконской) был во многом обусловлен тем, что по-французски они писали лучше, чем по-русски[1279].

Наталья Головкина написала два романа: «Елизавета де S***, или История россиянки, изданная в свет одной из ее соотечественниц», вышедший в 1802 году в трех частях, и «Альфонс де Лодев», опубликованный в 1807 году в трех томах[1280]. Владеющая несколькими языками заглавная героиня романа «Елизавета» – молодая девушка, влюбившаяся в дворянина по имени Антуан, которого некая мадемуазель де M.***, дочь российского посла в Вене, пытается – хотя и безуспешно – поймать в любовные сети. Герой и героиня Головкиной русские, но они действуют в космополитическом мире, где мужчины и женщины из России, Германии и Англии общаются по-французски. Правда, Елизавету и Антуана нельзя назвать типичными воспитанниками салонного общества, так как, по замечанию Гречаной, они ценят естественность чувств и противостоят модному преклонению перед чувствительностью, которым беззастенчиво пытается воспользоваться отрицательная героиня[1281].

Варвара Юлия фон Крюденер, урожденная Фитингоф, родилась в 1764 году в Риге в аристократической семье прибалтийских немцев. Она известна своим религиозным мистицизмом, оказавшим влияние на мировоззрение Александра I, с которым она встретилась в июне 1815 года, и ролью, которую, возможно, впоследствии сыграла в организации Священного союза, заключенного между Россией, Австрией и Пруссией по окончании Наполеоновских войн[1282]. Однако к тому времени ее уже хорошо знали в европейских литературных кругах. Большое впечатление на нее произвел Бернарден де Сен-Пьер, с которым она встретилась в 1789 году в Париже и с одобрения которого сама стала писательницей. В 1802 году некоторые мысли и максимы Крюденер были опубликованы в журнале «Mercure de France». Они удостоились похвалы Шатобриана, который одобрил выбор ею языка мадам де Севинье и мадам де Лафайет для выражения своих мыслей, в которых «столько тонкости»[1283].

Однако самым известным произведением Крюденер является роман «Валери, или Письма Густава де Линара Эрнесту де Г…» (1803)[1284], который часто считают автобиографической историей о запретной любви. Роман состоит из 48 писем и выдержек из дневника Густава. Бо́льшая их часть написана молодым шведом, которому немногим больше двадцати лет и который признается своему другу Эрнесту в том, что его поглотила страсть к юной героине. Остальные фрагменты написаны Валери, ее мужем (безымянным графом, которому около сорока лет и который был близким другом покойного отца Густава) и Эрнестом. Действие романа происходит во время путешествия Густава с Валери и ее супругом по германским землям и Северной Италии, а также в последующие полтора года после того, как они приехали в Венецию, где граф занимает дипломатический пост. Убежденный в невозможности отношений с женой человека, которого считает вторым отцом, Густав в конце концов решается навсегда расстаться с Валери. Он ищет уединения в других частях Италии, но не может забыть Валери и, измученный своим страданием, заболевает и умирает. Все трое, составляющие любовный треугольник, ведут себя безупречно с точки зрения морали. Густава переполняет раскаяние за «passion criminelle» («преступную страсть»), и он самоотверженно отрекается от своей «amour insensé» («безумной любви»)[1285]. Граф не испытывает ревности и утешает умирающего Густава. Валери – видимо, в отличие от своей создательницы, потому что Крюденер была известна своими «amitiés amoureuses», – «âme douce et modeste» («нежная и скромная душа»)[1286], которая, сама того не понимая, привлекла к себе Густава. Пылкий, но добродетельный Густав впоследствии стал одним из героев, слившихся в собирательный образ идеального поклонника в сознании влюбленной Татьяны из пушкинского «Евгения Онегина»[1287].

В «Валери» нет ни русских персонажей, ни отсылок к чему-либо, касающемуся непосредственно России, но этот роман заслуживает нашего внимания, так как является важным произведением, написанным на французском языке писательницей из Российской империи и отражающим культурные течения, которые начали затрагивать как Россию, так и другие европейские страны. Наполненный драматическими излияниями, этот роман свидетельствует о моде на произведения, в которых большое значение придавалось сентиментальности, герои имели склонность к меланхолии, а христианство изображалось в поэтизированном виде[1288]. Густав – впечатлительный печальный мечтатель, один из людей, имеющих «âmes ardentes et rares» («редкие, пылкие души»), наделенные «la funeste puissance d’ aimer» («пагубной способностью любить»)[1289]. Он пишет, что «fonds intarissable de bonheur qui se trouve dans l’ homme dont le coeur est resté près de la nature» («неиссякаемый источник счастья таится в сердце человека, сохранившего близость к природе»)[1290]. Он предпочитает единение с Природой участию в пустых забавах венского высшего общества:

J’ai vu des bals, des dîners, des spectacles, des promenades, et j’ai dit cent fois que j’admirais la magnificence de cette ville tant vantée par les étrangers. Cependant je n’ai pas obtenu un seul moment de plaisir. La solitude des fêtes est si aride: celle de la nature nous aide toujours à tirer quelque chose de satisfaisant de notre âme; celle du monde nous fait voir une foule d’ objets qui nous empêchent d’ être à nous et ne nous donnent rien[1291].

Я был на балах, на ужинах, на спектаклях, на прогулках; я сотни раз повторял, что в восторге от великолепия этого города, столь хвалимого чужестранцами. Между тем у меня не было ни одного мгновения радости. В одиночестве посреди празднества есть что-то иссушающее. Наедине с природой мы всегда черпаем пищу для души; когда же мы одиноки в свете, мы видим только мелькание лиц и вещей, препятствующее нам сосредоточиться и ничего нам не дающее[1292].

Усталость от светской жизни возвращается к Густаву в Венеции, и он посылает Эрнесту письмо, почти полностью посвященное порокам общества. Он испытывает отвращение всякий раз, когда вынужден появляться в кругу тщеславных и безнравственных людей, где мелкие страсти стирают «traits primitifs de candeur et de bonté» («выражение простодушия и доброты»), которое нам нравится видеть на лицах детей. Полные недоверия, эгоизма и самолюбия люди, составляющие высшее общество, отгораживаются от радостей, доступных тем, кто сохранил природную доброту, это «classe que l’ ambition, les grandeurs et la richesse séparent tant du reste de l’ humanité» («класс людей, который честолюбие, высокое положение, богатство столь отделяют от остального человечества»)[1293].

Подобное изображение высшего общества может показаться предвестием критики этого общества писателями-патриотами, осуждавшими использование русскими иностранных языков, которые ассоциировались со светом. Однако, несмотря на обостренную чувствительность персонажей Крюденер, несмотря на то что ее герой предпочитал естественность искусственности и что она изобразила высший свет как развращенный мир, сама Крюденер, безусловно, была представительницей аристократического общества и поклонницей его французского образца[1294]. Например, в неопубликованных записках она защищала атмосферу французского общества от руссоистских нападок, проводя границу между «légèreté» тона беседы (непринужденностью) и «légèreté» характера (поверхностностью или фривольностью):

Les mœurs en France ont gagné par la politesse même, par l’ élégance et la délicatesse; ainsi on contesterait cet ancien principe que les mœurs se corrompent par le raffinement en se polissant. Les moeurs se détruisent par le luxe, par la mollesse, par l’ échange des l’ abandon du travail et le besoin de faux plaisirs, mais qui ruinent les familles, mais ce n’est pas à la politesse, à l’ élégance que cela tient <…>[1295].

(Нравы во Франции улучшились именно благодаря учтивости, благодаря изяществу и утонченности; поэтому можно было бы оспорить старинное убеждение, согласно которому нравы приходят в упадок, когда становятся более рафинированными утонченными. Нравы портятся из-за склонности к роскоши, из-за изнеженности, из-за обмена нежелания трудиться и потребности в ложных удовольствиях, которые разоряют семьи, но виной тому не учтивость и не изящество <…>[1296]).

К тому же Крюденер и сама была хозяйкой парижского салона[1297].

Зинаида Волконская, третья значительная писательница, создававшая художественные тексты на французском языке в александровскую эпоху, была дочерью князя Белосельского[1298]. Она родилась в 1790 году в Дрездене (по другим источникам, в 1792 году в Турине) и провела детство за границей, так как ее отец был дипломатом. Волконскую обучали французские и итальянские учителя, она знала много языков и являла собой еще один пример космополитичной личности, жизнь которой протекала в переездах с места на место. В 1811 году она вышла замуж за флигель-адъютанта Александра I, князя Никиту Григорьевича Волконского[1299]. Она также была близкой подругой (и, возможно, любовницей) самого Александра I. Превосходная певица и актриса, она получила известность в парижском обществе, когда российская армия находилась во Франции в 1814 году, и путешествовала вместе с российским двором в Лондон и впоследствии на Венский конгресс. С 1824 по 1829 год она жила в Москве, где была хозяйкой известного салона, который посещали выдающиеся литераторы, в частности поэты Баратынский, Веневитинов, Вяземский и Пушкин[1300]. Однако после 1825 года она лишилась расположения властей из-за связей с декабристами и склонности к католицизму, в который она официально перешла в 1833 году. В 1829 году она поселилась в Риме и ненадолго возвращалась в Россию лишь дважды: в 1836 и 1840 годах. Место, где она жила, стало известно как вилла Волконской (villa Wolkonsky, сейчас там находится официальная резиденция британского посла в Италии), там она принимала таких известных российских писателей и художников, как Гоголь и Брюллов, и занималась благотворительностью[1301].

Несмотря на то что успехи Волконской в области театра, музыки и светского общения превосходили ее успехи в сфере литературы, ее «Четыре повести» (1819) и романтический роман «Славянская картина пятого века» (1824; ил. 11) являются важными примерами женской прозы на французском языке[1302]. Самой значительной из «Четырех повестей», с нашей точки зрения, является «Лаура». Заглавная героиня повести, действие которой разворачивается во Франции, – сирота, воспитанная строгой теткой. В 15 лет Лаура выходит замуж и переезжает жить к свекрови в Монпелье, тогда как ее муж Ипполит отлучается куда-то по делам. Прекрасная героиня, с нетерпением ждавшая возможности войти в общество, находит светские собрания утомительными, пока не попадает в оживленный веселый салон мадам де C***, где все женщины сразу начинают завидовать тому вниманию, которое она к себе привлекает. Здесь наивная девушка попадает под влияние безнравственной баронессы, мастерски разбирающейся в светских интригах. Очаровав Лауру, баронесса тоже начинает завидовать своей протеже и из мести унижает ее, выставляя глупой кокеткой.

Ил. 11. Титульный лист «Le Tableau slave. Par Mme de la P*** Zénéide Volkonsky» (2-е изд. М., 1826). Книга хранится в Российской национальной библиотеке, которая любезно предоставила нам это изображение.

«Лаура» – повесть со слабо прописанными персонажами, плохо разработанным сюжетом и наивными суждениями о влиянии географии на характер[1303]. Интерес читателя неизбежно ослабевает, когда в последней трети повествования фокус теряется: Лаура оставляет салонное общество, начинает учиться под руководством скучного Ипполита, по удивительному совпадению снова встречает прежних знакомых и в конце концов находит нечто вроде предназначения в материнстве. В то же время повесть представляет для нас интерес, с одной стороны, как пример изящной французской прозы, написанной россиянкой, и, с другой стороны, как выражение появившейся у русских в начале XIX века обеспокоенности – которая вскоре станет еще заметней – французской социальной моделью, перенятой аристократами XVIII века, такими как Андрей Шувалов и отец Зинаиды Волконской – князь Белосельский. Эта обеспокоенность проявляется в «Лауре» в двух аспектах.

Во-первых, в повести затронута проблема идентичности нации, которая воспринимается другими европейцами и некоторыми русскими как подражательная. Волконская использует прием, когда в провинциальном обществе, где оказывается Лаура, внезапно появляются француз, англичанин и русский, что позволяет писательнице иронично намекнуть на то, как европейцы воспринимают Россию и ее жителей. В тексте кроется насмешка над распространенным, по мнению писательницы, в Южной Европе представлением о России как о стране, круглый год скованной льдом, где даже слова «gêlent dans la rue» («застывают на улице»)[1304]. А русских жители Южной Европы считают «quelque chose de singulier et d’ un peu barbare» («какими-то странными и отчасти варварами»)[1305]. Фигура представителя российской элиты, графа Владимира, помогает опровергнуть этот стереотип, так как в глазах Лауры он выглядит «un vrai chevalier, un Bayard» («истинным рыцарем, Баярдом»)[1306]. В образе этого героя также заложен намек на культурную независимость. Конечно, он прекрасно владеет французским и искусством выражать свои мысли, ведь о нем говорится, что он «plus Parisien que les Parisiens mêmes pour l’ urbanité du langage» («по изысканности языка больше походит на парижанина, чем сами парижане»). При этом, однако, он считает, что «l’ imitation servile est au-dessous de la dignité de l’ homme» («рабское подражание ниже человеческого достоинства»), и находит оскорбительным стремление некоторых соотечественников копировать иностранцев.

Il avait été frappé du ridicule que quelques-uns de ses compatriotes s’étaient donné en quittant la tournure guerrière et simple, qui leur est naturelle, pour copier strictement les manières de telle ou telle autre nation. Il souffrait de voir en eux cette affectation qui contrastait si fort avec le caractère national russe, et leur disait hautement qu’ils étaient devenus la charge de ceux qu’ils voulaient imiter[1307].

(Он был потрясен тем, какими посмешищами выставляли себя некоторые его соотечественники, которые отказывались от естественного для них воинственного и простого поведения и в точности копировали манеры другого народа. Его мучило их притворство, столь несвойственное русскому национальному характеру, и он прямо говорил им, что они превратились в карикатуру тех, кому пытались подражать.)

Таким образом, европейцам не следует обманываться впечатлением, которое могут произвести на них некоторые русские, поклоняющиеся их культуре, дает понять читателю сочинительница, напротив, им стоит помнить о национальной гордости и военной мощи, благодаря которым Россия недавно сумела дать отпор Наполеону.

Во-вторых, Волконская неизменно изображает салонное общество – или, по крайней мере, провинциальные попытки равняться на столичные салоны – в негативном свете. В салоне все подчиняется бездушному этикету, это место, где царят мелочное соперничество, зависть и злоба, и «tribunal capricieux qui s’empare d’ une réputation, et qui la forme et la brise avec la même facilité» («капризный суд, властвующий над репутацией, способный с равной легкостью создать и уничтожить ее»)[1308]. Здешние завсегдатаи одержимы модой, перемены в которой кажутся им не менее важными, чем крушение империй[1309]. «Диалект» салона основан на «niaiseries fines» («тонкой глупости»), которой ни один учебник не научит иностранца[1310]. Пятнадцатилетняя девушка, замечает повествователь, может легко увлечься этим миром и не заметить его пороков, потому что это

synonyme de douceur de la vie; c’est l’ idole de la jeunesse, qui en ignore les illusions; c’est le tyran des êtres faibles, qui adorent cette figure creuse, tout en la connaissant et qui déposent à ses pieds leurs goûts, leurs inclinations, et même leurs sentiments[1311].

(синоним сладости жизни; это кумир юношества, не подозревающего о его иллюзорности; это тиран слабых созданий, которые боготворят его изможденное лицо, хотя прекрасно изучили его, и которые кладут свои вкусы, стремления и даже чувства к его ногам.)

Действие остальных историй из «Четырех повестей» Волконской – «Два племени Бразилии», «Мужи мандинго» и «Дитя Кашмира» – разворачивается на разных континентах. Пестрящие подробностями, касающимися местной флоры, пищи, материальной культуры, верований и обычаев, эти повести демонстрируют страсть к экзотике писателей-романтиков начала XIX века[1312]. Первая из них дает Волконской возможность показать разительное отличие между нравами внешне примитивных, но поистине безгрешных южноамериканских племен и изысканного европейского общества, в котором она оказалась. В конце второй истории, действие которой происходит в Сахаре, она рассуждает о мужском деспотизме и предостерегает юных девушек от излишней доверчивости[1313]. В третьей писательница дает понять, что «la société de la nature» («естественное общество») чище и приятней, чем великосветское, которое составляют люди, имеющие привычку «déguiser [leur] âme» («скрывать свою душу»)[1314].

И наконец, в «Славянской картине пятого века» экзотика и жажда неподдельной простоты возникают в связи с изображением России. В предисловии к «Славянской картине» Волконская объясняет, что ее произведение представляет собой исследование занятий, порядков, нравов и обрядов древних славян, живших на берегах Днепра[1315]. На страницах романа она постоянно ссылается на разные научные авторитеты, чтобы обосновать свое описание жизни древних славянских племен, в частности на «Историю государства Российского» Карамзина, одиннадцать томов которой уже вышли к концу 1824 года, когда была опубликована «Славянская картина». Таким образом, это произведение действительно в определенной степени является компиляцией доступных автору исторических данных о дописьменной славянской культуре[1316]. Однако в конечном счете оно напоминает исторические повести Карамзина, будучи не столько этнографической зарисовкой, сколько приятной выдумкой, способствующей созданию нового национального мифа. (Это заметил в своем ироничном отзыве на роман Стендаль[1317].) Действительно, древляне, среди которых герой Волконской Ладовид находит себе невесту, Милиаду, – голые дикари, отчаянно нуждающиеся в цивилизации, но поляне, народ Ладовида, отличаются природной добродетелью, которой в итоге поддается Милиада, и их ждет прекрасное будущее.

Высказывалось мнение, что с точки зрения истории литературы франкоязычные тексты российских писательниц начала XIX века «имеют большое значение для развития женской прозы на русском языке»[1318]. Отмечается, что изображение героинь в «Четырех повестях» предвосхищает психологическую прозу писателей-романтиков, а в «Лауре» Волконская «разрабатывает темы и стиль светской повести» еще до того, как этот жанр утвердился в России, и поднимает «тему женщины, скованной условностями света»[1319]. Путь, который проходит Лаура, «от изоляции в замке тетки до возвращения в лоно семьи, перемежающийся ошибками светской жизни и неудачами в учебных занятиях, – считает Алессандра Този, – отражает рамки, ограничивавшие свободу женщин в начале XIX века в светском европейском обществе, рамки, за пределы которых пыталась выйти и сама Волконская»[1320]. С точки зрения социальной и культурной истории языка «Четыре повести» Волконской и эпистолярные романы Головкиной и Крюденер представляют интерес, так как демонстрируют уровень владения французским языком российской аристократии и возможность достигнуть успеха в литературном мире, которую обеспечивало женщинам такое владение французским.

В то же время, возможно, эти произведения являются лучшими из того, что было создано россиянами на французском в жанре прозы. На основе этих текстов не стоит делать обобщений о языковой компетенции всех российских дворянок и тем более делать вывода об их плохом владении русским языком. Не вызывает сомнения, что по крайней мере Крюденер и Волконская гораздо лучше изъяснялись по-французски, чем по-русски, но ни одну из них нельзя считать типичной российской аристократкой александровской эпохи, если такая типизация вообще возможна. Несмотря на то что Крюденер была россиянкой, она происходила из прибалтийских немцев. Неизвестно, насколько хорошо она владела русским, но в раннем детстве ее обучали французскому и немецкому[1321]. До того как в 1802 году она овдовела, Крюденер двадцать лет была замужем за дипломатом, происходившим из немецкой семьи, проживавшей в Российской империи. К тому же почти всю жизнь она провела за рубежом, в Дании, Италии, Германии, Франции и Швейцарии. Волконская же воспитывалась за границей и основательно не изучала русский язык до 1820-х годов, когда ей исполнилось тридцать лет и были написаны «Четыре повести». Только в этом зрелом возрасте она стала писать литературные тексты по-русски; среди них особенно выделяется грандиозная по своему замыслу повесть о княгине Ольге, правившей Киевским государством с 945 по 960 год. Однако после того как писательница навсегда переехала в Италию, повесть осталась неоконченной, и в течение ее жизни было опубликовано лишь несколько «песен»[1322].

* * *

Русский корпус текстов на французском (куда входят как женская проза, которую мы только что рассмотрели, так и эго-письмо и разнообразные примеры дворянской поэзии и прозы, которые мы анализировали в предыдущих разделах этой главы), конечно, можно считать вкладом во французскую литературу. В этом отношении французские тексты российских авторов можно поставить в один ряд с произведениями, созданными франкоязычными писателями многих других национальностей – например, отдельными пьесами шведа Августа Стриндберга, итальянца Витторио Альфьери, румына Эжена Ионеско и некоторыми пьесами, романами и короткими прозаическими произведениями ирландца Сэмюэла Беккета. Однако среди русского корпуса текстов, который мы описали, только «Валери» Крюденер заслуживает особого внимания как феномен французской литературы. По этой причине, вероятно, несмотря на множество функций, которыми обладал в России письменный французский язык, он никогда не составлял серьезной конкуренции русскому языку в области литературы. За редкими исключениями (самыми заметными, по всей видимости, являются «Воспоминания» Ростопчина и «Философические письма» Чаадаева, которые мы рассмотрим в следующей главе, а также «Валери» Крюденер) франкоязычные сочинения российских авторов не достигают художественного и интеллектуального уровня, который отличает некоторые произведения двуязычных писателей других национальностей. По замечанию Лотмана, они занимают маргинальное положение[1323]. Скорее всего, объяснить относительную бедность корпуса русской беллетристики на французском языке можно тем, что с конца XVIII века российские писатели начали считать себя не любителями, предающимися аристократическим забавам, а патриотически настроенными представителями этноса, стремящегося к независимому самовыражению на родном языке, к чему, например, явно пришла Волконская в 1820-е годы. Такая высокая цель требовала от авторов обращения к русскому языку.

В этой главе нашей задачей было рассмотреть приватные и публичные тексты, написанные русскими на французском языке и имевшие цели, связанные с социальной и культурной жизнью, в период, который мы можем обозначить как золотой век русской франкофонии и который длился с середины XVIII века до конца царствования Александра I в 1825 году. В это время Россия превратилась в европейскую культурную, а также значительную военную державу, а российское дворянство стремилось стать частью европейской социальной элиты и культурного сообщества. Теперь мы обратимся к еще одной важной функции французского как письменного языка в России, а именно к его использованию для общения с внешним миром в сфере культурной дипломатии, культурной политики и для построения крупномасштабных историософских и геополитических суждений. Эта функция французского языка возникла в начале XVIII века и сохранялась на протяжении долгого времени после царствования Александра I.

Глава 7. Французский как язык культурной пропаганды и политической полемики

Изменение образа России

В России XVIII–XIX веков французский язык имел еще одну важную функцию помимо тех, которые мы рассмотрели в предыдущих главах: он должен был способствовать созданию определенного образа расширяющейся Российской империи и формирующейся русской нации у других европейских народов, которые, не зная русского языка, не имели прямого доступа к информации об этой стране. Эта по сути пропагандистская функция русской франкофонии имела как культурное, так и политическое измерение[1324]. Французский язык позволял распространить за границей сведения о достижениях светской культурной элиты, недавно появившейся в России. Он также был средством, с помощью которого российские монархи и патриоты России могли защищать от нападок российское общество и государственное устройство своей страны. Однако французский могли использовать не только апологеты российской власти, но и ее противники, стремившиеся выразить свои претензии, сплотить недовольных соотечественников и включиться в споры о взаимоотношениях России и Европы. По этой причине начиная со времени царствования Николая I французским языком пользовались российские писатели самых разных политических убеждений, как верноподданнических, так и оппозиционных, желая завоевать сторонников среди европейской публики и среди представителей российской политической, общественной и интеллектуальной элиты.

Попытки российских властей воздействовать на общественное мнение в Европе были уже в первой половине XVIII века, еще до того, как французский утвердился в качестве самого престижного европейского языка при российском дворе и среди высшего дворянства. Когда Россия вышла – в понимании философов эпохи Просвещения – из «тьмы» допетровской Московии и заняла одно из главных мест среди европейских наций, ее образ вызвал обеспокоенность у европейцев, опасавшихся набиравшей силу империи. Для русских образ их страны также стал важной темой, поскольку они понимали, что принятие их в содружество европейских наций зависело не только от реального состояния российского общества, экономики, вооруженных сил, науки, литературы и искусства, но и – возможно, даже в большей степени – от того, как их воспринимают в Европе.

Общественное мнение на Западе в XVIII веке уже во многом формировалось прессой, особенно франкоязычной[1325]. Периодика на французском языке распространялась почти во всех европейских странах: например, в немецкоязычных княжествах и Великобритании и главным образом в Голландии (или, как она тогда официально называлась, Республике Семи Объединенных Нижних Земель)[1326]. До 1765 года не менее дюжины периодических изданий на французском языке выходили в то или иное время в одном только Гамбурге[1327]. Начиная с петровского времени россияне стали использовать эти издания в целях пропаганды. Иногда, чтобы завоевать благосклонность журналистов, требовались финансовые поощрения, о чем писал французский эмигрант, живший в России в середине XVIII века, в полемическом тексте, который он написал с целью «защитить и прославить» эту страну, вложив в уста русского такие слова: «Нужно дорого платить за историю своей страны, если мы хотим, чтобы она делала нам честь»[1328]. Но дело было не только в деньгах. Страна, которая, как Россия, стремилась создать свой положительный образ, должна была обзавестись сторонниками, которые способствовали бы появлению у журналистов и европейской публики интереса к «новому», незнакомому им обществу. Во многих отношениях использование франкоязычной прессы с целью продвижения своего образа, которое мы опишем в данном и следующих разделах, кажется удивительно знакомым человеку XXI века: мы видим то, что теперь называется нетворкингом, видим литературных агентов, законодателей общественного мнения, рекламу, «связи с общественностью», обеспечение событиям нужного освещения в прессе и работу над имиджем.

Еще до начала царствования Петра Великого русские время от времени обращали внимание на то, что писали об их стране в европейских газетах. Например, их беспокоило, что в голландских изданиях титул царя Алексея Михайловича, отца Петра, воспроизводили не полностью, именуя его просто «князь Московии»[1329]. Однако только с восшествием на престол самого Петра российские власти начали по-настоящему пристально следить за тем, что говорилось о России и ее монархах в западной прессе. Переводчики уже упомянутой газеты «Вести-Куранты»[1330] играли в этом важную роль. К 1720 году работники Посольского приказа уже следили за гораздо бо́льшим количеством западных газет, чем их предшественники в XVII веке, включая ведущие голландские газеты, издававшиеся на французском языке. Другим важным отличием было то, какие новости выбирались для обозрений: в петровское время особое внимание стали обращать на новости о России[1331]. По этой причине в экземплярах франкоязычной «Gazette de Leyde», хранящихся в российских архивах, встречаются пометы переводчиков о том, что они «чтены и противного нет» или что встречается нечто «вредное»[1332]. Если обнаруживалось что-то «противное», российские власти быстро принимали меры. Так, гамбургским властям неоднократно отправляли от лица Петра требования приструнить местных журналистов[1333]. Создание положительного образа России на Западе затруднялось неистребимостью стереотипов, созданных путешественниками XVI–XVII веков, описывавшими Россию как царство тирании, суеверий и варварских нравов и обычаев[1334]. Существование этих предрассудков объясняет, почему французы «все враждебно относятся к России», как жаловался в 1711 году Григорий Иванович Волков, секретарь российского посольства в Париже. Какими бы хорошими ни были новости из России, французы не желали их слышать и не позволяли газетам публиковать их. По словам Волкова, возможно, было бы более целесообразно «заручиться поддержкой издателей газет, чтобы они печатали благоприятные для нас новости»[1335].

Чтобы преодолеть эту враждебность, российские литературные агенты (несмотря на анахроничность термина, он адекватно характеризует то, чем занимались эти люди) в начале петровского царствования пытались повлиять на западную периодику и задействовать иностранных издателей, чтобы опровергнуть негативное мнение о России и популяризировать положительный образ своей страны. Одним из первых препятствий, с которыми им пришлось столкнуться, была книга, озаглавленная «Любопытное и новое известие о Московии», написанная представителем французского короля Фуа де ла Невиллем, который изобразил молодого российского монарха восточным деспотом, северным Нероном[1336]. Сподвижник Петра Франц Лефорт, возглавлявший царское Великое посольство в западные страны в 1697–1698 годах, был непосредственным образом вовлечен в кампанию, призванную дискредитировать книгу Невилля[1337].

Немецкий дипломат Генрих фон Гюйссен, поступивший на российскую службу в 1702 году, также показал себя усердным и активным агентом, согласившись переводить петровские указы, печатать и распространять их за границей и просить людей, обучавшихся в Голландии, Германии и других странах, посвящать свои произведения царю, членам его семьи или его министрам. В 1705 году Гюйссен был отправлен в Германию, где он пытался уговорить Юстуса Готтхарда Рабенера, редактора знаменитого лейпцигского журнала «Die Europäische Fama», публиковать материалы, благоприятные для России[1338]. Вследствие этого журнал вступил в полемику с другими периодическими изданиями, например «Le Mercure historique et politique» (1686–1782, издавался в Гааге), «Lettres historiques» (издавался в Амстердаме) и «L’ Esprit des cours de l’ Europe» (сначала издавался в Гааге, затем – в Амстердаме), защищая честь российской армии[1339]. В «Die Europäische Fama» печатались портреты российских государственных деятелей, сопровождавшиеся текстами, прославлявшими их заслуги[1340], а также стихи в честь царя на французском, немецком и латинском языках и описание парадных въездов царя и его армии в Москву и Санкт-Петербург. Еще в одном журнале, влиятельном «Acta Eruditorum» (1682–1782, выходил в Лейпциге на латыни), Гюйссен разместил тексты, призванные показать, как развивались образование и наука в России[1341]. В 1706 году он опубликовал несколько статей в разделе «Литературные новости» выходившего во Франции журнала «Mémoires pour l’ histoire des sciences et des beaux-arts», более известного как «Le Journal de Trévoux»[1342]. Гюйссен не только занимался размещением публикаций в прессе, но и распространял брошюры, которые должны были представить российские дела в самом выгодном свете[1343]. Так, в брошюре, датированной 1706 годом, наряду со сведениями о географии и истории Московии обнаруживается описание учебного плана, который Гюйссен составил для наследника российского престола[1344]. Этот план примечателен гуманистическими взглядами, которые нашли в нем отражение, а также тем, что он начинался с напоминания о важности французского языка в образовании царевича. Очевидно, что его целью было показать, что российские правители были знакомы с европейской культурой и что царевича воспитывали как будущего просвещенного монарха[1345].

В тот же период, после победы России над шведской армией под Полтавой в 1709 году, российский посол в Голландии Андрей Артамонович Матвеев воспользовался этим событием как поводом для публикации текста о различных российских достижениях. Отчет об этом военном триумфе, написанный самим Петром Великим, был переведен на французский язык и опубликован в Голландии в виде брошюры. Вскоре появилась и карта битвы, она была напечатана в Гааге издателем Пьером Гюссоном (Pierre Husson) в большом формате и сопровождалась комментариями на французском[1346]. Кроме того, Матвеев способствовал выходу еще одной франкоязычной публикации, в которой описывались торжества и фейерверки, устроенные им по приказу Петра в Гааге для празднования победы[1347].

Еще одна серьезная попытка повлиять на европейскую аудиторию, используя иностранные языки, была предпринята в 1718 году, когда Петр издал манифест, в котором лишал своего сына Алексея, обвиненного в измене, права на наследование российского престола. Манифест был опубликован на русском и немецком языках в Санкт-Петербурге и на немецком языке в Риге и Лейпциге. Было еще несколько немецких изданий, в которых не указано место публикации, два издания на французском языке (одно вышло в Париже, другое – в Гааге), одно на голландском (опубликовано в Амстердаме) и одно на польском. Некоторые издания содержали выдержки из переписки Алексея[1348]. «Объявление розыскного дела и суда» над царевичем также было опубликовано на иностранных языках: существует по крайней мере два разных издания этого документа на немецком, французское издание (выпущено в Нанси), одно на голландском (выпущено в Амстердаме), одно на английском (выпущено в Лондоне) и еще одно на латыни. Французскую версию объемом более 380 страниц предваряло предисловие издателя, в котором говорилось, что у Алексея «от природы дурной характер», и восхвалялась «сдержанность» Петра, который не хотел приговаривать сына к смерти, хотя законы это позволяли[1349]. Однако этим дело не ограничилось: позиция Петра Великого относительно царевича Алексея была выражена также на страницах «Le Mercure historique et politique» в Голландии и опубликована в виде еще одной брошюры (ил. 12)[1350]. Целью всех этих публикаций было убедить европейское общество в том, что царь мог законно лишить провинившегося царевича прав на престол и что Алексей умер естественной смертью. Российскому послу в Версале барону Шлейницу было приказано «свести на нет и категорично опровергнуть несправедливые и безосновательные разговоры» на эту тему[1351]. Очевидно, российское правительство стояло и за публикацией в 1718 году немецкой книги, где без непосредственного указания на Россию утверждалось, что правитель имеет полное право лишить престола своего прямого наследника[1352]. Таким образом, немецкий и французский были главными языками, служившими целям российской пропаганды в Европе в начале XVIII века; тогда же стали использовать для пропаганды франкоязычную прессу[1353].

Ил. 12. Титульный лист «Relation fidelle de ce qui s’est passé au sujet du jugement rendu contre le Prince Alexei et des circonstances de sa mort» (1718), то есть официального отчета о наказании Петром Великим его сына, царевича Алексея, и обстоятельствах его смерти. Книга хранится в Российской национальной библиотеке, любезно предоставившей нам это изображение.

Еще одно периодическое издание, выходившее на французском языке в Амстердаме с 1720 по 1740 год, «La Bibliothèque germanique»[1354], почти с самого начала своего существования также использовалось учеными и литературными агентами, состоявшими на русской службе, в целях пропаганды. Новости о России появлялись в этом журнале на постоянной основе. Особенно полезной для улучшения образа России могла быть информация об опубликованных книгах: читатели должны были сделать вывод о том, что Россия была вовсе не варварской Московией, а местом, где начала развиваться интеллектуальная жизнь. Очевидно, в это время русские начали интересоваться европейскими политическими идеями: в «La Bibliothèque germanique» можно встретить, например, информацию о переводе на русский язык произведений немецкого юриста и политического философа Самуэля фон Пуфендорфа[1355]. Особенно ценились сообщения о том, какие книги о жизни Петра Великого выпускали в России, и на страницах франкоязычной периодики о Петре стали писать как о «герое». Считая православие набором обычаев, которые просвещенный монарх мог бы исправить, иностранные журналисты отмечали меры, которые Петр принимал против православной церкви. Их не нужно было убеждать в том, что Петр принес цивилизацию в Россию, так как основания для петровского «мифа», к которому мы еще обратимся, уже были заложены. В то же время они разделяли отрицательное мнение о допетровской России, которого придерживалось большинство авторитетных писателей того времени, и соглашались с ними в том, что русские люди демонстрировали «крайнюю привязанность» к невежеству и своим древним обычаям, «какими бы абсурдными они ни были»[1356].

«Le Journal littéraire d’ Allemagne, de Suisse et du Nort и La Nouvelle Bibliothèque germanique» (1746–1759) продолжили традицию положительного освещения событий в России. Выдерживая доброжелательный тон, они публиковали большие статьи о Санкт-Петербургской академии наук и ее трудах. Так, анализ шести томов трудов Академии, опубликованный в этом журнале в 1738 году, занял 25 страниц. «Le Journal littéraire» печатал оглавления журнала Академии и подробные обозрения докладов, сделанных членами Академии о результатах своих изысканий. Среди них были, например, резюме докладов историка и ориенталиста Готлиба Зигфрида Байера, Леонарда Эйлера[1357] и профессора медицины и анатомии Иосии Вейтбрехта[1358]. Особый интерес представляет доклад Байера как пример попытки представить Россию в лучшем свете. Байер заявлял, что русская нация очень древняя и что она была угрозой Константинополю еще в IX веке[1359]. Таким образом, создавалось впечатление, что еще Киевская Русь имела влияние далеко за пределами своих границ. В том же томе «Le Journal littéraire» была опубликована статья об «Астрономических наблюдениях господина Де Лиля» за 1738 год и еще одна статья – «Описание и точное изображение Ледяного дворца» еще одного члена Санкт-Петербургской академии, физика Георга Вольфганга Крафта[1360].

Если франкоязычные журналы эпохи Просвещения и предлагали своим читателям положительный образ России, то это объяснялось не только интересом к стране, в которой происходили большие изменения, но и тесными контактами между российскими учеными и агентами и европейскими периодическими изданиями. Эти многочисленные связи поддерживались по крайней мере с момента основания Санкт-Петербургской академии наук, а точнее, с того момента, когда возник замысел ее основания. Ученые из Санкт-Петербурга и российские агенты вели переписку, например, с Даниэлем Эрнстом Яблонским, проповедником при прусском дворе, который долгое время был секретарем и вице-президентом Бранденбургского общества наук и президентом Берлинской академии наук, а также был близок с издателями «La Bibliothèque germanique». Они также переписывались с Иоганном Генрихом Самуэлем Формеем, непременным секретарем Берлинской академии наук и редактором «La Bibliothèque». Гюйссен, Эйлер и И. Д. Шумахер играли особенно активную роль в этой академической дипломатии. Гюйссен, почетный член Берлинского общества наук, часто переписывался с Яблонским[1361]. Шумахер в 1721 году по приказу Петра Великого посетил несколько европейских стран, надеясь привлечь ученых в будущую Академию, установить контакты и наладить сотрудничество и переписку с ними. Среди тех, с кем вел дискуссии Шумахер, были Яблонский и Матюрен Вейсьер Ла-Кроз, протестант, ставший прусским королевским библиотекарем и профессором философии во Французском коллегиуме Берлина[1362].

Ряд петербургских академиков – Готлиб Зигфрид Байер, Жозеф-Николя Делиль, Даниил Бернулли, Христиан Гольдбах и Георг Бернгард Бильфингер – напрямую общались с редакторами «La Bibliothèque germanique». Некоторых членов «Société Anonyme» (Анонимного общества) – общества литераторов, основавших «La Bibliothèque germanique», связывали с Россией и семейные отношения. Луи Ланфан, сын Жака Ланфана, одного из редакторов журнала, был проповедником в протестантском приходе в Москве в 1698–1701 годах. Леопольд де Бособр, сын Исаака де Бособра, еще одного издателя этого журнала, состоял с 1720 года на военной службе в России (он дослужился до звания генерал-майора), где он и обосновался окончательно[1363]. (То, что новости о российской науке так широко распространялись на французском языке среди немцев, объясняется преобладанием гугенотов в берлинских ученых кругах.) Таким образом, российские связи с «La Bibliothèque germanique» были весьма многочисленными и тесными, но ученые, работавшие в России, имели доступ и к другим журналам, например через французского писателя-гугенота Жана Руссе де Мисси, автора истории царствования Петра Великого[1364]. Руссе был выдающимся журналистом первой половины XVIII века; он публиковался, в частности, в амстердамских журналах «Le Mercure historique et politique» и «La Bibliothèque raisonnée des ouvrages des savans de l’ Europe». Он поддерживал связь с Санкт-Петербургской академией, особенно с Шумахером, и находил авторов, которые могли бы подготовить обзор работ, изданных Академией, или сам составлял подобные обзоры, например для «La Bibliothèque raisonnée»[1365].

Влияние, которое Россия могла оказать на западную периодику с помощью таких литературных агентов, как Гюйссен, и контактов европейских научных журналов с Санкт-Петербургской академией наук, по-видимому, стало менее интенсивным в середине XVIII века. В то же время Иван Иванович Шувалов, новый фаворит императрицы Елизаветы с конца 1740-х годов, занимался развитием культурной пропаганды, поручая франкоязычным авторам из своего окружения создание литературных и полемических трудов. Возвышение «французской партии», выдающимися представителями которой были Шуваловы и Воронцовы, свободно говорившие по-французски, нашло отражение в учреждении в Санкт-Петербурге в 1755 году первого российского периодического издания на французском языке (и, строго говоря, первого российского литературного журнала) «Le Caméléon littéraire» барона Теодора-Анри де Чуди[1366]. В нем под контролем Шувалова публиковались статьи на разные темы, от истории и литературы до педагогики. В «Отрывке из третьего тома сатирических писаний, напечатанных по-немецки в Лейпциге» Чуди касается проблемы воспитания дворянских детей, рассуждая о таких вопросах, как выбор учителя, о родителях, которые не понимают своих обязанностей, и о внимании, которое следует уделять дворянскому образованию. Его замечания относятся именно к российскому дворянству[1367]. Образование было главной темой для этого журнала, и это не случайно, учитывая интерес, который проявлял к этой проблеме Шувалов, основатель Московского университета, считавший это учреждение залогом качественного дворянского образования, угрозой которому, по его мнению, были нехватка опыта у учителей (особенно иностранцев) и неумение невежественных дворян выбрать достойного учителя для своих отпрысков. В своем журнале Чуди отдавал должное реформам, проводимым его покровителем, и, восхваляя Елизавету за продолжение дела ее отца, высоко оценивал «новое учреждение, которое по Ее милости было только что создано ради блага Ее народа, знаменитый университет, которым Москва украсит свою достойную древность»[1368]. Он также подчеркивал практическую сторону изящных искусств и с одобрением высказывался о попытках российских монархов перенести западное искусство в Россию. «Августейший основатель этой великолепной империи и верный последователь Александра Великого, – рассыпался в комплиментах Чуди, имея в виду Петра Великого, – употребил всю свою огромную власть для поощрения развития искусств»[1369].

Таким образом, уже в елизаветинскую эпоху франкоязычная периодика появилась в самой России и начала играть роль в формировании позитивного образа российского общества, дополняя материалы, которые с петровского времени появлялись в европейской франкоязычной прессе, и другие публикации, созданные по инициативе ученых и агентов, находившихся на русской службе. Эти пропагандистские усилия отвечали потребностям российских властей, хотя зачастую трудно сказать, были ли публикации, в которых о России и ее правителях говорилось в доброжелательном тоне, написаны с подачи российских властей или они появлялись по инициативе самих журналистов. В любом случае образ Петра Великого, царя, который открыл Россию западным влияниям, занимал важнейшее место в попытках сформировать у европейцев положительное видение России, свидетельства чему можно увидеть на страницах «La Bibliothèque germanique» и в процитированных нами замечаниях Чуди. Сторонники Петра, особенно Прокопович и Кантемир, начали прославлять великого реформатора сразу после его смерти. Их похвалы впоследствии подхватили Ломоносов и авторы конца XVIII века, и через посредство Карамзина они вошли в широкую «западническую» традицию русской мысли. На Западе также разные писатели – включая Руссе де Мисси, Бернара де Фонтенеля, Обри де ла Моттре и Элеазара де Мовильона[1370] – уже во второй четверти XVIII века создавали петровский «миф». Затем, в конце елизаветинского правления, к нему обратились Жак Лакомб[1371] и особенно Вольтер, который по просьбе российского двора написал двухтомную «Историю Российской империи в царствование Петра Великого» (1759–1763), поддержав этот миф своим авторитетом[1372].

Появление «Истории» Вольтера иллюстрирует роль, которую русские власти играли в литературных предприятиях, способных принести пользу Российской империи, ведь Вольтер начал работать над своим трудом в 1757 году по приглашению русского двора[1373]. Чтобы облегчить работу писателя, И. И. Шувалов организовал подготовку относящихся к этой теме документов, которыми не могли пользоваться предшествующие историки, и предоставил их в распоряжение писателя. В описании петровского царствования Вольтер довольно лестно отзывался о Елизавете, которая во время выхода первого тома все еще была у власти. Например, он писал о мягкости (douceur) елизаветинского правления, в частности одобрял отмену смертной казни[1374]. Он в целом хвалебно высказывался в адрес всех четырех правительниц, находившихся на российском престоле после Петра Великого: совместно, заявил он в конце второго тома (опубликованного после смерти Елизаветы), они довели начинания Петра до совершенства[1375].

Петр, подчеркивал Вольтер, был основателем и отцом своей империи[1376]. «Петр родился, – заявлял он, – и Россия образовалась»[1377]. Большим влиянием, которое Россия приобрела в европейских делах к моменту написания этого сочинения Вольтером, она была обязана исключительно трудам Петра[1378]. Он создал все ab ovo. И как много препятствий, учиненных противниками изменений, пришлось преодолеть Петру, чтобы потомки смогли пользоваться благами, которыми он хотел одарить своих подданных[1379]! Законы, «полиция» (под которой понималось надлежащее гражданское управление), политика и военная дисциплина, морской флот, торговля, производство, науки и искусства – все было усовершенствовано в соответствии со взглядами Петра[1380]. Вольтер восхищался волей, энергичностью, упорством и любознательностью Петра, его интересом к цивилизациям за пределами его государства, его постоянным обращением к принципу практичности. Ему нравилось, что Петр предпочитал простоту показной красоте, а, когда речь шла о награждении подданных, заслуги ценил больше, чем происхождение. Согласно Вольтеру, Петр выигрывал в сравнении со своим главным противником Карлом XII, королем Швеции, о котором Вольтер также написал историческое сочинение[1381]. В целом, объявил Вольтер в заключительном похвальном слове, основатели государств, которые давно управляются по законам цивилизации, должны сказать:

Если в морозной мгле древней Скифии человек, движимый одной лишь силой своего гения, совершил столь великие деяния, то что же должны совершать мы в государствах, где соединенными усилиями многих столетий облегчено нам все?[1382]

Таким образом, Вольтер вступил в полемику с давним мнением Запада о России как о стране «бесконечной жестокости», «грубом варварском царстве»[1383].

Что же в таком случае не устроило русских в этой «Истории» Петра? Вольтер, как и Прокопович в речи на погребение императора[1384], изобразил его человеком, полностью изменившим страну. Заявляя, что «законы, нравы и искусства» были для России новшеством[1385], он тем самым обесценил ее допетровское прошлое. До Петра, утверждал Вольтер, в российских традициях, одежде и нравах было больше от Азии, чем от христианской Европы[1386]. К тому же каким бы великим ни был Петр (как на то указывает заглавие книги Вольтера), он был склонен к жестокости. В самом деле, возможно, именно потому, что Петр был так далек от «нежных» нравов современной ему Европы, размышлял Вольтер, он и вызвал такое любопытство в Западной Европе[1387]. Поэтому «История», несмотря на желания тех, кто инициировал ее создание, не смогла полностью развеять негативные мнения о России, несмотря даже на то, что Вольтер, говоря о жестоких деяниях Петра, писал и о том, например, что показательная строгость может быть необходима в определенное время и в определенном месте, если требуется охранить закон[1388]. Для российских писателей екатерининской эпохи, знакомых с «Историей» и другими иностранными сочинениями, в которых Россия подвергалась большей критике, книга Вольтера могла показаться констатацией принципиальной неполноценности России. Перестройка европейского ментального ландшафта, происходившая в эпоху Просвещения, когда пространство делилось скорее на Восток и Запад, чем на Север и Юг, зачастую усиливала это впечатление, поскольку Запад, и в особенности Франция, наделялся более высоким статусом и утверждалось, что «западный» мир обладает безусловными достоинствами[1389]. Поэтому россиянам нужно было продолжать попытки убедить европейскую читающую публику в достоинствах своей державы. В царствование Екатерины II они доказали, что способны это делать с большим успехом, используя язык Республики словесности, который они к тому времени уже освоили в достаточной степени.

Культурная пропаганда на французском языке в эпоху Екатерины II

Принятое в конце елизаветинского правления решение двора обратиться к Вольтеру было вызвано осознанием одного факта: франкоязычные писатели из окружения Шувалова, практически неизвестные в Республике словесности, не могли широко распространять позитивный образ России в Европе[1390]. Также и единственному франкоязычному журналу в Санкт-Петербурге, «Le Caméléon littéraire», было не по силам охватить большое количество читателей за пределами России, даже учитывая поддержку Шувалова. Необходима была более смелая стратегия пропаганды. Ранним свидетельством использования такой стратегии, вероятно, было появление в 1760 году статьи «Письмо молодого русского вельможи» в «L’ Année littéraire» – периодическом издании, основанном аббатом Эли Фрероном. В этой статье, по всей видимости принадлежавшей перу Андрея Шувалова, сына графа Петра Ивановича Шувалова, который приходился И. И. Шувалову кузеном, говорилось о развитии литературы в России, а также о Ломоносове и Сумарокове – наиболее выдающихся российских писателях того времени[1391]. Публикация этого «письма» также свидетельствовала о возникновении новых контактов, установленных во время Семилетней войны, когда Санкт-Петербург сблизился с Парижем: в 1756 году Франция заключила союз с Австрией и искала поддержки также и у России. Шевалье д’ Эон де Бомон, посетивший Санкт-Петербург в 1767 году в качестве секретаря французского дипломата шевалье Дугласа, сотрудничал с Фрероном. Д’ Эон сблизился с некоторыми российскими аристократами, членами семей, которые, по его мнению, составляли «французскую партию» в России (в письмах он упоминает И. И. Шувалова, графа Михаила Илларионовича Воронцова, вице-канцлера империи, его племянницу Екатерину, будущую княгиню Дашкову, и других). По словам д’ Эона, Дуглас затеял литературную переписку с Парижем, чтобы позабавить скучавший российский двор. Именно д’ Эон был главным источником сведений о России, полученных Фрероном. Публикация этого материала помогла Фрерону, хранившему верность французскому правительству, потешить российское самолюбие в тот момент, когда Франция убеждала Россию стать ее союзницей[1392].

Начатые при Петре Великом и продолжавшиеся при Елизавете Петровне попытки установить контакты с благосклонно настроенными европейцами с новой энергией возобновились при Екатерине II. Новая императрица умело налаживала отношения с писателями и журналистами, занимавшими значимое положение в культурном и интеллектуальном мире Франции, такими как Фридрих Мельхиор Гримм, Вольтер и Дидро. Как и елизаветинские придворные, она понимала, каким образом можно использовать прессу, и часто обращалась к ней, чтобы объявлять европейскому читателю о своих достижениях. Известие о перевороте, в результате которого она свергла своего мужа Петра III, довольно быстро попало в «Journal encyclopédique», вероятно, благодаря Франсуа-Пьеру Пикте, входившему в окружение императрицы, который сообщил о случившемся Вольтеру, который, в свою очередь, проинформировал об этом журнал. Новость быстро распространилась в западной прессе и среди прочих появилась в «Gazette d’ Utrecht»[1393]. Эти связи обеспечили Екатерине уважительное отношение уже в первые дни правления: «Российский трон, – читаем мы, например, в «Journal encyclopédique» за 1762 год, – теперь занимает правительница, на которую стоит равняться королям»[1394]. В следующем разделе этой главы мы подробнее рассмотрим использование франкоязычной прессы российской пропагандой в екатерининскую эпоху и после ее завершения. Мы также поговорим о роли переводов на французский язык русских текстов (включая написанных самой Екатериной или выражающих ее позицию) в дальнейшем улучшении образа России. Однако сначала нам необходимо остановиться на умении Екатерины совершать успешные пропагандистские ходы, публично сообщать о своих достижениях и добиваться за них похвалы. Также следует отметить ее собственный вклад в полемическую литературу на французском языке, целью которой была защита России от критики[1395].

История «освещения в СМИ» (как мы назвали бы это сегодня) приобретения Екатериной II библиотеки Дидро в 1765 году демонстрирует роль связей в западных журналистских кругах для распространения информации о деяниях новой российской императрицы[1396]. В марте того года И. И. Бецкой по совету российского посла во Франции отправил положительный ответ на сделанное Гриммом предложение: российский двор купит библиотеку у Дидро, который в то время испытывал финансовые затруднения. 15 апреля письмо Бецкого появляется у Гримма в его «Correspondance littéraire», посвященной событиям культурной жизни. 20 апреля новость появилась в «Nouvelles à la main» художественного критика Луи Пети де Башомона. К концу месяца об этом говорили на своих страницах также «Journal des dames» («Дамский журнал», издававшийся в Париже) и «Courrier d’ Avignon». В последнем известие предваряли хвалебные слова в адрес Екатерины: «Императрица России поддерживает и взращивает в своем государстве вкус к литературе, который ввел Петр Великий вместе с другими вкусами культурных народов»[1397].

Такая реклама, безусловно, делала честь российской монархине. Вольтер, Жан-Жак Руссо, Жан-Батист Лерон Д’ Аламбер, поэт и драматург Клод-Жозеф Дора и многие другие быстро узнали о приобретении Екатериной библиотеки Дидро и поспешили выразить ей свое одобрение. Барон Поль Анри Гольбах писал одному из своих корреспондентов: «Это деяние, столь же чуткое, сколь щедрое, показывает, что в Тартарии помыслы благороднее, чем во Франции»[1398]. Дора написал послание Екатерине – вероятно, по предложению Гримма[1399]; оно было опубликовано в гриммовской «Correspondance littéraire», перепечатано в «Année littéraire», а затем, в конце июля, частично воспроизведено с комментариями в «L’ Avant-coureur» (издававшемся в Париже), а в августе появилось в «Le Journal des Dames». Послание Пьера Лежье, также прославляющее Екатерину, было опубликовано в «Correspondance littéraire» в мае, частично перепечатано в «Le Mercure historique et politique» в июле, вышло отдельным изданием, рецензию на которое дал в августе «Le Journal des dames», и снова было напечатано в августе в «La Gazette littéraire de l’ Europe» (издававшейся в Амстердаме) и переиздано L’ Avant-coureur в сентябре. Воспевал Екатерину и Башомон:

Современная Семирамида не ограничивает своих намерений мудрейшим руководством <…> она также ежедневно занимает себя делами, которые делают ее знаменитой среди литераторов и любимой ими; [она] протягивает иностранным державам милосердную руку, за что ее превозносят в нынешнее время[1400].

Таким образом, как заметил Ролан Дене, эпизод из частной жизни превратился в национальное и европейское событие[1401]. Может показаться, что новости о покупке Екатериной библиотеки Дидро сами собой распространялись по интеллектуальным и журналистским кругам Просвещения, и в какой-то степени так оно и было, ведь это событие представляло собой акт меценатства, вызвавший изумление и восхищение у современников. Однако нельзя забывать о том, что центральную роль в этом медийном успехе сыграли близкий к Екатерине Гримм и его «Correspondance littéraire». В течение многих лет Дидро, Жан-Франсуа де Лагарп, Жан-Франсуа Мармонтель и Вольтер, вместе с Гриммом, поддерживали интерес европейской публики к России, работая рука об руку с российскими дипломатами, чтобы, по выражению Жоржа Дюлака, обеспечить Екатерине эффективную «пресс-службу»[1402].

И все же общественное мнение за рубежом не всегда восхищалось российскими монархами. Продолжали жить и предрассудки, источником которых были рассказы западных путешественников, в XVI–XVII веках побывавших в Московии. Как показал М. Мерво, красноречивым примером в этом отношении может быть статья в «Encyclopédie», озаглавленная «Кнут». Опираясь на устаревшие сведения Адама Олеария или Джона Перри, автор статьи заявлял, что битье кнутом «вовсе не считалось бесчестным делом» в России. Один из депутатов екатерининской Уложенной комиссии гневно отреагировал на этот текст, опубликовав опровержение в «Journal encyclopédique»[1403]. Однако несмотря на связи этого журнала с Дидро и философами и на то, что он не был критически настроен к России, подобные стереотипы вскоре появились и на его страницах, на этот раз в рецензии на «Путешествие в Сибирь» – в высшей степени неприглядное описание России, сделанное французским астрономом аббатом Шаппом д’ Отрошем[1404]. Трехтомный труд Шаппа был опубликован в 1768 году, спустя шесть лет после окончания его поездки в Тобольск по поручению Французской академии наук, отправившей его туда наблюдать за прохождением Венеры по диску Солнца 6 июня 1761 года[1405].

Сама Екатерина вступила в полемику, выпустив в качестве реакции на «Путешествие» Шаппа сочинение «Antidote» («Противоядие»), которое было написано по-французски и опубликовано анонимно в 1770 году. Это сочинение, на титульном листе которого говорилось, что оно представляет собой «изучение достоинств книги, озаглавленной „Путешествие в Сибирь“, совершенное в 1761 году по приказанию французского короля», являлось неудобоваримым подстрочным комментарием к тексту Шаппа, описывающему нравы и обычаи населения России[1406]. Приводя пространные цитаты из книги Шаппа и взывая к рассудку беспристрастного читателя, Екатерина комментирует замечания путешественника, касающиеся самых разных предметов: от истории, географии, религии, образования, искусства, науки, законов, системы вынесения наказаний, обычаев до свадебных церемоний, обеденных традиций, пищи, водочных заводов, бань, скота, игр, рыбы и других ресурсов дикой природы в России. В зачастую саркастичных и желчных возражениях она пытается обличить Шаппа как недоброжелателя, который не знает российской истории, религиозных обрядов, традиций, не говоря уже о русском языке, и которому по этой причине вообще не следует доверять. Его рассказ, утверждает Екатерина, изобилует неточностями, противоречиями, ошибочными суждениями и явной ложью. Искажений добавляет любовь Шаппа делать обобщения на основе отдельных случаев[1407]. Екатерина так возмущена тем, что Шапп написал о ее государстве, что опускается даже до личных оскорблений, заявляя (хотя к тому времени Шапп уже умер), что он или ничтожество, или лжец[1408]. «Так как вы, г. Покойный, считаете нас настоящими животными, – гневно изрекает она, – думаю, я имею право сказать вам, что при жизни вы сами поистине были зверем»[1409].

Несомненно, Екатерину рассердила неблагодарность путешественника, который очернил целую нацию несмотря на то, что ему помогли добраться до отдаленного места, где он смог сделать свои астрономические наблюдения[1410]. Однако главной причиной этой публикации послужила угроза, которую сочинение Шаппа представляло для образа России, теперь позиционировавшей себя как европейская держава, и для стратегии Екатерины, желавшей показать себя в Европе современным просвещенным монархом. Она была раздражена заявлением Шаппа (напоминающим мнение Флетчера, высказанное им почти на двести лет раньше) о том, что деспотизм превращает людей в рабов и лишает их инициативы и изобретательности. Репрессивная природа российского правительства, заявляет Шапп, замедлила развитие европейских нравов в этой стране: теперь у дворянина появились возможность общаться с иностранцами и доступ к европейским благам, но путешествия на Запад сделали его только несчастней, потому что позволили сравнить собственное положение с положением свободного человека[1411]. Главным средством защиты Екатерины от этих обвинений является указание на собственные попытки исправить законы и нравы своей нации. На любые слова Шаппа она готова ответить в обиженном тоне:

Мы не являемся и не станем жестокими или дикими. То, что мы делаем каждый день, есть и будет лучшим способом опровергнуть его. <…> Нас не раздавит железный скипетр; какая современная нация может похвалиться тем, что ее призвали, чтобы составить себе законы? Наши нравы не становятся неизменно хуже, государственное и частное образование становится лучше с каждым днем[1412].

Собственный «Наказ» Уложенной комиссии она использует в качестве главного доказательства того, что ее правительство поощряет разум, талант, чувствительность и развитие общества, которое существует даже в провинции, что подтверждается веселыми развлечениями, которым предаются ее дворяне[1413].

Упоминания о войне в «Antidote» могут создать впечатление, что российская военная мощь, как и развитие светской жизни, обеспечили Российской империи более уважительное отношение. Так, чтобы опровергнуть утверждение Шаппа, что угнетенные российские крестьяне были запуганными и трусливыми, Екатерина апеллировала к воинской доблести, находившей воплощение в сражениях первой русско-турецкой войны, которая шла в то время, когда был опубликован «Antidote»[1414]. И главное, она взяла на себя труд ответить на уничижительные комментарии Шаппа о том, что русские способны только подражать другим народам (хотя ответ получился не очень изящным):

Он конечно же хочет выставить нас подражателями, и не он один; и до него очень многие прилагали усилия, чтобы выставить подражательным народ, который более оригинален, чем многие другие, порывающиеся учить всех остальных, хотя сами никогда ничего не изобретали[1415].

Россияне действительно должны усвоить добродетели, продолжает Екатерина, но как только это случится, они смогут и перенять подходящий для них тон, и начать творить самостоятельно[1416]. Поднимется патриотическое движение, предрекает она, «борьба за то, чтобы сравняться с другими нациями и превзойти их», и эта борьба, учитывая усердие русских, их трудолюбие и характер, поведет их далеко вперед, так как не все народы могут похвастаться тем, что схватывают все на лету[1417]. Таким образом, возмущенная чувством культурного превосходства, которое демонстрирует Шапп, Екатерина защищает свою империю, благодаря чему европейский дискурс о российской подражательности трансформируется и дает начало российскому дискурсу о том, что Россия догонит и перегонит державы, считающиеся более развитыми. Слова императрицы звучат пророчески: Россия, которая совершила большой скачок за семьдесят лет (то есть с начала правления Петра Великого), может ожидать, что еще через семьдесят лет ее ждет великое будущее[1418].

В некотором смысле «Antidote» Екатерины – это очень личный документ, в котором она нападает на своего оппонента и подспудно защищает собственную репутацию. В то же время ее спор с Шаппом на языке международной дипломатии – это пример ведения культурной политики на высочайшем уровне. «Путешествие в Сибирь» Шаппа, по мнению Маркуса Левитта, следует рассматривать в контексте негласной антироссийской внешней политики Франции 1760-х годов, и, возможно, одной из его целей была поддержка этой политики. В более общем смысле «Путешествие» демонстрирует отношение к России как в определенной степени проблематичному явлению в ментальном ландшафте эпохи Просвещения. Оно было равносильно отказу от вольтеровского взгляда на послепетровскую Россию, который активно поддержали энциклопедисты Д’ Аламбер, Дидро и Гримм, а также, например, скульптор Этьен Морис Фальконе, Лагарп, Пьер-Шарль Левек, де Линь и Мармонтель. Вместо этого взгляда текст Шаппа подтверждает мысль о петровском деспотизме и подражательстве, развившуюся из описания России в фундаментальном труде Монтескье «О духе законов» и незадолго до этого опубликованном труде Руссо «Общественный договор» (1762), – мысль, к которой склонялись другие литераторы, такие как аббат Кондильяк, Мабли и Рейналь[1419]. И наконец, не следует забывать, что сочинение Шаппа было анахроничным: к моменту его публикации на троне уже около шести лет была Екатерина, но книга была основана на впечатлениях от России времен царствования Елизаветы и Петра III[1420]. По этой причине на «Путешествие в Сибирь» требовалось дать весомый и авторитетный ответ, что и было целью Екатерины, хотя шансы «Antidote» на успех были невелики, учитывая необходимость для императрицы соблюдать анонимность.

Русская пропаганда и франкоязычная пресса в царствования Екатерины II и Александра I

Некоторые европейские государства по вполне понятным причинам не устраивало то влияние, которое Россия имела в Европе в правление Екатерины II и благодаря которому с этой державой приходилось считаться и даже опасаться ее. Поэтому неудивительно, что именно в 1770-е годы, которые были временем первой русско-турецкой войны, Пугачевского восстания и первого раздела Польши, полемическая борьба с Россией особенно обострилась, что показал Жорж Дюлак. Тот факт, что правители и политики, включая саму Екатерину, действительно читали подобные полемические тексты, придавал им еще большую важность. В самом деле, то, что писала о России пресса, могло иметь для нее даже финансовые последствия: не случайно голландские банкиры считали ее нестабильной, из-за чего у нее возникли трудности с займом средств, столь необходимых во время войны с Турцией[1421].

Как следствие, российскому двору и его сторонникам нужно было продолжать или даже активизировать попытки, подобные тем, что были предприняты в первой половине XVIII века, с целью повлиять на иностранную прессу и сформировать европейское мнение. Во время расцвета антироссийской пропаганды, поддерживаемой французским правительством, российский посланник в Гааге князь Дмитрий Алексеевич Голицын наладил контакты с журналом Жана Манзона «Courrier du Bas-Rhin» (издавался в Клеве), основанным в 1767 году, и сумел убедить издателей занять благосклонную – иногда даже весьма благосклонную – позицию по отношению к России. Страницы этого журнала пестрели описаниями роскошных придворных приемов, устраиваемых в Санкт-Петербурге, екатерининских учебных заведений, таких как Сухопутный шляхетный кадетский корпус и Смольный институт, и памятника Петру Великому, который Екатерина поручила Фальконе воздвигнуть в столице империи на берегу Невы. По замечанию Ж. Дюлака, эти статьи в совокупности должны были создать

притягательный образ, который, вероятно, должен был исправить или нейтрализовать весьма мрачное представление об этой стране, сформированное враждебно настроенными газетами, чья палитра обычно очень напоминала ту, которой любил пользоваться французский посланник в Петербурге[1422].

Голицын также наладил контакты с двумя франкоязычными газетами, выпускавшимися в Цвайбрюккене, и в своей дипломатической переписке рассказывал о том, какое удовольствие ему доставило бы, если бы он смог «видеть, что их политическая газета печатает только достоверные новости о происходящих событиях и трудах нашей августейшей императрицы; а литературная [газета] показывает, насколько развилась словесность под ее покровительством»[1423]. Однако в данном случае ему не удалось добиться успеха, так как «Gazette des Deux-Ponts» была подвержена французскому влиянию. По этой причине за несколько месяцев до Кючук-Кайнарджийского мира, заключенного Россией с Турцией в 1774 году, «Gazette des Deux-Ponts» приуменьшала заслуги российской армии, придерживаясь позиции Дюрана де Дистрофа, дипломатического представителя Франции в Санкт-Петербурге. Герцог Этьен-Франсуа де Шуазель убедил издателей «Gazette de France» придерживаться в новостях подобного же тона, вызвав неудовольствие российского поверенного в делах во Франции Николая Константиновича Хотинского, который обвинял Францию в том, что она всеми силами поддерживает турок, а не Россию[1424]. «Gazette des Deux-Ponts» также освещала другие темы, в том числе успехи Пугачева, российскую цензуру, польский вопрос, колонии немецких поселенцев на Волге и законодательную деятельность Екатерины[1425]. Несмотря на то что в целом это издание высказывалось о России в негативном ключе, иногда анализ екатерининских начинаний на ее страницах выходил за рамки пропагандистских клише[1426]. По замечанию Ж. Дюлака, ни успехи российской армии, ни научные экспедиции, организованные Петербургской Академией наук, ни законодательная деятельность Екатерины не были поданы в невыгодном свете. Журналистам приходилось удовлетворять интерес публики, которая все больше жаждала новостей о России, и

самые интересные сведения, которые они могли предложить [публике], в основном касались фактов, поражавших иностранцев, как с досадой отмечали дипломаты, потому что, кроме привлекательной новизны, они открывали широкую перспективу, которой были лишены многие западные новости[1427].

Стоит добавить, что научные исследования в России продолжали привлекать внимание европейских журналистов. Математик и астроном Иоганн Альбрехт Эйлер, сын Леонарда Эйлера, вел постоянную переписку со своим дядей Формеем, и по этому каналу научная информация поступала из Санкт-Петербурга, а многочисленные публикации об Императорской академии по-прежнему появлялись в франкоязычной периодике, издававшейся в немецких землях, в том числе в «Gazette universelle de littérature» в Цвайбрюккене[1428].

К концу XVIII века количество связей с журналистами, благожелательно относившимися к России, увеличилось за счет беженцев из революционной Франции, некоторые из которых стали выпускать собственные периодические издания в немецких государствах. Маркиз Анри-Жозеф де Ламбер, агент Екатерины, рассматривал возможность учредить эмигрантскую газету в Брауншвейге, назначив редакторами Жака Малле дю Пана и Жана Жозефа Мунье. В итоге в 1797 году в Гамбурге был основан журнал «Le Spectateur du Nord». Франкоязычная периодика в Брауншвейге и Гамбурге, включая «Le Spectateur du Nord», публиковала сведения о российских монархах (Петре Великом, Петре III, Екатерине II и Павле I), жизни при императорском дворе, успехах российской армии под командованием Суворова и русской литературе (в 1790-х годах большие литературные надежды подавал Н. М. Карамзин[1429]). Также здесь печатались обзоры сочинений, посвященных России. Все люди, стоявшие за этим журналом (роялист Луи Дюбуа-Декур, маркиз де Ла Мезонфор, Амабль де Бодюс, Пьер Франсуа Фош), были связаны с представителями российской власти, особенно с министром-резидентом в Гамбурге Иваном Матвеевичем Муравьевым-Апостолом. Тот же Муравьев-Апостол вмешался, когда гамбургский Сенат запретил другой эмигрантский журнал «Le Censeur, journal politique et littéraire» (учрежден в Гамбурге в 1800 году) и заключил под стражу его редактора д’ Антийи, который был освобожден по требованию российских властей. И неудивительно, что нескольких авторов этого журнала, таких как Ла Мезонфор и Жермен-Гиацинт де Романс маркиз де Месмон, впоследствии радушно приняли в России. Последний, который сам был освобожден из тюрьмы благодаря российским покровителям, стал в России статским советником и кавалером ордена Святой Анны, состоял на службе в Министерстве народного просвещения и был редактором периодического издания Министерства внутренних дел «Journal du Nord», основанного в 1807 году и выпускавшегося в Санкт-Петербурге[1430].

Не все российские подданные, поддерживавшие контакты с журналистами из европейских изданий, были официальными лицами, и не все эти контакты завязались по инициативе петербургских властей. Ученые преследовали интересы научного сообщества, литераторы стремились популяризировать свои произведения, а дворяне-путешественники – свои идеи. Тем не менее эти контакты имели определенное сходство: их объединяло общее стремление добиться признания Европой заслуг не только отдельных авторов, но и общества и культуры России в целом.

Возможно, европейская франкоязычная пресса была самым эффективным средством из арсенала журналистики, с помощью которого можно было защитить российские интересы и улучшить мнение об империи за пределами ее границ, но в конце царствования Елизаветы Петровны в России начала развиваться и собственная франкоязычная пресса. После того как в декабре 1755 года был закрыт журнал Чуди «Le Caméléon littéraire», появились новые издания на французском: «Journal des sciences et des arts» (1761–1762), выходивший в Москве, редактором которого был Филипп Эрнандес; «Boussole de Terre» (1770), учрежденный в Санкт-Петербурге Николя-Габриэлем Клерком, о котором уже шла речь как о директоре наук в Сухопутном шляхетном кадетском корпусе; «Le Mercure de Russie» (1786), издававшийся в Санкт-Петербурге Тимолеоном Альфонсом Гальеном, известным как Гальен де Сальморан, бывшим секретарем Вольтера и преподавателем Кадетского корпуса; «Le Journal littéraire de Saint-Pétersbourg» (1798–1800), который издавал Мари Жозеф Гиацинт, шевалье де Гастон; и другие менее значительные периодические издания.

«Le Mercure de Russie» последовал примеру «Le Caméléon littéraire»: независимый, на первый взгляд, журнал постоянно высказывался в поддержку культурной и идеологической программы российского двора. Издатель журнала сразу заявил о своем намерении

показать людям, какой прогресс претерпело образование в России за последние тридцать лет и насколько оно лучше образования некоторых народов, которые, будучи, впрочем, весьма просвещенными, не могли или не осмелились изгнать старые методы, которые в их странах всегда будут противодействовать развитию человеческого Духа[1431].

В аналогичном ключе издатель превозносил веротерпимость, которая, как он считал, процветала в России, и описывал торжественный обед, устроенный Екатериной, чтобы примирить представителей всех конфессий в империи:

Эту трапезу, делающую человечеству большую честь, где царила всеобщая Терпимость, могли бы счесть невозможной в некоторый странах на юге Европы, если бы все на Севере не были ее очевидцами. Судьба предначертала Екатерине свершить такое чудо и свести общины, которые прежде были разделены, воедино, чтобы прославить самое справедливое, самое просвещенное, самое гуманное и самое великое царствование из всех[1432].

Сальморан также всячески пытался популяризировать в своем журнале русскую литературу, поставив перед собой задачу, которая примерно за тридцать лет до этого была очень сложной для Чуди, так как ему были почти неизвестны примеры русской литературы, за исключением, пожалуй, произведений Ломоносова и Сумарокова. «До царствования Петра Великого, которое пролило свет на все, – читаем в другом номере Сальморана, —

[в России] не было ничего относящегося к литературе, что заслуживало бы внимания. <…> Русская нация, наделенная самыми удивительными способностями, но настолько поздно воспринявшая Просвещение, которое сияло лишь краткое время, гигантскими скачками приблизилась к тому, чтобы вмиг преодолеть огромную дистанцию, отделявшую ее от других наций, которые стали цивилизованными задолго до нее[1433].

В подтверждение своей мысли о рождении современной российской литературы Сальморан опубликовал несколько произведений Феофана Прокоповича в переводе на французский. Он создал в «Меркурии» рубрику «Литературная история России», появление которой уже было своего рода манифестом. Он печатал объявления о новых русских пьесах, включая свежую комедию Екатерины «Обманщик»[1434]. Разбирая французский перевод этой пьесы, он также подчеркнул, что литературные произведения русских достойны внимания не только просвещенной местной публики, но и зарубежных любителей литературы[1435]. Он не обошел вниманием и научную жизнь в России. На страницах «Меркурия» появлялась информация о конкурсах, которые объявляла Петербургская академия наук, а также новости о конкурсах других европейских академий – например, Французской академии, Королевского научного общества в Геттингене и Лондонского королевского общества[1436]. Таким образом, создавалось впечатление, что существует сплошное культурное пространство, не разделенное границами, в котором Россия отныне занимает важное место.

Пропагандистские тексты, которые публиковал этот авантюрист, написаны в нарочито льстивом тоне. Так, в статье о «Прогрессе в искусствах, науке и литературе в России во время правления Екатерины II», опубликованной в «Меркурии», обнаруживается следующий панегирик Екатерине:

Tu sçais te partager entre Minerve et Mars;

et, ce qu’avec raison, toute l’ Europe admire,

tout Art est citoien dans ton heureux Empire.

Le Russe excelle en tout, et son essor étonne[1437].

(Ты умеешь быть Минервой и Марсом; / и вся Европа справедливо восхищается / [тем, что] все искусства прижились в твоей империи. / Русские преуспевают во всем, и их стремительный полет изумляет.)

В столь же подобострастном тоне выдержана ода, озаглавленная «Век Екатерины II», в которой поэт воспевает дела Екатерины в законодательной сфере и ее внешнюю политику, особенно борьбу с безбожниками[1438]. Как и Чуди, Сальморан заявляет о своей признательности высокопоставленным лицам, ведь его издание появилось «благодаря покровительству Их императорских высочеств Александра и Константина, великих князей российских».

Вероятно, периодика на французском языке, издававшаяся в XVIII веке в России, была направлена в первую очередь на отечественного, а не на международного читателя, включая российских подданных, которые французским владели лучше, чем русским, или просто предпочитали читать на этом языке. Во всяком случае мы не располагаем свидетельствами того, что она распространялась за пределами империи. Даже в России ее читательская аудитория, судя по всему, была достаточно мала. По этой причине мы склоняемся к мысли, что российская франкоязычная пресса XVIII века не имела явно выраженной пропагандистской функции. Тем не менее власти, скорее всего, считали, что она служит полезным целям. Президент Академии наук писал в решении об основании журнала Чуди в 1755 году, что его издание должно принести «удовольствие» россиянам[1439]. Более того, само существование периодики на французском языке позволяло Санкт-Петербургу, где и появилось большинство подобных изданий, позиционировать себя как европейскую столицу, чья пресса использует язык Европы par excellence[1440]. И самое главное, эта периодика, как и придворный французский театр[1441], возможно, помогала убедить элиту – которая вместе с иностранцами, проживавшими в России, вероятно, составляла ее основную целевую аудиторию, – что российская монархия играет роль просветителя, а российское дворянство является частью европейской элиты.

В XIX веке прямые связи между франкоязычной периодикой и российскими властями стали более привычным явлением, чем до того, хотя наличие этих связей и не всегда признавалось. Например, «Le Journal du Nord» был основан в 1807 году в Санкт-Петербурге Министерством внутренних дел с целью противостоять наполеоновской пропаганде, хотя и не был признан официальным печатным органом. В 1813 году он стал газетой «Le Conservateur impartial» и выходил под контролем графа Сергея Семеновича Уварова, будущего президента Академии наук и министра народного просвещения, который в то время был попечителем Петербургского учебного округа. «Le Conservateur impartial» неизменно поддерживал планы Уварова. Сходным образом «Bulletin du Nord, journal scientifique et littéraire» (выходил в Москве в 1828–1829 годах) издавался при поддержке высокопоставленного чиновника – губернатора Москвы, князя Дмитрия Владимировича Голицына. В нем печатались статьи о древнерусской истории, переводы русской литературы на французский и доклады, представленные в российских ученых обществах, таких как Московское общество испытателей природы, что демонстрировало «прогресс цивилизации» в России[1442].

Однако не все франкоязычные периодические издания, печатавшиеся в России, выполняли подобные пропагандистские функции. Например, частное издание «Le Furet» (1829–1831), впоследствии ставшее «Le Miroir» (1831–1833), имело скорее культурную цель и служило «мостом» между российскими читателями и французской прессой, а также, вероятно, было источником информации о России для местных франкоязычных иностранцев (ил. 13). В нем публиковались избранные произведения современной французской литературы, включая тексты Оноре де Бальзака, Виктора Гюго и Проспера Мериме, статьи из французской периодики и критические эссе редактора, Шарля де Сен-Жульена (который получил должность преподавателя в Санкт-Петербургском университете). Также в нем помещались переводы произведений русской литературы и рецензии на русские книги и спектакли. На страницах издания встречались даже зарисовки из жизни петербургского светского общества, в которых представителей российского высшего света высмеивали за подражание французам и порицали за предпочтение французского языка русскому[1443].

Ил. 13. Первая страница номера литературного и театрального журнала Le Furet. Издание хранится в Российской национальной библиотеке, любезно предоставившей нам это изображение.

Популяризация и перевод русской литературы

Отвечая на «Путешествие в Сибирь» Шаппа, Екатерина прямо указывала на появление российской литературы, цитируя произведения Прокоповича, Кантемира, Татищева, Тредиаковского, Ломоносова и Сумарокова[1444]. Тем самым она, как отмечал Маркус Левитт, связала государство и литературу, «чьи судьбы были очень тесно переплетены в последующей традиции как с интеллектуальной, так и с институциональной точки зрения»[1445]. Таким образом, она подавала состояние национальной литературы – ее развитие, эстетические качества и жизненную силу – как меру культурного прогресса в России. Она взяла на вооружение подход, который уже был использован раньше и который будут использовать другие российские писатели.

В качестве примера можно привести А. П. Шувалова, представившего культурные успехи России в «Письме молодого русского вельможи», в котором он превозносил Ломоносова за то, что тот открыл «красоты и богатства»[1446] русского языка, и в «Оде на смерть господина Ломоносова, члена Петербургской Академии наук» (1765)[1447].

Михаил Матвеевич Херасков, директор Московского университета и один из ведущих литераторов екатерининской эпохи, продолжил эту линию в «Рассуждении о российском стихотворстве», написанном по-французски для иностранных читателей в 1772 году[1448]. («Рассуждение» было опубликовано вместе с переводом на французский язык эпической поэмы в пяти песнях, которую Херасков написал в 1771 году в честь победы России в Чесменском морском сражении во время первой из двух русско-турецких войн, имевших место в царствование Екатерины[1449].) Особенно важной представляется публикация Карамзиным «письма» в журнале «Spectateur du Nord» в 1797 году. В сущности, большую часть этой весьма длинной статьи Карамзин использует, чтобы рассказать читателям о собственном произведении, «Письмах русского путешественника», пересказывая, цитируя и комментируя их[1450]. Однако вначале он превозносит русскую литературу в целом, приводя два аргумента. Во-первых, русские принадлежали к европейской цивилизации «задолго до» петровской эпохи и, более того, они уже давно являли собой пример той способности тонко чувствовать, что характерна для современной Европы. Так, Карамзин заявляет, что русские развивали поэзию «вот уже два или три века»[1451]. У них есть древние песни (chansons), «в которых мы встречаем выражения любви и дружбы самые трогательные и наивные» и в которых «царствует меланхолия и нежная склонность к печали, составляющая характер нашего народа»[1452]. Судя по этому описанию, русские люди представляли собой сентименталистов avant la lettre. У них есть и рыцарские романы, «герои которых, большею частью, военачальники князя Владимира» (его Карамзин называет «нашим Карломаном»)[1453]. Существует также устный эпос XII века, который, как заверяет Карамзин читателей, достоин «сравнения с лучшими отрывками из Оссиана»[1454]. Во-вторых, русские люди одарены не меньше других. Действительно, они почувствовали свое несовершенство, когда «Петр Великий разорвал занавес», отделявший их от Запада. Они принялись подражать иностранцам во всем, от одежды и нравов до искусства, так что их литература стала «отголоском» и «копией» французской и немецкой литератур[1455]. К тому моменту, когда в конце XVIII века Карамзин начал заявлять о себе как об авторе, они попробовали себя почти во всех литературных жанрах. Они пишут только «из прихоти», с сожалением признает Карамзин, и причиной тому, вероятно, «недостаточное ободрение» и то обстоятельство, что «рассудительная критика редка в России». И все же они не испытывают «недостатка в чувствительности, воображении да, наконец, и в самом таланте»[1456]. Одним словом, обращаясь к просвещенной европейской публике на ее lingua franca, Карамзин делает изящное заявление, подкрепленное знаниями и международными литературными связями анонимного автора «Писем русского путешественника», о том, что Россия заслуживает право занять важное место в европейском литературном мире.

Однако у русских был и другой способ продемонстрировать свои литературные достижения европейскому читателю кроме заявлений, которые нужно было принимать на веру. Они могли поднять авторитет России в Европе, переводя свои произведения или поощряя подобные переводы. Екатерина и сама, безусловно, понимала политическое значение демонстрации западной публике определенных русских текстов на западноевропейских языках. Ее «Наказ», обращенный к депутатам Уложенной комиссии, был рассчитан не только на отечественную, но и на международную аудиторию. Написанный по-французски и переведенный на русский язык ее секретарем Г. В. Козицким, исправленный в соответствии с предложениями ее советников, а затем изданный на четырех языках (французском, немецком, латинском и русском), «Наказ» послужил доказательством того, что российская правительница прекрасно знакома с политической и юридической мыслью эпохи Просвещения и, в частности, с идеями Монтескье и Беккариа[1457]. Вскоре она также обеспечила перевод своих антимасонских пьес на французский (и немецкий), намереваясь сделать их посланием не только российскому, но и европейскому масонству в целом[1458]. «Планы и уставы» основанных Екатериной образовательных учреждений, составленные Бецким, также были переведены на французский Николя-Габриэлем Леклерком и опубликованы при участии сочувствовавшего Екатерине Дидро[1459].

Важнее всего было переводить беллетристику, ибо процветание искусств, включая изящную словесность, как мы уже отмечали, считалось признаком цивилизованности. Как писал Вольтер, народы, не развивавшие искусства, ждет забвение[1460]. Поэтому мы остановимся на нескольких попытках представить Россию иностранной публике и поднять ее авторитет в глазах Запада с помощью перевода художественной литературы[1461]. При этом мы укажем на роль правительства или околоправительственных кругов, чтобы показать, что подобные переводы были не только инициативой отдельных лиц: в некоторых случаях они служили способом реализации языковой стратегии в рамках официальной внешней политики России.

Одним из первых россиян, поощрявших переводческую деятельность и участвовавших в ней, был А. Кантемир, о котором мы уже говорили как о дипломате 1730–1740-х годов. Кантемир переводил с иностранных языков на русский различные произведения, в том числе «Разговоры о множестве миров» Фонтенеля[1462]. Главное же, с нашей точки зрения, что Кантемир – как поэт и один из первых российских авторов, работавших со светскими западными жанрами, – стремился к тому, чтобы его тексты приобрели известность в европейских литературных кругах, а добиться этого можно было только с помощью перевода. Он, очевидно, не настолько хорошо владел французским, чтобы самостоятельно переводить на этот язык свои сатиры, и в конце концов издание их прозаического перевода на французский оказалось возможным благодаря переводу на итальянский язык, выполненному князьями Александром и Владимиром Долгорукими[1463]. С этого французского издания был сделан стихотворный перевод на немецкий, опубликованный в 1752 году[1464]. Выдающийся немецкий писатель и литературный критик Иоганн Кристоф Готшед написал благожелательные отзывы на оба эти издания «Сатир» Кантемира[1465]. Несмотря на то что Кантемир не был русским по происхождению, его тексты, знакомства в иностранных дворянских и литературных кругах и роль в переводческой деятельности помогли показать послепетровскую Россию в выгодном свете. Более того, в очерке жизни поэта в предисловии Гуаско Россия вовсе не показана как варварское государство, лежащее за пределами цивилизованного мира. Однако в 1730–1740-е годы российский двор видел в Кантемире скорее поэта-диссидента (если прибегнуть к современной терминологии), чем литературного посла России, который мог бы принести пользу молодой империи. В дальнейшем российские писатели и мыслители, такие как Белинский и Плеханов, видели в нем предтечу отечественной литературы европейского типа[1466]. Однако при жизни он не мог опубликовать свои сатиры на русском языке и был вынужден распространять их либо в переводе за границей, либо в рукописных копиях в России, которая стала ему новой родиной и которой он ревностно служил.

К концу елизаветинского правления, когда Вольтер работал над «Историей Российской империи в царствование Петра Великого», русский двор в большей степени, чем во времена Анны Иоанновны, осознавал, что переводы произведений русской литературы могут служить интересам России. Без сомнения, эта перемена совершилась во многом благодаря аристократам, которые стали прекрасно разбираться в западных языках и культуре. Например, примечательно, что пьесы Сумарокова, ведущего российского драматурга того периода, появились в переводе довольно быстро, что, возможно, свидетельствует о поддержке этих переводов со стороны властей. Его трагедия «Синав и Трувор», поставленная в 1750 году и опубликованная на русском языке год спустя, в 1751 году была издана и во французском переводе князя Александра Долгорукова[1467]. На основе этого французского перевода Готшед в 1753 году написал одобрительный отзыв на пьесу, назвав Сумарокова примером для подражания для немецких писателей, показавшим, что авторы не должны ограничиваться переводами из чужой литературы, а могут писать произведения на родном языке[1468]. Другая рецензия на «Синава и Трувора» появилась во влиятельном журнале эпохи Просвещения «Journal étranger» в 1755 году и явилась свидетельством растущей славы Сумарокова за границами России[1469]. Однако перевод «Синава и Трувора», сделанный Долгоруковым, был не единственным в то время: еще один, стихотворный перевод выполнил француз Антуан-Николя Леспин де Морамбер. Перевод Морамбера не был опубликован – вероятно, потому, что его многословность представляла текст Сумарокова в не столь выгодном свете, как прозаическая версия Долгорукова. В то же время проект Морамбера заслуживает внимания, поскольку указывает на возможное участие Ивана Шувалова в попытках улучшить отношение Запада к русской литературе: будучи актером придворной труппы в Санкт-Петербурге, Морамбер был приближен к Шувалову, в круг которого входил и Сумароков[1470].

Иван Шувалов также способствовал появлению перевода «Слова похвального» Петру Великому, которое Ломоносов произнес на собрании Академии наук в 1754 году по случаю дня рождения императрицы Елизаветы Петровны. Первоначальное решение перевести «Слово» на французский было принято графом Кириллом Григорьевичем Разумовским, который тогда был президентом Академии. Однако перевод не был сделан вплоть до того времени, когда русский двор попросил Вольтера написать историю Петра Великого. Шувалов поручил своему секретарю барону де Чуди перевести это похвальное слово на французский, чтобы отправить его Вольтеру. Перевод был закончен в 1759 году. Ломоносов остался недоволен работой Чуди и раздраженно написал по-французски на обложке издания перевода после фразы «переведено с русского оригинала»: «Но переведено очень плохо и вопреки возражениям автора». Сравнение русскоязычного оригинала с французским переводом показывает, что, хотя переводчик по существу не исказил смысл текста, его стиль был скорее рассчитан на современного французского читателя. Он изменил сложный синтаксис Ломоносова и, в отличие от автора, не использовал архаическую лексику. Чуди также упразднил все упоминания Ломоносовым Божьего промысла – вероятно, потому, что считал, что они умаляют историческое значение Петра и Елизаветы в глазах Запада[1471]. Защищая русскую литературу от нападок могущественных недоброжелателей, в письме Вольтеру, которое сопровождало перевод Чуди, Шувалов постарался развеять мнение о России, высказанное таким влиятельным недоброжелателем, как король Пруссии Фридрих Великий, который заявил, что русская нация настолько варварская, что у русских нет слов, выражающих понятия «честь» и «добродетель»[1472].

К началу александровской эпохи Россия могла предложить европейской публике более обширный корпус литературных текстов. Появлялось и все больше французских переводов русских произведений, что было, несомненно, вызвано возраставшим интересом западных читателей к России, а также политическими и культурными интересами российского двора и литературного сообщества. Например, в 1808 году француз Оноре-Жозеф Дальмас, который выпускал в Санкт-Петербурге франкоязычный журнал[1473], опубликовал французско-русское издание трагедии «Фингал» (1805), написанной В. А. Озеровым, самым популярным российским драматургом начала XIX века[1474]. Пьеса Озерова особенно подходила для представления западному читателю, так как была переработкой широко известной поэмы «Фингал, древняя эпическая поэма в шести книгах», которая с 1760 года выпускалась шотландским поэтом Джеймсом Макферсоном отдельными изданиями и которую он выдавал за труд древнего кельтского барда Оссиана. В начале своего предисловия, также написанного по-французски, Дальмас упоминает несколько факторов – реформы Петра Великого, расширение границ империи, развитие искусства, – которые были связаны в российском сознании того времени:

Приход цивилизации в Российскую империю и расширение ее границ – один из самых интересных периодов в истории. Потребовалось лишь столетие, чтобы эта держава достигла того уровня славы, перед которым не может не трепетать ни один противник. Держава становилась сильнее под властью последних царей, но именно Петру Великому было суждено обновить эту империю, дать ей толчок, который оживляет государства, и передать свой дух и гений августейшим преемникам. Откликнувшись на зов этого бессмертного героя, искусства сплотились вокруг его трона. Невероятные успехи превзошли его ожидания.

Желая познакомить иностранцев с прогрессом драматургии и поэтического искусства, я предлагаю им переложение «Фингала» французскими стихами и партитуру к этой трагедии[1475].

И вновь – на этот раз под пером иностранца – литературные достижения оказались связанными с национальным престижем и императорской властью.

Вскоре после Наполеоновских войн еще один российский покровитель искусств, граф Григорий Владимирович Орлов, инициировал издание роскошного французского двухтомника басен Крылова, украшенного портретом автора и несколькими гравюрами[1476]. Это издание стало результатом коллективной работы: Орлов собрал большую группу переводчиков, каждый из которых занимался переводом одной басни. (Поэтому переводы различались по качеству.) В паратексте раскрываются патриотические цели издания. В предисловии, написанном и опубликованном по-русски, Орлов вновь связал рассуждение о языке и литературе с военной мощью и достижениями России:

Пускай иноземцы, кои испытали всю твердость и силу русского меча, узнают, что сей народ благочестивый и преданный Отечеству и Царю, не лишен также и изящных дарований, что он имеет своих Поэтов, своих Историков, своих Ученых, что и с сей стороны, он заслуживает не менее уважения и почтения как со стороны славы и побед гремящих в честь его во всей вселенной. Пускай читая подражания басней ваших, почувствуют они желание понимать оные и в национальном языке. <…> Пускай пример сей возбудит в соотечественниках наших желание оному последовать и сообщить иноземцам наши сокровища в словесности верным и чистым переводом[1477].

Публикация нравоучительного предисловия на русском языке без перевода, вероятно, имела целью визуально продемонстрировать независимость отечественной литературной традиции, возможно отвлекая при этом внимание от того, что многие басни Крылова были переложением басен Лафонтена и по этой причине могли показаться неоригинальными. В книге было также французское предисловие, написанное Пьером-Эдуаром Лемонте, и, хотя его тон был более сдержанным по сравнению с текстом Орлова, он также говорил о культурном пробуждении России:

Литературная Россия родилась и теперь развивается. Мало того, что жизнь является в ней, благодаря оригинальным и разнообразным произведениям; каждую неделю, каждый месяц, каждый год появляются газеты и журналы, посвященные науке, литературе и искусствам, отвечающие новым потребностям[1478].

Французский редактор издания подтвердил, что главной целью книги было продемонстрировать, что у России есть собственные достойные авторы и язык, позволяющий им создавать литературные произведения.

Попытки российских писателей и аристократов привлечь внимание к достоинствам их национальной литературы с помощью перевода дополнило издание упомянутой выше «Русской антологии», составленной Дюпре де Сен-Мором, который несколько лет провел в России и знал лиц, приближенных к правительству. Антология Дюпре, в которую вошли переводы многочисленных стихотворений русских авторов, была довольно льстивой по своему тону[1479]. В посвящении Александру I переводчик объяснил, что его целью было «показать Франции некоторые произведения поэтов, которые делают честь России» и таким образом «отдать дань уважения ее блистательному государю и литературе и искусствам, процветающим под его выдающимся правлением»[1480]. Так как Дюпре сам был французом и обращался к французским читателям, ему было сложно утверждать, что русская литература превосходит французскую, даже если он на самом деле так считал, однако он смело заявил, что русский язык обладает таким благозвучием, способен на такие смелые инверсии и имеет такое множество составных слов, что ему часто казалось, будто французский язык не способен передать «изящество и энергию оригинала»[1481]. Свое пространное предисловие, посвященное развитию русской литературы, он завершил так:

Этого краткого исторического обзора будет достаточно, чтобы представить весьма точный образ литературы, крайне малоизвестной в Европе; читатель, возможно, разделит мое восхищение удивительной скоростью, с которой она заняла место в Республике словесности. Не думаю, что можно найти пример столь быстрого роста в какой бы то ни было период у какой бы то ни было нации <…>[1482].

Возникает желание сделать вывод, что Дюпре был одним из тех литературных наемников, призванных восхвалять Россию, ее литературу, язык и правителей, которые, как показал Мишель Кадо, особенно чутко прислушивались к желаниям властей предержащих в 1840–1850-е годы[1483]. Однако не все, кто продолжал переводить русскую литературу на французский в XIX веке, были связаны с российскими властями: некоторые из иностранных переводчиков были французами, проживавшими в России, хорошо овладевшими русским языком и искренне интересовавшимися русской литературой[1484].

Первое «философическое письмо» Чаадаева

Помимо функций языка пропаганды, которую французский язык приобрел еще в XVIII столетии, в XIX веке он для тех российских авторов, которые стремились обращаться как к отечественным, так и к зарубежным читателям, стал еще и языком историософской полемики, то есть превратился в средство для обсуждения умозрительной философии истории. Это было поле исследований, к которому российские писатели и мыслители XIX века питали большой интерес. Начиная с 1830-х годов, находясь под сильным влиянием Гегеля и размышляя над тем, сколько в истории предрешено провидением, а сколько зависит от воли и действий людей, они искали закономерности в историческом развитии и телеологические объяснения национальной судьбы. Конечно, французский никогда не был в России единственным языком для подобных рассуждений. Однако владение французским позволяло русским участвовать в международных дискуссиях, в которых все больше и больше внимания уделялось месту России в европейском мире. Французский считался «la langue de l’ Europe» (языком Европы), как заметил Пушкин, цитируя Вольтера[1485], поэтому обращение к нему в международных дискуссиях о важных исторических событиях было естественным, даже если оно вызывало вопросы о культурной зависимости России[1486].

Начиная с эпохи Николая I попытки проанализировать связи России с другими европейскими странами в широкой исторической перспективе вытеснили относительно немногочисленные и робкие призывы к признанию России как культурной державы, которые мы видим в различных русских текстах XVIII – начала XIX века. Однако русские писатели середины XIX века, хотя и обрели бо́льшую уверенность в себе благодаря роли, которую Россия сыграла в Наполеоновских войнах, пребывали, как и их предшественники, под сильнейшим воздействием обиды на пренебрежительное или даже брезгливое отношение иностранцев к России. И у них были для этого веские основания. Западные европейцы, посещавшие Россию после 1815 года, как и путешественники до них, по-прежнему делали неприятные морализаторские комментарии и изображали русских как раболепных, льстивых, коварных, лживых, ленивых, легковерных или продажных. Они продолжали писать о подражательности русских, иногда указывая на хорошее владение дворянами иностранными языками как на признак таланта к подражанию. Роберт Лайолл, который прожил в России несколько лет в конце правления Александра I, старался убедить своих читателей: «Их талант к подражанию повсеместно одобряется; они бегло говорят на языках»[1487]. Сходным образом французский драматург Франсуа Ансело, описывая в 1826 году свой визит в Россию, заявлял, что русские были не более чем способными имитаторами с того самого момента, когда Петр решил ввести их в сообщество европейских народов: они ухватывали наиболее поверхностные из достижений западной цивилизации и копировали их, как умный послушный ребенок[1488]. Эта подражательность, продолжал Ансело, особенно сильно ощущалась в литературе, которую развивали люди, чье образование было иностранным, а идеи и даже язык – заимствованы из Франции[1489]. Подобные суждения продолжали высказываться иностранцами и в 1840-е годы. «Русские, – замечала английская гувернантка по имени Шарлотта, на чьи мемуары мы уже ссылались, – определенно имеют большую способность к тому, чтобы перенимать и выражать или приводить в жизнь идеи других, если своих у них и не много», и они «довольствуются подражанием другим»[1490]. И сами русские далеко не всегда опровергали это оскорбительное мнение: Вигель в своих мемуарах о времени правления Николая I признавал, что «смешная, жалкая страсть к подражаниям» была еще сильна[1491].

Безусловно, гораздо болезненнее всех прочих заявлений о подражательности русских был воспринят текст, известный как первое «Философическое письмо», написанное по-французски в 1828–1829 годах Петром Яковлевичем Чаадаевым, который был известной личностью в московских литературных салонах[1492]. По недосмотру цензора письмо было опубликовано (в плохом русском переводе) в 1836 году в журнале «Телескоп» и сразу произвело колоссальный эффект. Взгляды Чаадаева были настолько неприемлемы для властей, что «Телескоп» был закрыт по указанию правительства, его редактор выслан в отдаленный город на северо-востоке европейской части России, а Чаадаев объявлен сумасшедшим. Широко известно замечание Герцена, который писал, что это письмо – «выстрел, раздавшийся в темную ночь»[1493]. Мысли, высказанные Чаадаевым в этом «философическом письме», стали отправной точкой в полемике западников и славянофилов[1494].

Находясь в «Некрополисе», городе мертвых (под которым имеется в виду Москва), Чаадаев писал, что русские не принадлежат «ни к Западу, ни к Востоку»[1495]. Не затронутые тем процессом воспитания и «действенных наставлений в национальной традиции», через который проходят все народы в «период бурных волнений» своей «юности», они живут вне времени, «в самом ограниченном настоящем без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя»[1496]. Не имея устойчивых нравственных и умственных обычаев, они находятся в вечном движении:

В домах наших мы как будто определены на постой; в семьях мы имеем вид чужестранцев; в городах мы похожи на кочевников, мы хуже кочевников, пасущих стада в наших степях, ибо те более привязаны к своим пустыням, нежели мы к нашим городам[1497].

У русских, считал Чаадаев, нет ни ярких воспоминаний, ни плодотворных идей, которые хранят народы, пережившие бурные времена, потому что у них нет народных представителей, подобных кельтским бардам и скандинавским скальдам, которых упоминал Дальмас в предисловии к своему переводу «Фингала» Озерова[1498] и которые выражали опыт своих народов в поэзии и героических легендах[1499].

Указание Чаадаевым на русское кочевничество было особенно оскорбительным по нескольким причинам. Во-первых, для мыслителей эпохи Просвещения цивилизация была тесно связана с оседлым городским образом жизни, и скотоводческие народы они считали примитивными и оторванными от истории[1500]. Во-вторых, Чаадаев очевидным образом уподобил русских кочевникам-татарам, под унизительным игом которых они так долго находились во времена позднего Средневековья[1501]. Столь же оскорбительно звучит его многократное сравнение русских с детьми, которые не научились думать самостоятельно[1502]. Если они иногда и волнуются, пишет Чаадаев, то делают это «в ребяческом легкомыслии младенца, когда он тянется и протягивает руки к погремушке, которую ему показывает кормилица»[1503]. Недостаток нравственных ориентиров у русских и их вечная незрелость, заявляет Чаадаев, – это «естественное последствие культуры, всецело заимствованной и подражательной»[1504].

Безусловно, существовали причины, по которым Чаадаев выбрал языком своих философических писем именно французский. Известно, что он прекрасно владел французским и английским[1505], и, возможно, ему было удобнее писать по-французски, чем по-русски, как предположила И. Клиспис, кроме того, «считалось, что французский обладает более разработанной философской лексикой»[1506]. Однако французский также усиливал посыл его первого «письма»: обращение к «языку Европы» подспудно подкрепляло его мнение о вторичности культуры его нации, или скорее не-нации. Для историка литературы выбор французского, по мнению Клиспис, предполагает,

что «Письмо» было написано полностью офранцузившимся русским, который перенял не только язык, но и превалирующий среди французов взгляд на Россию. Он не способен смотреть на Россию иначе как глазами западного наблюдателя. Повествователь «Письма» не обладает другой языковой и культурной основой, опираясь на которую он мог бы подвергнуть анализу собственную нацию, кроме той, которую он находит у «философов», – свидетельство того, что Россия не сумела создать философского контекста или языка, способного выразить русские национальные особенности. Отсутствие такой философской основы придает убедительности более масштабному заявлению Чаадаева о том, что относительно западных наций сама Россия едва ли существует[1507].

Таким образом, русским не хватало оригинальности, которую многие в конце XVIII–XIX веке считали качеством народов, имеющих историческую перспективу, и обращение Чаадаева к французскому в рассуждении об этом лишь подчеркнуло эту мысль[1508]. Не стоит недооценивать степень вызванного письмом Чаадаева потрясения, благодаря которому члены литературного сообщества оживились и вскоре предоставили неопровержимые доказательства языковой и культурной независимости своей нации, создав корпус литературных и философских текстов на русском языке, которые оказали значительное влияние на другие культуры[1509].

И наконец, следует отметить, что русские – включая Пушкина, – которые не имели серьезных возражений против письма Чаадаева, пока оно в течение нескольких лет в оригинальном франкоязычном варианте расходилось в узком кругу салонного мира, были, как отмечает Клиспис, возмущены, когда оно появилось в печати на русском. Создавалось впечатление, что публикация превратила письмо, написанное в тоне личного мнения, сила которого была ограничена, в обладающий значительным влиянием антиправительственный текст[1510]. Можно добавить, что перевод письма с французского на русский вывел рассуждения Чаадаева за пределы мира дворянской элиты, представители которой могли выражать свои мысли с определенной степенью свободы, дав им выход в более широкую социальную сферу, где начинался расцвет интеллигенции, куда входили люди относительно невысокого происхождения, враждебно настроенные по отношению к дворянской культуре[1511].

Геополитическая полемика конца 1840-х годов

Рассмотрим теперь трех двуязычных писателей – Н. И. Тургенева, Ф. И. Тютчева и А. И. Герцена, – которые, обращаясь к французскому языку, продолжили дискуссию об отношениях России с Западом, начало которой положил, в частности, Чаадаев[1512]. Для этих писателей, так же как и для Чаадаева, французский был средством донести свои мысли о России и ее судьбе и русским, и европейским читателям. Как носители монархических или оппозиционных политических взглядов (либеральное западничество, консервативный национализм и социализм соответственно), они участвовали в развернувшейся в России полемике, которая стала острее в царствование Николая I. Их идеи в этот исторический момент (конец 1840-х годов) были особенно актуальны в связи с нарастающим политическим кризисом в Европе, ростом социалистической агитации в отдельных ее регионах и началом революционных волнений во Франции, Австрийской империи и различных итальянских и германских государствах в 1848–1849 годах. Оглядываясь из сегодняшнего дня, в самой общей исторической перспективе, можно сказать, что разгоралась та геополитическая борьба между Россией и важнейшими западными державами, которая привела к Крымской войне середины 1850-х годов.

Первый из этих трех писателей, Н. И. Тургенев, о котором мы уже говорили[1513], был человеком с космополитическим мировоззрением и умеренными политическими взглядами, противником самодержавия и сторонником конституционной реформы. Он родился в 1789 году и в детстве в большей степени испытал на себе влияние идей французского Просвещения, чем противостоящего ему немецкого течения, направившего российское литературное сообщество и интеллигенцию николаевской эпохи в сторону романтизма и национализма. Много лет он находился на государственной службе. Несмотря на то что в апреле 1824 года он уехал в отпуск за границу, предположительно по состоянию здоровья, и находился за пределами России во время декабрьского восстания 1825 года, его прежнее участие в тайных обществах, множество которых было организовано мятежниками в годы перед восстанием, вызвало подозрение, и он был заочно приговорен к смертной казни. (Николай смягчил наказание, заменив его пожизненной ссылкой в Сибирь.) Таким образом, пребывание Тургенева за границей превратилось в постоянную политическую эмиграцию. В 1832 году он поселился во Франции и там через много лет написал трехтомный труд «Россия и русские», который был опубликован в Париже в 1847 году. В первом томе Тургенев описал свою службу до отъезда из России и нарастание политического недовольства среди элиты, которое вылилось в восстание 14 декабря 1825 года. Во втором томе он проанализировал социальное устройство России, особенно институт крепостного права, и ее политическое устройство, а также затронул различные темы, касающиеся юридических вопросов и проблем образования. В третьем томе он заявил о необходимости реформ и описал их типы[1514].

Тургенев сам поднимал вопрос о том, почему он написал «Россию и русских» по-французски, поскольку все его опубликованные ранее сочинения были написаны по-русски[1515]. В книге он дал несколько ответов на этот вопрос, в явном и неявном виде. Французский язык, безусловно, позволил ему обратиться к европейским читателям и рассказать им о том, что им было неизвестно[1516]. В частности, Тургенев хотел донести до европейской публики информацию о масштабах деспотизма в России. Кроме того, он желал показать, что русские крепостные находились не в столь униженном состоянии, как обычно полагали на Западе[1517]. Однако, выбрав французский, он ни в коем случае не собирался оставлять в стороне российских читателей. Действительно, именно русским, по словам Тургенева, в первую очередь был «поистине и прежде всего» адресован его труд, и он надеялся, что эта книга окажет влияние в России[1518], ведь французский не меньше русского подходил для того, чтобы сообщить неприглядную истину о его согражданах людям его сословия. Кроме того, Тургенев использовал этот язык, так же как и русский, чтобы заявить о своей невиновности в ответ на обвинения в том, что он был замешан в мятеже: примерно две пятых первого тома занимает оправдательная записка, которую он отправил российским властям после этого обвинения[1519]. Французский был для дворянина Тургенева и языком для обращения к монарху (хотя, прибегая к нему, бо́льшую надежду на успех имели подданные, писавшие Александру I, а не Николаю I).

«Россия и русские» – книга длинная, в которой авторскому взгляду недостает сфокусированности. Революционные волнения, случившиеся спустя год после ее публикации, вынудили автора изложить свое кредо в более краткой и полемической форме. С этой целью Тургенев – как впоследствии Тютчев и Герцен – обратился к жанру, который был популярен во Франции еще до революции 1789 года, – политическому памфлету. В своем сочинении, написанном в этом жанре, «Россия и современный европейский кризис», Тургенев использовал французский, чтобы защитить свою страну (даже несмотря на то, что он покинул ее) от нападок иностранцев на «северных варваров» и чтобы прояснить свою точку зрения на расстановку политических сил в Европе[1520]. Он выступал за свободную торговлю и свободную прессу, поддерживал идею освобождения крестьян и другие гуманные меры, такие как отмена телесных наказаний. Однако он также страшился «революционной чумы» и порицал социалистические учения, которые призывали к революции в Европе 1840-х годов[1521].

Кроме продвижения своих по существу либеральных политических взглядов, Тургенев в своей брошюре вновь высказался по поводу актуального вопроса будущего славян в европейской цивилизации. В отличие от славянофилов, Тютчева и в некоторой степени Герцена, он не считал, что Россия должна определять себя через противопоставление западному миру. В частности, у него не вызывала обеспокоенности мера того влияния, которое Франция оказала на Россию, и он отмежевывался от российской галлофобии:

Русские люди [le peuple russe], со своей стороны, вовсе не испытывают враждебных чувств к Франции; напротив, они живут ее культурой [civilisation], такой, какая она есть; они насыщаются ее литературой, хорошей или плохой; они предпочитают ее язык всем другим иностранным языкам; они покупают ее модные товары и произведения искусства; они пьют ее вино; и, наконец, определенный сорт людей в российском обществе считает столицу Франции Эльдорадо, предметом самых заветных мечтаний, новой Меккой, которую все верующие желают посетить хотя бы раз в жизни[1522].

Если Тургенев и считал Европу биполярным миром, то не потому, что испытывал неприязнь к западным формам христианства или отрицал принципы, лежавшие, как считалось, в основе западной цивилизации, а потому, что, на его взгляд, Россия была обособлена от Европы в силу своего политического абсолютизма. Россия потеряет силу, считал он, если продолжит противостоять развитию демократических государств, и люди начнут считать континент разделенным на «свободную конституционную Европу», с одной стороны, и «порабощенную Россию», с другой[1523]. Если, как Тургенев надеялся, его нация будет активно участвовать в будущем развитии европейской цивилизации, то ей тоже придется перенять конституционную, представительную форму правления, учитывающую интересы всех классов[1524]. И тем не менее Тургенев соглашался с консервативными националистами в том, что у России есть определенная расовая или религиозная близость с народами, живущими за ее границами. Эта близость, по его мнению, почти всегда ускользала от взгляда европейцев, высказывавшихся о России, и этим были обусловлены их несправедливые суждения о его стране[1525]. Судьба России, заявлял он, была тесно связана с судьбами других славянских народов или единоверцев, особенно поляков, с которыми следовало бы установить дружеские отношения и жестокое обращение России с которыми было одной из основных причин европейской русофобии[1526]. Несмотря на неодобрительное отношение к российскому самодержавию, Тургенев не смог удержаться от утверждений о главенстве России в славянском мире, хотя и пытался убедить читателей, что это главенство будет доброжелательным и дающим защиту, а не обернется доминированием или деспотией[1527].

Брошюра Тургенева была очередным размышлением о «российских и славянских делах»[1528]. И хотя она опиралась на светские и конституционалистские ценности, пользовавшиеся уважением среди декабристов, а не на православные и панславянские мечты консервативных националистов, Тургенев все же возлагал на Россию большие надежды. Он не меньше консервативных националистов был уверен в том, что ей провидением уготована великая судьба и что «русские еще не сказали своего последнего слова в истории»[1529]. И вполне естественно, что он также обращается к французскому как к международному языку размышлений о национальной миссии России, судьбе славян и цельности или разобщенности Европы.

В отличие от Тургенева, поэт и дипломат Тютчев был убежденным сторонником самодержавного правления и консервативным националистом, мечтавшим о создании огромной православной империи, в которую вошел бы бывший оплот восточного христианского мира – Константинополь. Свою лепту в дискуссии 1840-х годов об исторической судьбе России он внес сочинениями, написанными по большей части в скором времени после возвращения в Россию из-за границы, где он провел больше двадцати лет, с 1822 по 1844 год, в основном в Баварии и Пьемонте. Его перу принадлежат три объемные статьи об отношениях России с «Европой», каждая из которых является откликом на актуальные политические события, которыми он горячо интересовался. По меньшей мере две из них были задуманы как главы его большого трактата «Россия и Запад», который не был закончен, но до нас дошли некоторые другие его фрагменты, включая набросок вступительной главы «Положение дел в 1849 году».

Первая статья «Письмо доктору Густаву Кольбу, редактору „Всеобщей газеты“» была написана в Мюнхене в 1844 году. С одной стороны, эта статья была ответом на наиболее красноречивые примеры русофобии, нарастающей в Западной Европе, на явные нападки на самодержавие в годы царствования Николая I в книге маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году», которая вместе с первым «философическим письмом» Чаадаева дала новый импульс российскому культурному национализму[1530]. Тютчев открыто объявил книгу Кюстина свидетельством морального и интеллектуального упадка эпохи. Однако главным объектом его гнева была немецкая пресса, которую возмущала политика России, направленная на то, чтобы пресечь стремление немецких земель к объединению. Немцы, считает Тютчев, должны быть благодарны России за освобождение от наполеоновского правления и последовавший за ним длительный период мирного развития. Требование благодарности сопровождалось угрозой: германские государства приблизятся к краю бездны, предупреждает Тютчев, если они испортят отношения с Россией[1531].

Вторая политическая статья Тютчева «Россия и революция» была написана в апреле 1848 года в качестве записки для Николая I. В данном случае перед нами реакция Тютчева на февральские волнения в Париже, уничтожившие «Июльскую монархию» Луи-Филиппа. Тютчев пишет об эпохальной борьбе между Россией и силами революции, которые он ассоциирует с Западом. Он утверждает, что назревающий европейский кризис корнями уходит во Французскую революцию 1789 года, подавившую христианские ценности смирения и самоотвержения и превратившую запросы человеческой гордыни в социальные и политические права[1532].

Толчком к написанию третьей программной статьи Тютчева «Папство и римский вопрос» послужили события 1849 года в Италии, когда Луи Наполеон отправил армию, чтобы подавить волнения, начавшиеся в 1848 году, и вернуть власть папе Пию IX. В ней Тютчев выдвигает традиционные православные обвинения в адрес западных церквей. Протестантизм, который умирает везде, кроме Англии, заявляет Тютчев, поставил человеческое «я» выше церкви. А римская церковь стала скорее политической силой, нежели сообществом верующих, и папа руководит ею как светский правитель[1533].

Можно было бы возразить, что обращение Тютчева к французскому для выражения политических взглядов означает лишь, что его поколение российских дворян отдавало предпочтение этому языку. Тютчев прекрасно владел им с детства. В семье Тютчевых «исключительно господствовал французский язык, – писал зять поэта, славянофил, а впоследствии панславист Иван Сергеевич Аксаков, – так что не только все разговоры, но и вся переписка родителей с детьми и детей между собой, как в ту пору, так и потом, в течение всей жизни, велась не иначе как по-французски»[1534]. Более того, французский оставался главным языком в домашней и общественной жизни Тютчева и во взрослом возрасте. Ни его первая жена Нелли, баварская вдова, урожденная графиня фон Ботмер, на которой он женился в 1826 году, ни его вторая супруга Эрнестина Дёрнберг, урожденная фон Пфеффель, происходившая из аристократической эльзасской семьи, брак с которой он заключил в 1839 году, не знали русского. Во время правления короля Людвига I в Мюнхене, куда Тютчев был отправлен в качестве дипломата в начале 1820-х годов, французский был языком салонов, где молодой русский произвел большое впечатление как человек, умеющий блистательно вести беседу. Даже по возвращении в Россию Тютчев продолжал пользоваться французским в переписке с семьей и россиянами, принадлежавшими к его кругу. Примером может послужить личное конфиденциальное «Письмо о цензуре в России» 1857 года, адресованное им князю Михаилу Дмитриевичу Горчакову, который незадолго до этого командовал российскими войсками в Крымской войне, а в то время был наместником Царства Польского[1535].

И все же господство французского языка в родительском доме Тютчева, как сообщает Аксаков, не исключало «приверженности к русским обычаям» у его матери; французский язык «удивительным образом» уживался «рядом с церковнославянским чтением псалтырей, часословов, молитвенников у себя, в спальной, и вообще со всеми особенностями русского православного и дворянского быта»[1536]. Благодаря этому Тютчев овладел двумя языками и во взрослом возрасте стал писать стихи по-русски, которые высоко ценили его современники, включая И. С. Тургенева и Л. Н. Толстого. Он считается одним из выдающихся русских поэтов, по мнению некоторых уступающим только Пушкину. Также Тютчев не пренебрегал выражением своих националистических идей в гражданской лирике, которая составляет значительную часть, почти одну шестую, его поэтического творчества начиная с 1840-х годов[1537]. Например, в стихотворении 1848 года Россия стойко, как незыблемая преграда, противостоит революционному хаосу, как утес – бушующему морю[1538]. В другом стихотворении, написанном в разгар Крымской войны, противники России названы «богохульными умами» и «богомерзкими народами»[1539]. В стихотворении «Русская география», вероятно написанном в 1848–1849 годах, одновременно с двумя франкоязычными полемическими трактатами, о которых мы писали, показаны необъятные масштабы империи, о которой мечтал Тютчев: «От Нила до Невы, от Эльбы до Китая, / От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная <…>»[1540]. Эта империя, торжественно заявляет Тютчев в конце стихотворения 1849 года «Рассвет», станет вселенским триумфом православного христианства[1541].

Его прекрасное владение двумя языками приводило некоторых литературоведов к мысли о том, что такой бикультурализм у русских мог вызывать «болезненную вырванность индивида из сети психологических и социальных связей». Эта вырванность якобы привела к «компенсаторному национализму»: Тютчев отвергал Запад, где он чувствовал себя комфортно, и идеализировал Россию, сельские просторы которой заставляли его скучать[1542]. С точки зрения социолингвистики более перспективно рассматривать функции и преимущества, которые французский язык имел для Тютчева при написании политических сочинений, чем искать фрейдистские объяснения его идеям. Главным преимуществом, конечно, было то, что через написанные по-французски статьи Тютчев мог донести свои идеи до большего числа читателей, чем это позволяла делать его русскоязычная поэзия, в том числе до читателей-иностранцев по всей Европе, на которых, судя по всему, он ориентировался. Письмо Кольбу было отправлено в аугсбургскую газету «Allgemeine Zeitung», а когда его там не опубликовали, Тютчев частным порядком издал его в Мюнхене в виде брошюры[1543]. Бо́льшая часть «России и революции» была впервые опубликована – правда, без разрешения Тютчева, под другим названием и в сопровождении резких комментариев – в брошюре французского дипломата барона Поля-Шарля-Амабля де Бургуэна[1544]; обширные цитаты и пересказанные фрагменты из записки Тютчева были воспроизведены в отделе двухнедельной хроники влиятельного парижского журнала Revue des Deux Mondes в июне 1849 года[1545]. Статья также распространялась в дипломатических кругах в Мюнхене[1546]. И наконец, статья «Папство и римский вопрос» была целиком напечатана в «Revue des Deux Mondes» в январе 1850 года, на этот раз с позволения Тютчева и благодаря усилиям его шурина Карла Пфеффеля[1547]. Имел ли Тютчев официальное разрешение публиковать все эти статьи за границей и в особенности были ли они по сути выражением официальной внешнеполитической позиции России – вопрос спорный, поскольку панславизм Тютчева шел вразрез с легитимистской позицией Николая, которая подразумевала поддержку существовавших в то время монархий. Однако, как показал Р. Лэйн, на Западе считалось, что Тютчев имеет политическое влияние в России, и его полемические тексты на французском имели там вес. Его острота ума, владение французским и великолепный стиль, бесспорно, вызывали восторженную реакцию[1548], но его неприязнь к современной западной цивилизации и к католической церкви вызывали критику. Например, его статья о папстве была раскритикована антигалликанским монархистом Пьером-Себастьяном Лоранти, возражения которого изложены в труде «Папство, ответ господину Тютчеву, советнику Его Величества императора Российского», опубликованном в 1852 году в Париже[1549].

При этом важно помнить, что читатели политических сочинений Тютчева на французском языке не были исключительно иностранцами, так как эти тексты были доступны и российской франкоязычной публике в Москве и Санкт-Петербурге. Среди нее были и славянофилы, к которым был близок Тютчев. Был среди этих читателей и сам Николай I, который нашел, что его собственные мысли отлично высказаны в письме Кольбу[1550], и которого Тютчев угодливо описывал как непреклонного противника революции в трактате «Россия и революция»[1551]. Вскоре после публикации письма к Кольбу Николай любезно восстановил Тютчева в Министерстве иностранных дел, откуда он был уволен в 1837 году после того, как покинул свой пост в Турине, а в 1848 году Тютчев был назначен старшим цензором министерства.

Таким образом, Тютчев использовал свое прекрасное владение французским, чтобы обосновать монархическое направление российской внешней политики в неспокойное для Европы время и заодно показать себя в лучшем свете в глазах Николая. Однако у него были также идеи более метафизического характера, которые нужно было излагать на «языке Европы». Он выражал свое мнение по поводу обсуждавшихся в России и за рубежом вопросов об отношении России и Запада, о единстве Европы или его отсутствии и о появлении новых миров[1552]. Эти три французских трактата и обширные примечания Тютчева к «России и Западу» пестрят утверждениями, касающимися этих вопросов и составляющими основные тезисы русского православного консервативного национализма. Например, высказывается мысль о том, что человеческий разум, столь восхваляемый на Западе, имеет серьезные ограничения и чрезмерно полагаться на него опасно. Западная публика превратилась в «племя индивидуализма, отрицания», она испытывает ненависть к авторитету[1553]. Она заражена духом революции, и именно такова «современная мысль после ее разрыва с Церковью»[1554]. Можно говорить о происходящем на глазах «банкротстве целой цивилизации»[1555]. Русские люди, напротив, аполитичны и не склонны к революциям. Основу русского характера составляет способность к самоотречению и самопожертвованию[1556].

И главное, все три трактата утверждают любимую российскими мыслителями националистического толка и многими их последователями парадигму, согласно которой «Россия» и некая воображаемая сущность, называемая «Западом» или «Европой», представляются «двумя мирами», «двумя, так сказать, человечествами», причем диаметрально противоположными[1557]. Европейский Запад должен понять, что является «лишь половиной великого органического целого» и что «неразрешимые затруднения, терзающие его, найдут свое разрешение только в другой половине» европейского мира, иными словами, восточной половине, которую не учитывают западные «ученые и философы»[1558]. Душой этой другой Европы, которая живет собственной «органической, самобытной жизнью», является Россия[1559]. Запад, предупреждает Тютчев в письме Кольбу, должен научиться уважать эту новую силу. Как Гоголь в знаменитом пассаже в конце первого тома «Мертвых душ», опубликованного в 1842 году, превращает тройку Чичикова в образ России, мчащейся навстречу великой судьбе, пока остальные народы уступают ей дорогу, Тютчев поднимает главные вопросы о национальном предназначении:

Qu’est-ce que la Russie? Quelle est sa raison d’ être, sa loi historique? D’ où vient-elle? Où va-t-elle? Que représente-t-elle? Le monde, il est vrai, lui a fait une place au soleil, mais la philosophie de l’ histoire n’a pas encore daigné lui en assigner une.

(Что такое Россия? Каков смысл ее пребывания в мире, в чем ее исторический закон? Откуда пришла она? Куда идет? Что представляет собою? На земле, правда, ей предоставлено место под солнцем, однако философия истории еще не соблаговолила найти его для нее[1560].)

Таким образом, вопреки мнению Чаадаева, Тютчев считает, что, когда «Запад» потерпит крушение, восточные земли, сохранившие христианство в его истинной форме, всплывут, как Святой Ковчег, положат конец тысячелетней узурпации, длившейся со времен Карла Великого до Наполеона, и восстановят законную единую империю, объединив две христианские церкви[1561].

Подобные мессианские идеи о подъеме и упадке цивилизаций были, конечно, политическими, но при этом выходили за рамки политики. Более того, их значение было общеевропейским, а значит, в соответствии с тогдашними представлениями о цивилизации, общемировым. По этой причине было весьма уместно излагать их по-французски, а не по-русски. Какой язык больше подходил для рассуждений о мировой истории и выражения имперских претензий, как не тот, который в тот момент активнее других претендовал на место универсального языка, что ярко было продемонстрировано присуждением премии Королевской берлинской академии наук и искусств сочинению Ривароля?[1562]

Герцен, последний из российских писателей середины XIX века, франкоязычные тексты которого, посвященные отношениям России и Запада, мы рассмотрим здесь, с 1848 года начал проповедовать своего рода утопический социализм[1563]. Работы Герцена, изданные на французском языке, как и труды Николая Тургенева, были написаны на Западе, куда Герцен с семьей отправился и где оказался в постоянном изгнании из-за того, что поддерживал европейские революции 1848 года и не мог вернуться в Россию, не подвергаясь опасности. Несмотря на то что эти тексты были созданы в разное время и в разных местах, они составили связный цикл размышлений об исторической судьбе России, какой ее видел Герцен[1564]. За исключением статьи «Русский народ и социализм» все эти тексты были написаны Герценом не по-французски, но именно на этом языке они стали известны читателям за пределами России. Таким образом, французский язык снова послужил средством распространения русского национализма. В данном случае это обстоятельство приобретает особую остроту, так как все сочинения Герцена, созданные за границей, исполнены тоски по родине, которая, вероятно, усилилась от того, что с 1847 года он вынужден был пребывать в космополитичной многоязычной среде.

Идеи Герцена вращались вокруг той же оппозиции России и Запада, что и в статьях Тютчева (и Чаадаева, и славянофилов). Он также критиковал принципы, лежащие в основе западной цивилизации, хотя, по его мнению, зло коренилось в экономике, социальном и политическом устройстве, а не в католицизме, протестантизме или духовной пустоте. В «Письмах из Франции и Италии» он клеймил капитализм как бесчеловечную систему, движимую жаждой наживы, возвышающуюся буржуазию описывал как продажную и пошлую, а парламентскую демократию называл системой, дававшей свободу «орангутангам»[1565]. Он соглашался с консервативными националистами в том, что Запад отжил свой век, а славяне являют собой свежую силу, исторический момент которой настал. Однако Герцен не считал, что новая цивилизация, построенная на месте прогнившей старой, будет черпать силу в православной вере или что ее будет защищать российское самодержавие. По его мнению, ее будет поддерживать бессознательный коллективизм русского крестьянства и осознанный социализм независимой интеллектуальной элиты, появившейся в николаевскую эпоху.

Русский крестьянин, заявляет Герцен в сочинениях, изданных на французском языке, обладал «такой силой, такой ловкостью, таким умом и красотой, что возбудил в этом отношении изумление Кюстина и Гакстгаузена»[1566]. Он пишет, что «в отношениях между собой русские крестьяне проявляют исключительную честность и порядочность», поэтому в России, в отличие от Запада, нет «контрактов и письменных условий», в них просто нет необходимости[1567]. Важнее всего, что русские крестьяне сохранили древнюю, по всей видимости, структуру – сельскую общину, которая периодически перераспределяла землю, переданную крестьянам помещиком, если нужды семей, входивших в сообщество, менялись[1568]. Мощная, но дремлющая сила русского крестьянства, которая отвечала «революционной идее в Европе», теперь могла быть обуздана интеллигенцией, о которой Герцен пишет как о «зародыше и умственном центре грядущей революции»[1569]. Чтобы подтвердить свою идею, Герцен использовал аргумент о преимуществах запоздалого развития, к которому обращался Чаадаев в покаянной «Апологии сумасшедшего» (1837), написанной, также по-французски, после публикации первого «философического письма»[1570]. Зачаткам интеллигенции, утверждал Герцен, может пойти на пользу позднее развитие. Он писал: русские нравственно были «более свободны, чем европейцы, и это не только потому, что мы избавлены от великих испытаний, через которые проходит развитие Запада, но и потому, что у нас нет прошлого, которое бы нас себе подчиняло»[1571].

Безусловно, как и в случае с Тютчевым, в том, как Герцен защищал русскую нацию перед европейской публикой, можно заметить стремление показать себя в лучшем свете. Герцен был в этическом отношении безупречным представителем интеллектуальной элиты, происходящей, как он уверял, из «среднего дворянства, нравственным центром которого является Москва»[1572]. Кроме того, он представлял себя как романтического изгнанника. Оказавшись на Западе, где он был в буквальном смысле политическим эмигрантом, он заявлял, что пожертвовал всем во имя благородной цели: он покинул Россию «только для того, чтобы свободное русское слово раздалось, наконец, в Европе»[1573]. Однако при этом Герцен хотел привлечь внимание европейских читателей к тем аспектам русского общества, о которых, по его мнению, им было неизвестно. По этой причине в части «Прощайте!», предваряющей его шедевр «С того берега», написанный по-русски, он объявил, что пора познакомить европейцев с соседней нацией, о которой они пока могут судить лишь по правительству и фасаду, но о «мощном и неразгаданном народе» которой им пока неизвестно[1574]. Рассказывая европейцам о том, что собой представляют «эти русские, эти варвары, эти казаки», Герцен противостоял западной русофобии[1575]. В статье «Русский народ и социализм» он отвечает на оскорбительные замечания в адрес русского народа, высказанные Жюлем Мишле в работе 1851 года о Польше и России[1576]. Также в этой статье он дает ответ на однобокое описание России в книге Кюстина «Россия в 1839 году»: справедливо обрушившись на официальную сферу петербургского двора, Кюстин упустил из виду неофициальную сферу – российское крестьянство. Можно даже сказать, что в своих франкоязычных сочинениях Герцен предлагал сценарий, альтернативный тому, который был предложен Алексисом де Токвилем, в чьих рассуждениях о Старом и Новом Свете местом, где происходит подъем новой цивилизации, была названа Америка[1577].

Таким образом, помимо политической полемики, целью Герцена было вписать Россию в европейский мир и сформулировать национальную миссию, которую он едва ли понимал менее сотериологически, чем Тютчев. Славяне, считал он, «обладают большой эластичностью», которая позволяет им перенимать культуру других народов и выходить за ее рамки[1578]. Они были особенно приспособлены к либертарианскому социализму, к которому склонялся Герцен: централизация была «противна славянскому духу»[1579]. И вновь, как Тютчев и Тургенев, Герцен не оставлял у читателей сомнений, что русским отводилось ведущее место в славянском мире в немалой степени потому, что они долго жили в сильном и независимом государстве[1580].

По мысли Герцена, Россия претендовала не только на то, чтобы встать во главе славянского мира, речь шла о европейской цивилизации в целом. Переворачивая чаадаевскую мысль о том, что Россия соотносится со смертью, а Европа – с жизнью, Герцен внушает европейским читателям, что их умирающую цивилизацию может оживить народ, о котором им очень мало известно и который по этой причине им следует изучить[1581]. Так же как Тютчев, Герцен не прочь сыграть на западных страхах, которые порождают соседнее «враждебное, грозное царство» и его военная мощь[1582]. Он заявлял, что Россия начнет представлять опасность для западных наций, если ее самодержавный строй не встретит препятствия в виде революционных сил: «восточные варвары» могут наводнить Европу и уничтожить западную цивилизацию[1583]. Чтобы доказать свою точку зрения, Герцен даже апеллирует к знанию, выходящему за рамки рационального. Так же как Тютчев, который в знаменитом четверостишии 1866 года утверждал, что умом Россию не понять, Герцен считал, что существует некая инстинктивная сила, которую «трудно выразить словами» и которая поддерживала русский народ во время выпадавших на его долю испытаний[1584].

Активно критикуя Запад в конце 1840-х – 1850-х годах в сочинении «С того берега» и «Письмах из Франции и Италии», отчасти направленных на его прежних российских единомышленников из «западного» лагеря, с которыми он теперь разошелся во взглядах, Герцен обращался к русскому языку. (К слову, по-русски Герцен писал с такой ясностью и таким изяществом, которыми мог похвастаться далеко не каждый мыслитель из рядов интеллигенции середины XIX века.) В то же время, идеализируя русское крестьянство, восхваляя интеллигенцию как новую интеллектуальную и нравственную элиту нации и заявляя о великой судьбе России, он предпочитал пользоваться «языком Европы», с помощью которого он мог обратиться как к образованным российским читателям, так и к западной аудитории, настроенной по большей части скептически или настороженно. Интересно отметить, что, как и для панслависта Тютчева, для этого светского «западника» французский служил языком популяризации националистических и даже мессианских взглядов на судьбу России.

Полемические сочинения на французском после Крымской войны

В условиях большей свободы после смерти Николая I и окончания Крымской войны споры о судьбе России зазвучали с новой силой, но, как и прежде, не только в России, но и за ее пределами. Дискуссия касалась различных аспектов: религиозного, социального, политического, а также историософского. Открывшаяся свобода слова, вероятность масштабных реформ, интерес зарубежных политиков и интеллектуалов к их исходу – все эти факторы обусловили появление в первое десятилетие после Крымской войны ряда русских текстов на французском языке как в России, так и за границей, а также их полемический и язвительный характер.

Учитывая важность религиозной идентичности для консервативных националистов, кажется вполне естественным, что русские вступили в теологические дискуссии друг с другом и с иностранцами, апеллируя к широкой читательской аудитории в Европе. Например, о достоинствах католицизма писал по-французски иезуит князь Иван Сергеевич Гагарин[1585]. Даже мыслителям, критиковавшим западное влияние на русскую культуру, приходилось обращаться к французскому, чтобы отстаивать свои убеждения. По этой причине славянофил Алексей Степанович Хомяков вступил в полемику, вызванную статьей Тютчева о папстве, ответив критику Тютчева Лоранти своим франкоязычным памфлетом «Несколько слов Православного Христианина о западных вероисповеданиях по поводу брошюры г-на Лоранти», который был впервые опубликован в Париже в 1853 году[1586]. Вне зависимости от того, какое влияние оказал на общественное мнение на Западе трактат Хомякова, который сначала перевели с французского на немецкий и только затем на русский, он воодушевил некоторых соотечественников Хомякова, разделявших взгляды писателя, – например, Анну Тютчеву, которая воспитывалась католическими учителями в Мюнхене[1587]. Вера Сергеевна Аксакова, сестра славянофилов Константина Сергеевича и Ивана Сергеевича Аксаковых, слушая чтение трактата Хомякова, испытала изумление, связанное с заблуждением, которое, по всей видимости, было широко распространено среди российских противников французской речи (и которое, безусловно, характерно mutatis mutandis для языковых националистов вообще). Она отмечала в дневнике, что была приятно удивлена, обнаружив, что «французский язык мог выразить такие глубокие мысли»![1588] Складывалось впечатление, что цель, с которой использовался французский, и содержание франкоязычных текстов каким-то образом негативно отражались на самом языке или даже на этносе, с которым этот язык в первую очередь ассоциировался.

И после Крымской войны появлялись объемные обстоятельные тексты русских авторов на французском языке, написанные людьми различных политических воззрений и посвященные России и ее судьбе. Среди них были «Опыт об истории цивилизации в России» (1858) Николая Арсеньевича Жеребцова, написанный в патриотическом славянофильском тоне, и «Правда о России» (1860) князя Петра Владимировича Долгорукова, где был представлен обзор российского общества и государственного устройства и высказывалась критика существующего в стране порядка, благодаря чему книга заслужила одобрение Герцена, который в то время уже издавал «Колокол» в Вольной русской типографии в Лондоне[1589]. Однако наиболее оживленно обсуждалась подготовка самой важной из реформ Александра II – освобождения крестьян. Мишель Никё подготовил чрезвычайно содержательное исследование множества посвященных этому вопросу проектов, составленных на французском языке как русскими, так и зарубежными авторами в период с декабря 1857 года, когда был опубликован императорский рескрипт, приказывающий представителям дворянства подготовить предложения, касающиеся освобождения крестьян, до февраля 1861 года, когда был издан манифест об отмене крепостного права. Среди русских авторов подобных текстов были и изгнанники, такие как Н. И. Тургенев, выпустивший в 1859 и 1860 годах брошюры, посвященные этой теме, и люди, проживавшие в России, среди которых был, например, Владимир Орлов-Давыдов, входивший в один из провинциальных комитетов, учрежденных для подготовки оснований для реформы[1590]. В этих текстах, авторы которых также придерживались различных политических взглядов, рассматривались причины, по которым освобождение крестьян было необходимо, а также вопросы о том, следует ли передать землю в собственность крестьян, и если да, то на каких условиях, следует ли выплачивать компенсацию дворянам, потерявшим землю, и если да, то кем и за какой срок она должна быть выплачена, а также возможные последствия реформы.

Как отмечает Никё, было несколько причин, по которым такое большое количество текстов (Никё рассматривает около сорока текстов, обнаруженных во французских библиотеках[1591]), касающихся этих вопросов, было написано по-французски и опубликовано за пределами России, во Франции и других странах. Прежде всего, несмотря на гласность, в России все еще сильна была цензура. Издаваясь за границей, русские могли не ограничивать себя рамками, существовавшими в России. Во всяком случае, они желали донести информацию до европейской общественности и даже надеялись повлиять на российское правительство[1592]. Кроме того, некоторое время считалось, что авторам, пишущим по-французски и тем самым ограничивающим свою аудиторию, может быть доступна бо́льшая свобода выражения, чем авторам, пишущим по-русски, так как благодаря выбору этого языка с их идеями потенциально мог ознакомиться любой грамотный русский. Так, умеренный либерал Константин Дмитриевич Кавелин, который считал, что Герцен, критикуя российское правительство из-за границы, ставит под удар перспективы беспрецедентных реформ в России, побуждал Герцена вместо «Колокола» выпускать газету на французском языке, которая будет доступна лишь образованному классу и за счет этого станет более приемлемой для властей[1593]. Сам Герцен, судя по всему, тоже считал, что правительство может более снисходительно отнестись к публикациям на французском.

В то время как в первой половине царствования Александра II разногласия в среде российской образованной элиты нарастали и произошел раскол – язвительно описанный И. С. Тургеневым в романе «Отцы и дети» (1862) – между умеренным и радикальным лагерями, к французскому языку, стремясь заручиться любой возможной поддержкой, продолжали обращаться представители всех политических взглядов. Для радикалов французский был международным языком социализма и революции. Париж был местом, где неоднократно возникали революционные волнения (в 1789 году, в 1830 и 1848 годах, а также в 1871 году). Философы и пропагандисты, вдохновлявшие российских социалистов середины XIX века, – граф де Сен-Симон, Шарль Фурье, Этьен Кабе, Виктор-Проспер Консидеран, Луи Блан, Луи-Огюст Бланки и Пьер-Жозеф Прудон – были французами[1594]. Франкоговорящий мир по-прежнему оставался главным пристанищем для политических эмигрантов. На французском языке выпускались многие появлявшиеся в то время революционные периодические издания, в которых печатались и русские. Например, утопический социалист Николай Иванович Сазонов анонимно издал памфлет о Николае I в 1854 году[1595], а в 1859–1860 годах в Париже участвовал в редакции международного еженедельника «La Gazette du Nord»[1596]. С этой же франкоязычной революционной традицией можно связать всемирно известного анархиста князя Петра Алексеевича Кропоткина, который получил образование в Пажеском корпусе, в юности воспитывался вместе с будущим императором Александром II, а с 1870-х годов стал писать многочисленные статьи, брошюры и памфлеты на французском языке[1597].

Вместе с тем французский не утратил своей значимости и для лоялистов, включая барона Теодора Фиркса, прибалтийского немца и курляндского дворянина, написавшего множество текстов под псевдонимом Шедо-Ферроти (анаграмма его немецких имени и фамилии). Фиркс получил инженерное образование и написал работу о железных дорогах в России[1598], но своей знаменитостью (или скорее дурной славой) он обязан в первую очередь спорным «Этюдам о будущем России», которые он издавал по-французски в течение примерно десяти лет начиная с конца 1850-х годов. В своих «этюдах» Фиркс писал об условиях освобождения крестьян, дворянстве, расколе русской церкви и будущем Польши после восстания 1863 года. Наиболее провокационным его текстом, и к тому же наиболее интересным с точки зрения языка и отношения к нему, вероятно, является «Нигилизм в России».

Фиркс видит в нигилизме не политическую доктрину или движение, а моральный недуг, поразивший современное ему российское общество. Он определяет его по-разному: как культ самодовольного эго, нездоровое стремление потешить самолюбие и веру в собственную непогрешимость, которая настолько незыблема, что такие основы общественного договора, как религия, семья и правительство, кажутся нигилисту невыносимыми рамками[1599]. Фиркс заявляет, что среди русских нигилизм укрепился гораздо сильнее, чем в других нациях. Однако он распространяется только в среде образованных классов и не затрагивает купечество, крестьянство и даже немецкую элиту прибалтийских губерний, откуда родом и сам Фиркс[1600]. Причины этого недуга разнообразны, и на некоторых из них автор останавливается на страницах своей многословной работы, но корнем зла, по его мнению, явилось перенимание элитой чужих культурных обычаев, а основное решение проблемы заключалось в том, чтобы изменить образование дворянок. И язык был важной частью как причины, так и решения этой проблемы.

В доводах Фиркса идея исключительности оказывается доведена до крайности: по его мнению, ни в одной стране мира различия между образованным классом и народом не заметны так, как в России[1601]. Не существует другой такой страны, настаивает он, где бы «общество» отделяло себя от остальной нации настолько и следовало бы по такому «в высшей степени антинациональному» пути, чтобы добиться этого отмежевания. В отличие от французской элиты, утверждает Фиркс, русские «цивилизованные классы» отвергли свою национальную идентичность. Несмотря на сопротивление реформам, насаждаемым Петром Великим, они в конце концов стали плыть по течению, подражая облику и языку западной цивилизации, с пренебрежением относясь ко всему хоть сколько-нибудь русскому и предавая забвению народные обычаи, национальный костюм и «язык страны»[1602].

Для создания полемического тона Фиркс берет на вооружение тезис славянофилов о расхождении общества и народа. Он также вторит почвенникам, таким как Достоевский, незадолго до него переформулировавшим этот тезис, и, судя по всему, прибегает к их словарю, когда – неоднократно – использует выражение «почва страны»[1603]. В довершение всего он позиционирует себя как заступника простого русского народа, который является самой могучей частью нации и «единственным носителем истинной русской национальности»[1604]. Следует отметить, что он также обращается к давней дискуссии о русской подражательности и использует характерные для нее выражения. Так, он выступает против преклонения перед западными моделями[1605]. Он осуждает нездоровое стремление подражать всему иностранному[1606]. Фиркс язвительно отзывается о молодой дворянке, которую, по его словам, повстречал за границей, называя ее «попугаем», который повторяет нигилистические штампы, не понимая их значения[1607].

По замечанию Фиркса, этот нравственный недуг отчасти объясняется отдельными чертами русской жизни, но все же, по его мнению, ответственность за его появление лежит в первую очередь на русских дворянках. Увлеченные светскими соблазнами, они забыли о своих обязанностях жен, матерей и хозяек и, как следствие, не смогли исполнить цивилизационную миссию (mission civilisatrice), которую Фиркс приписывает христианским женам. По его мнению, чтобы исправить общественные и семейные нравы и, как следствие, искоренить нигилизм, необходимо «поднять уровень нравственности» женщин, чтобы «сделать их цивилизованными», то есть развить у них любовь к домашнему очагу[1608]. Лучшим способом привязать женщин к дому – цель, которую радикальные современники Фиркса сочли бы отвратительной, учитывая, какое значение они придавали эмансипации женщин, что отразилось, например, в очень влиятельном романе Н. Г. Чернышевского «Что делать?» (1863), – были изменения, которые необходимо было внести в образование юных дворянок. Фиркс предлагает принимать во все женские институты учениц, которые посещали бы только занятия, но не жили в пансионе. Благодаря этому юные дворянки, живущие там постоянно, общались бы с детьми из более низких слоев общества, где стремление к удовольствию не считалось единственной заслуживающей внимания жизненной целью и где в детях развивались разные таланты, а не только те, которые позволяли молодым женщинам блистать в высшем свете. В этих институтах следовало продолжать обучать девочек иностранным языкам, включая французский, однако их первостепенной задачей было научить их свободно и без акцента говорить по-русски. Также во всех крупных городах губерний необходимо было открыть учебные заведения, в которых готовили бы преподавателей русского языка и гувернанток, чтобы их могли нанимать семьи, желающие дать своим детям домашнее образование. Девочки из дворянских семей больше не будут мечтать о том, чтобы сойти за парижанок, вместо этого их будут учить находить радость в доме, где они будут играть главную роль в формировании характера каждого ребенка[1609].

Таким образом, пишущий по-французски прибалтийский немец утверждает, что многоязычие космополитичного высшего класса в России стало причиной болезни, которая привела к возникновению политической оппозиции в Российской империи! Чтобы объяснить тонкую ироничность доводов Фиркса, нужно вспомнить о его полемических замечаниях о языке, высказанных в «Нигилизме в России». Фиркс стремится убедить своих читателей в том, что проекты радикальных реформ, такие как «герценизм» и вытесняющий его «нигилизм», – это плоды извращенных умов космополитичной элиты, которая потеряла связь со своей страной и которой не хватает здравого смысла и понимания особого духа русской нации[1610]. Его весьма схематичное описание использования языков в высших слоях российского общества преувеличивает неспособность или нежелание представителей этих социальных слоев говорить по-русски, чтобы подтвердить его видение причин социального, культурного и интеллектуального расслоения, которое он с тревогой наблюдает в пореформенной России. Национальная русская идея, надеется Фиркс, станет тем знаменем, вокруг которого опасно разделенные социальные группы империи смогут вновь объединиться[1611].

* * *

Одной из важных функций французского языка в России, как мы показали в этой главе, было представление империи и нации европейскому миру, частью и конкурентом которого Россия стала в XVIII–XIX веках. Французский позволял популяризировать позитивный образ России и различными способами отвечать на обвинения русских в незрелости и подражательности. Так, французским (как, конечно, и другими европейскими языками) могли пользоваться с целью продемонстрировать новые достижения российских писателей, делая переводы их произведений или публикуя на них отзывы, которые могли бы прочитать образованные западные люди. Он был средством как политической пропаганды, так и языком, на котором российские подданные участвовали в общеевропейских историософских дискуссиях. Кроме того, на этом языке русские могли полемизировать и между собой, не опасаясь цензуры или минимизируя ее действие.

Однако самым сильным аргументом против обвинений в подражательности было создание собственной литературы на своем языке. По мнению Эдриана Гастингса, именно создание литературы является ключевым фактором в развитии нации: существование литературы на национальном языке дает обществу уверенность, необходимую для того, чтобы бросить вызов иностранному доминированию[1612]. Литература является хранилищем верований, ценностей, мифов, представлений о себе и общей памятью, на основе которой конструируется чувство национальной принадлежности. И в XIX веке литература действительно стала важнейшим средством конструирования нации в России[1613]. Как ни парадоксально, знание иностранных языков, которому посвящена эта книга, оказалось необходимым для того, чтобы возникла возможность развития подобной литературы. Однако когда национальное самосознание трансформируется в национализм, ценность двуязычия как культурного капитала уменьшается в глазах литературного и интеллектуального сообщества, которое становится голосом нации. По этой причине использование французского языка русскими постоянно осуждали, высмеивали и выставляли в невыгодном свете в литературных произведениях, к которым мы обратимся в заключительных главах.

Глава 8. Отношение к языку

Споры о языке и их место в дискурсе о национальной идентичности

До сих пор мы в основном занимались социальной, политической и культурной историей франко-русского двуязычия. Мы показали, где и с какими целями говорили и писали по-французски, каким образом этот язык служил интересам дворянства в то время, когда оно стремилось стать европейским сословием, и как французский язык помогал монархам и дворянам XVIII века ввести Россию в круг европейских цивилизованных держав. Мы проанализировали роль французского как языка культурной пропаганды, историософской или откровенно политической полемики и его распространение в разного рода литературных жанрах, относящихся к публичной и приватной сферам. Мы рассмотрели франко-русский билингвизм в широком контексте, отметив, помимо французского, и другие иностранные языки, которыми пользовались в России в определенных сферах. Фоном для изучения этих языковых вопросов послужил изменчивый исторический ландшафт европейского и русского миров XVIII–XIX веков. В своем исследовании мы опирались на работы о социальной истории и культурных практиках российского дворянства, а также на исследования в области исторической социолингвистики, посвященные таким явлениям, как многоязычие, диглоссия, выбор языка и переключение кодов.

Теперь мы обратимся к вопросам, касающимся в основном истории мысли и литературы. Другими словами, мы будем говорить о восприятии элитарного билингвизма в России, опираясь на представление об этом явлении в русской литературе и мысли в XVIII–XIX веках. Взгляды русских на вопросы языка, о которых пойдет речь, тесно связаны со спорами о национальной идентичности и судьбе России, которые долгое время велись в интересующий нас период. Каково, например, было влияние высокого статуса французского языка при дворе и среди российского дворянства на представления о национальной общности в кругах интеллектуальной и литературной элиты? Воздействие французской культуры и французского языка на национальную элиту, по нашему мнению, способствовало формированию представлений о национальном характере до, во время и после Наполеоновских войн и задавало направление его поискам. Обеспокоенность «загрязнением» русского языка французскими заимствованиями усиливала желание многих русских писателей освободиться от западных культурных моделей в то время, когда Россия становилась крупной европейской державой. Другой вопрос, которого мы коснемся в этой главе, касается изображения билингвизма, а значит, и бикультурализма авторами, утверждавшими, что нация раздроблена и что к середине XIX века образованные люди оказались оторваны от своих корней, подобно «лишнему человеку» классической литературы. Отвечая на эти вопросы, мы обратим внимание не столько на языковую и социальную практику франкоязычных россиян, сколько на их идеи о последствиях их языковой практики как в прошлом, так и в настоящем.

Споры о национальной идентичности, частью которых были дискуссии о языке, начались в середине XVIII века – примерно тогда, когда владение иностранными языками стало рассматриваться элитой как важное достижение, – и усилились в эпоху Екатерины II, когда французский превратился в престижный язык российского дворянства. Беспокойство о возросшем иностранном культурном влиянии на российскую элиту привело к обострению этих споров. Как отмечает Ханс Роггер, с точки зрения противников иностранного влияния,

французский танцмейстер, английский экипаж, немецкий учитель, русские французы и некоторые идеи, которые они привезли с собой, стали отвратительной сущностью всего иностранного, как оно проявилось в России. И когда иностранное стало, как казалось, все больше извращать национальное существо, появились первые попытки определить, в чем это существо заключалось[1614].

Опасения насчет так называемой галломании стали источником возникшего на ранних этапах вестернизации российской элиты страха, что Россия не имела самобытной культуры, а русские были способны только пассивно принимать иностранную культуру. Многие западные публицисты способствовали развитию этих идей. Это беспокойство находило отражение в сравнениях русских с «обезьянами» и «попугаями», постоянно встречавшихся в дискурсе конца XVIII – начала XIX века. Читателям русской литературы второй половины XVIII века хорошо знакома эта обеспокоенность культурной зависимостью России от Франции. Известным примером текста, в котором эти идеи нашли отражение, являются фонвизинские «Письма из второго заграничного путешествия», созданные во время длительной поездки автора за границу в 1770-е годы: «Жители парижские <…> – замечал Фонвизин, – Бургонию [Бургундию. – Авт.], например, считают близкою провинциею, а Россию дальнею»[1615]. Эти опасения усиливались из-за частых изображений в негативном свете учителей-иностранцев. Больше всего доставалось французам, которых представляли как неквалифицированных, меркантильных или безнравственных учителей, которые обучали русскую молодежь языку и прививали ей французскую культуру[1616].

Прежде чем обратиться к языковой составляющей этих споров о национальной идентичности в России, следует сделать о них несколько общих замечаний. Во-первых, как ни парадоксально, неприязнь к французским культуре, манерам и нравам, а также к французскому языку усилилась в екатерининскую эпоху благодаря другим культурным течениям, пришедшим с Запада, в том числе благодаря сочинениям французских моралистов[1617]. Одним из таких течений был стоицизм, представителями которого в античном мире были Марк Аврелий и Сенека и к которому был весьма неравнодушен Фонвизин[1618]. Считая мудрым человеком того, кто обуздал свои страсти и ценит простую естественную жизнь, стоики предостерегали читателей от погони за богатством и похвалами, борьбы за императорскую милость, наслаждения пустым расточительством, присущих придворной жизни. Другим важным течением был предромантизм, черпавший вдохновение в сочинениях Жан-Жака Руссо, считавшего примитивные сообщества более гармоничными, а простую сельскую жизнь более естественной, чем жизнь в современном городе. Идеи предромантизма привели к моде на пастораль в европейской литературе конца XVIII века и, в частности, в художественной прозе Карамзина[1619]. Нежелание части русских принимать культуру французского высшего общества и пользоваться ее языком можно рассматривать как выражение растущих националистических настроений, но оно также было частью европейского течения, с беспокойством и неодобрением смотревшего на модерность и урбанистичность – как в прямом значении городской жизни, так и в смысле утонченности нравов[1620].

Во-вторых, отношение к языку, которое мы рассматриваем в этой главе, непросто отделить от других вопросов (таких, как костюм, мода, поведение в новых местах светского общения дворян), которые тоже были частью дискуссии о национальной идентичности, модерности и урбанистичности. Прежде всего, они основываются на стереотипных представлениях о национальном характере, так как отношение к языку, по замечанию Джона Эдвардса, «уместнее понимать как отношение к членам языковых сообществ», о которых идет речь[1621]. В связи с этим мы часто обнаруживаем, что критика в адрес русских, пользующихся французским, и эссенциалистская критика французского языка являются частью критики в адрес французов. Приписываемые французам отрицательные черты могут оказаться обратной стороной качеств, которыми восхищаются почитатели французской цивилизации. Для последних, как, например, для Марка Фюмароли, притворство, которым мастерски пользовались представители французской элиты XVIII века, было положительным явлением, «политической и социальной необходимостью», типом поведения, «не только неотделимым от тактичности, пристального внимания к другому человеку и его особенностям, но и своего рода самозащитой»[1622]. С другой стороны, для противников французского культурного влияния как в России, так и в других странах притворство было пороком сродни лицемерию и обману. Сходным образом беззаботность и веселье, которыми гордились представители французского высшего света, могли расцениваться как недостаток серьезности и даже легкомыслие. Douceur de vivre и элегантный внешний вид могли восприниматься как расточительство и франтовство. Более того, пороки французов (или их достоинства, если смотреть под другим углом) могли противопоставляться качествам, которые русские начинали воспринимать как нечто исконно русское, например прямоте и глубине.

В-третьих, как и следовало ожидать, опасения, связанные с культурной зависимостью России от Запада, и нежелание русских казаться лишь подражателями европейских достижений привели к встречным утверждениям о русском историческом развитии и национальных чертах. Некоторые мыслители XIX века, в том числе Чаадаев, Герцен и Чернышевский, видели преимущества в отставании России. Нациям не нужно повторять ошибки других, заявляли они; Россия оказалась в выгодном положении, имея возможность заимствовать у западных мыслителей идеи о новых формах социальной организации и осваивать более высокие формы цивилизации, минуя долгий и болезненный переходный период[1623]. Герцен и другие писатели в еще более амбициозном тоне начали говорить о русских заимствованиях как о признаке исключительной восприимчивости к идеям и культурам других народов. Русские, утверждали они, были способны создать мировую цивилизацию, представляющую собой нечто большее, чем сумму заимствований, и превосходящую предыдущие цивилизации. Такого рода мысли мы видим уже в середине века в высказываниях Герцена о «приспособляемости» и «переимчивости» славян, в которых есть «нечто такое, что, хотя и поддается внешним влияниям, все же сохраняет свой собственный характер»[1624]. Эти же идеи, как мы покажем в последней главе, возникают в «Войне и мире» Толстого и пророчески звучат в так называемой «Пушкинской речи» Достоевского 1880 года[1625].

Развитие русского языкового сознания

Языковое сознание, проявившееся в сопротивлении влиянию французского языка и его использованию в обществе, которое мы рассматриваем в этой и в следующей главах, также нашло выражение в пробудившемся во второй половине XVIII века интересе к русскому языку. Одним из признаков этого интереса было развитие национальной литературной традиции, включавшей в себя произведения основных форм и жанров европейской поэзии и прозы, в том числе, естественно, и тех, которые были представлены во французской традиции. Однако можно отметить еще как минимум три других признака возрастающего внимания к русскому языку, на которых мы кратко остановимся, прежде чем обратиться к реакции русских на использование французского языка дворянской элитой.

Первым признаком были попытки систематизировать русские грамматику и лексику. Это было начало кодификации – процесса, который обычно связывают с быстрым развитием культуры книгопечатания, способствующей распространению нормативных языковых практик[1626]. Ломоносов, уже написавший трактат о русском стихосложении (в чем также проявилось стремление к систематизации)[1627], внес значительный вклад в дело языковой кодификации во время елизаветинского царствования, создав первую описательную грамматику русского литературного языка, опубликованную в 1755 году, где проследил различия между церковнославянскими и русскими элементами и литературным и диалектным материалом в языке[1628]. В другом сочинении, посвященном церковнославянским элементам в русском языке, он предложил иерархию языковых «штилей» («низкий», «средний» и «высокий»), определив лексические формы и литературные жанры, которые считал соответствующими каждому из этих уровней[1629]. Следующие грамматики появились в царствование Екатерины II. В 1769–1837 годах вышло десять изданий «Российской универсальной грамматики» Николая Гавриловича Курганова[1630]. За ней последовали «Краткие правила российской грамматики» (1771) Антона Алексеевича Барсова, «Начальные основания российской грамматики» (1788) Петра Ивановича Соколова и «Краткие правила к изучению языка российского» Василия Прокофьевича Светова (1790)[1631].

В это же время предпринимались попытки описать и систематизировать русскую лексику. В 1770-е годы Петр Алексеевич Алексеев издал «Церковный словарь»[1632]. В 1785 году Екатерина II поручила Петру Симону Палласу, немецкому натуралисту и члену Петербургской академии наук, составить сравнительный словарь. Было отобрано – преимущественно самой Екатериной – около трехсот русских слов, и по ее распоряжению к этим словам были подобраны эквиваленты из всех возможных европейских и азиатских языков. Первая часть получившегося в результате «Сравнительного словаря всех языков и наречий» была опубликована в 1780-е годы с латинским и русским предисловиями и попыткой дать кириллическую транскрипцию, отражающую звучание каждого слова на каждом языке[1633]. И главное, Императорская Российская академия, основанная Екатериной в 1783 году, издала словарь, созданный под руководством ее первого президента – княгини Е. Р. Дашковой[1634]. Шесть частей «Словаря Академии Российской» насчитывали более 43 000 слов. Среди его составителей были придворные, высокопоставленные чиновники, выдающиеся литераторы – например, Фонвизин и Державин, – ученые, математики, историки и сама Дашкова, которая собирала слова, связанные с нравственными качествами, и давала им определения[1635]. Словарь считали нормативным изданием, и его составителей, вероятно, меньше заботило современное состояние языка, в отличие от составителей других академических словарей того времени[1636]. Следует подчеркнуть, что время основания Академии Российской и составления ее словаря было отмечено обеспокоенностью властей по поводу растущего числа иностранных учителей, преподававших различные дисциплины на иностранных языках в русских образовательных учреждениях и дворянских семьях. Бытовало мнение, что их русские ученики плохо владели русским. В этом одна из причин реформ образования, о которых шла речь в одной из предшествующих глав[1637]. Они были нацелены на улучшение преподавания в нескольких ключевых заведениях (в первую очередь в Смольном институте и Сухопутном шляхетном кадетском корпусе) и привели к увольнению многих иностранных учителей и принятию на их место русских, а также к основанию так называемых «народных училищ», в которых не предполагалось обучение иностранным языкам[1638].

Вторым признаком появления языкового сознания в России стал топос гордости за родной язык в произведениях формировавшегося литературного сообщества. Как и культурные течения, подобные упомянутым выше стоицизму и предромантизму, этот топос был широко распространен в Европе. Мы уже встречали его в сочинениях французских авторов, например Ле Лабурера и Буура, относящихся к периоду расцвета классической французской литературы. Он обнаруживается и в других западноевропейских языковых сообществах. Так, он содержится в опубликованном в 1614 году сочинении «Превосходство английского языка», в котором Ричард Кэрью надеялся «доказать, что наш английский язык для всех или для большинства подходит больше, а может быть, и вовсе более предпочтителен, чем любой другой язык, которым пользуются сейчас»[1639]. Он прослеживается в солидном труде о немецком языке Юстуса Шоттелиуса, написанном в середине XVII века[1640]. В России чувство гордости за родной язык появляется в середине XVIII века вместе с ощущением национального единства, а в литературе начали отражаться надежды и опасения, связанные с культурными связями России с западными соседями. Уже в 1747 году Сумароков в двух эпистолах заявлял, что русский язык «сладок, чист, и пышен, и богат» и «способен ко всему»[1641]. К царствованию Елизаветы Петровны относится появление знаменитой похвалы русскому языку в предисловии Ломоносова к его грамматике, где он высказывался по поводу слов, приписываемых Карлу V, который в XVI веке был императором Священной Римской империи и, как считалось,

говаривал, что ишпанским языком с богом, французским – с друзьями, немецким – с неприятельми, италиянским – с женским полом говорить прилично. Но если бы он российскому языку был искусен, то, конечно, к тому присовокупил бы, что им со всеми оными говорить пристойно, ибо нашел бы в нем великолепие ишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность италиянского, сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языка[1642].

Несколько лет спустя Тредиаковский заявил, что «славеноросскому» языку природа «даровала все изобилие и сладость языка того еллинского, а всю важность и сановность латинского»[1643]. Сама Екатерина, по свидетельству Дашковой, преследуя свои интересы, выражала сходные патриотические чувства, утверждая, что русский соединил в себе энергию немецкого и сладость итальянского, и предсказывая, что однажды на нем заговорит весь мир[1644]. Гордость за свой язык вдохновляла и Дашкову: «<…> без полного собрания слов и речей, и не определяя точного им значения, – говорилось в предисловии к первому тому «Словаря Академии Российской», – не можно <…> утвердительно сказать, в чем состоит обилие, красота, важность и сила языка»[1645].

Мысль о том, что языки обладают некими исконными качествами, которая прослеживается в некоторых русскоязычных текстах, не согласуется с современными лингвистическими идеями о равных возможностях всех человеческих языков и роли как политических, так и социальных обстоятельств в том, что одни языки или их разновидности предпочитаются другим. Однако в XVIII веке русские вариации этого западного топоса отлично встраивались в европейское представление о врожденной естественности, многофункциональности и превосходстве языков народов, у которых появлялось чувство национального единства и которые начинали питать надежды на великое будущее[1646]. Писатели классического периода русской литературы тоже согласились бы с этими идеями. «Как материал словесности, – заявил Пушкин в 1820-е годы, – язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство пред всеми европейскими»[1647]. И. С. Тургенев также показал себя патриотом, прославив родной язык в кратких «стихотворениях в прозе», которые он написал в конце жизни и в которых связывал язык с национальным духом и судьбой русского народа в эпоху разочарованности и духовного упадка, царивших в реакционное правление Александра III, начавшееся после убийства Александра II:

Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, – ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу![1648]

Третьим признаком возникшего интереса к русскому языку было желание защитить его от вредоносных влияний, особенно от заимствований из европейских языков, в большом количестве проникавших в него в XVIII веке, когда двор, социальная и культурная элита и правительство осваивали западные практики и приобретали западные изделия[1649]. Как отмечал Живов, этот пуризм вдохновлялся классической французской мыслью, из которой русские авторы перенимали лингвистические и стилистические понятия на первом этапе нормализации русского языка, до середины 1740-х годов[1650]. Уже в елизаветинскую эпоху общим местом стало осуждение иностранных заимствований[1651]. Судя по всему, пуризмом были проникнуты и лингвистические взгляды Дашковой. В русском языке много «обезображивающих язык наш речений, заимствуемых от языков иностранных», утверждала она в речи на открытии Академии Российской[1652]. Те же мысли прослеживаются в предисловии к первому тому академического словаря, куда по возможности не включали иностранные слова, особенно «введенные без нужды и которым равносильные славенские или российские находятся»[1653]. Позднее Пушкин также выражал обеспокоенность влиянием многочисленных лексических заимствований на русский язык, хотя в начале XVIII века их появление было неизбежным: в 1820-е годы он писал, что в царствование Петра I русский язык начал «приметно искажаться от необходимого введения голландских, немецких и французских слов»[1654].

Тут следует помнить, что появление пуризма связано не с количеством иностранных элементов в языке, а с ощущением, что их слишком много; иными словами, установление черты, пересечение которой означает, что язык страдает от иностранных заимствований, произвольно. Стоит тщательно разграничивать открыто высказываемые причины стигматизации определенной языковой практики, которые, как может показаться, основаны на здравом смысле (например, заявление Дашковой о том, что существует достаточно русских слов), и стоящие за ними мотивы, такие как страх иностранного языкового материала (в форме заимствований, лексических и грамматических калек и так далее) или боязнь культурного упадка[1655]. Подобные пуристические настроения – обычное явление, как и появление топоса гордости за свой язык, так как языковой пуризм обычно связан с описанным нами стремлением к стандартизации языка. В самом деле, как отмечали Нильс Лангер и Агнет Нессе, пуризм «зачастую используется как важный инструмент для создания нормативных языков и укрепления их позиций в обществе». В то же время пуризм «предполагает наличие нормы» или «представления о ней», так как «удаление нежелательных элементов может быть эффективным лишь в том случае, если понятно, что именно необходимо убрать из языка»[1656]. Добавим, что пуристское сопротивление иностранным языковым элементам может усилиться за счет чувства неуверенности или неловкости, когда иностранцы замечают (а возможно, порицают или высмеивают) использование иностранных слов[1657].

Намерение выработать норму русского языка; демонстрация языковой гордости; желание поддерживать чистоту языка – все эти признаки языкового сознания были следствием интенсивного транснационального культурного влияния, которому российская элита подверглась в XVIII веке, сначала в результате петровских реформ, а затем в значительной степени по собственной инициативе дворян. В частности, эти явления были реакцией на «ситуацию языкового контакта», в которой, как давно заметил Уриэль Вайнрайх, «люди легче всего осознают своеобразие своего языка по сравнению с другими», и «именно в этих условиях чистый или стандартизованный язык легче всего становится символом целостности групп». Представление о культурном неравенстве и угрозе родному языку, реальной или воображаемой, подпитывает недовольство по поводу языковых проявлений неполноценности, как то необходимость заимствований, предназначенных для заполнения лексических лакун, или использование иностранного языка для выполнения конкретных функций. Принятие «превосходящей» силы иностранного языка и примирение с ним как в форме заимствования из него, так и обращения к нему в определенных ситуациях могут восприниматься как предательство по отношению к национальным ценностям. Таким образом, воображаемое предательство, выраженное в использовании чужого языка, может вызвать еще большие опасения по поводу национальной лояльности[1658].

Принимая во внимание все эти обстоятельства, касающиеся языкового сознания и языковой лояльности, а также учитывая, что самые сильные пуристские споры обычно разворачивались в литературных кругах[1659], мы переходим к критике французских заимствований и франко-русского билингвизма, которая является отличительной особенностью русского литературного дискурса начиная с середины XVIII века. Наш анализ покажет, что межъязыковое влияние подвергается таким же нападкам, как билингвизм или диглоссия, иначе говоря, использование иностранного языка в определенных целях наряду с родным. Отчасти это может объясняться тем, что смешение языков очень просто высмеять. Однако, безусловно, еще одной причиной является склонность тех, кто гордится родным языком и верит, что существует его некая оптимальная совершенная форма, считать смешение языков опасным отклонением от чистого неизменного кода, который они так ценят.

Языковая галлофобия в комической драме XVIII века

Недовольство «загрязнением» русского языка французским мы видим в сатирической журналистике, расцвет которой начался в екатерининскую эпоху и продолжался по крайней мере до тех пор, пока императрица не стала опасаться, что такая журналистика может стать не только критикой развращенных нравов, но и инструментом политической оппозиции. Так, среди современных типов, которые высмеивались в журнале Новикова «Живописец», встречается денди, использующий французский сленг, и повеса, говорящий на французский манер[1660]. Однако ни в одной области русской литературы смешение языков не подвергалось столь частому обличению и столь активному осмеянию, как в комической драме, и ни в одном другом жанре указания на обращение к иностранным языкам в России не были настолько распространенными и продуманными[1661]. Популярность комического театрального репертуара указывает на то, что эта тема вызывала интерес на протяжении более чем пятидесяти лет, с середины елизаветинского царствования до александровской эпохи, когда галлофобия усилилась из-за угрозы, которую представляли Французская революция и Наполеоновские войны для образа правления в Российской империи. Безусловно, разные драматурги по-разному изображали русский билингвизм и восприятие французской культуры. И все же в их произведениях преобладает негативный тон и постоянно встречаются стереотипы, касающиеся языка и национального характера. Чем сильнее становилось чувство русского национального единства, тем чаще драматурги затрагивали такие темы, как опасность следования моде, подражательность русских, поверхностность французской культуры и ее поклонников, необходимость отстаивать свою культурную независимость.

Первыми важными драматическими текстами, в которых высмеивается утрированное использование французского, являются сумароковская комедия в трех действиях «Чудовищи» (1750) и его же одноактная комедия «Ссора у мужа с женой» (также 1750)[1662]. В эпоху Екатерины II другие драматурги по-своему разрабатывали темы, поднятые Сумароковым в царствование Елизаветы Петровны. В пьесе, вероятно написанной в середине 1760-х годов, однако дошедшей до нас лишь в одноактной адаптации, озаглавленной «Русский француз», Александр Григорьевич Карин пытался раскрыть проблему влияния французского языка, французских идей и моделей поведения более объективно[1663]. В ней Карин противопоставляет бестолкового дворянина Пусторечина, который жалеет, что ему пришлось вернуться из Парижа на родину, и достойного Благоразумова, желающего применить знания, полученные за границей, в России[1664]. Карин хочет показать, что бездумное преклонение перед иностранными модами дискредитирует дворян и подрывает уважение к их родине, но рациональное использование достижений более развитой культуры может пойти ей на пользу. Однако в большинстве своем драматурги, писавшие о русской галломании в екатерининскую эпоху, относились к франкофонии с предубеждением. Судя по всему, на многих оказало влияние не дошедшее до нас произведение Ивана Перфильевича Елагина «Жан де Моле, или Русский француз» (1764)[1665]. Еще одним примером однобокого отношения к использованию русскими французского была комедия в одном действии Владимира Игнатьевича Лукина «Щепетильник» (1765), в которой один из транслирующих мысли автора персонажей, Чистосердов, привозит племянника из отдаленной Пензенской губернии в столичную галантерейную лавку. Магазин посещают разные мужчины и женщины, олицетворяющие предполагаемые пороки офранцузившейся элиты. После каждой сцены добродетельные персонажи пьесы (сам щепетильник, Чистосердов и его племянник) комментируют типажи (например, бывший придворный, взяточник, тщеславный писатель), которые только что предстали перед зрителем[1666]. Самая известная из комедий, обличающих якобы существовавшую языковую и культурную зависимость российской элиты от Франции, – это пьеса Фонвизина «Бригадир», законченная в 1769 году. В ней две дворянские пары (бригадир и советник с женами) встречаются, чтобы обсудить помолвку своих детей Иванушки и Софьи, чье имя означает «мудрость». Каждый из мужчин заигрывает с супругой другого. Жена советника и Иванушка, ее будущий зять, также кокетничают друг с другом. После череды недопониманий и замешательств секреты родителей раскрываются, а благоразумие и добродетель, воплощенные в Софье и ее возлюбленном Добролюбове, ждет должная награда[1667].

Недовольство вредом, который якобы приносили галломания и предпочтение русскими французского языка родному, проникало даже в комическую оперу. В известном произведении Якова Борисовича Княжнина «Несчастье от кареты» (1779) дворянин-франкофил Фирюлин велит своему приказчику Клеману продать нескольких крестьян в рекруты, чтобы достать денег на новую французскую карету для себя и французские головные уборы для своей жены. Клеман, имеющий виды на крестьянскую девушку Анюту, выбирает ее жениха Лукьяна в надежде удалить его из поместья Фирюлина. К счастью для Анюты и Лукьяна, они выучили несколько французских слов у старого барина и обращаются к Фирюлину и его жене «monsieur» и «madame». Это умение вкупе со способностью сентиментальным образом выражать свою любовь убеждает Фирюлина не отправлять Лукьяна в рекруты, а сделать его своим личным лакеем, если он пообещает никогда больше не говорить по-русски[1668].

В этих и других пьесах встречаются многочисленные насмешки над смешением языков (которое, как мы видели, было – и в общем является – обычным явлением среди билингвов). Уже в 1750 году Сумароков обращается к темам переключения кодов и множественных французских заимствований в первой половине XVIII века, подавая их в комическом ключе. Например, в «Чудовищах» речь Дюлижа пересыпана французскими восклицаниями, такими как «Grand Dieu» («Боже!») и «Quelle pensée! Quelle impertinence!» («Что за мысль! Что за наглость!»), и галлицизмами, такими как «риваль» (соперник), «метресса» (любовница) и «аманта» (любовница)[1669]. В «Ссоре у мужа с женой», где также появляется Дюлиж, снова высмеиваются лексические заимствования, особенно в явлении, изобилующем варваризмами, например (в порядке их появления): «флатируете», «меритирую», «ремаркировать», «дистре», «пансе», «эмабль», «деесса», «эстимую», «калите», «адоратер», «пардонабельно», «резонабельны» («льстите», «заслуживаю», «замечать», «рассеянный», «мысль», «милый», «богиня», «ценю», «достоинство», «обожатель», «простительно», «рассудительны»)[1670]. Немного позже светская дама Дюфиза объясняет Деламиде, дочери заглавных родителей-дворян, почему, по ее мнению, следует говорить «monsieur» и «madame» вместо русских слов «сударь» и «сударыня»:

Вить вместо уборного стола говорят ле тоалет, вместо обоев – tapesserie, вместо простительно – пардонабельно, вместо готовальни – êtuit. Да мало ли уж эдаких прекрасных слов в варварской наш язык введено. Когда готовальню êtuit называем, так для чего и часы не назвать в русском языке montre? И вместе «да» и «нет» не сказать oui и non? Отчего ж тебе кажется, что monsieur и madame ввести трудно?[1671]

По мысли Дюфизы, эти неологизмы нужны не для того, чтобы передать новые понятия, а просто для того, чтобы заменить русские слова лексикой из более совершенного языка. Высмеивание заимствований и переключения кодов достигает кульминации в макароническом финальном явлении пьесы, когда Дюлиж угрожает разбить слуге нос (он использует глагол «кассирую», произведенный от французского «casser»), а Деламида говорит, что имеет «интенцию» «финировать» «диспут» отца с матерью[1672].

Подобно сумароковским Дюлижу и дамам, мечтающим стать salonnières, лукинский повеса Верьхоглядов дискредитирует себя в глазах зрителя потоком галлицизмов, особенно глаголов, образованных от французских слов с помощью русского суффикса «-ова-»: «аббесировать», «батировать», «дефинировать», «дивинировать», «жужировать», «контрадировать», «монтрировать», «офрировать», «поседировать», «презинтировать», «прешировать», «продюировать» («опускать», «побить», «определять», «догадываться», «судить», «противоречить», «показывать», «предлагать», «владеть», «показывать», «проповедовать», «производить»)[1673]. Как и Сумароков, Лукин осуждает пренебрежительное отношение галломана к русскому языку и его стремление пользоваться французскими понятиями вместо русских[1674]. Выступая против лексических заимствований и настаивая на использовании слов, образованных от славянских корней, щепетильник проповедует языковой патриотизм, предвосхищая идеи Шишкова[1675]. Сам Лукин выступает в поддержку этих взглядов в предисловии к пьесе: как повесы, по выражению Чистосердова, «язык свой ненавидят», так и драматург испытывает отвращение к «чужестранным словам, язык наш безобразящим»[1676]. Даже ударение может выражать языковую лояльность. В ремарках Лукин просит, чтобы актеры, играющие добродетельных персонажей, произносили французские слова, закрепившиеся в русском языке, на русский манер, а те, кто изображает жеманных посетителей галантерейной лавки, произносили их на французский манер, например ставя ударение в слове «компания» не на корне, а на окончании[1677].

Фонвизин также представляет в комическом свете насыщенную галлицизмами речь персонажей, приверженных иностранной галантной культуре, и смешивает языки в их репликах так, что это выглядит гротескно. Так, Иванушка постоянно использует французские обращения, восклицания, ругательства и другие французские выражения, в том числе «de tout mon cœur» и «avec plaisir» («от всего сердца», «с удовольствием»), а также русские галлицизмы, такие как «резонеман», «индиферан» и «коннесанс» («рассуждение», «безразличен», «знакомство»), которые непонятны представителям старшего поколения, не владеющим французским[1678]. Он презирает родителей за то, что они не говорят по-французски, и пользуется этим языком, чтобы сказать что-то, что будет им непонятно, например когда сообщает советнице, что его отец «l’ homme le plus bourru, que je connais» («самый ворчливый человек, какого я знаю»)[1679]. Речь советницы тоже переполнена галлицизмами, например: «комоднее», «экскюзовать» и «контрадирует» («удобнее», «извинить», «противоречит»)[1680]. Так как и Иванушка, и советница считают, что будут счастливы, живя в окружении французов и соединившись с любимым, с которым можно говорить по-французски, Иванушка решает найти «occasion favorable» («благоприятный случай»), чтобы им вместе уехать в Париж[1681].

Постоянные насмешки над смешением языков в русских комедиях можно расценивать как критику нового модного общества, завсегдатаем которого являлись «galant homme», или, если говорить о более неприглядных образах, «petit-maître», или повеса, ярким примером которого был фонвизинский Иванушка. Так, Сумароков объединяет язык и моду, устанавливая в сознании зрителя связь между французской речью и стремлением к модной, но обманчивой или пустой внешности. Дюлиж в «Чудовищах» не может поверить, что Инфимена, за которой он ухаживает, может предпочесть его соперника Валера, и аргументирует это, обращаясь как к языковым деталям, так и к моде:

<…> на голове пуклей с двадцать, тростку носит коротенькую, платье делает ему немчин, табак нюхает рульной <…>. Муфты у него и отроду не бывало, манжеты носит короткие, да он же еще и по-немецки умеет. Я не знаю, как он по-французски-то научился[1682].

Мать Инфимены Гидима тоже связывает французский язык с модой, что обнаруживается, когда на вопрос мужа, чем ей нравится Дюлиж, она отвечает, что он «по-французски немножко знает, танцует, одевается по-щегольски, знает много французских песен»[1683]. В общем, французский ассоциируется с обществом, где люди больше всего озабочены своими нарядами, обсуждают, как румяниться и стоит ли носить серьгу только в одном ухе, душиться, носить карманные зеркала и напрашиваться на комплименты[1684]. Если смотреть глубже, новый тип социальной жизни, который высмеивает Сумароков, представляет угрозу для семейных ценностей, особенно для института брака и супружеской верности, которой нормы заграничного галантного мира не требуют от людей. Деламида не хочет выходить замуж за Дюлижа, так как, по ее словам, «эстимует» его, а став его супругой, уже не сможет так высоко его ценить[1685].

Французская речь персонажей в русской комедии XVIII века является признаком той самой подражательности, которая в глазах критиков России указывала на неполноценность этой страны, на тот порок, существование которого Екатерина пыталась отрицать в ответе Шаппу[1686]. В «Чудовищах» Сумарокова слуга Арликин (который, как мольеровские служанки, оказывается куда разумнее своих господ) указывает на этот порок, прибегая к знакомому топосу обезьянничества: Дюлиж, сообщает он зрителям, – «это обезьяна, да не здешняя»[1687]. Лукина, как и Сумарокова, тревожит унизительная склонность к подражанию, и его щепетильник называет Верьхоглядова «попугаем»[1688]. Нежелание подражать прослеживается даже в деятельности Лукина как переводчика. Он переложил пьесу Додсли «на наши нравы»[1689] или адаптировал ее, как мы бы сказали сейчас, если подразумевать под адаптацией «комплекс переводческих процедур, в результате которых получается текст, который не признают переводом, но который тем не менее, как считается, представляет первоисточник»[1690].

Для Фонвизина, которого размышления о французских культурных и языковых заимствованиях в России привели к более глубоким выводам о социальном, личном и национальном характере, чем большинство его современников, стремление имитировать французов было признаком пустоты натуры, которая делала многих дворян недостойными их привилегированного социального статуса. Этот недостаток, виной которому, по мнению Фонвизина, было дурное воспитание, проявлялся в склонности путать внешние признаки достоинства, такие как чин и достаток, с важнейшими чертами характера, указывающими на истинное достоинство, особенно такими стоическими добродетелями, как сдержанность, способность не поддаваться страстям и уважение к гражданскому обществу. Умение говорить по-французски было одним из ложных признаков. Иванушка и советница в «Бригадире» правы, думая, что, будучи дворянами, они должны быть образцами добродетелей, но они заблуждаются, считая, что к их числу относятся пересыпанный галлицизмами русский, французская речь и сам факт того, что Иванушка бывал в Париже. Сами того не замечая, они обнаруживают свое заблуждение, когда русскому слову «достоинства» предпочитают галлицизм «мериты»[1691].

Драматурги, которых мы рассмотрели, включая Фонвизина, не были членами высшего общества и не разделяли взглядов таких аристократов, как Михаил Щербатов, который хотел, чтобы дворянское сословие было недосягаемо для тех, кто в него не входил. Они выступали на стороне среднего дворянства, для которого было более выгодным применение меритократических принципов, когда речь шла о получении признания, статуса или повышения. В целом в своих пьесах они уделяли меньше внимания социальной идентичности, чем идентичности национальной. Как бы то ни было, они внесли существенный вклад в развитие идеи о том, что языковой выбор в высшем обществе был критерием, по которому можно было судить о национальной лояльности, и что любовь к французскому была признаком не только внутренней пустоты, но и неверности своей родине. Уже в «Чудовищах» Сумароков изображает франкоязычного Дюлижа как человека, не желающего быть русским. Он не желает знать не только русских законов («русские права»), но и русского языка, потому что, по его словам, это «скаредной язык», на котором ничего хорошего написать невозможно. Он жалеет, что «натура… произвела» его «от русского отца»[1692]. В «Ссоре у мужа с женой» также подчеркиваются его чужеродные манеры. Он играет в бильярд на деньги и пьет вино вместо традиционных русских меда и кваса[1693]. Он не считает себя русским и, если кто-то его так называет, расценивает это как оскорбление, на которое нужно отвечать вызовом на поединок (то есть применяет иностранный кодекс чести)[1694]. Такие персонажи не понимают, как можно ценить русскую культуру и предпочитать русский язык французскому: Дюлиж, Деламида и Дюфиза насмехаются над знакомой дамой, которая поет по-русски, хотя хорошо знает французский[1695].

Фонвизин также создает впечатление, что приверженность дворян французскому языку представляет угрозу для России как для нации. Предпочтение французского языка в «Бригадире» означает солидарность с тем, что понимается как французский национальный характер. Охотно смешивая иностранный язык с родным русским, Иванушка сознательно пытается примерить на себя личность иностранца, что, по мнению Фонвизина, безнравственно. Так, Иванушка признает, что ему свойственна «étourderie» («легкомыслие»), иначе он «худо подражал бы <…> французам». Он отличается непостоянством, а перспектива иметь верную жену пугает его[1696]. Советница со своей стороны извиняет нескромное проявление его страсти к ней, потому что считает, что осторожность смешна «в молодом человеке, а особливо в том, который был в Париже». Иванушка соглашается:

О, vous avez raison! [Вы правы!] Осторожность, постоянство, терпеливость похвальны были тогда, когда люди не знали, как должно жить в свете; а мы, которые знаем, что это такое, que de vivre dans le grand monde [жить в большом свете], мы, конечно, были бы с постоянством очень смешны в глазах всех таких же разумных людей, как мы[1697].

Таким образом, Фонвизин превращает легкость и веселье, которыми дореволюционное французское общество действительно гордилось, в негативный топос, сочетающий в себе поверхностность, легкомыслие, распущенность, неверность и лживость.

Как опытный автор, желающий обобщить и определить типичное, Фонвизин не ограничивается стремлением показать, что в русском обществе встречаются поверхностные люди, преклоняющиеся перед французской модой. Не было его целью и всестороннее осмеяние французской речи в русском свете, ведь среди публики, тепло принимавшей его еще до театральной постановки его пьес, были франкоязычные придворные. Он скорее бросает вызов тем своим современникам, которые учат французский не с практической целью общаться с представителями иноязычного сообщества и перенимать лучшие качества их культуры, а чтобы уйти в эту культуру с головой. Такие русские рискуют потерять свою национальную идентичность. Интеграционный подход этих галломанов к освоению языка, как мы выразились бы сейчас, может восприниматься как отказ от национального характера или даже своего рода предательство. По крайней мере, именно так его призывает понимать Фонвизин. Иванушка и советница считают, что русские по своей природе уступают французам. Быть русским, по мысли Иванушки, – это «défaut» («недостаток»), «которого ничем загладить уже нельзя», хотя пребывание в Париже облегчит бремя его первой национальности, сделав его более французом, чем русским[1698]. Советница тоже говорит о своей национальности как об «ужасной погибели»[1699]. Бригадир, несмотря на свою недалекость, судя по всему, выражает идеи Фонвизина, когда спрашивает, правильно ли таким образом отказываться от родной страны и вообще возможно ли это:

Бригадир. Да ты что за француз? Мне кажется, ты на Руси родился.

Сын. Тело мое родилося в России, это правда; однако дух мой принадлежал короне французской.

Бригадир. Однако ты все-таки России больше обязан, нежели Франции[1700].

Таким образом, галломания и любовь к французскому языку, которая является ее внешним проявлением, согласно Фонвизину, ослабляют лояльность русского дворянства к империи или к родине.

Другие упомянутые нами драматурги подхватили разработанную Сумароковым и Фонвизиным тему отчуждения дворянства от России. В княжнинском «Несчастье от кареты» вновь персонаж-недворянин, в данном случае шут Афанасий, высказывает истину: печальный итог дворянских путешествий – презрение ко всему русскому[1701]. Особенно явно эта тема представлена в комедии в трех действиях «Русской парижанец» (1783) Дмитрия Ивановича Хвостова. Хвостов изображает очередного стереотипного дворянина Франколюба, который после долгого пребывания за границей влюблен во Францию. Главная цель Франколюба, вернувшегося в Россию, – жениться на француженке. (Сам он не знаком с невестой, их будущая встреча организована третьим лицом.) Он рассуждает, что, если его дети будут французами хотя бы наполовину, это сгладит их позор от того, что их отец русский[1702]. Женившись, он вернется в Париж, мир светских собраний, спектаклей и возможных богатств[1703]. «Я экспатрируюсь», – заявляет он, и эта экспатриация будет как физической, так и духовной. Понятие «экспатриация» явно казалось странным в то время, когда отечество считалось главной ценностью, служению которой должен был посвятить себя дворянин. Вопреки увещеваниям дяди Благоразума, советующего ему оставить свою «страсть ко Франции», Франколюб планирует стать мушкетером и служить французскому королю[1704]. Он больше верен Франции, чем своей родине[1705]. Франколюб открыто презирает русских, пренебрежительно называет их русаками и мечтает о том, чтобы все русские позабыли родной язык[1706]. В соответствии с конвенцией назидательной комедии он, конечно, получает заслуженное наказание. В конце пьесы появляется его вульгарная и ветреная невеста («чучела», «обезьяна»), которая бросает его, несмотря на благоговение жениха перед француженкой. Тем не менее он решает отправиться в Париж, единственное место, где, на его взгляд, он может быть счастлив[1707].

Достоинства и заслуги французов, однако, не игнорируются в этой пьесе, так как хвостовский резонер Благоразум обращает на них внимание[1708]. При этом с ними по-прежнему стойко ассоциируются такие черты, как легкомыслие, распутство и любовь к пустой болтовне[1709]. И главное, что Хвостов, как и Фонвизин, оспаривает мнение о русской неполноценности, заложенное в русской галломании, и яростно защищает добродетели «русака прямого», любящего свою родину и служащего ей. Таким образом, «Русский парижанец», возможно, отражает появление и развитие у элиты формирующейся империи уверенности в своих силах в конце екатерининского царствования после победы в Русско-турецкой войне 1768–1774 годов и присоединения Крыма (1783). Эта уверенность подрывает глупую галломанию Франколюба. Он с сожалением отмечает, что на родине, куда он вернулся, появился дух независимости. Русские, жалуется он, теперь относятся к французам так же, как и к остальным иностранцам. Они оставили «фасон их мыслей и речей» и «умствовать хотят и сочинять по-русски». Они считают, что можно «все чувствия по-русски изъяснять» и «нет нужды в наш язык французских слов мешать»[1710].

Такое отношение к языку, нашедшее выражение в русской драматургии XVIII века в ответ на культурную вестернизацию, не было типично только для России, да и не только в России комическая драма стала удобным средством такого выражения. Насмешки над манерными персонажами, которые толпами стекаются во Францию, перенимают французские манеры и моду, переходят с одного языка на другой и пересыпают свою речь галлицизмами, – общее место, скажем, в английской комедии Реставрации. «Модный брак» (1673, «Marriage-à-la-mode») Джона Драйдена, «Щеголь» (1676, «Man of Mode») сэра Джорджа Этериджа, «Ярмарка в Бэри» (1689, «Bury Fair») Томаса Шедвелла, «Последняя уловка любви» (1696, «Love’s Last Shift») Колли Сиббера и «Неисправимый, или Добродетель в опасности» (1696, «Relapse, or Virtue in Danger») сэра Джона Ванбру свидетельствуют об актуальности этой темы в Англии XVII века, за столетие до того, как она вошла в моду в России[1711]. Значимый вариант развития той же темы был представлен в датско-норвежской литературе XVIII века в творчестве Людвига Хольберга, чья пьеса «Ганс Франдсен, или Жан де Франс» (1722, «Jean de France eller Hans Frandsen») послужила источником елагинского «Жана де Моле», который скорее был вольным переводом, чем оригинальным произведением[1712]. Эту тему поднимал Юхан Стагнелл в середине XVIII века в Швеции, а Василе Александри и Ион Лука Караджале – в XIX веке в румынских землях[1713]. Следовательно, изображение русскими писателями франкофонии в неприглядном виде можно считать не столько результатом метких социальных наблюдений, сколько освоением общеевропейского литературного топоса: высмеивание людей, «опьяненных» иностранной культурой, тоже было подражанием, пусть и непреднамеренным.

Тот факт, что представленная в драме критика маниакального увлечения французской модой и французским языком была перенесена через национальные границы с помощью литературных средств, отточенных Мольером в XVII веке во Франции, не противоречит тому, что она имела резонанс и приобрела в России в ту эпоху новое значение. Рассматривая русскую комическую традицию высмеивания галломании, мы можем сделать вывод, что она была чем-то бо́льшим, чем просто формой культурного переноса. Это была также реакция на заимствование светских норм galant homme и, если брать шире, выражением беспокойства по поводу национальных ценностей. Драматурги, очевидно, считали свои опасения небезосновательными. В эпоху расширения границ империи, когда главным достоинством была воинская доблесть, особенно возмутительным казался якобы женственный интерес к нарядам, аксессуарам и прическам. Кроме того, возможно, драматургов (которые, заметим, были исключительно мужчинами) в глубине души тревожило, что женщины начали приобретать в определенной степени равные с ними права в новом франкоговорящем мире с его формулами светского общения, любезными выражениями, обычаем делать комплименты, и именно над этими качествами они иронизировали в своих произведениях. В этой связи важно, что в ряде пьес (например, в «Чудовищах» и «Ссоре у мужа с женой» Сумарокова и «Бригадире» Фонвизина) изображается сильная независимая женщина. Превращение женщины в объект восхищения, как считалось, влечет за собой сексуальную распущенность, которая стойко ассоциировалась с французскими характером, культурой и языком. Поэтому лукинский Верьхоглядов постоянно переходит с одного языка на другой, ценит то, что сам называет «благопристойным похабством», которое «авек эспри [остроумно] выговоренное, анимирует компанию» и которое есть «марк де бон сан, трез естиме в дамских серкелях» («признак здравого ума, очень ценимого в дамских кругах»)[1714]. Соответственно, таким защитникам традиций, как щепетильник, французское общество кажется проповедником ветрености и распущенности, подрывающим общепринятые гендерные роли.

Было бы упрощением сделать вывод, что нападки на французскую моду в популярной литературе, которую мы рассмотрели в этом разделе, означали только неприятие французской культуры или что насмешки над русскими, постоянно говорящими по-французски, подразумевали необходимость отказаться от французского. Напомним, что достойный отец щепетильника сознательно обучал сына среди прочего иностранным языкам[1715]. Тем не менее люди, говорящие на языке нового общества, в произведениях русских комедиографов выглядели не столько как блестяще образованные космополиты, сколько как пустые и ветреные люди, а некоторые, хотя и не все, и вовсе как карьеристы, готовые предать свой народ.

В конечном итоге русские комедиографы и сами являются примером дилеммы, вызванной вестернизацией. С одной стороны, их можно считать представителями Просвещения: они использовали французские и другие европейские назидательные комедии, чтобы стимулировать развитие светской культуры и утонченного гражданского общества в России. С другой стороны, они весьма неоднозначно относились к этим заимствованиям, и в этом смысле мы можем считать их предтечами патриотически настроенной интеллигенции, которая в XIX веке с враждебностью смотрела на языковые привычки русского дворянства.

Языковая полемика Карамзина и Шишкова

Попытки упорядочить существовавшие в XVIII веке в России разновидности языка – письменный канцелярский язык, разговорный русский и церковнославянский, – а также кодификация русского с помощью грамматик, словарей и разделения литературных стилей, растущее чувство гордости за национальный язык, развитие русскоязычной светской литературы и высмеивание в ней смешения языков – все эти факторы послужили основой для имевшей место на рубеже веков полемики между Карамзиным и Шишковым и их сторонниками о путях развития русского литературного языка. Эта полемика стала значимым событием для своего времени из-за статуса главных участников (авторитетный прозаик и патриотично настроенный государственный деятель соответственно), но также потому, что с началом Наполеоновских войн дискуссия о том, как в культурном плане Россия соотносилась с Францией, приобрела новую актуальность и историческое значение. С тех пор этот спор всегда занимал важное место в дискуссиях о русском языке, поскольку был из разряда тех полемик, которые, по выражению Яна Бломмерта, задают «набор доводов, лежащих в основе всего здания авторитетной (как обывательской, так и экспертной) риторики»[1716]. Непреходящее значение этого спора было связано не только с литературой и языком, которых он касался в первую очередь. Вероятно, отношение к языку в целом «является показателем гораздо более широкого комплекса отношений к социальным и политическим вопросам»[1717], как отмечают Джеймс и Лесли Милрой. Эта русская полемика стала частью более обширных споров о месте России на международной арене и ее взаимоотношениях с Европой, игравших значительную роль в русской интеллектуальной и культурной жизни XIX века. В этом смысле она предвосхитила полемику западников и славянофилов середины XIX века, в которой также обсуждались вопросы языка[1718]. Сначала мы опишем полярные позиции Карамзина и Шишкова, определявшие языковые и стилистические модели для русских писателей. Затем мы покажем, что, несмотря на различия, оба оппонента объясняли текущее состояние русского языка одинаково и что в основе их взглядов на язык лежали патриотизм и общее стремление отстоять культурную независимость.

В целом взгляды Карамзина трудно охарактеризовать, потому что они менялись с течением времени и, как однажды заметил Герцен, в его идеях все было «без единства, без руководящей мысли, без какого-либо глубокого убеждения»[1719]. Порой Карамзин мог придерживаться двух явно противоположных мнений в одно и то же время[1720]. Однако все же имеет смысл проанализировать карамзинские идеи о языке – которые в разрозненном виде встречаются на страницах сочинений, посвященных не только языковым вопросам, – как часть представления о России, участвующей в движении европейских народов к одной цели[1721]. Развитие французской культуры стало образцом этого процесса, но прогресс России, начиная с реформ Петра Великого, был таким стремительным, что теперь она могла побороться за первенство. Карамзин с гордостью высказывает свою точку зрения иностранным читателям, пользуясь французским как lingua franca, в письме в «Le Spectateur du Nord», о котором уже шла речь выше[1722]:

Французский народ прошел через все степени цивилизации, чтобы оказаться на той вершине, на которой он находится в настоящее время. Сравнивая его влекущийся шаг с быстрым полетом нашего народа к той же цели, говорят о чуде. Удивительно всесилие творческого гения, который, вырвав Россию из летаргического сна, в который она была погружена, направил ее на пути света с такой силой, что по прошествии малого числа лет мы находимся впереди вместе с народами, которые многие века обгоняли нас[1723].

В «Письмах русского путешественника» Карамзин сформулировал ту же мысль, используя выражения, которые в последующие два столетия стали популярными в русском дискурсе о национальных достижениях и судьбе нации. Россия сумела за короткое время сравняться с Западом, заявлял он, и возможно представить, что в будущем ей удастся превзойти его[1724].

Возникает желание предположить, что Карамзин относился к французскому языку как образцу, который необходимо скопировать и превзойти, как к ресурсу, который необходимо изучить, переработать и оставить позади после того, как русский займет его место. Например, во французском – и, конечно, в других европейских языках – была богатая лексика, которую можно было заимствовать, имея универсалистские взгляды на культуру, которые видны в ранних сочинениях Карамзина. В «Письмах русского путешественника» он дал понять – как прямо, так и в подтексте, – что в заимствованиях лексики из другого языка нет ничего зазорного. Это патриотическое русское сочинение отличается не только изобилием западных заимствований; Карамзин также отмечает, что английский литературный язык «богат краденым», но это «не мешает ему быть сильным и выразительным»[1725]. Считается, что Карамзин часто пользовался галлицизмами и французскими словами, например «имажинация» («воображение»), «сентименты» («чувства»), «tourment» («мучение»), «énergie» («энергия»), как в собственной речи, так и в ранних произведениях[1726]. Как писал В. В. Виноградов, основу его литературного «стиля составляла русско-французская фразеология, т. е. система выражений, фразеологических клише, перифраз и метафорических оборотов, созданных по типу европейской, преимущественно французской, семантики и соответствовавших по своей экспрессии типическому облику чувствительного и галантного светского человека, „благородно“ мыслящего и патриотически настроенного дворянина»[1727]. Живов подчеркивал, как и Успенский, что лингвистические идеи Карамзина испытали на себе влияние французской литературной и лингвистической теории. Например, его определение церковнославянского языка как «жесткого» (калька с французского «dur») и нового русского литературного языка как «нежного» (калька с французского «délicat») восходит к французским теориям, противопоставлявшим необработанный барочный язык неоклассическому литературному французскому[1728]. Он перенял у Вожла представление о «хорошем обиходе» («bon usage») и считал хорошим обществом то, которое соответствовало этому представлению[1729]. Призывая будущих русских писателей развивать литературный язык, основанный на светской речи, он рекомендовал ориентироваться на то, что, как ему казалось, происходило во Франции. Более того, он полагал, что языковой моделью может послужить речь женщин: подобно тому как француженки старались избегать латинизмов в речи, русские женщины старались избегать славянизмов[1730].

Однако принятие иностранной опеки – в области культуры, литературы, стиля и языка – было временным средством. Лексические заимствования обогатили бы русский язык, а освоение французских лингвистических идей помогло бы русским писателям развить язык литературы, но все это было нужно лишь для достижения конечной цели. Согласно идее Карамзина, высказанной им в 1818 году в Императорской российской академии, в свое время русский язык должен был занять свое законное место среди европейских языков, создав литературу, которая внесла бы вклад в общеевропейскую культуру[1731]. В этой связи примечательно, что в карамзинской двенадцатитомной «Истории государства Российского», начавшей выходить в 1818 году, почти отсутствовали лексические галлицизмы, которыми изобиловала его ранняя сентименталистская проза[1732]. Относительная малочисленность иноязычных заимствований в этом сочинении постнаполеоновского периода, несомненно, связана не только с тем, что в нем идет речь о допетровской России, но и с растущим чувством уверенности, порождаемым героической историей о народной стойкости, которую рассказывает в нем Карамзин.

В отличие от Карамзина, Шишков изложил свои лингвистические взгляды в специальных сочинениях. Наиболее известным из них является «Рассуждение о старом и новом слоге Российского языка» (1803)[1733], где он подробно отвечает на статью Карамзина «Отчего в России мало авторских талантов?» и критикует то, что он считает стилем Карамзина. В следующем году он ответил на критику в адрес своего «Рассуждения» публикацией «Прибавлений» к нему[1734]. В период патриотического подъема, предшествовавший французскому вторжению, Шишков издал несколько сочинений, включая трактат о том, «в чем состоит богатство, обилие, красота и сила российского языка» (1811)[1735], программную «Речь при открытии Беседы любителей русского слова» (литературного общества, основанного им в 1811 году[1736]), «Рассуждение о любви к отечеству» (1812)[1737] и «Разговоры о словесности между двумя лицами Аз и Буки» (1812), где снова изложил свои основные принципы[1738].

Шишков считал, что церковнославянский и русский были по сути дела одним языком или, по крайней мере, что русский был диалектным вариантом церковнославянского[1739]. Более того, по его мнению, – и в этом он наиболее радикально расходился с Карамзиным – единственным способом развивать русский язык было изучение церковнославянского, в который, согласно его мысли, он уходил корнями. Русским авторам необходимо было опираться на Священное Писание на церковнославянском и из него «почерпать должно искусство красноречия, а не из Боннетов, Волтеров, Юнгов, Томсонов»[1740] (то есть авторов, которых высоко ценил Карамзин). Шишков пытался продемонстрировать совершенство церковнославянского и то, что он может способствовать развитию русского, приводя многочисленные примеры из переводов Библии. Он заявлял, что не выбирал примеры специально и что язык священных книг богат и выразителен[1741]. Он включил в свое сочинение цитаты из французского и немецкого переводов Библии, которые объявил более слабыми, чем церковнославянский перевод, не давая этому никаких убедительных доказательств. Таким образом, церковнославянские священные тексты возводились в языковой канон, о чем свидетельствует начало «Разговоров о словесности»: «А. Имеет ли наш язык достаточныя для правописания правила? Б. Имеет весьма достаточныя и твердыя. А. Где оне? Б. В церковных книгах»[1742]. Совершенство церковнославянского было неотделимо от добродетелей православной веры, языком которой он был. Воплощением этих добродетелей Шишков считает предков, которые «любили отечество свое, тверды были в вере, почитали Царей и законы» и были достойными примерами для подражания как в духовном, так и в языковом отношении[1743]. Он даже проводит параллель между религиозным развитием и историческим состоянием языка: оно было весьма неясным, уверяет Шишков, до введения в России православия, после чего язык «вдруг» возник «с верою»[1744]. В конечном счете, как замечает Живов, проблема церковнославянского языкового наследия была связана у Шишкова с проблемой народности, а карамзинская реформа представлялась ему разрывом с национальным началом и даже шагом на пути к гибели русской культуры[1745].

Наш краткий обзор этой полемики показывает, что Карамзина – или по крайней мере Карамзина, который в 1790–1800-е годы стал известен как автор сентименталистской прозы и «Писем русского путешественника», – можно назвать «западником» avant la lettre, человеком, готовым принимать западную цивилизацию. Эта его открытость выражалась в готовности использовать заимствования из западноевропейских языков и положительном отношении к французским стилистическим и речевым моделям. Шишкова, напротив, можно охарактеризовать как предшественника славянофилов и других консервативных националистов, так как он воспринимал утрату традиционной религиозности как следствие морального разложения и представляется нам закоснелым противником европейского языкового влияния. Это противостояние усиливается тем, что последователи данных авторов были связаны с определенными журналами и литературными обществами, процветавшими в александровскую эпоху. Так, идеи Карамзина были хорошо восприняты в Дружеском литературном обществе и в Вольном обществе любителей словесности, наук и художеств, основанных в 1801 году, а некоторые сподвижники Шишкова часто посещали встречи его Беседы любителей русского слова[1746]. Впечатление, что участники полемики занимали диаметрально противоположные позиции, усиливалось еще и тем, что они обменивались оскорблениями, пародировали оппонентов и любили представлять взгляды друг друга в искаженном свете[1747]. Например, Шишкову было на руку показать читателям «плохие» примеры из прозы Карамзина и разных представителей карамзинской школы, однако почти все цитаты он брал из одной книги второстепенного писателя Александра Обрезкова, стиль которого не был похож на карамзинский и которого высмеивали и сами карамзинисты[1748]. Со своей стороны, карамзинисты выдумали множество слов, включая знаменитые «мокроступы» вместо «галош», которые якобы изобрел Шишков в качестве замены заимствованным французским словам в попытке сдержать наплыв лингвистических новшеств[1749]. В дальнейшем контраст усилился терминологией, предложенной в 1920-е годы Ю. Н. Тыняновым, который назвал карамзинистов «новаторами», а Шишкова и его сподвижников «архаистами»[1750]. Однако при этом у противников, помимо консервативных политических взглядов, было много общего.

Например, как Карамзин, так и Шишков были недовольны тем, что на русском языке говорят недостаточно и что он не пользуется должным уважением. Поэтому в статье «О любви к отечеству» Карамзин писал, что беда русских заключается в том, что «мы все хотим говорить по-французски и не думаем трудиться над обработыванием собственного языка». Русские разительно отличаются от англичан, которые «лучше хотят свистать и шипеть по-английски с самыми нежными любовницами своими, нежели говорить чужим языком, известным почти всякому из них»[1751]. В «Рассуждении о старом и новом слоге Российского языка» Шишков тоже жалуется на незнание русскими их языка[1752]. Более того, и Карамзин, и Шишков связывали эту проблему с нежеланием русских читать на родном языке. Карамзин пенял соотечественникам за то, что они предпочитают французскую литературу и пренебрегают собственной[1753]. Шишков вторил ему в «Рассуждении», настаивая, что «чтение книг на природном языке есть единственный путь, ведущий нас во храм словесности»[1754]. Когда русские начнут читать книги на своем языке, предсказывал он, «вы бросите французский язык так, как дитя бросает любимую свою деревянную игрушку, когда покажут ему такую же золотую»[1755].

Также Карамзин и Шишков оба считали, что и с нравственной, и с языковой точки зрения опасно доверять воспитание русских детей иностранцам. Карамзин протестует против рекламы, призывающей молодых россиян в пансион во Франции, опасаясь, что, если они будут обучаться за границей, чужая страна станет им родной[1756]. Сходным образом Шишков настаивает, что русских детей должны воспитывать русские, потому что иностранец не может привить им любовь к отечеству, которую сам не испытывает[1757]. Он заявлял, что дети не могут хорошо выучить родной язык и даже приобретают презрение к нему, когда с малых лет их растят французы[1758].

Главное, на наш взгляд, заключается в том, что свидетельства русской культурной и языковой зависимости от Франции оскорбляли национальную гордость обоих писателей, как будто ценность империи, построенной правителями XVIII века, ставилась под вопрос готовностью русских подражать иностранцам. Кроме того, они оба выражали свое негодование, применяя непреходящий топос обезьянничества или попугайства в описании соотечественников, которых считали виновными в подобном самоунижении. Карамзин жаловался, что в России любой, кто хоть немного знает французский язык, коверкает его, «чтобы с русским не говорить по-русски, а в нашем так называемом хорошем обществе без французского языка будешь глух и нем. Не стыдно ли? Как не иметь народного самолюбия? Зачем быть попугаями и обезьянами вместе?»[1759] Шишков в том же ключе сокрушался, что французы учат русских всему («как одеваться, как ходить, как стоять, как петь, как говорить, как кланяться, и даже как сморкать и кашлять»), рассматривая язык в одном ряду с другими культурными заимствованиями, и также для пущей наглядности упоминал обезьян и попугаев[1760]. Подражание было плохо само по себе, но особенно раздражало Шишкова то, что люди, которых копировали его соотечественники, были, по его мнению, совершенно безнравственными. Так, Шишков считал (повторяя мысль, высказанную ла Мессельером за полвека до него), что многие французы, которых русские встречали у себя на родине, оказывались там лишь потому, что бежали от парижской полиции. Что же до французских книг, благодаря которым русские знакомились с французской культурой, то «нигде столько нет ложных, соблазнительных, суемудрых, вредных и заразительных умствований»[1761], как в них.

Оба писателя в качестве средства защиты от культурной и лингвистической угрозы из-за границы обращались к топосу гордости за родной язык, включая в заглавия своих сочинений такие понятия, как «богатство» и «красноречие»[1762], или подразумевая их (хотя, как мы уже отмечали, Шишков возвеличивал церковнославянский язык). Следует подчеркнуть, что этот топос с завидным постоянством появлялся в текстах Карамзина, которого можно считать более «западническим» из двух оппонентов и обладавшим бо́льшим даром красноречия, чем Шишков. В качестве примера приведем фрагмент из «Писем русского путешественника», в котором Карамзин воспроизводит образ, заимствованный у Буура:

Да будет же честь и слава нашему языку, который в самородном богатстве своем, почти без всякого чуждого примеса, течет, как гордая, величественная река – шумит, гремит, – и вдруг, если надобно, смягчается, журчит нежным ручейком и сладостно вливается в душу, образуя все меры, какие заключаются только в падении и возвышении человеческого голоса![1763]

Русский превосходит французский, заявляет Карамзин в статье «О любви к отечеству и народной гордости», приводя разные доводы, но ничем их не подкрепляя: «Он богатее гармониею, нежели французский; способнее для излияния души в тонах; представляет более аналогических слов, то есть сообразных с выражаемым действием»[1764]. Та же мысль повторяется в «Истории государства Российского», где Карамзин с уверенностью утверждает, что язык русского народа, «будучи управляем дарованием и вкусом Писателя умного, может равняться ныне в силе, красоте и приятности с лучшими языками древности и наших времен»[1765].

Боязнь «испортить» этот совершенный язык прослеживается в сочинениях Шишкова еще более явно, чем в произведениях Карамзина; в действительности это и дает основание противопоставлению этих авторов в истории дискуссий о языке. Шишков сравнивает результат смешения французского с русским с «серым кафтаном с лацканами и обшлагами», с уродливым нарядом, который «еще хуже настоящего иностранного платья»[1766]. Он называет любовь к французскому «заразой» и пытается внушить читателю отвращение к варваризмам, используя библейские образы и сравнивая русские слова во франкоязычной среде с семенами, которые были растоптаны или упали на неблагодатную почву[1767]. Во втором издании «Рассуждения о старом и новом слоге Российского языка» он нехотя признает, что для русских полезно знать французский, но по-прежнему считает смешение языков признаком неуважения к родному языку, даже если говорящий думает, что употребление французских слов обогащает русский[1768]. Но и Карамзин тоже в определенной мере склонен к пуризму. Как отметил Живов, он был согласен с Шишковым в том, что канцеляризмам и диалектной лексике не место в литературном языке[1769]. Интересно также и то, что в ранний период творчества, более всего связанный с языковыми заимствованиями, Карамзин в процитированном нами фрагменте из «Писем русского путешественника» призывал к чистоте русского языка, заявляя, что он существует «почти без всякого чуждого примеса». Таким образом, по словам Живова, и «взгляды Карамзина, и взгляды Шишкова при всем их антагонизме являются разными модификациями одного и того же (в своей основе) классицистического пуризма». Они расходились только в том, что именно загрязняет русский язык. Для Шишкова «нечистыми» элементами были в основном явные варваризмы, которые приветствовал Карамзин, даже если они выступали лишь как средства в борьбе за культурную самореализацию России. А для Карамзина это были любимые Шишковым славянизмы[1770].

Несмотря на все разногласия относительно того, какие средства, заимствованные или славянские, помогут русским писателям усовершенствовать родной язык, ни у Карамзина, ни у Шишкова не вызывало сомнений, что сила духа нации окажется под угрозой, если не удастся развить и защитить русский язык. Создавая свои сочинения в напряженной атмосфере наполеоновского периода, они оба рассматривали отношение к языку как показатель силы или слабости патриотического чувства или, как говорили в то время, «любви к отечеству»[1771]. Оба снабжали свои рассуждения о языке комментариями о характере народов, выдержанными в духе метадискурса, в котором язык представлялся связанным с сохранением или упадком морального порядка[1772]. Возможно, Шишков, следуя за Гердером[1773], даже сильнее, чем Карамзин, связывал язык и нацию, но они оба склонялись к эссенциалистскому взгляду на язык как на выражение характера говорящего на нем народа[1774].

Галлофобия Ростопчина

Галлофобия, обострению которой способствовали взгляды Шишкова на язык, была достаточно широко распространена в александровскую эпоху, когда – по свидетельству Вигеля – Россия или по крайней мере Санкт-Петербург были настолько культурно покорены Европой, что «чувство народности» оказалось загнано «в последний, самый низший класс»[1775]. С галлофобией мы сталкиваемся, например, в «Модной лавке» Крылова, комедии в трех действиях, написанной в 1806 году, после победы Наполеона над австрийскими и русскими войсками в битве при Аустерлице (1805). Лавка – это метафора безоглядного принятия русскими всего иностранного, особенно французского (хотя английское влияние здесь тоже подразумевалось). В пьесе нашла отражение усиливающаяся ксенофобия, поскольку иностранцы в ней изображены людьми, обирающими русских и развращающими их нравы. Главным объектом насмешек драматурга становится речь самих иностранцев, а не русских, и комический эффект создается за счет изображения французов как обманщиков и авантюристов, которые смешивают французские и искаженные русские слова. Однако и использование русскими французского не упущено в пьесе из виду: крыловский старомодный провинциальный помещик Сумбуров, который воспитал дочь «быть доброю женою, доброю хозяйкою и доброю матерью», считает, что ей нет нужды «по-сорочью щекотать» на этом языке[1776].

И все же почетное место среди противников французского занимает граф Ростопчин, тот самый, чьи остроумные французские «Записки» стали жемчужиной салонной литературы[1777]. Ростопчин критиковал одержимость своих соотечественников всем французским и их исключительное предпочтение французских языка, обычаев, слуг и гувернеров в повести «Ох, Французы!», которая была написана в 1806 или 1807 году, но не опубликована в то время. Безрассудство галломанов оттеняется в повести изображением идеальной русской семьи, живущей в соответствии с традиционными национальными ценностями[1778]. Однако наиболее ярким примером яростной галлофобии Ростопчина является памфлет 1807 года, озаглавленный «Мысли вслух на Красном крыльце российского дворянина Силы Андреевича Богатырева»[1779]. Было продано семь тысяч экземпляров «Мыслей вслух» – очень большое количество для печати того времени, – и памфлет достиг относительно широкой читательской аудитории[1780]. Главный герой повести – провинциальный дворянин, приехавший в Москву после битвы при Прейсиш-Эйлау, чтобы навести справки о членах своей семьи, сражающихся в войне с Наполеоном. Отпев молебен за здравие государя, Богатырев начинает размышлять о преклонении России перед иностранцами:

Господи помилуй! да будет ли этому конец? долго ли нам быть обезьянами? Не пора ли опомниться, приняться за ум, сотворить молитву и, плюнув, сказать французу: «Сгинь ты, дьявольское наваждение! ступай в ад или восвояси, все равно, – только не будь на Руси»[1781].

Россия, сокрушается Богатырев, превратилась в место, которое кормит, поит и «богатит» «всю дрянь заморскую». Полуграмотный француз, бежавший из родной страны, «холоп, либо купчишка, либо подьячий, либо поп-расстрига», говорит, что он «либо принц, либо богач», надеясь стать законодателем мод или воспитателем русских детей. Офранцузившиеся русские, конечно, тоже оказываются виновны в сложившемся положении дел и подвергаются критике за свое простодушие. Если бы они учили историю, а не зачитывались французскими романтическими сочинениями, они бы поняли, что «в французской всякой голове ветряная мельница, гошпиталь и сумасшедший дом»[1782]. Как и в других русских галлофобских сочинениях, таких русских упрекают не только за то, что они нанимают невежественных, ленивых и лживых иммигрантов в качестве учителей, но и за то, что они не понимают, каким должно быть хорошее образование.

Чему детей нынче учат! – ужасается Сила Андреевич. – выговаривать чисто по-французски, вывертывать ноги и всклокачивать голову. Тот умен и хорош, которого француз за своего брата примет. Как же им любить свою землю, когда они и русский язык плохо знают?[1783]

Затем он вновь подчеркивает мнимое господство французского над русским языком:

Вить что за люди к нам ездят и кому детей своих мы вверяем! Того и смотрим, чтоб хорошо выговаривал, а впрочем, хоть иконы обдери: ей-Богу, стыд! Во всех землях по-французски учатся, но для того, чтоб умел писать, читать и говорить внятно. Ну! не смешно ли нашему дворянину покажется, есть ли бы русский язык в такой моде был в иных землях, как французский; чтоб псарь Климка, повар Абрашка, холоп Вавилка, прачка Грушка и непотребная девка Лушка стали воспитывать благородных детей и учить их доброму. А вот, с позволения сказать, это-то у нас лет уж тридцать как завелось и, по несчастью, не выводится[1784].

Голословное утверждение Ростопчина о том, что в других европейских странах французскому обучали только с практическими целями, а Россия представляла собой исключительный случай, конечно, вызывает сомнения, как мы показываем в этой книге. Однако особый интерес здесь представляет взгляд Ростопчина на русскую франкофонию не как на средство, способствующее заимствованию полезных представлений у более продвинутой цивилизации, а как на унижение и угрозу своей нации. Стараясь противостоять русской галломании, которая якобы лишает молодежь уважения к родителям и старикам, Ростопчин устами Богатырева восхваляет Россию за то, что в ней есть «Государь милосердный, дворянство великодушное, купечество богатое, народ трудолюбивый», великие воины, представители духовенства, министры и литераторы. Все выдающиеся русские, которым, как считает Богатырев, обязана своими достижениями родина, по словам Ростопчина, «знали и знают французский язык». (Между тем это не может быть правдой, потому что среди перечисленных Ростопчиным людей есть те, пик деятельности которых был задолго до того, как французские язык и культура начали оказывать существенное влияние на русскую жизнь.) При этом «никто из них не старался знать его [французский] лучше русского»[1785].

На первый взгляд кажется удивительным, что такой обличитель русских галлофилов, которые якобы развращают местную молодежь, призывая ее забывать родной язык, сам написал многие свои произведения, помимо «Записок», по-французски. По-французски Ростопчиным были написаны, кроме всего прочего, критическая записка о русском франкмасонстве и пространное письмо (в котором он крайне неодобрительно отзывался о французах) Александру I, датируемое 1823 годом[1786]. Кроме того, французский был языком обширной переписки, которую Ростопчин вел с графом С. Р. Воронцовым, российским послом в Лондоне, с которым подружился в юности во время поездки на Запад в 1786–1788 годах[1787]. В этой личной переписке он высказывает те же опасения по поводу вредного влияния двуязычия или многоязычия, которые излагал в своих популярных галлофобных трактатах. Например, в 1803 году он сокрушался о том, что русская молодежь

<…> хуже французской; они никого не слушают и не боятся. Надо признать, что, несмотря на европейский костюм, мы еще далеки от цивилизации. Хуже всего то, что мы перестали быть русскими и за знание иностранных языков заплатили утратой нравственности, присущей нашим предкам[1788].

Современному читателю, знающему о том, какую роль национализм играл в европейской истории с начала XIX века, постоянное использование Ростопчиным и другими представителями российской элиты французского языка в определенных социальных и культурных целях, несмотря на то что сами они осуждали подобное речевое поведение, кажется непонятным, лицемерным и ненормальным. Одним возможным объяснением этого кажущегося парадокса является предположение Гэри Хэмбурга о том, что глубокие познания во французском языке воспитали в этих аристократах «нечто вроде „второй идентичности“, если пользоваться термином историка Ричарда Кобба»: «внутреннее напряжение между их первой (русской) и второй (французской) идентичностями объясняет их яростное неприятие всего французского и страстное стремление к русскости»[1789]. Однако чтобы объяснить расхождение языкового поведения Ростопчина и его риторики, следует учитывать и другие факторы.

Во-первых, можно задаться вопросом о том, был ли этот парадокс очевиден для образованных современников Ростопчина и, если да, смущал ли он их. П. А. Вяземский, написавший в конце жизни, в 1870-е годы, воспоминания о Ростопчине, утверждал, что эти противоречия не беспокоили Ростопчина и что в александровскую эпоху случай Ростопчина в этом отношении не был уникальным. Русские по природе своей эклектичны, заявлял Вяземский, или, по крайней мере, были эклектичны на той ранней стадии культурного и интеллектуального формирования нации:

<…> в графе Ростопчине было несколько Ростопчиных. Подобная разнородность довольно присуща русской натуре. У нас мало цельных личностей <…> мы создания, или издания, не специальные, а более энциклопедические и эклектические. Мы справочные словари, а не трактаты. <…> Такое явление бывает обыкновенно принадлежностью молодых гражданских обществ, которые воспитанием и образованностью еще нестрого распределены на известные участки <…>[1790].

Несовместимые части этой разнородной личности, русская и французская, в Ростопчине, каким его изображает Вяземский, были неотделимы друг от друга:

В Ростопчине, сверх этой русским свойственной восприимчивости и гибкости, была еще какая-то особенная и крепко выдающаяся разноплеменность. Он был коренной русский, истый Москвич, но и кровный Парижанин. Духом, доблестями и предубеждениями был он того закала, из котораго могут в данную минуту явиться Пожарские и Минины; складом ума, остроумием, был он, ни дать ни взять, настоящий Француз[1791].

Перед нами два сосуществующих топоса: топос восприимчивости русских к другим культурам и топос «мультиэтничности», – которые, по всей видимости, в достаточной мере объясняют явные противоречия в поведении франкоязычных русских дворян эпохи царствования Екатерины II и Александра I, не требуя от них замечать в себе опасное раздвоение, на которое впоследствии указывали писатели и мыслители, считавшие себя принадлежащими к более зрелой культуре.

Во-вторых, вероятно, нам не следует принимать за чистую монету все проявления галлофобии среди русских в александровскую эпоху. В литературе критические замечания в адрес галломании наряду с сетованиями о «загрязнении» русского языка галлицизмами зачастую напоминают скорее обращение автора к популярной теме, чем искреннюю обеспокоенность актуальной проблемой. Сходным образом критическое отношение к обычаям, господствовавшим в чрезвычайно кодифицированном мире светского салона, включая использование языка, могло быть допустимым и даже вызывать восхищение при условии, что оно оставалось в рамках определенных четко очерченных пределов и не нарушало приличий, le bon ton. Общество, собиравшееся в салоне, по-прежнему обладало достаточной социальной, политической и культурной властью и уверенностью в себе, чтобы справиться с неприятными истинами о своих представителях, если только те, кто высказывал эти истины, не нарушали границ дозволенного.

В-третьих, отношение к языку среди людей поколения Ростопчина, которые принадлежали к космополитичной культурной элите и которые были воспитаны в ценностях эпохи Просвещения, было очевидно не таким же, как среди более поздних поколений, в той или иной мере впитавших в себя идеи немецкого романтизма. Для первых, воспитанных в период до развития национализма, общение на французском между собой для социальных или культурных целей не считалось предательством отечества, под которым понимали империю, управляемую монархом, как бы ни подталкивала их к этому литературная мода. Для вторых, которые были убеждены, что язык и культура были, или должны были быть, неразрывно связаны с понятием этничности, французский был допустимым средством освоения чужой культуры и lingua franca для общения с иностранцами, но неприемлемым – по крайней мере в теории – как язык взаимодействия с соотечественниками любого сословия. Это более позднее, постнаполеоновское поколение или, по крайней мере, литературная его часть было предано нации, понимаемой как культурное образование, истинные представители которой владели преимущественно только одним языком, – народу, говорившему по-русски.

И наконец, коренными причинами неприязни Ростопчина к Франции и к русским, отравленным французскими образованием и культурой, были ужас, вызванный Французской революцией, и боязнь ее возможных политических, социальных и военных последствий для России. На протяжении двух или трех десятилетий, жаловался ростопчинский Сила Андреевич Богатырев, французы «начальство уничтожили, храмы осквернили, царя казнили <…> Головы рубили, как капусту» во имя равенства и свободы и воевали с другими народами[1792]. Никто не гарантировал, что беспорядки не выйдут за пределы Франции; они могли перекинуться и на Россию, где в сознании дворян, принадлежавших к поколению Ростопчина, свежа была память о пугачевском бунте 1773–1775 годов. С точки зрения помещика-дворянина, видевшего в крестьянах ленивую, жестокую чернь и считавшего, по свидетельству внука Ростопчина, что «между деспотизмом и анархией не было компромисса»[1793], тогдашняя Франция представляла собой серьезную угрозу его собственному высокому сословию. В этой связи важен тот факт, что Ростопчин отказался открыть московский арсенал для народа даже в тот момент, когда армия Наполеона захватывала город[1794]. Однако Ростопчин никогда не переставал восхищаться культурой французской аристократии времен Старого порядка, которая была уничтожена революцией. Таким образом, явное противоречие между галлофобным поведением Ростопчина и его использованием французского с разными целями на протяжении всей его жизни следует рассматривать именно в рамках сложной системы изменчивых представлений об имперской и национальной идентичности, страха политических и общественных беспорядков, классовой лояльности и двойственных чувств по поводу русской и французской наций.

Размышления о франкофонии в русской литературе 1820–1830-х годов

Недовольство, подобное тому, которое Шишков, Крылов, Ростопчин и другие выражали в начале 1800-х годов в адрес сторонников французского языка и культуры, естественным образом усилилось во время наполеоновского вторжения. «Теперь их я ткнул бы в пепел Москвы и громко им сказал: Вот чего вы хотели?» – возмущался Шишков после пожара Москвы 1812 года, имея в виду карамзинистов и галломанов[1795]. Даже мемуариста Вигеля, который входил в более прогрессивные литературные круги, раздражало, что «в городе, который нашествие французов недавно обратило в пепел, все говорили языком их». Говоря о русском языке, он стыдил Вяземского, который «так славно писал на нем, так чудесно выражался на нем в разговорах, что не попытался ввести его в употребление в московском обществе, где имел он такой вес», а продолжал пользоваться французским[1796]. Многие другие, причем не только консерваторы, продолжали указывать на опасности, которые заключала в себе русская франкофония, или просто нелестно отзываться о французском языке. Иван Матвеевич Муравьев-Апостол в 1813 году признавал, что «и между французами есть честные люди», но порицал «(немногих, по щастию!) русских, которые до сих пор еще почитают французов примерами образованности и просвещения; предпочитают их литературу – нынешнюю! варварскую! – всем прочим, развращенные их нравы своим отцовским, чистым и непорочным; язык их – своему природному»[1797]. Сергей Николаевич Глинка, со своей стороны, заявлял, что существуют исчерпывающие доказательства варварства щеголеватого французского языка[1798].

В ряде статей о русской словесности, опубликованных в 1823–1825 годах и посвященных в основном вопросам языка, писатель-романтик Александр Александрович Бестужев тоже выражал сожаление по поводу воздействия французского языка на русских, продолжавшегося и после Наполеоновских войн. Патриотическое пристрастие ко всему отечественному, возникшее в начале войны, жаловался он, ослабло, когда «войска возвратились с лаврами на челе, но с французскими фразами на устах, и затаившаяся страсть к галлицизмам захватила вдруг все состояния сильней чем когда-либо». Больше всего Бестужева беспокоило «совершенное охлаждение лучшей части общества к родному языку и поэтам, начинавшим возникать в это время, и, наконец, совершенное оцепенение словесности» в 1823 году[1799]. Бестужев объяснял бедность русской прозы отчасти тем, что русские продолжали пользоваться французским и воспроизводить французские модели, хотя русский язык обладает «неразработанными сокровищами». Он сравнивал своих соотечественников с «первобытными американцами», потому что они меняют «золото оного на блестящие заморские безделки»[1800]. Незрелость русской литературы, заявлял он в третьей статье, отчасти объяснялась тем, что русские писатели «выросли на одной французской литературе, вовсе не сходной с нравом русского народа, ни с духом русского языка»[1801]. Чувство неловкости, которое в 1820-е годы вызывало смешение языков, также запечатлел с присущим ему остроумием драматург Александр Сергеевич Грибоедов в комедии «Горе от ума», когда Чацкий произносит знаменитую фразу о смешении «французского с нижегородским»[1802] в речи соотечественников.

Как и для Бестужева, для Пушкина критика зависимости русских от французских языка и культуры не была признаком слепой враждебности к ним, скорее она была связана с мыслью о необходимости развивать собственную литературу, не опирающуюся на французские литературные модели и проникнутую таким трудно поддающимся определению качеством, как народность. Свой уравновешенный взгляд на связь использования языка и патриотизма он выразил в неоконченном историческом романе «Рославлев», который был опубликован в 1836 году (написан в 1831) и представлял собой новый вариант истории Рославлева и ответ на исторический роман убежденного консервативного националиста Михаила Николаевича Загоскина[1803]. Повествование в пушкинском «Рославлеве» ведется от лица женщины, вспоминающей о событиях 1811 года, то есть случившихся за год до вторжения Наполеона в Россию, когда в возрасте шестнадцати лет она была введена в общество. Ее старший брат Рославлев в то время служил в Коллегии иностранных дел в Москве и имел успех в свете, жил «танцуя и повесничая». Он уговорил сестру представить его своей сверстнице княжне Полине, в которую был влюблен. Полина находилась под сильным влиянием французской культуры, беспрестанно читала книги из отцовской библиотеки, а в 1812 году не стала поддаваться военной галлофобии, продолжив говорить по-французски на публике.

Пушкинское изображение Полины поднимает вопрос, обладавший большой актуальностью в то время, когда был написан «Рославлев», а именно после очередного французского восстания против абсолютной монархии, получившего название Июльской революции 1830 года. Пушкин спрашивает: как следовало русским реагировать на увлечение Полины французской культурой? И в целом какую позицию должны занять люди, принадлежащие к русской литературной элите, начинавшие ощущать себя представителями молодой нации на периферии европейской цивилизации, по отношению к литературе, которую они привыкли считать центральной в своем культурном мире и языком которой был французский?[1804] Рассуждение об этом Пушкин включает в текст своего произведения:

Дело в том, что мы и рады бы читать по-русски; но словесность наша, кажется, не старее Ломоносова и чрезвычайно еще ограниченна. Она, конечно, представляет нам несколько отличных поэтов, но нельзя же ото всех читателей требовать исключительной охоты к стихам. В прозе имеем мы только «Историю Карамзина»; первые два или три романа появились два или три года назад, между тем как во Франции, Англии и Германии книги одна другой замечательнее следуют одна за другой. Мы не видим даже и переводов; а если и видим, то, воля ваша, я все-таки предпочитаю оригиналы. <…> Мы принуждены всё, известия и понятия, черпать из книг иностранных; таким образом и мыслим мы на языке иностранном (по крайней мере все те, которые мыслят и следуют за мыслями человеческого рода). <…> Вечные жалобы наших писателей на пренебрежение, в коем оставляем мы русские книги, похожи на жалобы русских торговок, негодующих на то, что мы шляпки наши покупаем у Сихлера [петербургский модный магазин] и не довольствуемся произведениями костромских модисток[1805].

Другими словами, пока русская литература оставалась незрелой и русским трудно было изъясняться на родном языке, не было ничего непатриотичного в том, чтобы пользоваться плодами более продвинутой культуры, с ее языком и головными уборами.

Уважение к французской культуре, однако, не обязательно подразумевало раболепие. Пушкину в равной степени неприятны и пустой космополитизм, и шовинистский патриотизм. Поэтому его героине стыдно при мысли о том, что на светском собрании, которое посетила мадам де Сталь во время визита в Россию в 1812 году, великая французская писательница могла подумать о встретившихся ей там франкоязычных членах московского общества как об «обезьянах просвещения»[1806]. Так или иначе пустая франкофилия может с легкостью превратиться в столь же пустой патриотизм. Например, когда армия Наполеона вторглась в Россию и патриоты, критически относившиеся к французскому культурному влиянию и французской речи, заняли доминирующее положение в московском обществе, гостиные вдруг

наполнились патриотами: кто высыпал из табакерки французский табак и стал нюхать русский; кто сжег десяток французских брошюрок, кто отказался от лафита и принялся за кислые щи. Все закаялись говорить по-французски <…>[1807].

В противовес этим легкомысленным патриотам и героине-изменнице Загоскина, которая предпочла своему Рославлеву француза, пушкинская Полина являет собой воплощение истинного патриотизма. Этот патриотизм может быть присущ самым разным людям. Например, русскому народу, который мадам де Сталь защищала в ответ на уничижительное замечание, высказанное дворянином из высшего общества. Он доступен и женщинам, чьи чувства, судя по всему, не заботят мужчин-патриотов. «<…> разве женщины не имеют отечества? <…> – возмущается Полина. – Или ты полагаешь, что мы рождены для того только, чтоб нас на бале вертели в экосезах, а дома заставляли вышивать по канве собачек?»[1808] И главное, патриотизм Полины основан на представлении о самопожертвовании. Вынужденная оставаться в поместье родителей во время наступления Наполеона и взятия Москвы, Полина верит французскому военнопленному, которого ее отец пригласил жить у них, что русские сами подожгли столицу после того, как в нее вошел Наполеон, и что это «ужасное, варварское великодушие» обернется катастрофой для французской армии и отведет опасность от России. Она гордится этим героическим поступком[1809]. Таким образом, по мнению Пушкина, для представителей российской элиты вполне возможно уважать достижения французской культуры и говорить по-французски, но при этом быть преданными России, и эта преданность куда глубже, чем шовинизм тех дворян, которые демонстративно отказываются говорить на иностранном языке и делают другие пустые жесты в угоду моде.

Использование французского в высшем обществе в 1820–1830-е годы оставалось характерной чертой общества, которое писателям было необходимо учитывать, если они хотели создавать сочинения в реалистической или критической манере, к которой начинала тяготеть проза. В самом деле, в светской повести, с которой экспериментировали многие авторы в период становления классической русской прозы, язык персонажей служил средством выражения критического отношения к этому обществу. Например, в «Пиковой даме» отсылки к французской культуре и французскому языку не только придают достоверности пушкинскому изображению столичного общества, но и указывают на циничность его представителей. Российская аристократия, какой она предстает в повести Пушкина, рьяно соблюдает этикет парижского света, где старая графиня, хранящая секрет игры, который пушкинский немец-протагонист Германн надеется выведать, блистала в эпоху Екатерины II, около шестидесяти лет назад. Герои пользуются французскими обращениями, такими как «grand’ maman» («бабушка») или «Bon jour, mademoiselle Lise» («Здравствуйте, Лиза»). Они могут называть друг друга на французский манер, используя, например, имена «Lise» и «Paul» вместо русских вариантов. Пушкин передает кокетство и беззаботность, которые пытаются изобразить люди, вращающиеся в свете, предваряя главы повести французскими остротами. «Il paraît que monsieur est décidément pour les suivantes» («Вы, кажется, решительно предпочитаете камеристок»), – шутит одна из дам. «Que voulez-vous, madame? Elles sont plus fraîches» («Что делать? Они свежее»)[1810]. Или: «Vous m’écrivez, mon ange, des lettres de quatre pages plus vite que je ne puis les lire» («Вы пишете мне, мой ангел, письма по четыре страницы быстрее, чем я успеваю их прочитать»), а также: «Homme sans moeurs et sans religion!» («Человек, у которого нет никаких нравственных правил и ничего святого!»)[1811]. Этот прием резко контрастирует с русскими эпиграфами, которые Пушкин использует в исторических сочинениях «Арап Петра Великого» и «Капитанская дочка», а также в «Повестях Белкина», посвященных русской провинциальной жизни[1812]. Он, безусловно, соответствует жанру светской повести. Кроме того, он наводит на мысль, что «Пиковая дама», как и пушкинские «Египетские ночи» (в которых также встречались французские эпиграфы), предназначены исключительно для читателей, вращающихся в светских кругах, посвященных в их обычаи, участвующих в их притворстве и искушенных в таких занятиях, как карточные и азартные игры.

Другие писатели, работавшие в жанре светской повести, были более критично настроены по отношению к высшему свету, чем Пушкин, даже если сами принадлежали к нему. По словам прозаика, мемуариста и журналиста Ивана Ивановича Панаева, все светские места – гостиные, бальные залы, карточные столы – окружены атмосферой «напыщенности, предрассудков, прихотей, выдумок»[1813]. Можно добавить, что завсегдатаи подобных мест были также известны предпочтением французского русскому и, как следствие, слыли сплетниками и людьми, которых заботит лишь положение в обществе. Язык салонного общества представлен пятном на его репутации, например, в «Княжне Мими» (1834) Владимира Федоровича Одоевского, где заглавная героиня распространяет слухи, которые приводят к смерти невинных людей[1814]. Русские дамы, жалуется повествователь в «предисловии», которое автор поместил в середину повести, отказываются от русского и говорят на почти безупречном французском с парижским выговором. В русских гостиных не услышишь ни одного русского слова:

Романист, в котором столько совести, что он не может решиться выдавать алеутский разговор за язык общества, должен знать в совершенстве эту светскую азбуку, должен ловить эти условные слова, потому что, повторяю, их выдумать невозможно: они рождаются в пылу светского разговора, и приданный им в ту минуту смысл остается при них навсегда. Но где поймаешь такое слово в русской гостиной? Здесь все русские страсти, мысли, насмешка, досада, малейшее движение души выражаются готовыми словами, взятыми из богатого французского запаса, которыми так искусно пользуются французские романисты и которым они (талант в сторону) обязаны большею частию своих успехов[1815].

Французский и русский языки противопоставлены, как город и деревня, в другой известной светской повести «Большой свет» (1840)[1816], написанной Владимиром Александровичем Соллогубом немного позже. Таким образом, с точки зрения русских прозаиков, появившихся в 1820–1830-е годы, французский язык укрепил конвенции, царившие в русских гостиных великосветских домов.

Взгляд славянофила на русскую франкофонию: Константин Аксаков

Контраст между двумя Россиями, одна из которых была представлена франкоговорящим светом (monde), нашедшим отражение в светских повестях, а другая – всеми группами, которые в той или иной степени остались не затронутыми культурной вестернизацией, в середине XIX века с большой охотой подчеркивали славянофилы. Согласно воспоминаниям Анны Тютчевой (дочери поэта Ф. И. Тютчева), ставшей супругой И. С. Аксакова, эти мыслители первыми поняли, что Россия «не есть лишь бесформенная и инертная масса, пригодная исключительно к тому, чтобы быть вылитой в любую форму европейской цивилизации и покрытой, по желанию, лоском английским, немецким или французским». Они были первыми, кто дерзнул «поднять свой протестующий голос во имя самобытности России»[1817]. Нравилось им это или нет, славянофилы были частью общеевропейского движения, националистического пробуждения, происходившего в первой половине XIX века. Кроме того, они в полный голос заявили о стремлениях, обозначившихся в спорах Карамзина и Шишкова на рубеже веков, когда, по замечанию Живова, мыслители «стали искать иных, более органических начал человеческого общежития и иных, более глубоких стимулов развития человеческой культуры», чем те, которые могло предложить Просвещение[1818]. В националистическом возрождении, к которому присоединились славянофилы, патриотизм приобрел этноцентрическое измерение, и считалось, что, как утверждал Гердер, «в каждом языке отпечатлелся рассудок и характер народа»[1819].

Из воспоминаний мужа Тютчевой И. С. Аксакова мы получаем представление о крайне патриотической атмосфере, которая поддерживалась в доме Аксаковых матерью. Когда дети во главе со старшим братом Константином находили письма, написанные ей по-французски подругами, они прокалывали их ножами и сжигали, напевая сочиненную Константином песенку «Заклубися, дым проклятья». В отличие от большинства состоятельных дворянских семей Москвы 1820-х годов, в этой семье французским не пользовались (за исключением, по всей видимости, переписки матери)[1820]. Очевидно, К. С. Аксаков – который вместе с Иваном Киреевским и Хомяковым сыграл ведущую роль в формировании классического славянофильства – не отказался от этого запрета и в дальнейшем, о чем свидетельствует консервативный историк Погодин. «Обедал у Аксаковых и слушал разговоры о действиях Константина, – сухо записал он в дневнике в 1845 году. – При нем не говорят уже по-французски»[1821].

Из всех славянофилов именно К. С. Аксаков проявлял наибольший интерес к вопросам языка. Он написал рецензии на грамматику Белинского и «Мертвые души» Гоголя (опубликованы в 1838 и 1842 годах соответственно) и диссертацию о Ломоносове. В этих сочинениях он, подобно романтикам, определял язык как истинное выражение духа народа[1822]. Кроме того, он наиболее емко изложил тезис о том, что вестернизация XVIII века породила две отдельные России, не забыв включить в эту парадигму и язык. В статье «Опыт синонимов. Публика – народ», опубликованной в 1857 году в просуществовавшей недолгое время славянофильской газете «Молва», он заявил – к ужасу властей[1823] – что аристократия, которая вошла в вестернизированный светский мир, ленива, нерелигиозна, зависима от парижской моды и говорит по-французски. В противовес ей народ (под ним Аксаков понимал в основном крестьян), живущий сельской общиной, или миром[1824], трудолюбив и набожен, соблюдает русские традиции и говорит только по-русски[1825].

В то же время, когда после смерти Николая I литературная и интеллектуальная жизнь начала оживать, Аксаков опубликовал комедию в двух действиях «Князь Луповицкий, или Приезд в деревню» (1856), написанную несколькими годами ранее[1826]. В пьесе подробно излагаются взгляды Аксакова на разобщенность света и народа, а также явно прослеживается осуждение языка дворянства с позиции культурного националиста. Действие начинается в Париже, и в прологе Аксаков ставит под сомнение взгляды офранцузившихся дворян, отчужденных от родины. Затем оно переносится в русское поместье франкофила Луповицкого, и здесь Аксаков развенчивает иллюзии заглавного героя и демонстрирует моральные качества русских крестьян и достоинства их образа жизни, как они понимаются славянофилами.

Комедия открывается сценой в особой комнате парижского кафе, где Луповицкий обсуждает с друзьями – графом Долонским и бароном Салютиным – предстоящую поездку в свое имение. В прологе представлены два взгляда аристократов на русский народ. Долонский и Салютин считают, что от русской нации ничего не стоит ожидать, так как это «tout un peuple de mougikes» («весь народ – мужики»)[1827]. По мнению подобных дворян, русский крестьянин изменится только под действием железной руки, как во времена Петра Великого. «Force brutale, – считает Салютин, – est très nécessaire et très utile envers les brutes» («Жесткая сила необходима и очень действенна, когда имеешь дело с животными»)[1828]. Он уверен, что крестьянин – недочеловек, смысл жизни которого – трудиться, чтобы обеспечивать дворянам безбедную жизнь. Роль крестьян в конечном счете заключается в том, чтобы дворяне вроде Долонского и Салютина могли жить в Париже, обедать в Café de Paris, посещать оперу, бывать на балах, куда допускаются только избранные, и иногда появляться на лекции какого-нибудь модного профессора, в общем, жить «en homme civilisé» («как цивилизованный человек»)[1829]. Луповицкий же думает, что русский народ способен понять и принять европейские изобретения, открытия и идеи, «le progrès enfin» («собственно прогресс»)[1830]. Как бы ни был он дик и необразован, ему можно привить европейское просвещение[1831]. Задача дворян – очеловечить крестьян, сделать их похожими на них самих[1832]. В свое поместье Луповицкий направляется именно с этой гуманистической целью, подобно «кающемуся дворянину», литературную родословную которого можно проследить вплоть до радищевского «Путешествия» конца XVIII века.

С точки зрения славянофила Аксакова, представления Луповицкого о том, что крестьяне с готовностью примут попытки аристократа окультурить их, примерно так же ущербны, как и пренебрежительное отношение его товарищей к народу. «Цивилизация», которую Луповицкий мечтает им подарить, заключается лишь в попытке заставить их делать по-другому что-то привычное, отказаться от вековых традиций. Так, Луповицкий признает, что крестьяне способны делать добро, но считает их обычай подавать милостыню проявлением грубости, необразованности. Он бы предпочел, чтобы они по примеру дворян собирали деньги для бедняков с помощью какой-нибудь благотворительности. Конечно, невозможно, говорит аксаковский Луповицкий, завести у крестьян балы. Однако в то же время он уверен, что сможет придумать не менее достойный способ сбора средств, и в конце концов предлагает устроить «благотворительный хоровод»[1833]. Таким образом, Луповицкий стоит на позиции высокомерного западника, пребывающего в иллюзии, что России нужны ценности, обычаи и культурный облик других народов.

Сцены, действие которых происходит в России, призваны показать, насколько бессмысленными являются планы Луповицкого. По приезде в имение, где в его владении находится около 800 душ[1834], Луповицкий заявляет озадаченным крестьянам, что намеревается передать им «плоды просвещения, роскошные плоды наук и искусств», «нравственные сокровища» и «семена умственные», которые он добыл в Западной Европе[1835]. Глаза на бесполезность его предложений обеспечить крестьян «интеллектуальным образованием» и возвысить их «нравственное <…> достоинство» открывает ему разговор со старостой, который является в пьесе воплощением простой народной мудрости. Крестьяне, объясняет барину староста, и так религиозны и милосердны. Они прекрасно знают, что им не следует делать того, что запрещают делать книги, с которыми Луповицкий мечтает их познакомить (например, лгать или пьянствовать)[1836]. Аксаков пытается показать, насколько неуместно дворянское вмешательство в жизнь крестьян, в сцене, где с большой симпатией изображается сходка, на которой крестьяне решают, кого нужно отдать в рекруты, и подходят к этой задаче с большим вниманием и деликатностью[1837]. В конце пьесы Луповицкий, услышав о том, как совещались крестьяне, восхищается мудростью и порядочностью этих простых людей, с которыми он до сих пор был не знаком.

Идея, которую Аксаков желает донести до зрителей (или скорее читателей) пьесы, заключается в том, что русская нация оказалась раздробленной в результате отчуждения ее европеизированной социальной элиты и что ситуация будет только ухудшаться, если европеизация выйдет за пределы малочисленной группы русских европейцев. Луповицкий изображен иностранцем в своей родной стране. Выясняется, что он не знает, как устроена церковная служба и когда православные должны держать пост[1838]. Ему известен русский обычай подносить хлеб-соль в знак гостеприимства, но выясняется, что он знает о нем только потому, что ему рассказывали об этом иностранные туристы, посещавшие Россию[1839]. Крестьяне, увидев его в щегольском дорожном пальто и с лорнетом на шнурке, сразу признают в нем барина, ведь он, по замечанию одной из девушек, и «одет не по-русски, и говорит не по-русски», хотя они не понимают, что он их хозяин, потому что никогда раньше его не встречали[1840]. К тому же возможно, что с помощью фамилии этого героя, который хочет привить русским крестьянам западные обычаи, Аксаков пытается намекнуть, что Луповицкий сам имеет нерусское происхождение: то, что его фамилия оканчивается на – ицкий, говорит о предках-поляках (а значит, католиках)[1841].

В основном именно с помощью языка Аксаков подчеркивает сходство русских дворян с иностранцами и ставит под сомнение взгляды, которых придерживаются изображаемые им представители этого сословия. Из пролога становится ясно, что говорить им проще всего по-французски. Когда Луповицкий просит их перейти на русский, он руководствуется практическими причинами, которые, как предполагал Аксаков, вряд ли вызовут одобрение у зрителей или читателей. Луповицкий, Долонский и Салютин не хотят, чтобы французы в Café de Paris (Луповицкий считает необходимым подчеркнуть, что они все-таки иностранцы) понимали их откровенный разговор о России. Во всяком случае Луповицкому не помешает поупражняться в русском перед возвращением домой. Он не ожидает, что ему придется говорить по-русски в франкоязычном Петербурге, но родной язык будет ему нужен для общения с невежественными крестьянами. Поэтому товарищи соглашаются на его просьбу и продолжают разговор по-русски[1842]. Однако все трое то и дело переходят на французский, и пролог представляет собой языковую смесь, на что с сожалением указывает и сам Луповицкий[1843].

Более того, все три аристократа в этой пьесе показаны совершенно офранцузившимися, все время перепрыгивающими с одного языка на другой – прием, который, как мы видели, часто использовали русские драматурги начиная с середины XVIII века, чтобы высмеять франкоязычие русского дворянства. «Ну, bon voyage, – желает Долонский Луповицкому в прологе. – Но знаешь ли что? Ты потеряешь только время; temps perdu, mon cher» («пустая трата времени, мой дорогой»)[1844]. Когда, вернувшись в свое поместье, Луповицкий испытывает подъем патриотических чувств, он выражает их французской песней: «La voici, la voilà, cette France chérie!» («Вот она, вот она, эта дорогая Франция»)[1845]. Признаваясь в любви к России и «доброму, умному русскому народу», он снова обращается к французскому. Ему жаль, что он должен говорить с крестьянами по-русски: по-французски у него бы получилось объяснить им все гораздо лучше[1846]. Еще раз он переходит на французский, чтобы восхититься действиями простых людей: «<…> mais c’est sublime, c’est beau, ça!» («но это возвышенно, это прекрасно») – восклицает он, узнав о том, что на сходке крестьяне решили защитить сироту[1847]. То же происходит и в финале пьесы: «Je vous estime, monsieur le peuple!» («Я уважаю вас, господин народ»)[1848]. Показательно, что русский камердинер, прислуживающий Луповицкому в поместье и носящий данное ему барином французское имя Жером, может воспроизвести несколько слов из французского и других иностранных языков[1849].

С одной стороны, включение Аксаковым в речь персонажей большого количества французских слов и высказываний – это комический прием, заимствованный у драматургов XVIII века, о которых уже шла речь выше, и нацеленный на то, чтобы высмеять глупых дворян, преклонявшихся перед всем иностранным и не ценивших достоинств родины. С другой стороны, обращение Луповицкого к французскому имеет более серьезный смысл: оно подчеркивает, что в случае, если «mission civilisatrice» Луповицкого в России увенчается успехом, страна может оказаться во власти чужой культуры. Аксаков указывает на то, что французский язык является средством, с помощью которого Луповицкий планирует воплотить свои планы в жизнь, употребляя слово «цивилизовать» на французский манер – «сивилизовать». Получается, что «сивилизацию» хотят подарить русским крестьянам чуждые существа, рассуждающие о России и русских по-французски, словно только на этом языке можно сформулировать окончательное мнение по этому или любому другому серьезному вопросу. Более того, сами их суждения взяты из иностранных источников. В прологе Луповицкий собирается готовиться к поездке, читая все, что вышло о России на французском, потому что о его стране «самое верное понятие могут дать иностранные описания», ведь это будет «la Russie vue du haut de la civilization» («Россия, увиденная с вершины цивилизации»). (Можно предположить, что он обратится к таким критическим источникам, как сочинения Шарля Массона, Франсуа Ансело и Астольфа де Кюстина.) И наконец, когда его гуманитарная миссия в России завершится, а невежественные крестьяне превратятся в европейцев, Луповицкий собирается вернуться во Францию, в страну, которую, как напоминает ему Салютин, Виктор Гюго назвал «гигантом мира». Париж, столица культурной империи, где живут такие же, как он, русские дворяне, – естественная среда обитания Луповицкого[1850]. Таким образом, космополитичные русские аристократы, убежденные в собственном превосходстве над крестьянскими массами, совершают попытку внутренней колонизации, но не отдаленных частей Российской империи, а ее коренного сельского населения, обитающего в самом ее сердце. В соответствии с подобными славянофильскими взглядами, русский народ – это неевропейский Другой, противоположность «русским европейцам», представителями которых являются Луповицкий и другие франкоязычные русские дворяне, мечтающие «цивилизовать» нацию[1851].

Сочинения Константина Аксакова показывают антипатию, которую консерваторы, стремящиеся вернуться к православному благочестию, испытывали к дворянской франкофонии и ценностям, связанным с французской светской жизнью (ее изысканности, эстетизму и культу douceur de vivre). Однако неприязнь к социальному миру дворянства, выстроенному на французский манер, испытывали далеко не только славянофилы и другие культурные националисты. Напротив, она получила широкое распространение в литературном и интеллектуальном сообществе после Крымской войны и стала важной темой для трех великих романистов, расцвет творчества которых пришелся на эпоху Александра II и к сочинениям которых мы обратимся в последней главе нашей книги.

* * *

Вернемся к проблеме связи языка и идентичности, о которых шла речь, когда мы рассуждали о социальной идентичности дворян[1852]. Однако сейчас нас интересует не столько то, вызывало ли использование дворянами французского раскол в обществе, сколько то, была ли эта практика непатриотичной, так как в различные периоды споров о языке, которые мы рассматривали в данной главе, на первый план выходила тема национальной идентичности. Можно ли сказать, что франкоговорящие русские были предателями родной страны или даже морально порочными людьми, как считали многие критики русской франкофонии?

В первую очередь важно подчеркнуть, что не существует обязательной связи между степенью владения языком или удовольствием, которое говорящий испытывает от его использования, с одной стороны, и отношением к людям, для которых этот язык является родным, или к их культуре, с другой стороны. Нельзя утверждать и того, что обращение к языку свидетельствует о солидарности с существующим социальным устройством или политической системой, в которой существует большинство носителей этого языка. Напротив, русские дворяне зачастую обращались к французскому, чтобы выразить несогласие с современными им французскими обществом, политикой и культурой, нежели заявить об их одобрении. Так, Михаил Семенович Воронцов использовал французский в шестистраничной записке 1831 года, где изложил тревоги о «революционной заразе», быстро распространявшейся из Франции[1853]. Французский язык мог служить признаком самоотождествления с типом общества, ассоциировавшимся с Францией времен Старого порядка, как было в случае Федора Ростопчина, и не предполагать особой любви к нации, в которой зародилась главная модель такого общества. Примером тому может служить обширный каталог, в котором сын Федора, Андрей Ростопчин, в 1860-е годы описал – по-французски – свое личное книжное собрание[1854]. В этом тексте А. Ф. Ростопчин весьма критически высказывается о Франции и французах (а также о других европейских нациях и народах), но объектом его внимания становится не Франция времен Людовика XIV и Людовика XV, оказавшая серьезное влияние на русскую дворянскую культуру. Скорее это Франция после 1789 года, или, точнее, Франция, появившаяся после революции 1830 года, которая привела к свержению Карла Х и восстановленной на троне монархии Бурбонов. Эта новая страна, в которой все бо́льшую роль играли буржуазия и писатели-натуралисты, была так же ненавистна истинному аристократу Ростопчину, как и либертарианцу-социалисту Герцену[1855].

Поэтому не стоит рассматривать многоязычие как признак нелояльности к России. Нельзя не отметить, что выходцы из самых многоязычных семей в течение многих поколений преданно служили Российской империи. Например, Строгановых, многие из которых были франкофилами в широком смысле этого слова и поддерживали традицию франкоязычия в семье, невозможно обвинить в недостатке патриотизма. Александр Сергеевич Строганов написал на французском языке сочинение, в котором выразил горячую любовь к своей стране[1856]. Его внук Александр Павлович в целом предпочитал писать по-французски, а не по-русски, однако его эмоциональная привязанность к России была не менее сильна[1857]. По нашему мнению, нет никаких оснований утверждать, что использование русскими дворянами французского в качестве показателя социального статуса и близости к современной европейской культуре означало отсутствие гордости за национальные достижения, как если бы патриотизм был достоинством, претендовать на которое могли лишь консервативные националисты, отказавшиеся от использования иностранных языков. Наоборот, можно утверждать, что владение двумя или даже несколькими языками было важным и нужным качеством для русских дворян, служащих империи, ориентированной на Европу и стремящейся продемонстрировать свои достоинства элите других стран[1858]. Ведь освоение языков других народов, глубокое понимание их литературы и философии и уважительное отношение к ним сами по себе были качествами, свидетельствовавшими в пользу не только их обладателя, но и его нации. Сама Екатерина II понимала это и равнялась на вольтеровский идеал современного европейского правителя, который должен был владеть несколькими (по крайней мере европейскими) языками[1859]. Таким образом, благодаря хорошему знанию языков русские были лучше подготовлены к тому, чтобы внести собственный значительный вклад в европейскую цивилизацию, применяя при этом свой национальный опыт.

И наконец, на представление русских о франкофонии влияло изменение представлений о том, чему же в конечном итоге должны быть верными подданные государства (или, возможно, они считали себя гражданами). Если важнейшим значением для говорящего обладала лояльность к империи, к отечеству, использование французского для внутренних целей, а также для коммуникации с внешним миром расценивалось многими представителями элиты как вполне оправданное. В самом деле, оно позволяло сплотить многонациональную аристократию, от деятельности и морального духа которой в значительной степени зависело благополучие империи. Более того, не стоит забывать, что межнациональное взаимодействие дворов и социальных элит в Европе XVIII века, к которой присоединилась Россия, происходило в атмосфере универсалистского гуманизма, способствовавшего многоязычию. Универсализм и сопутствующий ему отказ от косного патриотизма нашли отражение в высказывании, которое с одобрением цитировал Николай Тургенев, приписывая его Фенелону, весьма почитавшемуся в России в XVIII веке. Тургенев утверждал, что, по словам Фенелона, он любит «семейство свое более себя, отечество более семейства и род человеческий более отечества»[1860]. Карамзин во времена, когда он придерживался более космополитичных взглядов, разделял это мнение. «Все народное ничто перед человеческим, – считает повествователь «Писем русского путешественника». – Главное дело быть людьми, а не славянами. Что хорошо для людей, то не может быть дурно для русских»[1861].

Однако обращение к иностранному языку для общения с соотечественниками стало казаться более сомнительным, когда возникли литературное сообщество и интеллигенция, которые начали ставить под вопрос легитимность самодержавия. Это происходило в XIX веке в России. Культурный концепт «родина» начал соперничать с более широким, всеобъемлющим и политическим понятием «отечества». Одна этническая группа – русский народ – начала осмысляться писателями как объект служения и суд последней инстанции, а все более стремящийся к исключительности национализм начал конкурировать с идеологией унитарного государства, состоящего из многих частей[1862]. По этой причине критическое отношение к языку дворян среди драматургов XVIII века получило распространение в XIX веке, по крайней мере в литературном сообществе, которое все с большей уверенностью заявляло о себе как о голосе нации. Оглядываясь назад, можно сделать вывод о том, что эти драматурги предвосхитили появление настроений, послуживших источником вдохновения для создания великих произведений золотого века русской литературы и мысли.

Глава 9. Размышления о двуязычии в русской классике

Расцвет русского романа и отражение в нем чувства национальной идентичности

Ко времени царствования Александра II русские прозаики, вдохновленные примером Пушкина и других авторов 1830-х годов, разработали собственный художественный язык. Они в не меньшей степени, чем Пушкин и другие поэты начала XIX века, принадлежавшие к так называемой пушкинской плеяде, внесли вклад в создание литературы на национальном языке, которая стала выдающимся свидетельством культурной зрелости России и ярчайшим выражением оформившейся российской нации. Для прозаиков, боровшихся за культурную независимость, было важно освободиться от рабского подчинения иностранным литературным образцам. Для того чтобы определить, что представляет собой их нация и в чем ее миссия, им также было полезно критически взглянуть на одно из проявлений того, что казалось рабской подчиненностью россиян их иностранным наставникам, а именно – на продолжающееся использование французского языка в дворянском обществе XIX века. В заключительной главе книги мы рассмотрим отражение в сочинениях И. С. Тургенева, Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского споров о семиотической важности и последствиях использования французского в дворянском обществе[1863].

Несмотря на то что художественная проза не дает полноценной информации о реальной языковой практике, на что мы указывали во введении, нельзя отрицать, что в ней можно обнаружить примеры, подтверждающие свидетельства из нелитературных письменных источников. Классический русский роман прочно укоренен в быте, частью которого, безусловно, была и языковая практика. Она включала в себя двуязычие, переключение кодов, а также предпочтение французского русскому при обсуждении определенных тем, отношений и ситуаций или для выражения социальной идентичности. В то же время общественная или гражданская окраска, которая, по мнению Д. Святополка-Мирского, вообще характеризует европейский роман XIX века, но нигде так не бросается в глаза, как в России[1864], обусловила высокую степень субъективности в оценке как франко-русского билингвизма, так и других вопросов. Например, авторы заставляли своих персонажей выбирать тот или иной язык или использовать его определенным образом, для того чтобы подчеркнуть черты их характера или нравственные качества, которые должны были понравиться читателям или оттолкнуть их, и таким образом выразить свои взгляды на более широкие социальные и культурные вопросы. Романы эпохи Александра II интересны для нас главным образом не более или менее точным воспроизведением реального языкового узуса, а тем металингвистическим дискурсом, который в них содержится. Отношение к языку, которое авторы прямо обсуждают или которое выражают через реплики своих персонажей (что, однако, совсем не обязательно является прямым отражением мнения самого автора), может быть прямо соотнесено с общими парадигмами или большими нарративами, созданными русскими писателями и мыслителями, стремившимися осмыслить русскую культуру и судьбу России. В этом отношении отражается идея национального характера, споры о котором строятся вокруг оппозиции России и Запада, «русского европейца» и русского народа. В нем может проявляться беспокойство по поводу зависимости от иностранной культуры или подражания ей, но оно также может быть частью противоположного дискурса, утверждающего самобытность России и ее особую восприимчивость, позволяющую русским впитывать, перестраивать и превосходить культуры, у которых они что-либо заимствуют. В отношении к использованию языков может также отразиться тоска по потерянной цельности, «довольно расплывчатому» идеалу, к которому, по утверждению Робина Милнера-Галланда, в конечном счете стремится «русское культурное сознание»[1865].

Прежде чем обратиться к пристальному анализу художественной прозы Тургенева, Толстого и Достоевского, стоит кратко прокомментировать исторический контекст, в котором эти писатели создавали свои главные произведения. Поражение, которое Россия потерпела в середине 1850-х годов в Крымской войне, в которой она противостояла Великобритании и Франции (а также Турции и Сардинскому королевству), оказало серьезное психологическое влияние на политическую, социальную и культурную элиту России. Впрочем, это поражение не привело к потере территории, оно не стало угрозой для царской власти и статуса России как значительной европейской державы, хотя стремление западных государств обуздать сверхмощную Россию, безусловно, было одним из факторов, способствовавших началу войны. Тем не менее крымский опыт пошатнул уверенность в военной неуязвимости, укоренившуюся в России в эпоху расширения имперских границ при Петре Великом и Екатерине II и укрепившуюся в ходе героической защиты страны в войне с Наполеоном. Это привело к самокритике и сомнениям в себе, в результате чего вновь стали актуальными тревоги столетней давности по поводу того, не является ли Россия подражательной нацией, и идеи времен Екатерины II и Карамзина о том, что России необходимо сравняться с Западом и превзойти его[1866]. Особую остроту приобрели вопросы, которые «западники» и «славянофилы» начали задавать в 1840-е годы, – вопросы о природе русской цивилизации и отношении России к внешнему миру. Более того, после смерти Николая I в 1855 году и восшествия на престол его сына Александра II, придерживавшегося более широких взглядов, вдруг оказалось возможным обсуждать подобные темы в гораздо более свободной атмосфере, которая была невозможна в царствование Николая, особенно в его последние годы, после того как в 1848 году в Европе разразились революции. Александр II сам признавал необходимость серьезных реформ, и более всего отмены крепостного права. Ожила журналистика, начался культурный и интеллектуальный подъем, выразившийся не только в бурном развитии русского романа, но и в общественной мысли, музыке и живописи.

И наконец, подчеркнем, что пристальное внимание к своей нации, которому способствовала эта новая атмосфера, касалось не только современного состояния России. Писатели не ограничивались оценкой социального и культурного состояния России в эпоху Александра II, когда роман приобретал все большее значение. Анализу подвергалась и история страны, а писатели пытались понять, как современная им Россия оказалась в критическом положении. Стремление изучить тему в более широком контексте, поиски большого исторического нарратива объясняют, почему в романах, которые мы рассмотрим, так много места уделяется прошлому. Авторы могли придать произведению исторический характер, переместив действие романа – полностью или по большей части – в недалекое (или далекое) прошлое, как в случае со вторым романом Тургенева «Дворянское гнездо» или «Войной и миром» Толстого. Или же они могли включать в повествование обширные отсылки к прошлому, как в «Братьях Карамазовых» Достоевского (к тому же действие в этом романе происходит более чем за десять лет до его первой публикации). Еще одним способом расширить историческую перспективу было введение персонажей вроде Степана Верховенского из «Бесов» Достоевского, становление которых произошло задолго (в данном случае в 1840-е годы) до того времени, когда роман был представлен публике (начало 1870-х годов). Именно наличие исторических оценок в романе эпохи Александра II делает его настолько ценным для нас в данной, заключительной, главе, в которой мы выходим за временные рамки периода, изучению языка которого в основном посвящена наша книга. Таким образом, анализ отношения романистов к франко-русскому двуязычию служит в каком-то смысле эпилогом нашему исследованию языка предшествующего столетия. Притягательная сила этих произведений привела к появлению устойчивого (хотя не обязательно адекватного и точного) представления о билингвизме, воспринятом через призму культурного национализма.

Иван Тургенев

И. С. Тургенев происходил из дворянского рода, владел несколькими языками, а большу́ю часть своей жизни провел за границей. В 1856 году он уехал из России, чтобы поселиться в Западной Европе, где сначала он жил в Баден-Бадене, а затем, с 1871 до своей смерти в 1883 году – в Париже, в доме оперной певицы Полины Виардо, с которой писатель был близок с середины 1840-х годов, и ее мужа. Тургенев был в хороших отношениях со многими французскими литераторами, в том числе с Альфонсом Доде, Гюставом Флобером, братьями Эдмоном и Жюлем де Гонкурами и Эмилем Золя. По политическим воззрениям он был умеренным западником. Тургенев считал, что возможность социального и нравственного совершенствования в России зависит от способности представителей немногочисленной европеизированной элиты постепенно внушать своим соотечественникам ценности более развитой цивилизации. Он не возлагал надежд на русских крестьян и не одобрял стремление некоторых своих современников идеализировать их и представлять как неиспорченных людей, живущих по христианским законам (как полагали славянофилы), или как людей, развивших примитивную форму социализма (как утверждал Герцен), деля между собой землю и другие ресурсы. Отказавшись воспроизводить эти характерные утверждения культурных националистов, Тургенев прослыл человеком непатриотичным и оторванным от России. Известно, например, что Достоевский посоветовал ему купить телескоп, чтобы разглядеть Россию издалека[1867], а затем беспощадно высмеял его в образе Кармазинова в романе «Бесы»[1868]. И все же в своем отношении к языковому поведению, особенно к французской речи персонажей в собственных произведениях, Тургенев во многом разделяет позицию писателей, настроенных куда более националистично, что заставляет нас предположить, что размолвки и ссоры в среде русского литературного и интеллектуального сообщества середины XIX века скрывают от нас то, что объединяло представителей столь разных групп русской интеллигенции.

В своих произведениях Тургенев часто обращается к теме русского франкоязычия, так или иначе затрагивая ее в первом романе «Рудин» (1856), втором романе «Дворянское гнездо» (1859), повести «Первая любовь» (1860), пятом романе «Дым» (1867) и поздней повести «Вешние воды» (1877). Неудивительно, что герои Тургенева так часто пользовались французским как для ведения разговора, так и для выражения некоторых мыслей в русскоязычной беседе. Во-первых, писатель изображал в основном людей своего социального круга, то есть дворян, а в этом обществе, как мы показали, французский (как и другие иностранные языки, особенно немецкий и английский) был широко распространен. Во-вторых, Тургенев работал в традициях реализма и в конце жизни справедливо заявлял, что пытался «добросовестно и беспристрастно» нарисовать облик образованного класса своей эпохи[1869]. Его тонкие наблюдения, касающиеся дворянской жизни и поведения дворян, подтверждают то, что нам известно об использовании французского из нелитературных источников. К тому же значительная часть его художественной прозы посвящена событиям прошлого. Действие во многих из его основных произведений полностью или частично разворачивается не в эпоху Александра II, когда они были опубликованы, а в период царствования Николая I, когда французский язык, вероятно, ценился дворянами больше, чем после Крымской войны.

Из упомянутых нами произведений «Дворянское гнездо» и «Дым» заслуживают особого внимания, потому что в них отсылки к франко-русскому двуязычию наиболее тесно связаны с размышлениями Тургенева о проблеме отношения России к западноевропейской цивилизации. Однако прежде чем обратиться к их анализу, имеет смысл сделать несколько замечаний о том, как французская речь представлена в других названных выше произведениях, поскольку в них можно обнаружить примеры использования французского в тех функциях, которые этот язык имел в России в эпоху Николая I. Так, в «Рудине» французские слова и речевой этикет связаны с образом вдовы Дарьи Ласунской, в поместье которой происходят события романа. Одевающаяся «просто, но изящно, à la madame Récamier» («наподобие госпожи Рекамье», знаменитой хозяйки парижского салона начала XIX века)[1870], Ласунская часто использует французские обращения, формулы благодарности и произносит фамилии на французский манер[1871]. Как предписывают социальные практики светского общества, она обращается к французскому, чтобы сделать изящный комплимент: «Il est si distingué» («Он так изыскан»), «Le baron est aussi aimable que savant» («Барон столь же любезен, как и учен»), «C’est un homme comme il faut» («Это светский человек», но эту ремарку Ласунская не говорит вслух, а делает про себя), «Vous êtes un poète» («Вы – поэт»), «un parfait honnête homme» («вполне порядочный человек»)[1872]. В равной степени французский в этом светском обществе может служить языком язвительной критики. «Entre nous… cela a assez peu de fond» («Между нами… это не очень основательно»), – замечает Ласунская по поводу прочитанной статьи, а когда Рудин с пренебрежением отзывается еще об одном человеке из ее круга, замечает: «Voilà m-r Pigassoff enterré» («Вот господин Пигасов и уничтожен»)[1873]. Встречаются в романе и указания на то, что французский был языком конфиденциального общения дворян: «N’est-ce pas, comme il ressemble à Canning?» («Не правда ли, как он похож на Каннинга?») – покровительственно шепчет Ласунская Рудину при появлении немолодого дворецкого[1874].

В «Первой любви», действие которой происходит в 1833 году, к французскому снова обращаются как к тайному языку, на котором хозяева могут общаться так, чтобы их не поняли слуги. В этом произведении мать повествователя – Владимира – по-французски упрекает мужа в том, что он изменяет ей с молодой красавицей-дочкой их московских соседей Зинаидой, хотя в этот раз уловка оказывается напрасной: одна из горничных, пять лет жившая у швеи из Парижа, слышит и прекрасно понимает их разговор[1875]. Французский здесь выступает и как язык оскорблений. Мать Владимира, вымещая досаду на соседской семье, заявляет, что мать Зинаиды, княгиня Засекина, – «une femme très vulgaire» («женщина весьма вульгарная»), вовлеченная в «des vilaines affaires d’ argent» («гадкие денежные дела»), «une femme capable de tout» («женщина, способная на что угодно»)[1876]. Французским могут пользоваться и для адюльтера, как делают отец Владимира и Зинаида или Санин и Марья Полозова в повести «Вешние воды», действие которой также разворачивается в середине николаевской эпохи, в 1840-е годы. Эта функция французского объясняется тем, что его связывали с такими пороками высшего света, как хитрость, лживость и беспечность. Так, именно французская банальность, сказанная Полозовой, – «Cela ne tire pas à conséquence» («Это не важно»), убеждает Санина совершить поступок, который приведет к катастрофическим последствиям в его личной жизни[1877].

«Рудин» интересен тем, что, хотя события в романе происходят около 1840 года, о чем можно догадаться по тому, какие культурные и философские вопросы обсуждают герои, Тургенев написал его в середине 1850-х, «в самый разгар Крымской кампании»[1878], а закончил во время, полное надежд на будущие изменения, в первые месяцы царствования Александра II. По этой причине роман имеет историческую значимость как текст, характеризующий уходящую эпоху. Важнейшим выводом, к которому Тургенев пытался подвести своих читателей в пространной заключительной главе и эпилоге (первом из двух написанных)[1879], была мысль о том, что, хотя в мрачные годы николаевского царствования идеализм Рудина и был воодушевляющим, теперь, когда появилась реальная перспектива осуществления гуманных реформ, он оказался не нужен. Можно сделать и еще один вывод: попытки стареющей Ласунской воспроизвести в собственной провинциальной гостиной устроенную на французский манер столичную жизнь дворянских кругов, в которых она когда-то (по всей видимости, в 1820-х годах) вращалась, также были запоздалыми. Дворянская жизнь в идиллическом поместье с липовыми аллеями не может навсегда остаться вне событий, происходящих в шумном мире за его пределами. По крайней мере, так считали в середине 1850-х годов представители интеллигенции, жаждавшие социальных и политических изменений.

Тургенев продолжил размышлять о путях развития дворянской жизни в романе «Дворянское гнездо», действие которого происходит в 1842 году. В этом романе более достоверно изображена социальная реальность, а отношение автора к дворянскому языку более явным образом, чем в «Рудине», связано с представлениями Тургенева о личной и национальной идентичности. Главный герой Лаврецкий возвращается в свое поместье в России, узнав, что его жена Варвара изменила ему, пока они вместе жили в Париже. Поверив сообщению о смерти жены, напечатанному в газете[1880], он начинает наносить визиты молодой дворянке Лизе Калитиной, в которую влюбляется, но забрезжившая перед ним надежда на счастье исчезает с неожиданным появлением Варвары. Как и в «Рудине», Тургенев, взяв за основу простой сюжет, посвящает роман анализу судьбы русского дворянина своего поколения. Однако на этот раз он рассматривает судьбу протагониста в свете споров западников и славянофилов, вновь ставших актуальными после Крымской войны, когда роман был написан. Карьерист Паншин, восходящая звезда петербургского чиновничества, представляет западничество, правда в очень поверхностном его варианте. По его мнению, Россия отстает от Европы потому, что русские только наполовину стали европейцами, в чем «les meilleures têtes» («лучшие головы») давно убедились. К русским Паншин относится пренебрежительно, как к неизобретательным людям, и считает, что, если Россия хочет развиваться и нагнать Запад, у нее нет другого выхода, кроме как заимствовать у других наций. В противовес ему Лаврецкий видит в России молодую, самостоятельную силу и не приемлет наглых заявлений чиновников о том, что они могут решить проблемы нации, навязав ей выдуманные решения без учета местных реалий. И действительно, пока Паншин расхаживает по гостиной дома Калитиных, пустившись в красноречивые рассуждения, сама естественная, поэтичная атмосфера русского поместья, кажется, опровергает его пустой космополитизм или, по крайней мере, показывает его неуместность. Первые звезды загораются в розовом небе над неподвижными верхушками лип, и в росистой прохладе ночи раздаются трели соловья[1881].

На фоне споров об отношениях России и европейского мира, на которые намекает Паншин, упоминая славянофила Хомякова[1882], тургеневские указания на языковые привычки и культурные привязанности героев «Дворянского гнезда» характеризуют и самих персонажей, и отношение дворян к родной стране. Герои, которые благодаря своим чувству долга и альтруизму вызывают симпатии Тургенева, – добрый, но мечущийся Лаврецкий и набожная идеалистка Лиза Калитина – в общении с соотечественниками обходятся без французского. Лаврецкий владеет этим языком, так как эксцентричный отец нанимал ему разных воспитателей-иностранцев, а сам говорил по-французски с парижским выговором и писал наставления, в которых обращался к сыну «vous» (на «вы») и называл его «mon fils» («мой сын»)[1883]. Однако он не пользуется этим языком, вернувшись в Россию, где хочет научиться пахать землю, к которой он ощущает сильную привязанность[1884]. Эта привязанность, возможно, была врожденной, ведь, хотя его отец и был дворянином, усвоившим идеи французского Просвещения, его мать была крестьянкой и служила в господском доме. Сходным образом на Лизу, которую смущает презрение Паншина к России, почти не оказала влияния француженка, которая по распоряжению отца была гувернанткой девочки в первые десять лет ее жизни. Гораздо большее влияние на нее оказала няня Агафья, крестьянка, которой Тургенев посвящает несколько страниц в конце романа, словно желая заполнить пробел, рассказав важные подробности о культурном становлении своей героини[1885].

В то же время персонажи, которых Тургенев изображает в негативном свете, сознательно демонстрируют свое владение французским, а порой даже наслаждаются им. Для матери Лизы Марьи Дмитриевны французский – способ удержать свою скромную позицию в местном обществе. В случае Паншина, человека вестернизированной столицы, французская речь указывает на его пренебрежительное отношение к России и неуважение к культурным достижениям родины. Марья Дмитриевна, которая считает, что Паншин «un jeune homme accompli» («вполне светский молодой человек»)[1886], это понимает, но ее не смущает, что из-за своего мировоззрения Паншин оказывается оторван от родной почвы: «Une nature poétique («Поэтическая натура»), – с восхищением говорит она, – конечно, не может пахать»[1887]. Для Варвары французский неразрывно связан с образом жизни, вокруг которого вращаются все ее мысли: с ее сексуальными связями и любовными победами, рюшами и лентами на платьях, парижской мантильей от Madame Baudran, лощеными ногтями, мылом à la guimauve («алфейным») и неизменными духами с ароматом пачули. Она бурно выражает свою привязанность к России, но смеется над людьми и избами, которые видит из окна своей кареты по пути в поместье Лаврецкого, быстро нарушает свое обещание оставаться там и сбегает на зиму в Санкт-Петербург, а в конце романа уезжает в Париж, где чувствует себя в своей стихии.

Прекрасное владение французским в случае Паншина и Варвары и их обращение к этому языку для флирта, сопровождающего их неприлично бурный роман в конце произведения, подчеркивают их разительное сходство[1888]. Эта близость отличает их не только от Лаврецкого и Лизы, но и от представителей их собственного класса, которые продолжают говорить по-французски, но не владеют им так блестяще, как Паншин и Варвара, и не могут сравниться с ними в мастерстве лицемерия. Варвара налаживает отношения с Паншиным, отпуская шпильку в адрес Марьи Дмитриевны, которая вступалась за нее перед Лаврецким: «Elle n’a pas inventé la poudre, la bonne dame» («Она не изобрела пороха, эта милая дама»), – шепчет она Паншину в их первую встречу в гостиной Марьи Дмитриевны[1889]. Получается, для Паншина и Варвары французский – это не только источник социальных формул и язык легкой, оживленной беседы и соблазна. Французская речь – это еще и знак взаимопонимания между людьми, которые в культурном и психологическом отношении отчуждены от родины и цель которых – удовлетворить свои эгоистические амбиции.

Еще один тургеневский роман, затрагивающий тему франко-русского билингвизма, «Дым», изображает события 1862 года, вскоре после освобождения крестьян, и поэтому более явно касается современного автору состояния России, чем «Рудин» или «Дворянское гнездо»[1890]. Главные события романа происходят на немецком курорте в Баден-Бадене, где главный герой Литвинов оказывается во время путешествия по Европе. В тоне, который прежде не встречался в его произведениях, Тургенев сатирически описывает два типа собирающихся там русских, которые являются условными иллюстрациями политических позиций, существовавших после Крымской войны и не устраивавших писателя. Один тип, на котором мы не будем останавливаться, представлен членами радикального крыла интеллигенции. Другой тип – и к нему принадлежат Ирина, в которую около десяти лет назад был влюблен Литвинов, и ее нынешний муж Ратмиров, – это консервативные, ретроградные аристократы. Они упорно держатся за французский язык и культуру: по-французски и на французский манер говорят все «ces princes russes» («эти русские князья»), весь «fine fleur» («цвет») русского общества[1891]. Среди них есть граф, который поет романсы «не то как плохой цыган, не то как парижский коафер», и светский лев 1840-х годов, который по-прежнему соблюдает «le culte de la pose» («культ позы»), («по-русски этого даже сказать нельзя»)[1892]. Эти люди называют друг друга французскими именами (княгиня Babette, княгиня Annette, княгиня Pachette) и собираются в месте, которое называют в Баден-Бадене «l’ Arbre russe» («русским деревом»)[1893]. То, что Тургенев впервые перенес действие романа за границу, помогает ему усилить впечатление, что некоторые представители высшего дворянства действительно отрезали себя от родины.

Как и в случае с Паншиным и Варварой в «Дворянском гнезде», в романе «Дым» привычка общаться между собой на французском – черта, которую Тургенев использует, чтобы показать представителей консервативной аристократии в неприглядном виде. Высмеивая смешение языков, которое патриоты порицали со времен Сумарокова и Фонвизина, он вставляет во все разговоры этого общества французские обращения и фразы вроде «J’adore les questions politiques» («Обожаю политические вопросы») и «C’est pour faire rire ces dames» («Это чтобы рассмешить этих дам»)[1894]. Французская речь этих персонажей усиливает дурное впечатление, которое производят люди, поведение и взгляды которых, по мысли Тургенева, должны показаться читателям отвратительными. Они заносчивы, убеждены в собственной добродетельности и незаменимости для российского государства. Они насмехаются над теми, кто ниже их по социальному положению: «Я не враг так называемого прогресса; – неубедительно заявляет один из них, – но все эти университеты да семинария там, да народные училища, эти студенты, поповичи, разночинцы, вся эта мелюзга, tout ce fond du sac, la petite propriété, pire que le prolétariat <…> voilà ce qui m’effraie…» («все эти отбросы, мелкие собственники, хуже пролетариата <…> вот что меня пугает»)[1895]. Они не могут смириться с недавней потерей права владеть крепостными, так что один из них произнес во французском салоне знаменитую фразу: «Le principe de la propriété est profondément ébranlé en Russie» («закон собственности серьезно пошатнулся в России»)[1896]. По мнению Ирины, это мир, лишенный остроумия, ума, не способный по-настоящему ценить музыку, искусство и поэзию, обладающий лишь лукавством и сноровкой (хотя героиня сама является его частью, а значит, казалось бы, не совсем вправе его критиковать)[1897]. Таким образом, французская речь по-прежнему является показателем социального статуса, но красота и изящность, с которыми раньше ассоциировался французский, теперь потеряны, и остались лишь высокомерие и снисходительное отношение к другим классам, которое нашло отражение в этой культурной – или даже антропологической – репрезентации значения языка в период после Крымской войны.

Литературная слабость «Дыма» заключается в том, что социально-политическое содержание не только изложено тенденциозно, но и плохо связано с психологическим и драматическим наполнением романа, с вспыхнувшей вновь любовью Литвинова к Ирине. Тем не менее, развивая эту романтическую линию, Тургенев снова обращается к дворянскому франкоязычию, стремясь привнести в текст смыслы, подобные тем, которые обнаруживаются в «Дворянском гнезде». Ирина принадлежит к древнему, но теперь обедневшему московскому княжескому роду Осининых, которые в 1850-х годах, когда читатель знакомится с семнадцатилетней героиней, время от времени по-прежнему пользуются французским в домашнем общении. Ирина, прекрасно владевшая французским, должна была прочитать стихи на этом языке на важном «публичном акте», но начальница института внезапно заменила ее другой девушкой, что очень расстроило молодую героиню[1898]. Благодаря владению французским Ирина оказывается в социальной и нравственной сфере, отличной от той, в которой пребывает Литвинов, и в трех ситуациях франкофония вмешивается в их отношения, а французский оказывается языком, на котором человек более низкого социального положения получает отказ.

Во-первых, Ирина упрекает юного Литвинова, постоянно наносившего визиты к ней в дом, за то, что он пришел к ней прямо из университета с пятнами чернил на руках. Ирине не нравится, что на нем нет перчаток, и она говорит: «Вы… настоящий студент <…> vous n’êtes pas distingué» («в вас нет благородства»)[1899]. Обращение героини к французскому подчеркивает ее замечание о том, что положение Литвинова не вполне соответствует ей, происходящей из аристократической семьи.

Во-вторых, французские фразы встречаются в рассказе отца Ирины о событиях, которые привели к ее отъезду из Москвы, разлуке с Литвиновым и вхождению в великосветский мир Санкт-Петербурга, где по-французски говорят чаще и более умело, чем в среде увядающей московской аристократии. Ирина приглашена на бал, устроенный московским дворянством среди прочих торжеств в честь посещения царской семьей старой столицы. Несмотря на явное нежелание Ирины, ее убеждают ехать туда, но она не позволяет Литвинову сопровождать ее. На следующий день, когда Литвинов появляется у нее дома, Ирина не выходит к нему. Ее отец объясняет, что ей нездоровится, но что она имела большой успех на балу, и добавляет по-французски: «C’est très naturel, vous savez, dans les jeunes filles» («это естественно, знаете ли, для молодых девушек»), – что кажется несколько странным Литвинову[1900]. Когда Осинин рассказывает о «происшествиях» вчерашнего вечера, где его дочь произвела такое впечатление, очевидным становится двуязычие столичного общества, в которое она скоро войдет.

– Происшествий? – пробормотал Литвинов.

– Да, да, происшествий, происшествий, de vrais événements [настоящих событий]. Вы не можете себе представить, Григорий Михайлович, quel succès elle a eu [какой она имела успех]! Весь двор заметил ее! <…> А старик граф Блазенкрампф объявил во всеуслышание, что Ирина – la reine du bal [царица бала], и пожелал ей представиться <…> Презабавный этот граф, и такой adorateur du beau sexe [почитатель прекрасного пола]! <…> Ирина танцевала avec tous les meilleurs cavaliers [с лучшими кавалерами] <…> Один иностранный дипломат, узнав, что она москвичка, сказал государю: «Sire, – сказал он, – décidément c’est Moscou qui est le centre de votre empire!» [Москва, безусловно, центр вашей империи] – а другой дипломат прибавил: «C’est une vraie révolution, sire» [Это настоящая революция, Ваше величество], – révélation [открытие] или révolution… что-то в этом роде[1901].

Князь Осинин лишь смутно догадывается о том, что, судя по его рассказу, представители петербургской элиты считают его простаком, а их внимание к нему продиктовано пошлым интересом к его дочери, но он понимает, что грядущий социальный подъем его дочери требует смены языка.

Наконец, когда Литвинов вновь встречает Ирину в Баден-Бадене, их встречи сопровождают упоминания франко-русского двуязычия, что одновременно помогает лучше выразить их несовместимость и показать лицемерие русского франкоязычного сообщества, как его видит Тургенев. Ирина и ее муж Ратмиров говорят друг с другом как по-французски, так и по-русски[1902]. Следовательно, отказ Ирины от французского и от общества, с которым ассоциируется этот язык, – лишь уловка, позволяющая ей отдалиться от мира ее мужа и возобновить отношения с Литвиновым. Рассказывая Литвинову о том, откуда она знает Потугина (который в романе выражает взгляды самого Тургенева), она замечает, что «по-русски можно с ним говорить, хоть дурным языком, да русским, а не этим вечным приторным, противным, петербургским французским языком!»[1903] Обращение к французскому, однако, не сулит ничего хорошего, когда Ирина задумывается, стоит ли ей оставлять мужа и свет, чтобы быть с Литвиновым: «Я должна предупредить тебя, – говорит она Литвинову, – что все мои деньги у него [у Ратмирова]; mais j’ai mes bijoux [но у меня есть драгоценности]»[1904]. И в самом деле, когда после долгих отговорок Ирина приходит к мысли, что не готова покинуть мужа и свет, она сообщает об этом Литвинову в письме, написанном по-французски. Она честно признает, что давала Литвинову «торжественные обещания», которые не может сдержать. При этом она просит Литвинова по-прежнему потакать ее притворству, уверяя, что принадлежит ему навсегда и что он может располагать ею как хочет[1905]. Литвинов, признавая вину перед брошенной им невестой Таней, чувствует, что письмо Ирины – «опять обман, или нет, хуже обмана – ложь и пошлость…», на которых стоит «мир интриг, тайных отношений». Он не собирается соглашаться на ее предложение жить в Санкт-Петербурге рядом с ней, «делить с ней развращенную меланхолию модной дамы, которая и тяготится и скучает светом, а вне его круга существовать не может»[1906]. Таким образом, французское письмо Ирины исполнено лицемерия, это якобы искреннее признание, которое не является до конца искренним, выражение якобы абсолютной преданности, которая не является абсолютной. И Тургенев особо выделяет тот факт, что Литвинов пишет ответ, в котором рвет с Ириной отношения, по-русски[1907].

Окончательный разрыв с Литвиновым не проходит для Ирины бесследно. В последнем абзаце романа мы узнаем, что Ратмиров «быстро подвигается на том пути, который у французов называется путем почестей», тогда как Ирина становится «une âme égarée» («заблудшей душой»)[1908], которая разрывается между русским и западным мирами, на что указывало ее неоднозначное отношение к французскому языку. Литвинов, со своей стороны, заново открывает свою русскость и начинает жить в соответствии со взглядами Тургенева на то, как должен вести себя дворянин. Движимый чувством долга, которое Тургенев высоко ценит[1909], он просит прощения у Тани, на которой, судя по всему, женится, и усердно занимается малыми делами, за которые ратовали либералы в среде интеллигенции, постепенно налаживая дела в унаследованном поместье, выплачивая долги, восстанавливая фабрику и заводя небольшую ферму с наемными рабочими[1910].

Подробное описание Тургеневым языкового поведения главных героев «Дыма» дополняет его трактовку основных вопросов, рассмотренных в романе, а именно отношения России к западной цивилизации и напряжения, возникавшего между космополитизмом и национальной исключительностью. Говоря устами Потугина – неказистого болтуна, изображенного, однако, мудрым и поистине русским человеком, – Тургенев отвергает романтический консервативный национализм. Потугин язвительно критикует очернение славянофилами образованной элиты и их идеализацию народа, символом которого является армяк[1911]. По его мнению, интерес культурных националистов к «triple extrait de mougik russe» («тройному экстракту русского мужика») отражает не истинную русскость, а беспокойство высшего света, для которого эта литература «en cuir de Russie» («в русской шкуре») сочиняется, как бы ему совсем не офранцузиться[1912]. Следовательно, русские не могут опираться лишь на свои исконные основания. Им необходимы заимствования. Однако им не следует заимствовать все без разбора, напротив, нужно выбирать нужное, учитывая при этом свои реалии: климат, почву, национальные черты. Свои взгляды на заимствование Потугин иллюстрирует на примере языка:

Возьмите пример хоть с нашего языка. Петр Великий наводнил его тысячами чужеземных слов, голландских, французских, немецких: слова эти выражали понятия, с которыми нужно было познакомить русский народ; не мудрствуя и не церемонясь, Петр вливал эти слова целиком, ушатами, бочками в нашу утробу. Сперва – точно, вышло нечто чудовищное, а потом – началось именно то перевариванье, о котором я вам докладывал. Понятия привились и усвоились; чужие формы постепенно испарились, язык в собственных недрах нашел чем их заменить – и теперь ваш покорный слуга, стилист весьма посредственный, берется перевести любую страницу из Гегеля… да-с, да-с, из Гегеля… не употребив ни одного неславянского слова. Что произошло с языком, то, должно надеяться, произойдет и в других сферах[1913].

Как ни парадоксально, лучшим способом создания независимой русской нации, по мнению Потугина (и Тургенева), может быть образование русских на западный манер.

Таким образом, если мы внимательно присмотримся к тому, как Тургенев описывает частое использование французского своими персонажами, мы увидим, что даже он, самый космополитичный «западник» среди великих русских классиков-романистов, критически относился к использованию французского в качестве престижного языка домашнего и светского общения. Прекрасным владением французским и желанием демонстрировать это владение Тургенев наделяет персонажей, которые утрачивают связь с родиной. Несмотря на репутацию объективного и проницательного писателя, он готов даже соотносить русское франкоязычие с такими чертами характера, как поверхностность, двуличие, распущенность и неверность. При этом дворяне и дворянки, которых он считает достойными людьми, испытывают глубокую привязанность к России и не слишком хотят говорить по-французски с соотечественниками или прибегать к этому языку, чтобы символически отделить себя от более низких социальных классов. В этом отношении Тургенев оказывается гораздо ближе, чем принято считать, к Толстому и Достоевскому, к которым мы обратимся в следующих разделах.

Лев Толстой: «Война и мир»

Если в романах Тургенева речь идет в основном о среднем поместном дворянстве, то персонажи Толстого – хотя и принадлежат к самым разным социальным слоям – в основном вращаются в среде высшей аристократии, представителем которой был и сам Толстой. Фамилии многих героев в его важнейших произведениях (Болконские, Курагины и Друбецкой в «Войне и мире», Облонские и Щербацкие в «Анне Карениной») – это слегка измененные фамилии известных родов, уже упоминавшихся в этой книге (Волконские, Куракины, Трубецкие, Оболенские и Щербатовы соответственно), и они сразу напоминали русским современникам Толстого об аристократическом круге. Однако уже на ранних этапах творческого пути Толстой критически относился к ценностям и поведению людей этого круга. В отличие от 1840-х годов, в 1860-е годы Толстой проводил почти все время в своем имении Ясная Поляна, в Тульской губернии, сторонясь городского, европеизированного света, который предпочитали представители высшего дворянства, к которому он принадлежал, и интересуясь крестьянской жизнью. Вдобавок ко всему в нем нарастала неприязнь к государству и всем его институтам, и в конечном счете он пришел к своего рода пацифистскому анархизму, идеи которого нашли выражение в его последнем романе «Воскресение».

Как мы видели, антипатия Толстого к аристократическому свету проявилась уже в «Юности», где он осуждает себя за то, что, будучи молодым, гордился своим прекрасным французским[1914]. Вскоре после этого в повести «Казаки», впервые опубликованной в 1863 году, он продолжил излагать свои идеи о связи языка, с одной стороны, и социального поведения и нравственных ценностей, с другой. В этом произведении, повествующем о молодом человеке и его поисках идентичности и смысла жизни, франкоязычие характерно для пошлого света, от которого русскому аристократу трудно оторваться. Офицер князь Белецкий, встретив толстовского героя Оленина на Кавказе, заговорил

на московском французском языке и так продолжал, пересыпая свою речь французскими словами <…> И еще и еще сыпались французские и русские слова из того мира, который, как думал Оленин, был покинут им навсегда <…> как будто этот старый, бывший его мир имел на него неотразимые права. Он злился на Белецкого и на себя и против своей воли вставлял французские фразы в свой разговор <…>[1915].

Аристократический язык неотделим от определенных привычек и манеры поведения. Одной из таких привычек является расточительство: Оленин к двадцати четырем годам промотал половину своего состояния[1916]. Кроме того, он покровительственно относился к людям более низкого социального положения. Так, когда ему было пятнадцать, Оленин научил своего слугу Ванюшу читать по-французски (что было бесполезно для слуги). Ванюша был очень горд этим и «теперь… в минуты хорошего расположения духа, отпускал французские слова»[1917]. Оленин наивно полагал, что аристократы могут добиться блестящей репутации, передавая собственную культуру тем, чей образ жизни Толстой считал более простым и естественным, – например, кавказским народам, с которыми воевали русские колонизаторы. Он мечтает о черкешенке-рабыне, которую будет обучать долгими зимними вечерами:

Она очень легко может выучить языки, читать произведения французской литературы, понимать их. «Notre Dame de Paris», например, должно ей понравиться. Она может и говорить по-французски. В гостиной она может иметь больше природного достоинства, чем дама самого высшего общества[1918].

Небольшие металингвистические замечания, встречающиеся в «Казаках», превращаются в мощный дискурс в «Войне и мире» (1865–1869), историческом романе-эпопее, действие которого происходит примерно за шестьдесят лет до времени создания произведения. Французский язык так явно и обильно присутствовал во всех вариантах «Войны и мира», опубликованных в то десятилетие, когда роман был написан, что Виноградов даже назвал этот текст двуязычным[1919]. Сам Толстой отстаивал важность французского в нем в статье «Несколько слов по поводу книги „Война и мир“», которую опубликовал в 1868 году в ответ на отклики читателей[1920]. Обращая внимание на двуязычие русской элиты в царствование Александра I, Толстой усилил выразительность социальных, нравственных и исторических смысловых слоев своего романа.

Основной функцией французских диалогов, замечаний и фраз, которыми пестрит «Война и мир», было придание роману исторического правдоподобия, к которому не может не стремиться автор, работающий в данном жанре. Не будем забывать, что французский был родным языком Наполеона, а также многих офицеров и солдат его Великой армии и lingua franca, использовавшимся русскими для переговоров с противником. Он также был lingua franca для иностранцев при русском дворе, например для польского аристократа Чарторыйского, входившего в группу, которую Александр I называл «comité du salut public» («комитетом общественного спасения»)[1921], и для некоторых высокопоставленных офицеров русской армии, которые – как подчеркивает не без оттенка ксенофобии Толстой – по происхождению не были русскими. Сами русские, как исторические лица, так и вымышленные персонажи, в «Войне и мире» обращаются к французскому для разных целей, даже когда рядом нет французов или француженок. Так, французский может выступать языком официального общения, как в эпизоде, где Александр посылает распоряжения графу Ростопчину, губернатору Москвы в 1812 году[1922]. Может показаться ироничным, что именно на этом языке русский офицер сообщает русскому губернатору Смоленска, направляющемуся в Москву, об атаке наполеоновской армии на город[1923]. Французский также используется для интеллектуальных рассуждений, бесед на политические или философские темы, независимо от того, участвуют ли в них иностранцы. В разговоре со своим близким другом Пьером о смысле жизни Андрей Болконский, все больше углубляясь в размышления, переходит на французский[1924]. Он также обращается к этому языку, когда излагает свои политические идеи Сперанскому, который был товарищем министра юстиции с 1808 по 1812 год. Князь Андрей соглашается с Монтескье, что «le principe des monarchies est l’ honneur» («основание монархии есть честь»), и заявляет, что «[c]ertains droits et privilèges de la noblesse <…> paraissent être des moyens de soutenir ce sentiment» («некоторые права и преимущества дворянства <…> представляются средствами для поддержания этого чувства»). Сперанский отвечает ему по-французски, несмотря на то что это для него затруднительно, и говорит медленно, так как по рождению он не дворянин, а сын священника[1925].

Можно назвать много других причин, по которым толстовские дворяне прибегают к французскому в разговоре со своими собратьями; их языковые предпочтения могут указывать на настроение персонажей, их отношение к чему-либо или служить социальной деталью. Так, по-французски часто общаются офицеры, которые, будучи дворянами, ценят остроумие, изысканные любезности и пикантные замечания в военной обстановке не меньше, чем в светской[1926]. Французский возникает не только в военном контексте: княжна Марья Болконская пользуется этим языком, чтобы поблагодарить человека, который впоследствии станет ее мужем, Николая Ростова, когда он спасает ее от взбунтовавшихся крестьян, тем самым обеспечивая их общению тот уровень формальности, который позволяет ей сохранить достоинство[1927]. Мать Николая, графиня Ростова, сходным образом соблюдает почтительную дистанцию, приветствуя будущую невестку по-французски при первой встрече. «Mon enfant! – проговорила она, – je vous aime et vous connais depuis longtemps» («Дитя мое! я вас люблю и знаю давно»)[1928]. При этом когда Марья Дмитриевна Ахросимова, прямолинейная дама, у которой гостят Ростовы, приехав в Москву, по-французски здоровается с Соней, воспитанницей Ростовых, Толстой отмечает, что тем самым она показывает «свое слегка презрительное и ласковое отношение к Соне»[1929].

И самое главное, французский используется на заимствованных на Западе светских собраниях, таких как салон и soirée, где члены высшего общества могут себя показать. Подобной сценой, как известно, открывается роман: произведение начинается с длинной французской фразы Анны Павловны Шерер (которую друзья зовут на французский манер Annette), фрейлины вдовствующей императрицы и известной хозяйки салона:

Eh bien, mon prince. Gênes et Lucques ne sont plus que des apanages, des pomest’ia, de la famille Buonaparte. Non, je vous préviens, que si vous ne me dites pas, que nous avons la guerre, si vous vous permettez encore de pallier toutes les infamies, toutes les atrocités de cet Antichrist (ma parole, j’y crois) – je ne vous connais plus, vous n’êtes plus mon ami <…>[1930].

(Ну что, князь, Генуя и Лукка стали не больше как поместьями фамилии Бонапарте. Нет, я вам вперед говорю, если вы мне не скажете, что у нас война, если вы еще позволите себе защищать все гадости, все ужасы этого Антихриста (право, я верю, что он Антихрист), – я вас больше не знаю, вы уж не друг мой <…>.)

Анна Павловна хвастается, что на ее soirées собираются «la crème de la véritable bonne société, la fine fleur de l’ essence intellectuelle de la société de Pétersbourg» («сливки настоящего хорошего общества, цвет интеллектуальной эссенции петербургского общества»)[1931]. Она представляет гостей друг другу по-французски, и французский же становится языком похвалы и критики, когда гости называют кого-либо из присутствующих «un homme de beaucoup de mérite» («человеком с большими достоинствами») или, в случае неуклюжего Пьера Безухова, «un cerveau fêlé» («полусумасшедшим»)[1932]. В первой сцене романа Толстой не поленился сделать указание, что собеседник Анны Павловны, князь Василий Курагин, «говорил на том изысканном французском языке, на котором не только говорили, но и думали наши деды»[1933]. Соперницей Анны Павловны выступает дочь Курагина и первая жена Пьера Элен, которая устраивает в Санкт-Петербурге собственный кружок, где французская речь имеет политическое значение. Этот так называемый «французский кружок» мечтает о союзе с Наполеоном после заключения в 1807 году Тильзитского мира и развлекает представителей французского посольства в Санкт-Петербурге[1934].

Ил. 14. Титульный лист первого тома издания «Войны и мира» Толстого 1868 года. Копия любезно предоставлена нам Российской национальной библиотекой.

Впрочем, в романе показано, что после наполеоновского вторжения в Россию в московском обществе опасались говорить по-французски[1935]. Старый граф Илья Ростов велит жене поменьше пользоваться этим языком[1936]. Капризная богатая наследница Жюли Карагина начинает писать Марье Болконской по-русски (хотя Толстой показывает, что это офранцуженный русский), неубедительно заявляя, что ненавидит французов и их язык и не может слышать, как на нем говорят[1937]. Князь Голицын нанимает учителя, чтобы освоить русский, потому что «il commence à devenir dangereux de parler français dans les rues» («становится опасным говорить по-французски на улицах»)[1938]. Старая княжна, которая живет в доме Пьера, утверждает, что ее знакомую чуть не убил народ за то, что она говорила по-французски[1939]. Впрочем, не все искренне желают менять свою речь. Более того, подобная перемена не всегда возможна с языковой точки зрения. Когда Жюли Карагина рассказывает о Николае Ростове, замечая, что она «un petit peu amoureuse du jeune homme» («немножечко влюблена в молодого человека»), и с нее требуют штраф за французский, она спрашивает, как эту мысль можно выразить русскими словами[1940]. К тому же эта перемена касается Москвы, но не Санкт-Петербурга, которому не грозит атака французских войск, так что французское вторжение, судя по всему, не отразилось на светской жизни этого города. В салоне Элен по-прежнему с восторгом говорили о великой нации и великом человеке, не верили слухам о французской жестокости, обсуждали попытки Наполеона к примирению и сожалели о разрыве с Францией, считая, что кризис необходимо решить мирным путем[1941]. Беседы на французском также ведутся и в салоне Анны Павловны Шерер, несмотря на более патриотические настроения, царящие в нем[1942].

Ил. 15. Первая страница текста из первого тома издания «Войны и мира» Толстого 1868 года. Копия любезно предоставлена нам Российской национальной библиотекой. Стоит отметить, что даже в этом раннем издании дается русский перевод французских фрагментов: явно не все читатели романа владели французским языком.

Таким образом, с одной стороны, решение Толстого давать речь персонажей по-французски помогает ему воспроизвести исторически достоверный образ России во время Наполеоновских войн. В самом деле, во многих случаях при работе над эпизодами, в которых говорят реальные исторические лица, неважно, по-французски или по-русски, Толстой, по его собственному утверждению, пользовался материалом из исторических источников, которых насобирал целую библиотеку[1943]. С другой стороны, если смотреть глубже, получается, что, вкладывая в уста персонажей «Войны и мира» французские высказывания и соотнося франкоязычие с определенными типами поведения и мировоззрения, Толстой дает своим персонажам авторскую оценку.

Надо признать, что французским в «Войне и мире» пользуются даже те герои, которых Толстой считает воплощением всего русского и которые ему явно симпатичны. Среди них Кутузов, любимый исторический персонаж Толстого в романе, а также два главных вымышленных героя: Андрей Болконский и Пьер Безухов. И тем не менее отношение персонажей к французскому языку, непринужденность и правильность их французской речи, их желание прибегать к ней и, если брать шире, их отношение к французам и их культуре – все это может выступать в качестве деталей, свидетельствующих о толстовской оценке. Так, не случайно Элен, имеющая репутацию «une femme charmante, aussi spirituelle, que belle» («прелестной женщины, столь же умной, сколько прекрасной»), «la femme la plus distinguée de Pétersbourg» («самой замечательной женщины Петербурга»)[1944] и прекрасно говорящая по-французски, является одной из самых неприятных в нравственном отношении героинь произведения. Не в пользу Анны Павловны Шерер говорит ее жеманный французский: как отмечает Толстой, «она почему-то выговаривала l’ Urope [Европа], как особенную тонкость французского языка, которую она могла себе позволить, говоря с французом»[1945]. Нечто подобное можно сказать и о Василии Курагине, который говорит по-французски «с теми тихими, покровительственными интонациями, которые свойственны состаревшемуся в свете и при дворе значительному человеку»[1946]. Карьерист Борис Друбецкой тоже говорит на чистом и правильном французском, старается продемонстрировать это при любой возможности и обращается к этому языку, когда ухаживает за дамами[1947].

При этом персонажи, которых Толстой хочет представить в более благоприятном свете, часто неуверенно говорят по-французски, по крайней мере в определенных обстоятельствах, или выказывают симпатию тем, кто не очень умело владеет этим языком, а также отказываются от французских привычек. Например, весьма положительный персонаж романа Николай Ростов ужасается тому, с какой легкостью российские офицеры высшего командования, вроде Друбецкого, беседуют с французскими офицерами сразу после заключения Александром унизительного Тильзитского мира с Наполеоном[1948]. По замечанию Толстого, Андрей Болконский, «как все люди, выросшие в свете, любил встречать в свете то, что не имело на себе общего светского отпечатка», и поэтому его привлекла любимая героиня Толстого Наташа Ростова, которая нравилась ему своим «удивлением, радостью и робостью и даже ошибками во французском языке»[1949]. Сама Наташа, жизненная сила и подсознательная русскость которой находят выражение в ее спонтанном танце под звуки русской народной мелодии, сыгранной на гитаре[1950], в конце романа отказывается следовать «тому золотому правилу, проповедываемому умными людьми, в особенности французами, и состоящему в том, что девушка, выходя замуж, не должна опускаться, не должна бросать свои таланты» (в случае Наташи это пение и танцы). Напротив, она оставляет свет и в соответствии с толстовскими представлениями о русском патриархальном идеале полностью посвящает себя человеку, за которого она выходит замуж, – Пьеру, и воспитанию их детей[1951]. Этот врожденный иммунитет, сопротивляемость французской культуре, присутствующий в семье у Ростовых, является признаком в целом положительного отношения Толстого к московскому дворянству, которое по сравнению с дворянством петербургским не развращено придворной и государственной службой[1952].

Однако функции французского в «Войне и мире» не ограничиваются лишь характеристикой героев: на более глубоком уровне он помогает Толстому указать на основные интеллектуальные и нравственные опасности, которым подвержена русская европеизированная элита. Дело не только в том, что для русских представителей определенного класса владение французским служит культурным капиталом на социальном рынке. Этим русским также свойственен французский склад мысли, как его называет Толстой в статье о «Войне и мире», напечатанной в 1868 году[1953]. Например, французский может быть языком, на котором излагаются псевдознания или догматические теории. Следовательно, мы не можем доверять диагнозу доктора-француза, полагающего, что болезнь князя Николая Болконского – это «la bile et le transport au cerveau» («желчь и прилив к голове»)[1954]. А если считающееся общепризнанным военное правило – «Les gros bataillons ont toujours raison» («Крупные боевые силы всегда одолевают»)[1955] – выражено по-французски, мы понимаем, что Толстой считает это правило неверным.

И главное, французский для Толстого неразрывно связан с лицемерием, честолюбием и хитростью того социального круга, в котором на нем говорят. Те, кто говорит на этом языке, притворяются, играют и ведут себя неискренне. Так, в петербургском обществе всем известно, что болезнь Элен в 1812 году – это на самом деле беременность и что предпринимаются попытки ее прервать. Все с большим удовольствием повторяют слово «angine», хотя отлично знают, что причина нездоровья графини вовсе не в этом, а возможность потерять Элен признают «ужасной» лишь из-за ее красоты.

– On dit que la pauvre comtesse est très mal. Le médecin dit que c’est l’ angine pectorale.

– L’ angine? Oh, c’est une maladie terrible!

– On dit que les rivaux se sont réconciliés grâce à l’ angine… Слово angine повторялось с большим удовольствием <…>.

– Le vieux comte est touchant à ce qu’on dit. Il a pleuré comme un enfant quand le médecin lui a dit que le cas était dangereux.

– Oh, ce serait une perte terrible. C’est une femme ravissante[1956].

(– Говорят, что бедная графиня очень плоха. Доктор сказал, что это грудная болезнь.

– Грудная болезнь? О, это ужасная болезнь!

– Говорят, что соперники примирились, благодаря этой болезни… Слово angine повторялось с большим удовольствием. <…>

– Старый граф очень трогателен, говорят. Он заплакал как дитя, когда доктор сказал, что случай опасный.

– О, это была бы большая потеря. Такая прелестная женщина.)

Французский – это также язык обольщения. Именно на этом языке Анатоль Курагин (имя которого, как и имя его сестры Элен, чаще всего произносят на французский лад) очаровывает Наташу. Он называет ее «Натали» и без устали просит ее внимания: «Un mot, un seul, au nom de Dieu» («Одно слово, только одно, ради Бога»)[1957]. По-французски он делает ей комплимент: «<…> что делает город приятным? – шутит он. – ce sont les jolies femmes» («это хорошенькие женщины»)[1958]. Элен, коварно потворствуя соблазнению Наташи и пользуясь своим умением казаться искренней и невинной, говорит ей о своем брате по-французски: «Il est fou, mais fou amoureux de vous, ma chère» («Он без ума, ну истинно без ума влюблен в вас, моя дорогая»). На этом языке она старается сломить осторожность Наташи, обусловленную ее помолвкой с Андреем Болконским:

Si vous aimez quelqu’un, ma délicieuse, ce n’est pas une raison pour se cloîtrer. Si même vous êtes promise, je suis sûre que votre promis aurait désiré que vous alliez dans le monde en son absence plutôt que de dépérir d’ ennui[1959].

(Если вы кого-нибудь любите, моя прелестная, это еще не причина, чтобы запереть себя. Даже если вы невеста, я уверена, что ваш жених желал бы скорее, чтобы вы ездили в свет, чем пропадали со скуки.)

Примечательно, что на soirée, во время которого Анатолю почти удается соблазнить Наташу, гости собираются, чтобы послушать, как Mlle George (реальное историческое лицо) читает какие-то пошлые французские стихи, и что общество льстит ей, говоря, что услышанное им «adorable, divin, délicieux» («восхитительно, божественно, чудесно»)[1960]. И в завершении этого эпизода, когда Пьер ругается с Элен и Анатолем по поводу неудавшегося побега, разговор тоже идет по-французски, и Толстой дважды указывает на это. Именно потому, что Пьер говорил по-французски, сообщает автор читателю, его выражения звучали «так искусственно», когда он назвал шурина мерзавцем и удивлялся, почему он не разбил его голову пресс-папье[1961]. (Пресс-папье есть само по себе французское культурное и языковое заимствование, образованное от французского «presse-papiers».) Таким образом, как и цитата из сочинения французского историка Адольфа Тьера, которую Толстой приводит в статье о «Войне и мире», французский язык для автора ассоциируется с «выспренним, торжественным и не имеющим никакого прямого смысла тоном речи»[1962].

Изображение Толстым французского языка в России XIX века не только служит средством характеристики персонажей и обнажает то, что автор считает пороками дворянского общества и культуры, но и приглашает к размышлению над более широким кругом вопросов о национальных единстве и идентичности, которые активно обсуждались в 1860-е годы. Ксенофобный оттенок романа и в особенности изображение Толстым иностранных командующих в русской армии[1963], возможно, были обусловлены стремлением компенсировать унизительное поражение России, нанесенное ей Великобританией и Францией в недавней Крымской войне, участником которой был и сам Толстой. Любовное изображение писателем семейной жизни Ростовых, особенно в сельском поместье, предлагает с ностальгией взглянуть на патриархальное общество, далекое от социальных, экономических и политических моделей Западной Европы с ее буржуазными нравами, капиталистическим предпринимательством и парламентской демократией, жертвой которой, как боялись многие русские, их страна могла стать после отмены крепостного права в 1861 году. Толстовские ищущие герои, Андрей Болконский и Пьер Безухов, которых не удовлетворяют исчерпывающие рациональные объяснения мира, имеют много общего с романистами середины XIX века, подвергающими сомнению категоричные заявления молодого радикального, материалистического и утилитаристского крыла интеллигенции, сформировавшегося в конце 1850-х – начале 1860-х годов. Образ Платона Каратаева (к которому мы вскоре обратимся) – это одна из попыток раскрыть идентичность простого народа, которые предпринимались в русской литературе, историографии, этнографии, музыке и живописи в то время, когда создавался роман «Война и мир». В отличие от молодого Толстого, который использовал слово «manants» («крестьяне» или «мужичье»), чтобы подчеркнуть свое презрение к людям не comme il faut[1964], зрелый писатель, как и значительная часть литературного и интеллектуального сообщества, восхищался русским народом.

В статье «Несколько слов по поводу книги „Война и мир“» Толстой называет ключевыми чертами описываемого им времени «привычку употреблять французский язык» и «отчужденность высшего круга от других сословий»[1965]. В самом романе он выражает связанные друг с другом проблемы социального отчуждения и разделенной национальной идентичности в образе графа Федора Ростопчина, реального исторического лица. Незадолго до надвигающейся Отечественной войны 1812 года старый князь Николай Болконский заявляет, что твердое ведение внешнеполитических дел может остановить Наполеона от пересечения русской границы, и толстовский Ростопчин отвечает ему:

– И где нам, князь, воевать с французами! <…> Разве мы против наших учителей и богов можем ополчиться? Посмотрите на нашу молодежь, посмотрите на наших барынь. Наши боги – французы, наше царство небесное – Париж. <…> Костюмы французские, мысли французские, чувства французские! Вы вот Метивье [врач Болконских] в зашеи выгнали, потому что он француз и негодяй, а наши барыни за ним ползком ползают[1966].

При этом сам Ростопчин, хоть и является шовинистически настроенным патриотом, клеймившим Сперанского как франкмасона (и потому чужака), похож на француза в родной стране. Возмущенный плохим французским стилем дипломатической ноты, отправленной русскими, он говорит Пьеру: «Mon cher, avec nos 500 mille hommes de troupes, il serait facile d’ avoir un beau style» («Мой милый, с 500 тысячами войска было бы легко иметь хороший слог»)[1967]. У Ростопчина как представителя консервативного франкоязычного чиновничества нет ничего общего с говорящими исключительно по-русски москвичами, которых он презирает, даже когда цинично направляет их гнев на несчастного русского заключенного, приговоренного к смерти. «La voilà la populace, la lie du peuple («Вот она чернь, эти подонки народонаселения), – думает он, отдавая заключенного на растерзание толпе, – la plèbe qu’ils ont soulevée par leur sottise» (плебеи, которых они подняли своею глупостью»)[1968]. По-французски Ростопчин оправдывает свой поступок и поздравляет себя с успехом; он действовал во имя «bien public» («общественного блага») и может сказать себе: «Je faisais d’ une pierre deux coups» («я одним камнем делал два удара»)[1969].

Эта неясная идентичность нации на официальном уровне проявляется еще ярче в образе посланного Александром в армию полковника Мишо, француза, как стремится убедить нас Толстой[1970], который не знает русского языка. Толстой саркастически замечает, что, хотя он и был иностранцем, он был «Russe de cœur et d’ âme («русский в глубине души»), как он сам говорил про себя». С государем он говорит по-французски, но от лица русского народа, «которого он считал себя уполномоченным». Чтобы подчеркнуть курьезность этой ситуации, несколькими строками позже Толстой повторяет слова Мишо в ироническом тоне[1971]. Таким образом, он демонстрирует нам вывернутую наизнанку реальность. Не только русские дворяне внешне напоминают французов, пользуясь языком тех, кто вот-вот станет их смертными врагами, и не желая прерывать контактов с этими людьми, но и представителем народа в общении с монархом становится француз, который не говорит по-русски, но тем не менее мнит себя русским.

Решать дилемму бикультурализма элиты и проблему размытой идентичности, которые Толстой демонстрирует читателям «Войны и мира», изображая двуязычие и космополитичность двора, высшего света, консервативной власти и армии, предстоит Пьеру Безухову. Поначалу он более других персонажей колеблется между двумя мирами: французским и русским. Он представляет собой сплав идентичностей, или, вернее, поначалу определить его идентичность невозможно. Его имя, интерес к масонству, симпатия к Наполеону до вторжения в Россию, частое использование французских фраз и литературность его русской речи – все эти факторы выдают в нем французскую идентичность. При этом, несмотря на знание французского и унаследованное состояние, Пьер не вписывается в русское высшее общество. Он незаконнорожденный и неловко ведет себя в свете. Ему присуща кротость, или смирение, которые не ценятся в среде эгоистичного дворянства и в большей степени ассоциируются с русским народом. По мере его продвижения по пути самопознания, и в особенности во время войны 1812 года, в нем проявляется поистине русский характер. Конечно, он настолько хорошо говорит по-французски, что не может убедить французского офицера, занявшего его дом после взятия Москвы Наполеоном, в том, что он русский. В глазах офицера Пьер, спасший его от выстрела русского слуги, благородный француз. Против своей воли Пьер говорит с захватчиком по-французски. К изумлению французского офицера, он отказывается именоваться французом, а это, по мысли офицера, «высшее в свете наименование». Он предпочитает остаться русским, хотя несколько лет прожил в Париже и готов согласиться, что Париж – «la capitale du monde» («столица мира»)[1972].

Постепенно охладевая к французскому миру, Пьер испытывает все больший интерес к миру русскому. О его эволюции отчасти свидетельствуют разрыв с манерной франкоязычной Элен (которую Толстой «убивает» в год наполеоновского вторжения и отступления) и женитьба после войны на Наташе Ростовой, воплощающей в романе все русское. Но более всего об эволюции героя говорит его внимание к скромному здравомыслящему русскому крестьянину – Платону Каратаеву. Пьер встречает Платона – имя которого, естественно, говорит о его великой мудрости, – когда они оба попадают в плен к французам, захватившим Москву, и находится рядом с ним в отступающей французской армии, пока крестьянина не застреливают. Платон Каратаев – идеализированный руссоистский образ человека из народа, которого Толстой считает носителем истинной русской идентичности, не испорченным современной цивилизацией. Его речь и языковые привычки, на которые Толстой обращает особое внимание, резко контрастируют с французской речью русского высшего общества. Французский, используемый аристократией в официальных и социальных целях, как мы видели, нужен, чтобы выставлять себя напоказ и лицемерить. Он выражает любезность (politesse), свидетельствующую лишь о неискреннем уважении. В отличие от него русская речь Платона Каратаева спонтанна, бесхитростна и скромна. Пересыпанная пословицами и поговорками, она связана с коллективной народной мудростью и выражает всеобъемлющую бескорыстную любовь и готовность подчиниться непостижимому вселенскому замыслу.

Пьер обладает способностью впитывать иностранные языки и культуры. (Показательно, что в одном из эпизодов он выступает в качестве переводчика для двух офицеров многонациональной наполеоновской армии, которые не понимают друг друга, поскольку один говорит по-французски, а другой – по-немецки[1973].) В то же время у него случаются откровения, позволяющие ему постигнуть характер русского народа, воплощенный в Каратаеве, который продолжает жить в его сознании. Таким образом, сам он, кажется, способен разрешить проблему отчуждения от народа и культурной зависимости, развивая способность понимать (интуитивно и поэтически, а также рационально) величайшие интеллектуальные, культурные и, главное, духовные достижения других народов, а затем впитывать и примирять их в некоем высшем синтезе. В этом отношении роман «Война и мир» внес свою лепту в длительную интеллектуальную традицию, согласно которой главными чертами русской культуры являются универсализм и исключительность, а русских отличает удивительная культурная восприимчивость, особенно к достижениям тех народов, которые они еще недавно считали превосходящими их.

Можно сказать, что «Война и мир» – это исторический роман, чью достоверность Толстой старается усилить, включая в речь персонажей французские фразы, словно реквизит, способный воскресить русскую жизнь начала XIX века. Но это также и выражение негативного отношения зрелого Толстого к аристократическому обществу, чья притворность, хитрость и лживость находят символическое выражение в привычке говорить по-французски. Однако если смотреть глубже, то роман представляет собой размышление о расколотой русской нации, какой ее видели многие представители интеллектуальной и культурной элиты в середине XIX столетия. Согласно этой идее, французский язык – это важнейшая составляющая поведенческого кода помпезной европейской аристократии, обособившейся от крестьянских масс. И тем не менее в романе присутствует надежда на то, что проблему национального раскола можно решить, объединив национальное с заимствованным. В некотором смысле «Война и мир» даже достигает этой цели, подвергая переосмыслению иностранный литературный жанр – роман. Вернее, это сочинение, которое, как демонстративно заявил Толстой, «не роман, еще менее поэма, еще менее историческая хроника», а «то, что хотел и мог выразить автор в той форме, в которой оно выразилось». Конечно, Толстой не был первым русским, не пожелавшим оставаться в рамках недавно заимствованных конвенциональных форм искусства. Напротив, гибридные формы к тому моменту уже превратились в норму: сам автор говорит о том, что в последние десятилетия среди вышедших в России книг нет ни одного прозаического художественного произведения, которое бы «укладывалось в форму романа, поэмы или повести»[1974]. И наконец, такое отстаивание литературной независимости согласуется с имплицитно присутствующим в романе воспеванием триумфа русского языка, отразившегося в этом обширнейшем исследовании исторической судьбы России. Создается впечатление, что критическое освещение Толстым франкофонии в России времени царствования Александра I позволило автору не только освободиться от демона, владевшего им в юности, но и завершить национальную борьбу за освобождение, перенеся военную победу своих предков над Великой армией Наполеона в сферы литературы и языка.

Лев Толстой: «Анна Каренина»

В отличие от «Войны и мира», роман «Анна Каренина», впервые опубликованный в 1875–1877 годах, затрагивает куда более злободневные темы. Автор касается множества проблем, возникших после Крымской войны, явлений, событий и обсуждаемых вопросов, таких как низкая продуктивность сельского хозяйства после отмены крепостного права, обязанности провинциального дворянства после реформы местного самоуправления и судебной системы, развитие железнодорожного сообщения, колонизация Центральной Азии, Русско-турецкая война 1877–1878 годов, разные модели образования и эмансипация женщин. Несмотря на то что действие в «Анне Карениной» происходит примерно через пятьдесят-шестьдесят лет после Наполеоновских войн, о которых шла речь в «Войне и мире», двуязычие дворян представлено здесь столь же явно, и развитие Толстым этой темы снова помогает ему как более детально отразить социальное поведение, так и более глубоко выразить свои размышления о возможных путях развития нации.

Таким образом, во-первых, роман «Анна Каренина» иллюстрирует, как и с какими уже рассмотренными нами целями французский применялся в разных сферах. Представители высшего общества все еще пользуются такими французскими обращениями, как «ma chère», им дают французские прозвища, например «enfant terrible»[1975]. Толстой описывает избранный петербургский кружок, называвшийся «les sept merveilles du monde» («семь чудес света»)[1976]. Французские фразы звучат на элитарных светских мероприятиях, например на московском балу, где завязывается роман Анны с графом Вронским, к досаде Кити Щербацкой, надеявшейся, что Вронский сделает ей предложение. «Pardon, Mesdames. Pardon, pardon, mesdames», – приговаривает дирижер балов и церемониймейстер, ведя Кити к группе людей, с которыми намеревался оставить ее после танца[1977]. Мать Кити, княгиня Щербацкая, обращается к французскому, чтобы преподать дочери урок светских приличий на немецком курорте: «Il ne faut jamais rien outrer» («Никогда ни в чем не следует впадать в крайность»), – наставляет она дочь, когда у той в связи с «engouement» («увлечением») людьми, которых она встретила на водах, происходит духовное преображение[1978]. Французский по-прежнему является языком метких колкостей в светских кругах: «Il est un petit peu toqué» («он немного с причудами»), – говорит Свияжский о Левине; «Au fond c’est la femme la plus dépravée qui existe» («В сущности – это развратнейшая женщина»), – характеризует Бетси Тверскую Анна[1979]. Им по-прежнему пользуются представители элитарного меньшинства, когда нужно скрыть свои мысли от слуг или поговорить о них[1980]. Учитывая все эти знаки, свидетельствующие о присутствии французского в жизни элиты, неудивительно, что обучение этому языку должно было занимать важное место в воспитании дворянских детей. Облонские нанимают детям французскую гувернантку: по сути, в начале романа читателю сообщается о кризисе, случившемся в их семье, когда Долли Облонская узнала об интрижке мужа с Mlle Roland. Более того, когда Анна приезжает из Санкт-Петербурга, чтобы попытаться помирить брата и невестку, она видит, как Долли учит маленького сына французскому[1981].

Во-вторых, на более глубоком уровне толстовский интерес к сохраняющемуся двуязычию русской аристократии помогает автору ярче выразить ключевые темы романа. «Анна Каренина» строится вокруг нескольких оппозиций. Прежде всего, это противопоставление столичной и сельской России. С одной стороны, это космополитичное многоязычное общество, представителей которого можно встретить в аристократических гостиных, на светских балах, за офицерским столом, на скачках, которые посещает император, и в правительственном комитете[1982]. С другой стороны, это поместья, в первую очередь Покровское, принадлежащее Левину, который из всех персонажей по своим взглядам больше всех напоминает самого Толстого. Здесь жизнь неподвластна времени, она течет в согласии с природными циклами: дворяне и дворянки, если им, как Левину, интересно заниматься деревенским хозяйством, раздают указания управляющим, следят за состоянием скота, устраивают пасеки, охотятся, собирают грибы, варят варенье, пока крестьяне косят, пашут и собирают урожай. Вторая оппозиция в романе – это противопоставление высшей аристократии, занимающей важные государственные должности, и крепкого поместного дворянства, проживающего в основном в усадьбах, доставшихся им по наследству. Левин, помещик-фермер, объясняет это социальное различие Облонскому, родившемуся «в среде тех людей, которые были и стали сильными мира сего»[1983]. В романе присутствует и еще одна, известная нам оппозиция, полюсами которой являются Санкт-Петербург и Москва. В Санкт-Петербурге, где Каренин делает карьеру в среде высшей бюрократии, а Облонский не знает никаких забот, можно обнаружить самое модное общество. Москва, куда можно за день добраться из Покровского, – это место, где чаще всего бывает Левин, если уж ему приходится выбираться в город. В Москве также живет семья Щербацких, нравственные ориентиры которых, в отличие от Облонских, гораздо больше соответствуют толстовским представлениям о моральной норме.

В аристократической столичной России, которую мы описали, господствует социальный код, который Толстой считает пустым, лицемерным и лживым. Цель «образования», по мнению Облонского, сводится к тому, чтобы «изо всего сделать наслаждение»[1984]. В Каренине Анна видит «одно честолюбие, одно желание успеть» в бюрократической иерархии[1985]. Самовлюбленные, жаждущие богатства и высокого положения участники пересекающихся петербургских кружков высшего общества питаются сплетнями и скандалами[1986]. В некотором смысле они даже одобряют супружескую неверность; так, княгиня Бетси Тверская способствует развитию романа Вронского и Анны[1987]. В то же время свет одержим соблюдением внешних приличий и без жалости осуждает женщин, нарушающих правила внешней пристойности. Итак, Толстой хочет убедить нас, что нравы этого изысканного, но развращенного социального мира, максимально далекого от простого деревенского круга, любимого Левиным, чужды России и не подходят ей, а постоянное употребление режущих слух иностранных выражений призвано подкрепить аргументы Толстого. Недостатки общества находят отражение в разговоре Долли с одной из ее дочерей о языке, свидетелем которого становится Левин, и впоследствии этот разговор наталкивает его на размышления:

– <…> Зачем ты пришла, Таня? – сказала Дарья Александровна по-французски вошедшей девочке.

– Где моя лопатка, мама?

– Я говорю по-французски, и ты так же скажи.

Девочка хотела сказать, но забыла, как лопатка по-французски; мать ей подсказала и потом по-французски же сказала, где отыскать лопатку. И это показалось Левину неприятным.

Все теперь казалось ему в доме Дарьи Александровны и в ее детях совсем уже не так мило, как прежде.

«И для чего она говорит по-французски с детьми? – подумал он. – Как это неестественно и фальшиво! И дети чувствуют это. Выучить по-французски и отучить от искренности», – думал он сам с собой, не зная того, что Дарья Александровна все это двадцать раз уже передумала и все-таки, хотя и в ущерб искренности, нашла необходимым учить этим путем своих детей[1988].

В «Анне Карениной» Толстой часто использует французский, чтобы подчеркнуть неискренность и неестественность, которую Левин замечает в заграничных привычках и ценностях аристократической светской жизни. Светские лицемерие и притворство проявляются даже в представлении о «браке по рассудку» (mariage de convenance), в котором страсть заменяется расчетом и который персонажи со знанием дела обсуждают в петербургской гостиной[1989].

Раз за разом в этом классическом европейском романе о супружеской неверности герои обращаются к французскому, когда речь заходит об отношениях между полами. «Ну, а ты, говорят… – обращается мать к встречающему ее Вронскому, когда она приезжает из Москвы (она еще думает, что он влюблен в Кити Щербацкую), – vous filez le parfait amour. Tant mieux, mon cher, tant mieux» («у тебя все еще тянется идеальная любовь. Тем лучше, мой милый, тем лучше»)[1990]. Спустя долгое время, когда сын приходит к ней в ложу петербургского оперного театра в тот вечер, когда Анна возвращается в общество, графиня прибегает к французскому, чтобы упрекнуть его за вызванный их романом скандал: «Что же ты не идешь faire la cour à Madame Karenin?» («ухаживать за Карениной»). «Elle fait sensation. On oublie Patti pour elle» («Она производит сенсацию. Из-за нее забывают о Патти» [певица, которой только что восхищались зрители])[1991]. Как правило, французские выражения в разговоре между мужчиной и женщиной в значительной мере ассоциируются с флиртом. Отвечая осуждающему его Левину, Облонский, который не видит ничего зазорного в том, что мужчина не забывает о своих мужских интересах, оправдывает свои многочисленные связи тем, что: «Ça ne tire pas à conséquence» («Это не может иметь последствий»)[1992]. Предпочтение французского характеризует Васеньку Весловского, надоедливого шумливого и бестактного дворянина, которого Толстой вводит в роман достаточно поздно, словно пытаясь еще сильнее подорвать репутацию высшего общества[1993]. Весловский фамильярно ведет себя с чужими женами: «Il fait la cour à une jeune et jolie femme» («Он ухаживает за молодой и красивой женщиной»), – объясняет Долли Левину, который, оскорбленный его флиртом с Кити, прогоняет его из своей усадьбы, куда Облонский привез его в качестве гостя[1994].

Кроме того, французский позволяет героям обсудить брачные или сексуальные отношения в форме, дозволяемой приличиями, если назревает конфликт. Каренин, окончательно убедившийся в неверности Анны, перепуганной падением Вронского с лошади во время петербургских скачек, пытается увести ее подальше от общества, беспокоясь, что она опозорит их своим поведением. «Алексей Александрович подошел к Анне и учтиво подал ей руку», – пишет Толстой. «„Пойдемте, если вам угодно“, – сказал он по-французски»[1995]. Когда Каренину наконец, с третьей попытки, удалось уговорить Анну и отвести ее к карете, он начал неприятный для себя разговор. «„Я должен сказать вам, что вы неприлично вели себя нынче“, – сказал он ей по-французски»[1996]. Он снова обращается к французскому, когда пишет Анне о своем решении относительно ее признания в измене. Толстой указывает на то, что разница между французскими и русскими местоимениями помогает Каренину в этот момент избежать окончательного разрыва: «Он писал без обращения к ней и по-французски, употребляя местоимение „вы“, не имеющее того характера холодности, который оно имеет на русском языке»[1997]. И тем не менее тон его письма, написанного бюрократическим языком, которым Каренин прекрасно владеет, слишком официальный:

Обо всем этом более подробно надеюсь переговорить при личном свидании. Так как время дачного сезона кончается, я просил бы вас переехать в Петербург как можно скорее, не позже вторника. Все нужные распоряжения для вашего переезда будут сделаны. Прошу вас заметить, что я приписываю особенное значение исполнению этой моей просьбы.

А. Каренин.

PS. При этом письме деньги, которые могут понадобиться для ваших расходов[1998].

Разные оттенки, которые местоимения имеют в данных языках, определяют также и выбор Вронского в пользу французского. Когда начинается их роман с Анной, он неизменно говорит с ней по-французски, «избегая невозможно-холодного между ними вы и опасного ты по-русски»[1999], как объясняет Толстой. При этом французский, несмотря на то что он подходит для флирта, может указывать на ослабление привязанности, выражая вместо любви неопределенность чувств, раздражение или froideur (холодность). Так, Вронский обращается к нему, когда пытается убедить Анну не ехать в петербургскую оперу, понимая, что свет ее не примет.

– <…> Почему я не могу ехать? Я тебя люблю, и мне все равно, – сказала она по-русски <…>.

– Чувство мое не может измениться, вы знаете, но я прошу не ездить, умоляю вас, – сказал [Вронский] опять по-французски с нежною мольбой в голосе, но с холодностью во взгляде[2000].

Когда в конце романа Анна спрашивает вошедшего к ней Вронского – а это их последняя встреча – по-французски, что ему нужно, это указывает на изменение ее чувств[2001].

Для подтверждения своей идеи о неестественности для русских французской речи и нравов, которые он ассоциирует с этим иностранным языком, Толстой описывает неприятные сны Вронского и Анны, в которых абсурдным образом по-французски говорит взъерошенный крестьянин[2002]. «Что такое страшное я видел во сне? – спрашивает себя Вронский, проснувшись. —

Да, да. Мужик-обкладчик, кажется, маленький, грязный, со взъерошенною бородой, что-то делал нагнувшись и вдруг заговорил по-французски какие-то странные слова. Да, больше ничего не было во сне, – сказал он себе. – Но отчего же это было так ужасно?» Он живо вспомнил опять мужика и те непонятные французские слова, которые произносил этот мужик, и ужас пробежал холодом по его спине[2003].

Анну мучает похожий кошмар, в котором мужичок, тоже с взъерошенной бородой, «копошится и приговаривает по-французски скоро-скоро и, знаешь, грассирует: „Il faut le battre le fer; le broyer, le pétrir…“ („Надо ковать железо, толочь его, мять…“)»[2004].

В противовес изображению пороков высшего света Толстой показывает, что, по его представлениям, является правильным в человеческих отношениях и что естественно для России. В «Анне Карениной» эти идеи воплощены в основном в образе и поступках Левина, главного героя – искателя истины и нравственного совершенствования. Левин избегает дворянского общества, условности и притворство которого ему трудно понять, а еще труднее выносить. Ему отвратительны сексуальные связи (включая его собственный юношеский опыт), необходимые лишь для удовлетворения чувственных потребностей, и он посвящает себя семейной жизни. Что касается проблем нации, то он против универсальных решений. Внимательное наблюдение за русскими крестьянами, которых он нисколько не идеализирует, дает ему возможность ввести сельскохозяйственные практики, которые, как ему кажется, будут соответствовать народным традициям. Кроме того, он придерживается необычного взгляда на причины бедности в пореформенной России: по его мнению, «бедность России происходит не только от неправильного распределения поземельной собственности и ложного направления, но что этому» содействовала «ненормально привитая России внешняя цивилизация». В частности, он критикует строительство железных дорог в 1860–1870-е годы, повлекшее «за собою централизацию в городах, развитие роскоши и вследствие того, в ущерб земледелию, развитие фабричной промышленности, кредита и его спутника – биржевой игры»[2005]. Таким образом, Россия – sui generis и должна уверенно следовать своим путем, отказываясь от всего, что ей не подходит, например от урбанизации, развития капитализма, а также отвратительных привычек высшего общества.

Отношение Левина к устроенной на французский манер культуре русского высшего общества, в том числе к языку, дает представление о его личных качествах – точно так же как отношение к этим материям характеризует персонажей, прекрасно себя чувствующих в высшем свете. Левин чувствует себя неловко в модном московском ресторане, куда приводит его Облонский и где официант-татарин настойчиво произносит названия заказанных Облонским блюд по-французски, как они указаны в меню: soupe printanière, turbot sauce Beaumarchais, poulard à l’ estragon, macédoine de fruits (суп с кореньями, палтус в соусе Бомарше, каплун в эстрагоне, фруктовый салат)[2006]. Как и другие персонажи-дворяне, Левин время от времени обращается к французскому. Так, он использует его, чтобы показать социальное превосходство над купцом, уговорившим Облонского согласиться на продажу леса по чересчур низкой цене, а в другом случае – чтобы выразить недовольство жене[2007]. В целом же, однако, он избегает французского. К неудовольствию княгини Щербацкой, он никогда не называл ее maman, как это делают зятья в дворянской среде[2008]. Видя, как дети Долли дерутся, он решает, что если станет отцом, то никогда не станет «ломаться» и говорить со своими детьми по-французски. Его дети не будут такими же, как дети Долли, думает он (можно сказать, самодовольно, хотя Толстой, наверное, не хотел показать мысли героя в подобном свете), ибо «надо только не портить, не уродовать детей, и они будут прелестны»[2009]. Немного времени спустя в романе сказано, что Левину становится противно от того, что он все чаще пользуется иностранными словами, так как читает литературу о сельском хозяйстве[2010].

Таким образом, дискурс о двуязычии русской элиты в «Анне Карениной» представлен в той же степени, что и в «Войне и мире», и здесь он вновь переплетается с основными для Толстого вопросами. Противопоставление города и деревни, Санкт-Петербурга и Москвы, высшей аристократии и среднего дворянства, заграничной и исконной культуры, а также образа жизни и нравов, с которыми ассоциируются каждый из полюсов этих оппозиций, – все эти темы частично раскрываются с помощью размышлений Толстого о двуязычии русской элиты, к которой он сам принадлежал.

Федор Достоевский

Из трех романистов, которых мы рассматриваем в этой главе, Достоевский был самым консервативным и очевидно националистически настроенным. В молодости он посещал кружки Буташевича-Петрашевского в Санкт-Петербурге, где обсуждались идеи социалистов-утопистов, в частности Фурье, и именно за участие и деятельность в этих кружках он был арестован и приговорен к смертной казни в 1849 году. (В последний момент смертный приговор был заменен на четырехлетнюю каторгу с последующей службой солдатом в Центральной Азии.) В 1859 году Достоевский вернулся в Санкт-Петербург глубоко религиозным человеком. Теперь он начал распространять идеи, диаметрально противоположные материалистическому, утилитаристскому, социалистическому мировоззрению, утверждаемому радикальным крылом интеллигенции во главе с Чернышевским. Почвенничество – учение, разработанное Достоевским в 1860-е годы при участии Аполлона Григорьева и Николая Страхова, – подчеркивало раскол, якобы разделявший в России немногочисленную европеизированную элиту («русскую Европу») и многомиллионное крестьянское население. По мнению Достоевского, решение этой проблемы заключалось не в составлении социальных контрактов или конституций и не в развитии таких политических систем, как парламентская демократия, а в организации некой аполитической утопии, где сможет проявиться альтруистичная, способная на самоотречение православная личность. Это учение опиралось на представление об обществе как о поляризованном социуме, которое мы уже описывали, и содержало резкую критику экономических, социальных и политических основ западных наций, в частности Франции и Англии. Наиболее полно оно изложено в «Зимних заметках о летних впечатлениях» – опубликованном в 1863 году очерке о первой поездке Достоевского на Запад, которую он предпринял годом раньше.

Достоевский, происходивший из рода бедных провинциальных помещиков, не уделяет настолько много внимания дворянскому сословию, как Тургенев, или аристократии, как Толстой в своих романах. Соответственно, в его сочинениях меньше упоминаний дворянского франкоязычия, но эта тема, безусловно, в них присутствует. Получить представление о том, как он использует французский для высмеивания или порицания всего иностранного, можно в «Зимних заметках». Здесь встречаются ироничные выдуманные галлицизмы вроде «эпуза» (т. е. «épouse» [жена]), «гантироваться» («se ganter» [надевать перчатки]) и «мабишь» («ma biche» [моя дорогая])[2011]. Он также цитирует французские выражения, формулы и афоризмы, содержащие понятия, которые, по мнению писателя, в негативном свете представляют французский образ жизни и национальный характер[2012]. Однако произведением, в котором Достоевский настойчивее всего предъявляет читателям языковые свидетельства того, что определенная часть образованного класса утратила связь со своей нацией и вследствие этого оказалась бесплодной, что впоследствии могло привести к нигилизму, стал его наиболее политизированный роман «Бесы», впервые опубликованный в 1871–1872 годах. Очевидным признаком этой утраты является смешение языков, которое русские писатели высмеивали на протяжении более чем ста лет. В связи с этим невольно возникает желание видеть в Достоевском последователя Фонвизина, который в «Бригадире» искрометно шутил над переключением кодов и двойственное и зачастую саркастическое отношение к Западу которого предвосхитило отношение к нему Достоевского[2013].

Наиболее склонным к смешению языков персонажем «Бесов» является Степан Верховенский, главный представитель старшего поколения интеллигенции, сформировавшегося в 1840-е годы. Степан Трофимович, который, как отмечалось, имеет определенное сходство с Чаадаевым[2014], не может обойтись в разговоре без французских выражений. И действительно, в романе ему принадлежит более 250 высказываний на французском языке. Подобно другим дворянам его поколения, Степан Трофимович имеет обыкновение использовать французские варианты имен (Lise, Nicolas, Pierre) и обращения, например «ma chère» («моя милая»), «ma bonne amie» («мой добрый друг») и «charmante enfant» («прелестное дитя»)[2015]. Его речь наполнена французскими фразами и комментариями. Среди них, например: «mais distinguons» («надо различать»), «c’est très curieux» («это весьма любопытно»), «tout de même» («все-таки»), «tout est dit» («все сказано»), «vous avez raison» («вы совершенно правы»), «tant mieux» («тем лучше»), «j’ai oublié» («я забыл»), «quant à moi» («что касается меня») и вездесущее «enfin» («наконец»)[2016]. Степан Трофимович включает в свою речь французские шаблонные фразы и восклицания[2017]. Кроме того, из французского он заимствует многочисленные доверительные, вставные, побудительные конструкции и устойчивые фразы для просьб и утверждений: «entre nous soit dit» («между нами говоря»), «vous savez» («вы знаете»), «voyez-vous» («вы видите»), «vous comprenez?» («вы понимаете?»), «O, croyez-moi» («О, поверьте мне») и «vous me pardonnerez, n’est-ce pas?» («вы меня простите, не правда ли?»)[2018]. Из этого языка он также черпает фразы, позволяющие ему перевести разговор в нужное русло: «parlons d’ autre chose» («но поговорим о другом»), «passons» («оставим это»), «et brisons-là» («и на этом кончим»)[2019]. Как и в случаях других дворян, которые мы ранее анализировали, Степан Трофимович переходит на французский, чтобы высказаться о других. «Irascible, mais bon» («раздражителен, но добр»), «C’est un monstre» («это чудовище») или «C’est un homme malhonnête et je crois même que c’est un forçat évadé ou quelque chose dans ce genre» («Это человек бесчестный, и я полагаю даже, что он беглый каторжник или что-то в этом роде»), – говорит он о персонажах романа[2020]. Он также переключается на французский или смешивает его с русским, когда хочет покритиковать или пожалеть себя. «On m’a traité comme un vieux bonnet de coton!» («Со мной обошлись как со старым ночным колпаком!» [т. е. с идиотом]), – восклицает он[2021].

Французская речь Степана Трофимовича кажется особенно неуместной, когда он пускается в свои любимые разглагольствования о русском духе, русском боге или русском крестьянине. Когда он пользуется французским, чтобы выразить одобрение, это звучит высокомерно – таковы, например, его фразы о «notre sainte Russie» («нашей святой Руси») или «cette Russie que j’aimais toujours» («России, которую я любил всегда»)[2022]. У него есть раздражающая привычка дословно переводить на французский русские пословицы и поговорки, причем сам он считает это остроумным и поступает так «из особого рода шику». Например, он говорит, что всем сердцем всегда с Варварой Петровной Ставрогиной, «en tout pays» («в любой стране»), даже «dans le pays de Makar et ses veaux» («в стране Макара и его телят»). Повествователь объясняет, что загадочное выражение Степана Трофимовича происходит от русского выражения «куда Макар телят не гонял»[2023] и означает Сибирь, место ссылки. Однако больше всего раздражают французские замечания Степана Трофимовича о родине, сделанные в уничижительном тоне, например:

Tous les hommes de génie et de progrès en Russie étaient, sont et seront toujours des картежники et des пьяницы, qui boivent en zapoï [Все одаренные и передовые люди в России были, есть и будут всегда картежники и пьяницы, которые пьют запоем][2024].

О друг мой, поверите ли, что я давеча ощутил себя патриотом! Впрочем, я всегда сознавал себя русским… да настоящий русский и не может быть иначе, как мы с вами. Il y a là-dedans quelque chose d’ aveugle et de louche [Тут скрывается что-то слепое и подозрительное][2025].

Первостепенная цель, которую преследовал Достоевский, создавая образ Верховенского-старшего, – показать в невыгодном свете представителей западнической интеллигенции его поколения. И хотя Степан Трофимович в пореформенное время вращается в провинциальном дворянском обществе, в начале романа Достоевский специально отмечает, что в молодости он был заметной фигурой среди московских интеллектуалов. Прототипом этого персонажа был умеренный западник Тимофей Николаевич Грановский, профессор Московского университета, специалист по истории западноевропейского Средневековья и человек благородного поведения, которого отличали изящные манеры и склонность к азартным играм[2026]. Грановский действительно знал несколько языков: он рано научился бегло говорить по-французски, хорошо владел английским и выучил немецкий во время трехгодичного пребывания в Германии в качестве студента. Однако у нас нет оснований полагать, что Грановский – который писал свои научные труды и читал лекции на русском языке – или другие ведущие представители интеллектуальных кругов, в которых он вращался в 1840-е годы, были склонны в оживленной беседе прибегать к смешению русского с французским, как Степан Трофимович. Следовательно, рисуя образ Верховенского-старшего, Достоевский не только превращает выдающегося ученого, благородным идеализмом которого восхищались современники, в пустого эгоистичного фразера, но и с каким-то злорадством приписывает привычку высшего света говорить по-французски литературному и интеллектуальному сообществу западников. Следуя за прочно установившейся традицией высмеивания языковых смешений, он, таким образом, создает ложное впечатление, что языковая практика той части интеллигенции, которую он стремился изобразить как отчужденную от родной почвы, соответствовала языковой практике аристократической среды, от которой эти писатели и мыслители на самом деле дистанцировались.

Во время «последнего странствования» за пределами привычной и комфортной для него социальной среды Степан Трофимович наконец приходит к новому духовному откровению и обретает своего рода спасение, признаваясь (фактически это были его последние слова в романе): «J’ai menti toute ma vie» («Я лгал всю свою жизнь»)[2027]. Однако для Достоевского его искупление не может быть полным, поскольку его тяготение к иностранной культуре не только навредило ему лично, но и сформировало нравственную пустоту, которую наполнили нигилисты из молодого поколения, повзрослевшего к 1860-м годам. Лидером этого поколения в «Бесах» становится рожденный от Степана, но забытый им сын Петр, который занимается в городе, где происходит действие романа, организацией политического заговора, революционных ячеек и подстрекательства. В языке представителей молодого поколения, как и людей, относящихся к старшему поколению, заметны признаки отрыва от родной почвы. Например, у Кириллова, также участника подпольного движения, нет чувства родного языка, которым он плохо владеет[2028]. В данном случае отсутствие прочной идентичности, укорененной в родной культуре, имеет онтологические последствия: Кириллов приходит к извращенной идее о том, что самоубийство как утверждение собственной воли является главным выражением человеческой свободы. Для нас важно, что, готовясь к решающему шагу, он пишет под диктовку Петра Верховенского, пользующегося ситуацией в своих целях, предсмертную записку:

Vive la république démocratique, sociale et universelle ou la mort!.. [Да здравствует демократическая, социальная и всемирная республика или смерть!]. Нет, нет, не так. Liberté, égalité, fraternité ou la mort! [Свобода, равенство, братство или смерть!]. Вот это лучше, это лучше <…>

Стой, еще немножко… Я, знаешь, подпишу еще раз по-французски: «de Kiriloff, gentilhomme russe et citoyen du monde» [Кириллов, русский дворянин и гражданин мира]. Xa-xa-xa! – залился он хохотом. – Нет, нет, нет, стой, нашел всего лучше, эврика: «gentilhomme-séminariste russe et citoyen du monde civilisé! [русский дворянин-семинарист и гражданин цивилизованного мира]»[2029].

Звучные лозунги и автохарактеристики на французском языке здесь ассоциируются не только с отрывом от родной почвы и попытками разрушить существующий социальный и нравственный порядок, но и с самоуничтожением человека.

В двух небольших статьях, опубликованных в 1876 году в «Дневнике писателя», Достоевский еще более открыто и с характерной для него язвительностью вновь подверг критике франкоговорящих русских, которые, по его мнению, делились на два типа: тех, которые «бесспорно плохо говорят по-французски», и тех, «которые воображают про себя, что говорят как настоящие парижане (все наше высшее общество), а между тем говорят так же бесспорно плохо, как и первый разряд». И несмотря на то что эта тема была всесторонне рассмотрена в русской литературе, она заслуживает внимания, так как, «ползая рабски» перед французским языком, «русские парижане» неизбежно становятся рабами и «перед французскою мыслью». Они не смогут мыслить независимо, пока пользуются «краденым» языком, «чужим жаргоном»[2030]. Во второй статье Достоевский утверждает, что для русских имеет смысл учить французский, чтобы читать на этом языке или говорить с французами, «когда столкнемся с ними», но не для того, чтобы общаться на нем между собой. Для высшей жизни и глубины мысли русским нужно говорить на родном языке, однако, замечает Достоевский, представители высшего класса усваивают искусственный русский язык, учат его «почти что в школе», перевоспитывая себя. На самом деле выражение «обучиться языку» очень подходит к случаю русских, рассуждает он, апеллируя к учению почвенничества, потому что «мы, высший класс, уже достаточно оторваны от народа, то есть от живого языка (язык – народ, в нашем языке это синонимы…)»[2031]. Вред, нанесенный тем, что русские не овладевают родным языком в детстве, по мнению Достоевского, может быть исправлен, только когда они соединятся с народом[2032]. Более того, он связывает язык и мысль и утверждает превосходство русского над другими языками, заявляя, что русская культура, в отличие от других, обладает всеобъемлющим пониманием. Иностранные переводы русской литературы, например сочинений Гоголя или старообрядца XVII века протопопа Аввакума, считает Достоевский, невозможны, потому что

<…> европейский дух, может быть, не так многоразличен и более замкнуто-своеобразен, чем наш, несмотря даже на то, что уж несомненно законченнее и отчетливее выразился, чем наш. <…> по крайней мере, нельзя не признать <…> что нашего-то языка дух – бесспорно многоразличен, богат, всесторонен и всеобъемлющ, ибо в неустроенных еще формах своих, а уже мог передать драгоценности и сокровища мысли европейской, и мы чувствуем, что переданы они точно и верно. И вот этакого «материала» мы сами лишаем своих детей, – для чего? Чтоб сделать их несчастными, бесспорно. Мы презираем этот материал, считаем грубым подкопытным языком, на котором неприлично выразить великосветское чувство или великосветскую мысль[2033].

Нанимая бонну (французскую служанку), чтобы ухаживать за русским ребенком, родители развращают ребенка, потому что это ослабляет его нравственность, совсем как мастурбация, предполагает Достоевский, приводит к физическому бессилию. Говоря на мертвом, ненатуральном языке, русский будет страдать от того, что «мысль его коротка, легковесна, цинична», а сердце его «развратно». Он «очень даже часто будет собою доволен, особенно когда будет говорить длинные речи чужими мыслями и чужими фразами и в которых будет „plus de noblesse que de sincérité“ [„больше благородства, чем искренности“]». И все же в конечном счете этот «блестящий молодой человек, этот салонный очарователь и бонмотист» есть «нечто без земли под собою, без почвы и начала, международный межеумок, носимый всеми ветрами Европы»[2034].

С опасными культурными и политическими течениями автор связывает франкофонию и в первых главах романа «Братья Карамазовы», который был написан в 1878–1880 годах, но действие которого – как сообщает Достоевский в предисловии[2035] – происходит за тринадцать лет до этого, то есть в конце 1860-х годов. Петр Александрович Миусов, двоюродный брат супруги Федора, развратного главы семейства Карамазовых, происходил «из довольно богатого и знатного рода», имение которого граничило с землей знаменитого монастыря в губернии, где разворачиваются события романа[2036]. Миусов некоторое время жил в Санкт-Петербурге и провел много лет за границей, в основном в Париже[2037]. Он был «всю жизнь свою европеец, а под конец жизни либерал сороковых и пятидесятых годов»[2038]. Достоевский показывает его не с лучшей стороны, сообщая о его тяжбе с монастырем и о том, что он решил присоединиться к собранию семьи Карамазовых в келье святого старца Зосимы, чтобы развеять скуку[2039]. Хуже всего, что он «вольнодумец и атеист», который не был в церкви, возможно, лет тридцать[2040] и симпатизирует либеральной и даже революционной политической деятельности. Он «перебывал в связях со многими либеральнейшими людьми своей эпохи, и в России и за границей», лично знал Прудона и Бакунина и особенно любил вспоминать о «февральской парижской революции сорок восьмого года, намекая, что чуть ли и сам он не был в ней участником на баррикадах»[2041]. Его любовь к Парижу и увлечение европейской политикой вскоре заставили его забыть об ответственности, которую он взял на себя во время краткого возвращения в Россию, решив воспитывать отвергнутого отцом Дмитрия Карамазова[2042]. Таким образом, Миусов во многих отношениях похож на Степана Трофимовича Верховенского, и главным сходством, с нашей точки зрения, является то, что автор представляет его как типичного франкоязычного дворянина, утратившего связь с родной почвой[2043]. Кроме того, стоит отметить, что к середине XIX века Достоевский вновь приходит к мысли о том, что притягательность Парижа обусловлена не столько социальными и культурными, сколько интеллектуальными и политическими факторами.

Карамазов, поднявшийся по социальной лестнице благодаря женитьбе на Аделаиде Миусовой, также с удовольствием вставляет остроумные французские замечания в шутовские оскорбительные речи, от которых, к стыду своих сыновей, не может удержаться. Его сосед Миусов, язвит он, «любит, чтобы в речи было plus de noblesse que de sincérité» («больше благородства, чем искренности»), тогда как ему самому нравится, чтобы в его речи было «plus de sincérité que de noblesse» («больше искренности, чем благородства»)[2044]. В случае Федора Карамазова обращение к французскому также ассоциируется с неверием, причем возмутительным и скандальным. Богохульно рассуждая о том, есть ли в аду свисающие с потолка крючья, он замечает, что, если есть правда на свете, «il faudrait les inventer» («их следовало бы выдумать»), пародируя слова Вольтера, которые впоследствии верно цитирует Иван: «S’il n’existait pas Dieu il faudrait l’ inventer» («Если бы не было бога, то следовало бы его выдумать»)[2045].

Еще ближе, чем Федор Карамазов, к греховному краю нравственной шкалы, которую Достоевский создает в «Братьях Карамазовых», оказывается необразованный Смердяков, отцеубийца, также зараженный любовью к французскому языку, судя по всему, сопутствующей бездуховности. Ближе к концу романа доктор, который лечит его в больнице после эпилептического припадка, сообщает, что Смердяков теперь постоянно «французские вокабулы наизусть учит» и держит под подушкой тетрадку, в которой кто-то записал французские слова русскими буквами[2046]. Когда впоследствии Иван спрашивает его, зачем он это делает, Смердяков отвечает, что готовится на случай, если ему придется побывать «в тех счастливых местах Европы»[2047]. И наконец, черт, являющийся Ивану и разговаривающий с ним после их последней встречи со Смердяковым, в ходе которой Иван окончательно утверждается в мысли о том, что именно на нем лежит моральная ответственность за совершенное Смердяковым убийство, предстает в виде франкоязычного русского дворянина, обедневшего после отмены крепостного права, но сохранившего репутацию, благодаря которой он может быть приживальщиком у знакомых. На протяжении всего видения потрепанный черт, «qui frisait la cinquantaine», (которому) «[под пятьдесят], как говорят французы», легкомысленно копается в чувствах Ивана, пересыпая свою речь французскими пошлостями и шуточками: «c’est noble, c’est charmant» («это благородно, это прекрасно»), «c’est chevaleresque» («это по-рыцарски»), «C’est du nouveau, n’est-ce pas?» («Это ново, не правда ли?»), «Quelle idée!» («Какая идея!»), «Ah, mais c’est bête enfin!» («Ах, ну это же глупо, наконец!»), «Monsieur, sait-il le temps qu’il fait? C’est à ne pas mettre un chien dehors…» («Известно ли мсье, какая стоит погода? В такую погоду и собаку на двор не выгоняют…»)[2048]. Вдобавок ко всему он легкомысленно отпускает замечания, которые отражают интерес других персонажей к картезианским и вольтеровским идеям. Он язвит: «Je pense donc je suis» («Я мыслю, следовательно, я существую») и «Le diable n’existe point» («дьявола-то не существует»)[2049]. Он даже признается в том, как ему приятно католическое попустительство в отношении разврата, рассказывая историю о красивой норманочке, которая исповедовалась в своем недавнем падении со словами: «Ça lui fait tant de plaisir et à moi si peu de peine!» («Это доставляет ему такое удовольствие, а мне так мало труда!»), а после этого старый исповедник-иезуит тут же назначает ей свидание![2050]

И старец Зосима, происходивший из помещичьей семьи и обучавшийся в кадетском корпусе в Санкт-Петербурге, не избежал влияния французского образа жизни. Мы узнаём, что во время действия романа ему около шестидесяти пяти лет, и можем заключить, что бурная молодость, о которой он вспоминает, пришлась на 1820-е годы, когда он был офицером, едва ли не гордившимся пьянством и дебоширством[2051]. Особенно недостойным он считает свое поведение в 1826 году, когда он сильно ударил своего денщика и посмеялся над мнением одного человека «об одном важном тогда событии» – очевидно, декабрьском восстании, – тем самым спровоцировав дуэль[2052]. Французский язык – одна из составляющих светского, полного заблуждений периода жизни Зосимы, описываемого им в воспоминаниях, которые его послушник Алеша Карамазов записывает после его смерти:

В Петербурге, в кадетском корпусе, пробыл я долго, почти восемь лет, и с новым воспитанием многое заглушил из впечатлений детских, хотя и не забыл ничего. Взамен того принял столько новых привычек и даже мнений, что преобразился в существо почти дикое, жестокое и нелепое. Лоск учтивости и светского обращения вместе с французским языком приобрел, а служивших нам в корпусе солдат считали мы все как за совершенных скотов, и я тоже[2053].

Однако в случае Зосимы знакомство с иностранной культурой имеет положительный результат, так как приводит его к моральному падению, которое должны испытать герои Достоевского, имеющие больше, чем другие, шансов на спасение, перед тем как начнется их путь к искуплению. Решение отказаться от фальшивого образа, а также от связанных с ним ценностей и манер, включая французскую речь, является ключевым моментом в движении Зосимы к духовной мудрости.

Осмысление социального мира, в котором прошли молодые годы Зосимы, его французских ценностей, манер и французской речи позволяет лучше понять утопические идеи Достоевского о том, как сама Россия может найти решение серьезного кризиса, в котором она оказалась в 1870-е годы, когда набирало ход революционное движение. В пятой книге «Братьев Карамазовых», озаглавленной «Pro и contra», Иван Карамазов восстает против несправедливости божьего мира и в легенде о Великом инквизиторе обосновывает необходимость существования авторитарной власти, которая будет править безропотным народом, надежно удовлетворяя все его потребности[2054]. В шестой книге «Русский инок» Достоевский возражает Ивану, прибегая, однако, не к рассудочным доводам, а к кажущимся на первый взгляд случайно подобранными поучениям Зосимы о силе христианской любви. Зосима говорит о настоящем братстве, в котором каждый принимает на себя ответственность за всеобщее счастье, тем самым создавая основание для эпохи всемирной гармонии[2055]. Так понимаемое братство, заявлял Достоевский в «Зимних заметках», было далеко от братства (fraternité), в защиту которого выступали социалисты-утописты (в основном французские) его времени, озабоченные, настаивал Достоевский, исключительно эгоистичными амбициями[2056]. Равным образом оно было противопоставлено перенятому у иностранцев «обществу» привилегированной элиты, в котором прошла веселая молодость Зосимы, так как высший свет тоже – и с этим были согласны И. С. Тургенев, Л. Н. Толстой и другие русские писатели – был неискренним, эгоистичным, легкомысленным, холодным, лицемерным и тщеславным.

И наконец, даже двусмысленность русского эпитета «светский» указывала на несовместимость высшего общества с христианским – и в конечном счете славянофильским – представлением Достоевского об идеальном обществе. Русское слово «свет» в XVIII веке приобрело то же второе значение, что и французское «monde», то есть «общество», и стало обозначать высшее сословие или благородный и изящный круг людей (соответственно «le grand monde» и «le beau monde», этими понятиями мы пользовались в данной книге). Образ жизни такого общества по-русски мог называться «светским». В то же время слово «светский» могло означать «мирской» в значении «преходящий» и быть антонимом к «церковному» и «духовному». Произошедшее вследствие этого слияние понятий высшего света с мирской сферой и очевидное исключение русской духовности из благородного общества объясняют возражения, высказываемые культурными националистами православного направления, такими как Достоевский, в адрес западного мировосприятия и светского образа жизни, принятого русским дворянством на вооружение с XVIII века. Они считали, что только после того, как русские откажутся от привычек европеизированного общества, включая увлечение иностранным языком, они смогут начать жить аполитичной жизнью духа, которая им подходит больше всего.

* * *

Подведем итоги. Тема франко-русского двуязычия выполняет в классическом русском романе несколько функций. Несмотря на то что проанализированные нами произведения нельзя в полной мере считать достоверными социолингвистическими свидетельствами о русской жизни в эпоху Николая I и Александра II, активное использование французских слов, фраз и высказываний в речи и письмах персонажей Тургенева, Толстого и Достоевского помогает этим авторам более реалистично изобразить общество того времени. Кроме того, язык в текстах всех этих писателей выступает как средство характеристики и моральной оценки. Если рассуждать в более широком контексте, то их понимание функций и последствий использования французского языка русским дворянством обогатило дискуссию о национальной судьбе, в которую произведения этих писателей внесли столь значительный вклад. Эти авторы, создававшие свои тексты после Крымской войны, когда национальная гордость была уязвлена поражением, а правительство запоздало обдумывало и осуществляло социальные, экономические, судебные и другие реформы, апеллировали к шаблонным представлениям о характере французов (якобы отличавшихся легкомыслием, щегольством, неискренностью, лицемерием, притворством и двуличием), чтобы указать на опасность продолжительного влияния французских языка и культуры на русскую нацию. Они продолжили столетний спор об отношении России к Европе, с тревогой говоря о расслоении будто бы когда-то единого национального сообщества во время модернизации. В конечном счете они, бесспорно, покончили с культурной зависимостью своей нации, так как именно с их творчеством связан расцвет русской литературы. Благодаря этому они опровергли все обвинения русской культуры в подражательности. В самом деле, двое из этих романистов, Толстой и Достоевский, считали русских исключительно восприимчивыми к другим культурам, что, по их мнению, само по себе являлось признаком оригинальности и могло позволить России, согласно знаменитому заявлению Достоевского, сделанному в 1880 году, создать новую всемирную цивилизацию[2057].

Заключение

Функции французского языка в Императорской России

В этой книге мы попытались более полно показать многочисленные функции французского языка в России, чем это делалось когда-либо прежде в рамках единого исследования. В широком смысле французский – а точнее его нормативная разновидность, на которой говорила элита, – был средством, способным сблизить Россию с Европой[2058]. Это был lingua franca, на котором в XVIII–XIX веках россияне могли общаться с миром за пределами своей империи. Владение этим языком помогало им знакомиться с интеллектуальными достижениями Европы, наслаждаться ее искусством, следовать ее моде и пользоваться ее материальными благами. Собрание французских книг было важнейшим элементом богатой дворянской библиотеки. В некоторых обстоятельствах и в разговорах на определенные темы, такие как медицина, политика и культура, русским, вероятно, было удобно пользоваться именно этим языком, причем это случалось не только в обществе иностранцев, не знавших русского языка. Дело в том, что по многочисленным отраслям знания, от архитектуры до моды, существовало множество текстов, написанных по-французски или переведенных на этот язык, который, таким образом, выступал в роли посредника между культурами. Русские заимствовали из французского лексику, позволявшую им говорить на эти темы, по крайней мере до тех пор, пока эти области знания не были в достаточной мере освоены в России. Кроме того, в XVIII веке французский стал главным дипломатическим языком Европы, владение им способствовало стратегической цели русских монархов того времени, желавших выйти на европейскую арену и показать свое могущество. Французский был и языком двора: его знание придворными придавало особый блеск образу России, так как престиж великой державы зависел от мнения, которое складывалось у приезжих иностранцев о придворной жизни страны. Это был язык царей постольку, поскольку он ассоциировался с царской семьей. Это также был язык империи, потому что он играл роль lingua franca для этнически весьма пестрой социальной, военной и бюрократической элиты России.

В жизни дворянства французский выполнял множество функций. Им могли пользоваться как тайным языком, чтобы обсуждать планы, высказывать свои мысли и спорить, не опасаясь, что слуги или люди низкого социального положения поймут говорящих. Важнее то, что он был средством ведения учтивой беседы, искусство которой отличало представителей недавно сформировавшегося высшего света от тех, кого элита не считала достойными своего круга. Таким образом, он функционировал в высшем обществе – как и повсюду в Европе того времени – в качестве престижного языка, подкреплявшего представление дворян о себе как о достойных членах изысканного международного сообщества. Владение французским было признаком социального и культурного статуса, как фамильный герб, библиотека, собрание картин или предметов искусства, умение танцевать, ездить верхом, общаться с людьми своего круга в России и за границей и свободно чувствовать себя в «хорошем» обществе, – словом, он был неотъемлемой частью социальной идентичности представителей высших слоев русского дворянства. Соответственно, владеть французским означало обладать важным культурным капиталом. Именно поэтому в знатных дворянских семьях огромное внимание уделялось обучению детей этому языку, ведь если рассматривать язык как предмет потребления, то владение им, как отмечал Эйнар Хауген, – это «умение, обладающее рыночной стоимостью, которая определяет, кто его приобретет. Цена языка – это усилия, необходимые для его изучения» (добавим: или для изучения его чьими-либо детьми), «а его ценность – это выгоды, которые его использование даст тому, кто его выучит»[2059].

Анализируя функции французского в русском высшем свете на более глубоком уровне, мы сразу видим, что он был языком учтивости с богатым набором комплиментов и других уважительных оборотов, подходящих для светского общения и для других целей. Обращение к нему свидетельствовало об изменении в социальных и личных отношениях – по крайней мере в высших слоях общества, – которое произошло в России в XVIII веке, когда увеличилось число связей с западными дворами, аристократией, а также с культурными и интеллектуальными сообществами. Владение французским играло важную роль в развитии нового типа отношений между мужчинами и женщинами: русские усваивали нормы галантного поведения и учились, по словам В. М. Живова, как нужно говорить о любви. Вместе с тем французский был и языком остроумной беседы, призванной развлекать представителей социальной элиты, так как законы дворянского общения запрещали быть скучным. Мы считаем, что благодаря этой функции появилось и нечто противоположное учтивости, с которой французский ассоциировался, вследствие чего он стал языком не только любезности, но и унижения и злорадства. Французские остроты и афористические замечания, которыми пестрят «Записки» Федора Ростопчина или дневник Валуева, рисуют образ искушенного и циничного света, в котором людей объединяла не столько человеческая чуткость, сколько всеобщее следование нормам, кодифицирующим одежду, манеры, поведение и речь. Поэтому кажется вполне естественным, что тема русской франкофонии отчетливо звучала в обвинениях, которые предъявляли высшему свету – на их взгляд, холодному, бездушному, легкомысленному и, конечно, развратному – культурные националисты, например славянофилы и такие романисты, как Толстой и Достоевский, когда в середине XIX века начал утверждаться новый культурный климат, к которому мы вскоре обратимся.

Французский в России также был языком письменной речи. Некоторые из его функций были связаны исключительно с дворянской культурой. Так, он был языком дворянской переписки – своего рода продолжения устного светского общения, происходившего в гостиной, бальной зале, салоне и в масонской ложе. Строго соблюдая эпистолярный этикет, усвоенный в ходе внимательного изучения этой формы литературы, дворяне использовали переписку на французском для поддержания с людьми своего круга семейных отношений или дружеских связей, которые высоко ценились в этой среде. Более того, переписка на французском между родителями и детьми помогала маленьким дворянам усваивать необходимые нормы светского поведения и воспитывала у них эстетический вкус, чувство хорошего тона (bon ton). Выбор элитарного языкового кода как в переписке, так и в разговоре подпитывал в дворянах ощущение собственной исключительности и утонченности. Французский был также языком разного рода любительской литературы (дневников, путевых записок, альбомов и тому подобное), которая ценилась как одно из проявлений дворянской культуры и служила предметом для светской беседы в дворянском кругу. В этой функции французским широко пользовались женщины, для которых подобное творчество было социально приемлемой формой самовыражения. К этому языку часто обращались при написании стихов на случай и научных трактатов на разные темы – от музыки до минералогии, – сравнительно мало знакомые русским читателям. При этом важно отметить, что французский в России не стал языком более серьезной, профессиональной литературы, в частности идейно ангажированной художественной прозы, страницы которой содержат исполненные глубины и гуманизма размышления писателей-классиков о морали, психологии, обществе и истории. Сообщество, создававшее подобную литературу, было заинтересовано не столько в том, чтобы подчеркнуть свой социальный статус, развлечь себя в светской жизни или распространять знания, сколько в формировании корпуса текстов, который помог бы описать Россию как нацию и тем самым подчеркнуть ее культурную независимость.

Как письменный язык, французский служил в России не только развитию и сохранению дворянской сферы общения и чувства исключительности у дворянства, но и другим важным целям. Он выполнял пропагандистские и полемические функции, с его помощью русские пытались улучшить представление о своей империи в других европейских странах и даже изменить отношение к России за границей. Например, переводя на французский зарождающуюся в то время русскую литературу, россияне-франкофоны или связанные с ними иностранцы стремились отстаивать политику российских властей или привлекать внимание европейцев к творческому потенциалу русских. Они также противостояли нелестным мнениям о России и ее народе. Порой сами монархи поддерживали такие инициативы, как это делала Елизавета Петровна, или даже лично участвовали в них, как Екатерина II. В иных случаях они убеждали иностранцев (наиболее знаменитым из которых был Вольтер) взять на себя этот труд. Возможность завладеть вниманием зарубежной аудитории отчасти зависела от установления обширных связей с европейской франкоязычной прессой и европейскими издателями. Этот процесс начался уже в эпоху Петра Великого, и важную роль в нем играли владевшие французским подданные Российской империи. Начиная с середины XVIII века в России была и своя франкоязычная пресса, хотя такие издания обычно существовали сравнительно недолго. Эта пресса выполняла разные задачи: занималась пропагандой политики государства, рассказывала франкоязычным русским читателям об интересующем их западном мире или указывала на статус Санкт-Петербурга как европейской столицы.

Для литературной элиты и интеллигенции XIX века «язык Европы» выполнял еще одну функцию: им пользовались – как, например, Чаадаев и Тютчев – для участия в общеевропейской дискуссии по широкому спектру актуальных исторических и геополитических вопросов. Более того, когда русское литературное и интеллектуальное сообщество прекратило поддерживать императорскую власть, к французскому могли обращаться – как это было в случае Николая Тургенева и Герцена – для высказывания оппозиционных мнений перед лицом всей Европы: таким образом дискуссия, разворачивающаяся внутри страны, выносилась на международную арену.

Показав многочисленные функции французского языка в России XVIII–XIX веков, мы должны обозначить границы его использования. Хотя французский язык, несомненно, распространялся в дворянских слоях за пределами высшей аристократии, с которой он ассоциируется в первую очередь, им, вопреки мнению некоторых исследователей, пользовалось далеко не все русское дворянство (если понимать его широко). Значительное число дворян не имели возможности выучить французский или, по крайней мере, овладеть им настолько, чтобы показать себя в обществе в выгодном свете. Даже в высших кругах дворянства, в которых лучше всего владели и наиболее широко пользовались французским, круг его функций был ограничен. Например, этикет не позволял говорить по-французски с монархами в любых обстоятельствах или постоянно прибегать к нему в разговорах с выше– или нижестоящими чиновниками. Дворяне и дворянки, использовавшие французский в переписке, далеко не всегда писали на этом языке и даже в рамках одного письма могли переходить с одного языка на другой. Более того, многочисленные примеры из сохранившейся переписки свидетельствуют о том, что практика перехода с одного языка на другой была весьма распространена, несмотря на возмущение пуристов и высмеивание ее в комедиях XVIII–XIX веков. Конечно, дворяне не пользовались французским, давая распоряжения крестьянам или солдатам, набранным из крестьян, то есть когда выступали в ролях помещика или офицера, которые были чрезвычайно важны для культуры дворянина той эпохи. Дворянки, которые, как часто полагают, питали особое пристрастие к французскому, также не пользовались им, давая указания слугам. И наконец, французский не был языком православного богослужения, которое проводилось в большинстве поместий, где существовала крестьянская община, и к которому многие дворяне относились с пиететом.

В целом нам не хотелось бы сводить наше исследование к какому-то схематичному заключению о языке русского дворянства вообще или той его части, которая несомненно владела французским, какими бы привлекательными ни казались подобные схемы[2060]. Например, к выводу о том, что существовали четко обозначенные, сохранявшиеся долгое время и более или менее неизменные правила, регламентировавшие выбор языка при обращении к монарху, или что мужчины и женщины в общении друг с другом предпочитали русский либо французский язык. Этот выбор зачастую зависел от множества переменных, таких как языковая компетентность, культурная принадлежность человека, отношения между говорящим (или пишущим) и адресатом в данный момент, не говоря уже о других очевидных факторах, определяющих выбор языка, таких как ситуация, предмет или цель обращения. Говоря о тех широких обобщениях касательно языковой практики в императорской России, которые мы видим в некоторых исследованиях, нельзя забывать, что языки используются в социальном, политическом и культурном контекстах и что общества, культуры и формы правления, как и модели использования языка, не статичны, но находятся в постоянном изменении

Французская речь в меняющейся атмосфере эпохи

Возвращаясь к широкому историческому и культурному контексту, с опорой на который мы проводили исследование русского франкоязычия, из всего разнообразия факторов следует выделить три наиболее важных, которые не позволили французскому, несмотря на его важность в описанных нами функциях, занять главенствующее положение на языковом рынке и приобрести то влияние на культурную жизнь России, которое ему иногда приписывают. Эти факторы также помогают объяснить, почему французский со временем постепенно начал сдавать свои позиции, уступая русскому.

Первым из этих факторов было формирование национального самосознания, сопровождавшее процесс образования империи, особенно в царствование Екатерины II. Национальную гордость и уверенность в собственных силах подпитывали военные успехи и в целом приобретение Россией статуса крупной европейской державы, воспетого Карамзиным в «Письмах русского путешественника» и впоследствии вдохновлявшего его при создании «Истории государства Российского». Особенно заметны они были в 1780-е годы, после победы России в первой екатерининской русско-турецкой войне и присоединения Крыма. Они проявлялись в самых разных отношениях – например, если ограничиться только сферой языка, в растущем интересе к кодификации русского языка и в пуризме, который привел к неприятию лексических заимствований из французского и смешения французского и русского языков. Не случайно именно в это десятилетие была основана Академия Российская, введены новые правила в Академии наук и проведены реформы дворянских образовательных учреждений, что способствовало популяризации русского языка среди образованных людей в то время, когда французский приобретал все больший вес в аристократическом обществе. Все эти события свидетельствовали о распространении европейских идей, к которым И. Бецкой испытывал интерес уже в 1760-е годы, – идей из области педагогики и психологии, утверждавших необходимость обучать детей не на иностранном языке, а на родном. Они способствовали утверждению независимости российской государственности и культурной традиции, а также признанию русского языком имперского чиновничества. Это ощущение культурной и языковой независимости имело большое значение в период, когда Россия пыталась занять важное место среди главных европейских держав. В этом отношении направление политики в царствование Екатерины предвосхищало идеи, на которых будут основаны представления о языке в начале XIX века. И наконец, нельзя исключать возможности, что пример Габсбургской монархии, а именно ее реформ, направленных на усиление позиций немецкого языка в образовании и в сфере управления[2061], сыграли роль в том, как подъем русского национального самосознания отразился в языковой и культурной сферах.

Второй из связанных с контекстом факторов, которые мы учитывали, – доминирование в Европе изучаемого нами периода националистического мировоззрения, высоко ценившего культуру определенной этнической группы, в противоположность более космополитичному взгляду на мир с его поиском универсальных истин и решений. Несмотря на то что подъем современного национального самосознания в России начался в середине XVIII века, что давно показал Х. Роггер и о чем мы напомнили на страницах этой книги, вероятно, можно согласиться с В. М. Живовым, что «идеология просвещенной монархии», господствовавшая во второй половине XVIII века, «была по сути своей универсалистской и имела дело с государствами, а не с нациями»[2062]. Однако на рубеже веков в сочинениях Гердера и Гамана, в «Речах к немецкой нации» Фихте, а в России в сочинениях Шишкова и других консервативных мыслителей эпохи Александра I сформировалось представление о языках как о воплощении неповторимого характера народов, которым открыта дорога в будущее. Фюмароли, сокрушаясь по поводу потери французским статуса «универсального» языка, возвеличенного Риваролем, писал, что Французская революция «пробудила „дух“ наций, возбудив в каждой из них любовь к родному языку»[2063]. Большинство споров о языке, рассмотренных в нашей книге, разворачивалось в контексте появления этой культурной формы национализма. Поборники такого национализма, как отмечал, например, Энтони Смит, склонялись к мысли, что язык выражал особую сущность этноса, с которым он более всего ассоциировался. По мере того как культурный национализм приобретал все больший вес, подпитываясь романтическими топосами о превосходстве чувств, естественности и искренности над рассудком, искусственностью и притворством, европеизированный социальный мир все чаще воспринимался в негативном свете, как холодный, циничный и лицемерный, что повлияло на отношение к французскому и завсегдатаям света, говорящим на этом языке. Более того, русские писатели и мыслители, разделявшие подобные мнения, зачастую отказывались считать дворянство цветом нации, отводя эту роль простому народу, воплощавшему ее истинный дух.

Третий фактор, повлиявший на отношение к языку, – социальное и политическое развитие, разговор о котором мы лишь наметили, а именно появление в XIX веке в России публичной сферы: писателей, критиков, ученых, журналистов, редакторов, издателей и так далее, отличавшихся независимостью мышления. От литературного сообщества и интеллигенции уже не стоило ожидать непременной поддержки монарха и империи, присущей большому количеству дворян XVIII века. Во всяком случае многие представители публичной сферы (например, Белинский и Чернышевский) не были дворянами или, имея дворянское достоинство, не принадлежали к высшему дворянству и не отличались богатством (здесь вспоминается Достоевский) или отвергали ценности социальной среды, из которой происходили (как Панаев и Лев Толстой). В то время как дворянство XVIII века играло ведущую роль в создании империи и управлении ей, получая взамен гарантию социального превосходства, литературное сообщество и интеллигенция XIX века приписывали себе нравственный авторитет и претендовали на главную роль в формировании нации. Если упрощать, можно сказать, что это сообщество подвергло переоценке капитал, который высоко ценило дворянство, например богатство, положение в государственной иерархии, репутацию в обществе, царскую благосклонность. Оно часто придавало большее значение простоте, демонстрировало безразличие к достатку, а порой даже радовалось немилости со стороны властей. Снижение престижа французского языка в России с середины XIX века можно связать с этими социальными изменениями. Владение французским служило интересам лояльного высшего дворянства, золотой век которого пришелся на царствования Екатерины II и Александра I. В литературных и интеллектуальных кругах, где в середине XIX века заметную роль играли выходцы из средних и нижних слоев дворянства и те, кто не принадлежал к этому сословию, к французской речи относились иначе. Знание этого языка (которым многие представители литературного и интеллектуального сообщества не обладали – по крайней мере, в той степени, которая требовалась для поддержания беседы в высшем свете) утратило былую ценность, более того, публичную демонстрацию подобного умения могли даже осуждать.

Перечисленные нами факторы, связанные с контекстом эпохи, влияли на отношение к языку в императорской России, о котором мы узнаём из сочинений классиков XIX столетия – золотого века русской литературы. Эти факторы стоит учитывать, рассматривая обнаруженные нами расхождения между реальным использованием языка и утверждениями о нем, которые нередко приходится читать.

Культурные заимствования и язык в нарративах о русской культуре

Тема культурного заимствования и его последствий занимала центральное место в огромном корпусе текстов дореволюционной русской литературы и мысли. Поскольку перенимание иностранного языка является одним из наиболее явных проявлений культурного заимствования, использование французского русским дворянством постоянно обсуждается при попытках толкования прошлого России и размышлениях о ее будущем. Как заметила М. Ламарш Маррезе, именно

использование языка – как родного, так и иностранного – подталкивало образованных русских людей и иностранных наблюдателей к серьезным размышлениям о дилемме русской «исключительности» и культурного заимствования и постепенно стало ключевым моментом споров о русской национальной идентичности[2064].

Однако как именно основные суждения об использовании языка, значимости его выбора и языковой компетенции, с которыми мы сталкивались, были вплетены в ткань авторитетных нарративов о русской истории и культуре, о которых мы писали? И в какой степени сделанные нами выводы о фактическом использовании языка подтверждают мнения исследователей русской культурной истории XX и XXI веков, которые были сформированы под влиянием мемуарной и художественной литературы и полемики той эпохи?

Один из нарративов, появившихся еще в середине XVIII столетия, когда французский только начал распространяться среди высшего российского дворянства, касается степени подражательности русской культуры. Освоение иностранных языков русскими и примеры их использования в устной и письменной речи постоянно приводятся иностранцами и русскими в качестве свидетельств быстрого вхождения России в «Европу» и, соответственно, огромных преобразований, свершившихся в царствование Петра Великого. В то же время это достижение может трактоваться и негативно, как показатель мастерского умения русских подражать другим. Эту мысль подчеркивали при помощи устойчивого сравнения русских с обезьянами и попугаями. Этот топос позволил иностранцам продолжать говорить о русском «другом», обращаясь к дискурсу, появившемуся во времена Московии, и пренебрежительно отзываться о русских как о людях поверхностных и лишенных оригинальности. Для самих русских этот топос, вероятно, был особенно оскорбителен во время формирования империи, когда их военное мастерство заслуживало безусловного признания. Результатом были неприятие низкопоклонства перед иностранной культурой (которое заметно уже в сочинениях Фонвизина) и неуверенность в себе (наиболее известные примеры которой мы находим во французских текстах Чаадаева).

Другой нарратив, важную роль в котором играют рассуждения о культурных заимствованиях русской социальной элиты, строится вокруг идеи об исключительности, даже уникальности России. В середине XIX века, ближе к концу интересующего нас периода, мысль о такой «исключительности» была призвана нести в высшей степени позитивный смысл. Согласно ей, основы русской цивилизации – такие, как православная вера или свойственные русским чувства братства и единения, – позволят русским создать утопию, свободную от пороков капиталистических, построенных на договорных принципах, обществ, в которых обитают эгоистичные и бездуховные жители Западной Европы. У Достоевского эта идея приобретает характер милленаристской утопии. Русские, согласно этому представлению, – вовсе не обезьяны или попугаи, а единственный истинно христианский народ; они объединят христианский мир, вберут в себя лучшие из других культур и помогут им взойти на новую ступень развития человеческой цивилизации. Однако когда речь заходит о расцвете дворянской франкофонии в конце XVIII – начале XIX века, об этой исключительности зачастую говорится с сожалением. Считается, что необычное количество и интенсивность культурных заимствований, примером которых становится использование иностранного языка русским дворянством, весьма негативно сказались и на русском благородном сословии в целом, и на личности отдельных дворян (особенно мужчин). Влияние западноевропейской культуры якобы привело к появлению так называемых «лишних людей», образы которых мы видим в русской литературе 1820–1860-х годов: слабых, отчужденных и утративших нравственные ориентиры. Несомненно, подобные люди встречались и в реальной жизни. Считалось, что сам Чаадаев был прототипом этого литературного образа. Однако если рассматривать русское дворянство интересующего нас периода в целом, мысль о его «отчужденности» не кажется убедительной. Мы не можем с уверенностью заявить, что значительная часть людей из высших слоев дворянства, наиболее подверженная воздействию иноземной культуры, была отмечена печатью отчужденности. Что касается бесспорного разочарования многих патриотически настроенных, обладавших обостренным чувством совести и гражданского долга дворян (и людей, не относившихся к этому сословию) в николаевскую эпоху, это можно с тем же успехом объяснить угнетающим воздействием политической обстановки.

Согласно еще одному тезису нарратива о русской «исключительности», культурное заимствование разделило русскую нацию на две части, а именно на европеизированную элиту, «привилегированную и патентованную кучку» из ста тысяч человек, с одной стороны, и «тех простых русских, которым имя пятьдесят миллионов», с другой[2065]. Сторонники идеи о «двух нациях» видели в быстром освоении западной культуры в России XVIII века нечто вроде культурной колонизации, положившей начало расколу нации и психологическому кризису, в котором якобы пребывала элита XIX века. Однако даже если согласиться с тем, что нация и в самом деле оказалась расколотой, возникает вопрос: в какой мере культурное заимствование и использование дворянством иностранного языка послужили причиной возникновения пропасти между русскими дворянами и крестьянством? По нашему предположению, настроение, царившее в кругах социальной элиты, и ее дистанцированность от крестьянства в имперский период можно объяснить другими социальными, экономическими и культурными факторами, такими как существование Табели о рангах и, главное, сохранение крепостного права в России до 1861 года[2066]. Мы попытались рассматривать суждения русских писателей, считавших дворянское франкоязычие показателем раздробленности нации, в контексте анализа той точки зрения, к которой писатель хотел подвести своих читателей. Порой авторы отстаивают свою позицию, прибегая к аргументам о «двух нациях». Наиболее ярким примером могут послужить тексты малоизвестного писателя Фиркса.

В любом случае мы считаем, что вне обозначенных рамок едва ли можно говорить об исключительности характера и последствий европеизации и культурного заимствования, хотя, конечно, случай каждой нации уникален. Что касается использования языков, то следует подчеркнуть, что обращение к языку, отличному от того, которым пользуется бо́льшая часть населения данной страны, было довольно распространенным средством культурной и социальной дифференциации. Норберт Элиас пишет об этом феномене в своем классическом исследовании, посвященном совершенствованию манер в Западной Европе XVII–XVIII веков, в котором он противопоставляет дворянство, в основном владевшее французским и заимствовавшее французские манеры, и состоящую по большей части не из дворян интеллигенцию, пользовавшуюся местным языком[2067]. Сходную мысль высказывает Стивен Барбур, один из научных редакторов недавнего коллективного исследования о языке и национализме: в большинстве европейских стран представители «традиционной элиты, которые если и получали хорошее образование, то обучались на латыни и греческом или на французском, отличались от новой интеллигенции, обучение которой происходило на местном языке»[2068]. Существование в России аристократов, говоривших на французском языке как на родном, некоторые из которых даже называли родную культуру и язык «провинциальными и плебейскими», не было уникальным явлением, на что указывает Ливен, сопоставляя в своей книге аристократию разных европейских стран[2069]. И действительно, французский, как заметил ведущий исследователь истории этого языка, «стал маркером идентичности для европейской аристократии»[2070]. Не было ничего необычного и в спорах, вызванных использованием французского в России. Опасения, связанные с культурным и языковым французским влиянием, и сатирическое изображение дворян, отдающих французскому языку предпочтение перед языком своего народа, были общим местом в европейской литературе XVII, XVIII и XIX веков, на что мы обращали внимание при анализе русской комической драмы[2071].

Приверженцам идеи о «двух нациях» было выгодно создавать впечатление, что использование французского языка теми, кто им хорошо владел, было повсеместным и что франкоязычные дворяне не хотели или не умели говорить по-русски. Противоречие между тезисом о незнании дворянами русского и реальной языковой практикой, подтвержденной документами, как и несколько других аспектов русской языковой ситуации, были хорошо объяснены М. Ламарш Маррезе:

<…> высказывания [русских дворян. – Авт.] о неумении родных и знакомых свободно говорить по-русски и сетования на качество обучения родному языку стали общим местом. И действительно, подобные замечания были настолько распространены – в особенности если воспринимать их на фоне обширного корпуса переписки, которую дворяне и дворянки вели по-русски, – что напрашивается вывод о том, что споры о языке, которые мы находим в мемуарной литературе, были не столько отражением реального положения вещей, сколько способом обратить внимание на то, что в XVIII веке Россия пошла по неверному пути и что культурное заимствование является серьезной проблемой[2072].

Наши материалы, от личной дворянской переписки до всего корпуса литературы XVIII и XIX веков, опубликованной на русском языке владевшими французским дворянами, начиная с Сумарокова, Фонвизина и Карамзина и заканчивая Пушкиным, Тютчевым, И. С. Тургеневым и Л. Н. Толстым, также свидетельствуют о том, что к идее о презрении дворян к русскому языку или о том, что они по какой-то причине забыли его, стоит относиться с большой долей скептицизма. Даже встречающиеся в некоторых мемуарах рассказы о наказаниях, грозящих маленьким дворянкам, если они собьются на русский язык[2073], говорят в пользу этого. Притом что они показывают сохранявшееся в отдельных дворянских семьях середины XIX века стремление родителей и учителей обеспечить своим дочерям хорошее знание французского, они едва ли доказывают, что эти девочки не умели пользоваться русским. Напротив, эти истории скорее намекают, что юные барышни с большой охотой были готовы перейти на язык, усвоенный ими с младых ногтей. Встречающиеся в воспоминаниях указания на неспособность дворян говорить по-русски, возможно, отражают убеждение, будто приписать отличное знание родного языка дворянину допустимо лишь в том случае, если он может говорить на нем в высшем обществе. Практическое владение языком, необходимое, чтобы приказать крестьянину вспахать поле или велеть горничной подогреть самовар, вероятно, не считалось достижением. Иными словами, ценность менее изысканного языка из репертуара говорящего, чье двуязычие было асимметричным, возможно, была невысока.

В критическом нарративе о русской франкофонии есть еще одна линия, вызывающая возражения. Сторонники отмеченных нами идей об исключительной природе русской культуры, отчуждении европеизированного русского дворянства и расколе, произошедшем в русской нации вследствие культурного заимствования у Запада, судя по всему, имплицитно принимают эссенциалистский взгляд на язык как на средство выражения сознания и духа этноса. Поэтому они не допускают возможности, что люди могут обладать множественными или гибридными идентичностями, не говоря уже о том, что они способны примирить открытый миру космополитизм и многоязычие с глубоким чувством собственной национальной принадлежности, как в случае героя Толстого Пьера Безухова.

Сочинения Достоевского могут послужить примером одного из доводов, выдвигаемых культурными националистами, в его крайней форме. В своих ранних текстах писатель сравнивал людей космополитических взглядов со стершимися монетами, на которых не видно ни надписей, ни клейма, ни года[2074]. Такие люди также напоминают ему гомункулов, искусственных созданий, выведенных каким-то ученым в лаборатории[2075]. В более поздних произведениях Достоевский вывел на экзистенциальный уровень свои мысли об угрозе, которую представляет культурное заимствование для национальной идентичности. Такие персонажи, как Кириллов и Ставрогин из «Бесов», лишившиеся чувства принадлежности к своей нации, механически и с трудом выражающиеся по-русски, не имея интуитивного понимания этого языка, заканчивают жизнь самоубийством.

Как и другие аспекты нарратива о расколе русской нации, представление о том, что билингвизм и бикультурализм способны ослабить связь с Россией, имеет долгую историю. В XVIII веке топос русского, отворачивающегося от русской культуры, отчужденного от родины своей галломанией, находил отражение преимущественно в сатирических изображениях щеголя, слепо подражающего французской моде, пересыпающего свою речь французскими оборотами и русскими галлицизмами и в уничижительном тоне отзывающегося о языке и культуре своей страны. (Соотнесение французской речи со щегольством и обществом, в котором заметное положение занимали женщины, по нашему мнению, могло иметь особенный резонанс в эпоху активной военной экспансии.) Затем, в середине XIX века, этот топос вновь стал актуален. На первый взгляд это может показаться удивительным, ведь к тому времени русский утвердился в качестве главного языка образования всех уровней и языка литературы. Однако русская франкофония вновь стала актуальной в эпоху подъема культурного национализма, когда все больше людей недворянского происхождения становились частью профессионального литературного сообщества и интеллигенции. Французская речь воспринималась теперь не как прихоть отдельных дворян, которым не хватало патриотических чувств, а как отличительная черта элиты, в результате европеизации России XVIII века оказавшейся отделенной от массы своих соотечественников.

Однако культурное заимствование и использование языка не обязательно означают отождествление с иностранцами или поддержку другой державы. Русские дворяне, общавшиеся между собой по-французски в первой половине XIX века, не демонстрировали таким образом свою связь с французской нацией или преданность Франции эпохи Первой империи или Июльской монархии. Нельзя даже быть уверенными, что они соотносили себя с Францией времен Старого порядка. Скорее они давали понять, что принадлежат к общеевропейской элите, российскую ветвь которой они представляли (как правило, с гордостью за свою нацию). Таким образом, наше исследование использования французского языка в императорской России не свидетельствует о повсеместной и губительной потере связи с Россией, как бы она ни понималась: как имперское «отечество» или как «родная земля», родина. Оно скорее подтверждает мысль А. Шёнле и А. Л. Зорина, которые рассматривают сходства модернизации в России XVIII века с более поздней вестернизацией в Японии в эпоху Мейдзи и в Османской и кемалистской Турции. В каждом из этих трех случаев «подражание более „продвинутому“ Западу сопровождалось особым комплексом восхищения, любви, зависти и неприязни, который ни в коей мере не мешал активному росту патриотических настроений, но, напротив, служил их источником»[2076].

Но мы можем пойти дальше. Бикультурализм и билингвизм европеизированного русского дворянства послепетровского времени не только не приводили к растерянности и моральному упадку правящего класса, но, напротив, могут рассматриваться как средства, благодаря которым нация получила просвещение, сформировала публичную сферу и самобытную литературную и интеллектуальную (а также музыкальную) культуру высокого уровня. Более того, многоязычие и такой его результат, как открытость по отношению к другим культурам, сами по себе могли стать чертами идентичности патриотичного, исполненного чувства долга и самоуважения русского дворянина[2077]. Примером идеализированного воплощения положительной многоязычной идентичности можно назвать графа Владимира из французской повести Волконской «Лаура». Таким образом, можно с равным основанием утверждать и что для русских дворян были характерны культурное многообразие, многоязычие и, как следствие, широта взглядов и глубокий гуманизм, и что они отличались апатичностью и инертностью, о которых писал Н. А. Добролюбов в своей знаменитой статье, посвященной роману Гончарова «Обломов», герой которого представляет собой позднее воплощение образа «лишнего человека»[2078]. Находясь «несколько за пределами Европы, – замечал Д. Ливен, – образованные русские увлеклись всеми ее национальными культурами», многие из которых они были способны оценить на их языках. «Напряжение, возникшее между национальными традициями и чужими культурами, сформировало представителей элиты, более неуверенных в себе, но и более творческих, чем их английские и немецкие собратья»[2079]. Космополитизм, приобретенный русским дворянством вместе с европейским образованием, как писал О. Файджес, стал «одной из самых сильных черт русской культуры. Благодаря ему образованный класс чувствовал свою принадлежность к обширной европейской цивилизации, что стало ключевым фактором, способствовавшим высшим достижениям их национальной культуры в XIX веке», причем многие из ее выдающихся представителей «сочетали в себе русскость с европейской культурной идентичностью»[2080]. Таким образом, русское многоязычие можно рассматривать иначе, в гораздо более позитивном свете, чем это характерно для дискурса о русском культурном заимствовании.

И наконец, нам кажется сомнительным, что использование французского в России XVIII века замедляло развитие русского языка. «В некоторых частях Европы, от Голландской республики и немецких государств до России, – писал Питер Бёрк, – использование французского высшими классами, вероятно, препятствовало появлению кодифицированного местного языка, поскольку в нем было меньше необходимости для разграничения людей высокого и низкого положения»[2081]. Однако мы не уверены, что это справедливо применительно к России. Нам кажется более вероятным, что именно позднее развитие печатной культуры, а не использование элитой иностранного языка задержало выработку кодифицированного русского языка, которая началась (что подтверждает, как мы отмечали, появление грамматик и составление Словаря Академии Российской) во второй половине XVIII века, во время расцвета франкофонии среди элиты. Мы склонны считать, что присутствие французского на деле способствовало формированию национального языкового сознания, созданию литературы на русском языке и развитию русского литературного языка. Отчасти это произошло из-за того, что французский вызывал у писателей (не все из которых принадлежали к высшему дворянству) опасения по поводу их культурной независимости. Такие опасения были особенно характерны, например, для Фонвизина[2082]. В равной степени важно и то, что французский был источником образцов и выполнял функцию, сходную с той, которую описал Леонард Форстер применительно к литературной культуре голландского золотого века XVII столетия. Мода на многоязычие, распространенная среди авторов, умевших писать на латыни, французском, итальянском и других языках, как отмечал Форстер, вовсе не мешала им уделять пристальное внимание вопросам стиля и слога в голландском языке, на котором они создавали произведения, теперь ставшие классикой нидерландской литературы. Более того, именно благодаря знанию других литератур писатели золотого века применяли к своему творчеству «высокие критические и интеллектуальные нормы; и именно благодаря своему прямому знакомству с проблемами литературного мастерства на других языках они тонко чувствовали, чего можно достичь на голландском»[2083].

* * *

Таким образом, тема использования иностранного языка – в данном случае французского – при дворе и в высших слоях дворянской элиты в императорской России тесно связана с важнейшими вопросами, занимавшими умы русских писателей и мыслителей XVIII–XIX веков. Была ли Россия, пусть и отстающая, качественно подобна Западу или ее случай уникален? Можно ли назвать ее частью Европы с культурной и геополитической точки зрения? Следовало ли России двигаться по собственному отдельному пути? Стоило ли ей прибегать к заимствованию, чтобы сравняться с Западом, а возможно, и превзойти его? Если да, то каким должно было быть это заимствование: сплошным или избирательным? Верно ли, что дворянство представляло собой цвет нации? Или ее дух был заключен в простом народе? Чем было обусловлено право интеллигенции высказываться за всю Россию? Проблемы языка связаны со всеми этими вопросами. Более того, в спорах о языке возникали топосы – скажем, о характере народов или природе высшего общества, – которые были частью более широкой дискуссии о национальной судьбе. Так, говорилось или подразумевалось, что владение иностранными языками доказывало подражательность русских или, напротив, их удивительную способность с пользой для себя осваивать другие культуры. В свою очередь, французы считались пустыми, легкомысленными, озабоченными лишь внешней стороной. А русским, которые в родной среде были людьми простыми и прямолинейными и которые развивали собственную франкоязычную социальную сферу по иностранному образцу, будто бы грозила опасность морального разложения.

Однако выводы нашего исследования об использовании языка не могут быть с легкостью встроены в парадигму, в рамках которой русские писатели и мыслители обсуждали обозначенные нами вопросы и которая легла в основу ряда шаблонных концепций, используемых некоторыми исследователями истории русской культуры. Согласно таким концепциям русского культурного развития, Россия была исключительной, даже уникальной. Многие заявляли, что она разделилась на две части: социальную элиту, весьма театрально игравшую роль иностранцев, и непросвещенные массы, которые были лишь зрителями на этом маскараде. Этот раскол нации был во многом обусловлен заимствованием западной культуры в XVIII веке. После издания Петром III Манифеста о вольности дворянства в 1762 году европеизированные дворяне отдалялись от русской жизни, а зачастую и от государства. Как следствие, им в той или иной степени стала свойственна отчужденность. Иностранная речь и уход со службы способствовали увеличению этого разрыва, что приводило к потере дворянами морального стержня и к утрате чувства русскости. Несомненно, подобные гипотезы ведут к впечатляющим выводам. Однако нередко при ближайшем рассмотрении они оказываются некорректными, ложными или по меньшей мере сомнительными. Они чрезмерно схематичны и стремятся свести сложную, запутанную, разнообразную и изменчивую реальность к статичному построению в виде простой бинарной системы.

Быть функционально двуязычным не так уж необычно или неестественно, как нам может показаться, если верить реакциям на языковую практику в некоторых сферах во время подъема культурного национализма, когда культурное разнообразие или гибридность представляются сомнительными, а язык считается главным атрибутом национальности. При всем уважении к славянофилам, Достоевскому и их единомышленникам, люди все же могут перенимать иностранные обычаи и практики, не предавая национальную идентичность и тем более не испытывая онтологического кризиса. Напротив, возникновение нового синтеза культурных склонностей и языковых компетенций может даже сформировать более сильное чувство собственного «я». Это представляется нам полезным результатом напряжения, возникшего из-за тесных контактов России с миром, лежащим за ее западными границами, в XVIII–XIX веках. Опасения по поводу вторичности русской культуры, примером чего служило дворянское франкоязычие, стимулировали возникновение литературы на русском языке – выдающегося достижения культурной и интеллектуальной элиты императорской России. Пробуждение, запустившее этот процесс национального, социального и личного самоопределения, было не в последнюю очередь связано со старательным изучением французского в России, его широким использованием для разных целей и освоением языковых, стилистических, культурных, литературных и интеллектуальных богатств, разнообразных идей и ценностей, которые принес с собой французский язык.

Список сокращений

АВПРИ – Архив внешней политики Российской империи (Москва).

АН – Академия наук.

БАН (БРАН) – Библиотека (Российской) академии наук (Санкт-Петербург).

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации (Москва).

ГАТО – Государственный архив Тверской области (Тверь).

ГИИМ – Германский исторический институт в Москве.

ИМЛИ – Институт мировой литературы им. А. М. Горького Российской академии наук (Москва).

ИРЛИ – Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Российской академии наук (Санкт-Петербург).

НИА СПбИИ РАН – Научно-исторический архив Санкт-Петербургского института истории Российской академии наук.

НИОР РГБ – Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки (Москва).

ОР РНБ – Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (Санкт-Петербург).

ПСЗ – Полное собрание законов Российской империи.

РАН – Российская академия наук.

РГА ВМФ – Российский государственный архив военно-морского флота (Санкт – Петербург).

РГАДА – Российский государственный архив древних актов (Москва).

РГБ – Российская государственная библиотека (Москва).

РГВИА – Российский государственный военно-исторический архив (Москва).

РГИА – Российский государственный исторический архив (Санкт-Петербург).

РНБ – Российская национальная библиотека (Санкт-Петербург).

СПбФ АРАН – Санкт-Петербургский филиал Архива Российской академии наук (Санкт-Петербург).

Библиография

Неопубликованные источники[2084]

АВПРИ (Архив внешней политики Российской империи, Москва)

Ф. 2 (Внутренние коллежские дела). Оп. 1. Д. 936 – Переписка КИД с австрийскими министрами и консулами в России по делам подданных (1763–1771).

Ф. 2. Оп. 1. Д. 1457 – Записки конференций канцлеров с иностранными представителями в России (1744–1745, рус., фр., нем.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 238 – Рескрипт Екатерины II резиденту в Константинополе Обрескову с приложением печатного манифеста (на рус. и нем. яз.) о вступлении ее на престол и копии ноты о том же иностранным дипломатическим представителям в Петербурге (1762, рус., нем., фр.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 348 – Циркулярные письма и цидулы (отпуска) российским дипломатическим представителям за границей с извещением о поездке Екатерины II в Казань, о посылке российским дипломатическим представителям Наказа Комиссии о сочинении проекта Нового уложения и др. вопросам (1767, рус., фр.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 361 – Циркулярные указы, рескрипты (1769, рус., нем., фр.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 363 – Циркулярное письмо гр. Панина Н. И. российским дипломатическим представителям за границей о размолвке между российским и французским министрами в Лондоне и о сохранении российскими дипломатическими представителями при торжественных церемониях своих мест, не уступая их французским министрам (1769, фр.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 364 – Отпуски циркулярных писем КИД к российским дипломатическим представителям за границей (1769–1793, рус., фр.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 367 – Циркулярное письмо российским дипломатическим и консульским представителям в Испании и Португалии с сообщением о крейсировании марокканских и алжирских судов на путях следования русской эскадры (1770, фр.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 376 – Циркулярное письмо российским дипломатическим представителям за границей о заключении мира с Портою Оттоманскою с приложением списка министров, награжденных медалями по этому случаю (1775, рус., фр.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 412 – Циркулярное письмо российским дипломатическим представителям в Лондоне, Стокгольме и Копенгагене об отправлении графа Румянцева в заграничную поездку (1799, фр.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 413 – Канцелярская цидула российским дипломатическим представителям за границей с извещением об учреждении генерального консульства в Молдавии и Валахии и о назначении туда генконсулом Сергея Лошкарева (1780, рус., пер. на фр.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 418 – Циркулярная канцелярская цидула российским дипломатическим представителям за границей о поездке Екатерины II в Могилев на свидание с австрийским императором Иосифом II (1780, фр., нем.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 477 – Циркулярная канцелярская цидула всем российским дипломатическим представителям за границей с извещением об учреждении консульств в областях Порты Оттоманской (1782, итал.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 568 – Известительная грамота (копия) Ивана VI английскому королю об объявлении Швеции войны России (1741, фр.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 570 – Кредитивная грамота (копия) Елизаветы Петровны к прусскому королю Фридриху II о назначении полномочным министром в Берлин гр. Германа-Карла Кейзерлинга (1746, нем.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 571 – Отзывная грамота (копия и два перевода) полномочного министра в Регенсбурге и Берлине гр. Германа-Карла Кейзерлинга (1746, 1748, нем., пер. на лат.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 579 – Ответная грамота (копия и перевод) Екатерины II на известительную грамоту саксонского принца Карла о смерти отца Фридриха Христиана (1764, фр., пер. на рус.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 580 – Отзывная грамота (копия и пер.) консула в Крыму премьер-майора Никифорова (1765, рус., тат.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 597 – Отзывная грамота (копия и пер.) Генуэзской республики о министре Стефане Риваролле (1784, итал., пер. на рус.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 601 – Ответная грамота (копия) шведского короля Густава Адольфа на известительную грамоту Екатерины II о браке в. к. Константина Павловича с в. к. Анной Федоровной (1796, нем.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 602 – Ответная грамота (копии) шведского короля Густава Адольфа на известительную грамоту Екатерины II о благополучных родах у в. к. Марии Федоровны (1796, нем., швед.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 603 – Кредитивная грамота (копия и пер.) Екатерины II о назначении генерал-майора Будберга чрезвычайным посланником и полномочным министром в Стокгольм (1795, пер. на нем.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 604 – Аккредитивная грамота (копия и пер.) тосканского герцога Фердинанда о назначении бар. Эммануила Седделера полномочным министром в Россию (1796, итал., пер. на рус.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 605 – Кредитивная грамота (копия) герцога Вюртембергского о назначении гр. Фридриха-Филиппа-Карла Пиклер-Лимпурга полномочным министром в России (1797, нем.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 611 – Акт (копия) о присоединении Австрии к союзному договору, заключенному между Россией и Швецией в 1724 г. (1726, лат., рус.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 616 – Договор (копия) между Россией, Австрией и Данией о дружбе и взаимной гарантии принадлежащих им земель в Европе и о защите австрийского наследства силою оружия (Копенгаген, 1732, рус., нем.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 647 – Конвенция (копия) между Россией и Австрией о продолжении войны против Пруссии и декларации о будущих мерах относительно Пруссии (Санкт-Петербург, 1760, рус., фр.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 652 – Союзный договор (копия), заключенный между Россией и Австрией, и материалы по этому вопросу (1760, рус., фр.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 686 – Конвенция (копия) о возобновлении между Россией и Австрией союзного договора от 22 мая (2 июня) 1746 г. и о вступлении России в войну против Пруссии (Санкт-Петербург, 1757, фр., рус.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 687 – Грамота (отпуск) императрицы Анны Ивановны об амнистии г. Гданьску, диплом на гарантию прав и вольностей и квитанция в получении Россией миллиона ефимков в счет контрибуции (1736, рус., с пер. на нем.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 688 – Грамота (отпуск) императрицы Екатерины II о возобновлении прав и вольностей, данных г. Гданьску императрицей Анной Ивановной (1764, рус., нем.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 696 – Договоры (копии) о браке в. к. Анны Петровны с Карлом-Фридрихом, герцогом Голштинским (1724, 1727, рус., нем.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 701 – Договор (копия) между Россией и Данией об установлении правил обмена взаимными салютами кораблей (текст с датской стороны) (1730, нем.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 702 – Ратификация (копия) датским королем Христианом договора России с Данией от 30 окт. 1730 г. о салютах кораблей (Копенгаген, 1730, дат., пер. на нем.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 718 – Конвенция (печатная) между Россией и Данией о морском нейтралитете (Санкт-Петербург, 1800, 1801, рус., фр.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 733 – Декларация (копия) о возобновлении союзного договора между Россией и Польшей с 6 (17) июля 1733 г. (1733, рус., нем.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 745 – Союзный договор (копия) между Россией и Пруссией и материалы по этому вопросу. Санкт-Петербург (1740, 1741, рус., нем.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 757 – Конвенция (копия) между Россией и Турцией об установлении границ между этими державами в соответствии с Белградским договором от 7/18 сентября 1739 г. и ратификации Россией и Турцией этой конвенции (1739, тур., пер. на итал. и рус.).

Ф. 2. Оп. 6. д. 783 – Ратификация (печатная) императрицей Елизаветой Петровной и шведским королем Фридрихом договора о вечном мире, заключенном в Абове (1743, рус., нем.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 797 – Конвенция (копия), заключенная между Россией, Англией и Голландией, об условиях предоставления 30 тысяч русских войск для оказания помощи Англии и Голландии (Санкт-Петербург, 1747, рус., фр.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 800 – Декларация (копия) о том, что использование французского языка при составлении акта присоединения России к конвенции 1757 г. марта 12/21 не может служить прецедентом для сторон при составлении других международных актов (Санкт-Петербург, 1757).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 806 – Договоры (копии) России с Австрией и России с Пруссией о первом разделе Польши (1772, фр.).

Ф. 2. Оп. 6. Д. 807 – Конвенция (копия) по вопросам третьего раздела Польши между Россией, Пруссией и Австрией. Ратификация (копии) этой конвенции Павлом I и польским королем Станиславом Августом (1797, фр.).

Ф. 32 (Сношения России с Австрией). Оп. 1. Д. 702 – Отпуски рескриптов послу в Вене Д. М. Голицыну (1787).

Ф. 133 (Канцелярия министра иностранных дел России). Оп. 459. Д. 1197 – Campagne de France, Tolstoy E. (1805).

Ф. 133. Оп. 468. Д. 1943 – Campagne de Turquie, Prince Prosorofsky, correspondance avec le prince Kourakine (1808).

Ф. 133. Оп. 468. Д. 2014 – Журнал (переписка адмирала Чичагова, главнокомандующего Дунайской армией) исходящим бумагам (1812).

Ф. 133. Оп. 469. Д. 7699 – Europe. Coup d’ œil jetté sur l’ Europe de l’ observateur de St. Pétersbourg, octobre 1803.

Ф. 133. Оп. 469. Д. 7701 – Europe. De l’ équilibre politique de l’ Europe. Par le c-te Soltycoff en 1808.

Ф. 133. Оп. 469. Д. 7714 – Europe. Histoire politique de l’ Europe (1740–1748) par le c-te de Besborodko (б/д).

Ф. 161 (Санкт-Петербургский Главный архив). Оп. 28. Д. 72 – Трактат о дружбе и торговле (1766, рус., фр.).

Ф. 161. Оп. 28. Д. 98 – Соглашение о взаимном привлечении военнообязанных (1917, рус., фр.).

Ф. 161. Оп. 28. Д. 150 – Дополнительный договор к русско-прусскому почтовому трактату (1872, рус., нем.).

Ф. 161. Оп. 28. Д. 312 – Манифест русского царя об амнистии участникам восстания в Польше 1830 г. и наказании зачинщиков (1831, рус., польск.).

Ф. 161. Оп. 28. Д. 347 – Почтовая конвенция (1852, рус., нем.).

Ф. 161. Оп. 28. Д. 635 – Протоколы Международной конференции о ловле котиков (1911, англ.).

Ф. 167 (Посольство в Берлине). Оп. 509/1. Д. 8 – Correspondance avec le prince de Repnin (1798).

Ф. 174 (Миссия в Гамбурге). Оп. 545. Д. 15 – Correspondance avec les consulats de Russie (1827–1837).

Ф. 180 (Посольство в Константинополе, 1798–1853). Оп. 1 (517). Д. 4 – Рескрипты Павла I росс. посланнику в Константинополе В. С. Томаре (1801, рус.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 8 – Рескрипты Александра I российскому посланнику в Константинополе А. Я. Италинскому (1803, рус.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 18 – Предписания Александра I и управляющего МИД Нессельроде российскому посланнику в Константинополе относительно Молдавии и Валахии (1816, фр.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 125 – Письма вице-канцлера России Нессельроде российскому посланнику в Константинополе Бутеневу (1830, фр.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 127 – Донесения российского посланника в Константинополе Бутенева из Бухареста и поверенного в делах России в Константинополе Рикмана П. И. вице-канцлеру Нессельроде (1831, фр.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 557 (1800) – 593 (1842) – [Переписка с российскими консульствами].

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 2302–2341 – [Переписка с иностранными миссиями в Константинополе].

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 2697 – Переписка поверенного в делах России в Константинополе Озерова с полковником Ковалевским о положении в Черногории (1853, рус.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 2704 – Письмо чиновника министерства финансов России Добаллича управляющему делами росс. миссии в Константинополе Минчаки (Одесса) об изменении порядка выдачи денег для росс. миссии в Константинополе (1821, рус.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 2710 – Переписка росс. посланника в Константинополе Томары с военным губернатором в Астрахани Кноррингом по торговым вопросам и о покровительстве России армянам (1801–1802, рус.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 2862 – Переписка росс. посланника в Константинополе Италинского с военным губернатором Москвы Тормасовым (1815, фр., рус.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 2865 – Переписка росс. посланника в Константинополе Бутенева с московским военным губернатором Голицыным (1838, фр., рус.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 2886 – Переписка русского посланника в Константинополе Бутенева и русского поверенного в делах в Константинополе Титова с новороссийским губернатором Воронцовым (1839–1841, рус., фр.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 2887 – Переписка росс. посланника в Константинополе Бутенева и поверенного в делах России в Константинополе Титова с новороссийским и бессарабским губернатором Воронцовым (1840, рус., фр.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 2891 – Переписка росс. миссии в Константинополе с правителем канцелярии новороссийского генерал-губернатора Фабром (1842–1845, рус.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 2900 – Переписка росс. посланника в Константинополе Италинского с градоначальником Одессы Ришелье (1811, фр.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 2925 – Переписка росс. миссии в Константинополе с одесским градоначальником Могилевским (1827, рус.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 2928 – Переписка росс. поверенного в делах в Константинополе Рикмана с одесским градоначальником Богдановским (1831, рус.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 2940 – Переписка росс. посланника в Константинополе Бутенева с одесским градоначальником Левшиным (1836–37, фр., рус.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 2943 – Переписка росс. посланника в Константинополе Бутенева с военным губернатором г. Одесса Гагариным (1840, рус., фр.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 2992 – Переписка росс. посланника в Константинополе Строгонова с военным генерал-губернатором Петербурга Милорадовичем (1821, рус.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 2995 – Переписка росс. посланника в Константинополе Титова с полтавским гражданским губернатором Ознобишиным (1848, рус.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 3005 – Переписка росс. посланника в Константинополе Строгонова с таврическим губернатором Лавинским (1816, рус.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 3123 – Переписка росс. поверенного в делах в Константинополе Томары с министром финансов Васильевым (1800–1802, рус.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 3124 – Переписка росс. поверенного в делах в Константинополе Томары с президентом Коммерц-коллегии Гагариным по торговым делам (1800–1801, рус.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 3128 – Переписка росс. поверенного в делах в Константинополе Томары с российским генерал-прокурором Беклешевым (1801, рус.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 3144 – Переписка росс. миссии в Константинополе с министрами финансов Гурьевым и Канкрином (1822–1835, рус., фр.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 3147 – Переписка миссии в Константинополе с министрами народного просвещения России Голицыным и Уваровым (1824–1843, рус.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 3154 – Депеши росс. миссии в Константинополе военному министру Чернышеву (1833–1834, рус.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 3155 – Переписка росс. миссии в Константинополе с Министерством императорского двора (министрами Волконским и Шуваловым) (1833–50, рус., фр.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 3182 – Переписка росс. посланника В. С. Томары с командирами военных судов (1799–1802, рус.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 3187 – Переписка росс. посланника в Константинополе Томары с вице-адмиралом Карцевым (1800, рус.).

Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 3340 – Переписка управляющего делами Константинопольской миссии в Одессе Озерова с главнокомандующим русскими войсками в Молдавии генералом Горчаковым и с российским генконсулом в Бухаресте Коцебу (1853, фр.).

Ф. 340 (Коллекция документальных материалов чиновников МИД). Оп. 811. Д. 1–3 – Дневник Сабурова, записанный им во время его пребывания в Берлине (1879–1884, фр.).

ГАРФ (Государственный архив Российской Федерации, Москва)

Ф. 109 (Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии). Оп. 1а. Д. 3 – Выписки из писем с подписью «Anette» к Суровщиковой Е. А., Колиару, Левшину А. А., Шаховской Е. М. об аресте декабристов Рылеева К., Оболенского Е., Пущина И., об оправдании [Орлова] М. Ф., о заседаниях Верховного уголовного суда (1825–825, рус., фр.).

Ф. 109. Оп. 1а. Д. 8 – Агентурные донесения и записки о следствии по делу декабристов (1826–1827, рус., фр.).

Ф. 109. Оп. 1а. Д. 35 – Замечания управляющего III отделением фон Фока М. Я. по письму неизвестного [декабриста] (1830–1831).

Ф. 109. Оп. 1а. Д. 37 – Записка о братьях Тургеневых: Александре, Николае и Сергее (1832, фр.).

Ф. 109. Оп. 1а. Д. 39 – Письмо без подписи в III отделение о прибытии в Москву (по сведениям, полученным от Медокса) ящика с письмами декабристов (1820–1830-е гг., фр.).

Ф. 109. Оп. 1a. Д. 49 – Письмо со сведениями о связи кн. Волконской с Н. Вексель, о материальном положении семьи Волконских (1865, фр.).

Ф. 109. Оп. 1a. Д. 54 – Агентурные донесения по наблюдению за слушателями Института путей сообщения (1827, фр.).

Ф. 109. Оп. 1a. Д. 122 – Письма шефа жандармов князя В. А. Долгорукова к Горчакову М. Д. и записки III отделения о деятельности польских эмигрантов и помощи им со стороны А. И. Герцена, о революционном движении в Европе (1860, фр.).

Ф. 109. Оп. 1а. Д. 134 – Агентурная записка об осведомленности английского министерства иностранных дел о русской внутренней политике и национально-освободительном движении в Польше и лондонской полиции о деятельности и намерениях Герцена А. И. (1862, фр.).

Ф. 109. Оп. 1a. Д. 175 – Агентурные донесения и записка о проживавшем в Санкт-Петербурге инженере Боссовском В., имевшем сношения с Герценым А. И. (1867–1868, фр.).

Ф. 279 (Якушкины). Оп. 1. Д. 69 – [Письма к И. Д. Якушкину от] Левашевой Валерии (1844–1847, фр.).

Ф. 573 (Мейендорф). Оп. 1. Д. 467 – Дневник Петра Казимировича Мейендорфа (1816).

Ф. 601 (Николай II). Оп. 1. Д. 1123 – Письма Николая II королю Румынскому (б/д, англ.).

Ф. 601. Оп. 1. Д. 1145 – Письма великой княгини Александры Георгиевны (жены великого князя Павла Александровича) Николаю II (1883–1891, англ.).

Ф. 601. Оп. 1. Д. 1147a (б/д), 1148 (1899–1914), 1149 (1915), 1150 (1915–1916) – Письма императрицы Александры Федоровны Николаю II (англ.).

Ф. 601. Оп. 1. Д. 1161 – Письма принца Баденского Максимилиана Николаю II (1886–1914, англ.).

Ф. 601. Оп. 1. Д. 1196 – Письмо Виктории, королевы Шведской, Николаю II (1908, англ.).

Ф. 601. Оп. 1. Д. 1256 – Письма великой княгини Елены Владимировны (жены принца Греческого) Николаю II (1906–1913, англ., рус.).

Ф. 601. Оп. 1. Д. 1294 – Письма императрицы Марии Федоровны сыну великому князю Николаю Александровичу (1879–1892, рус., фр.).

Ф. 601. Оп. 1. Д. 1295 – Письма императрицы Марии Федоровны Николаю II. В деле есть письма императрицы Александры Федоровны (1894–1902, рус., фр.).

Ф. 601. Оп. 1. Д. 1296 (1903–1909), 1297 (1910–1917) – Письма императрицы Марии Федоровны Николаю II (рус., фр.).

Ф. 632 (Бартеневы). Оп. 1. Д. 54 – [Письма к Бартеневой П. А.] Бартеневой Надежды Арсеньевны, сестры (1840–1864, фр., рус.).

Ф. 632. Оп. 1. Д. 55 – [Письма к Бартеневой П. А.] Бартенева Николая Арсеньевича, брата (1850, фр.).

Ф. 643 (Великая княгиня Ольга Александровна, дочь императора Александра III, жена принца П. А. Ольденбургского). Оп. 1. Д. 2 (1894–1895), 3 (1895), 4 (1896), 5 (1896–1897), 6 (1897), 7 (1897), 8 (1898), 9 (1898–1899), 10 (1899), 11 (1899–1900), 12 (1900), 13 (1900–1901), 14 (1901), 15 (1901–1902), 16 (1902), 17 (1902–1903), 18 (1903–1904), 19 (1903–1904) – Дневник великой княгини Ольги Александровны (англ.).

Ф. 643. Оп. 1. Д. 34 (1886–1905), 35 (1906–1914), 36 (1915), 37 (1915–1916) – Письма и телеграммы в. кн. Ольге Александровне матери императрицы Марии Федоровны (англ.).

Ф. 643. Оп. 1. Д. 38 (1886–1889), 39 (1900–1903), 40 (1909–1914) – Письма в. кн. Ольге Александровне сестры великой княгини Ксении Александровны (англ.).

Ф. 643. Оп. 1. Д. 45 – Письма в. кн. Ольге Александровне брата Николая Александровича (императора Николая II) (1891–1915, рус.).

Ф. 643. Оп. 1. Д. 61 – Телеграмма в. кн. Ольге Александровне с подписью «Grand Oncle Guillaume» (1892, англ.).

Ф. 643. Оп. 1. Д. 63 – Письма в. кн. Ольге Александровне с подписью «cousin Alix» (1899, англ.).

Ф. 643. Оп. 1. Д. 64 – Письма в. кн. Ольге Александровне с подписью «Aunt Alix» (Александра, королева английская) (1890, англ.).

Ф. 643. Оп. 1. Д. 65 – Письмо в. кн. Ольге Александровне с подписью «Альфред» (1886, англ.).

Ф. 643. Оп. 1. Д. 66 – Письмо в. кн. Ольге Александровне с подписью «Андрей» (1895, англ.).

Ф. 643. Оп. 1. Д. 67 – Письма в. кн. Ольге Александровне с подписью «Henry Bate» (1896, англ.).

Ф. 643. Оп. 1. Д. 68 – Письмо в. кн. Ольге Александровне с подписью «Ronnie Bodley» (1903, англ.).

Ф. 643. Оп. 1. Д. 69 – Письма в. кн. Ольге Александровне с подписью «Борис» (1890, англ.).

Ф. 643. Оп. 1. Д. 72 – Письма в. кн. Ольге Александровне Виктории (Toria), дочери английской королевы Александры (1888–1915, англ.).

Ф. 643. Оп. 1. Д. 73 – Письма в. кн. Ольге Александровне короля греческого Георга I (1891, англ.).

Ф. 643. Оп. 1. Д. 74 – Письма в. кн. Ольге Александровне с подписью «Георгий» (1894–1900, англ.).

Ф. 643. Оп. 1. Д. 79 – Письма в. кн. Ольге Александровне с подписью «Ellen» (1894–1900, англ.).

Ф. 643. Оп. 1. Д. 83 – Поздравительное письмо в. кн. Ольге Александровне с подписью «Карл» (б/д, англ.).

Ф. 643. Оп. 1. Д. 91 – Письмо в. кн. Ольге Александровне с подписью «тетя Луиза» (б/д, англ.).

Ф. 643. Оп. 1. Д. 93 – Письма в. кн. Ольге Александровне Марии-Луизы Кумберлендской (1898–1901, англ.).

Ф. 643. Оп. 1. Д. 99 – Письма [в. кн. Ольге Александровне] с подписью «Нанна» (б/д, англ.).

Ф. 643. Оп. 1. Д. 101 – Письма Юрия Олсуфьева в. кн. Ольге Александровне (1893–1900, англ.).

Ф. 643. Оп. 1. Д. 119 – Письма в. кн. Ольге Александровне Ирины и Сергея Шереметевых (1901–1903, рус.).

Ф. 647 (Великая княгиня Елена Павловна (урожденная принцесса Вюртембергская Фредерика-Шарлотта-Мария), жена великого князя Михаила Павловича). Оп. 1. Д. 20 – Записки великой княгини Елены Павловны «События в ноябре и декабре 1825 г.» (1825, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 21 – Записки великой княгини Елены Павловны о женском образовании (б/д, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 22 – Записки великой княгини Елены Павловны «Рассуждения о французской революции 1789 г.» (б/д, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 23 (1838), 24 (1839), 25 (1849) – Дневник великой княгини Елены Павловны (фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 26 – Дневник великой княгини Елены Павловны и переписанное стихотворение Пушкина «Полководец» (1849–1850, рус.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 27 – Воспоминания великой княгини Елены Павловны о ранней юности (не ранее 1839, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 28 – Записная книжка великой княгини Елены Павловны на 1865 г. (1865, рус.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 42 – Записка Карамзина Н. М. «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» (1810) (б/д, рус.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 44 – Сочинение Щербатова М. М. «О статистике в рассуждении России» с предисловием Михаила Заблоцкого[-Десятовского] (1855, рус.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 46 – Записки без подписи «О внутреннем положении в России» и «О гражданском и общественных улучшениях в России» (1855, рус.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 47 – Записка Валуева «Дума Русского во второй половине 1855 г.» (рассуждения о причинах поражения России в Крымской войне и критика системы внутреннего управления) (1855, рус.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 49 – «Ведомость дел, рассмотренных в общем собрании Государственного совета за февраль 1857 г.» и предварительное письмо государственного секретаря В. Буткова великой княгине Елене Павловне (1857, рус.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 50 – Записка Петра Долгорукова «О внутреннем положении России» (1857, рус.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 51 – Записка неустановленного автора «Мысли по поводу вновь предположенного административно-полицейского устройства» (1858, рус.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 53 – Изложение сочинения Н. Н. Незванова «Дума русского гражданина» (о необходимости проведения реформ в области государственного управления и народного просвещения) с препроводительным письмом С. Танеева (1859, рус.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 55 – Записка без подписи с проектами реформ аппарата государственного управления (1850-е гг. – до 1861, рус.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 56 – Записка Оболенского Д. «Замечания на проект нового порядка судопроизводства в России» (1862, рус.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 58 – Записка Заболоцкого о необходимости русификации западных губерний (1862, рус.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 59 – Письма «главного караимского наставника и депутата» Фирковича великой княгине Елене Павловне с просьбой содействовать получению разрешения на переселение караимов из Литвы в Чуфут-Кале (Крым) и записка Фирковича таврическому губернатору о том же (1863, рус.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 64 – Записка Вехтера (Waechter) «Проект закона о цензуре в русском государстве» (1864, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 71 – Записка неустановленного лица по истории организации государственного управления в России (б/д, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 74 – Записка неустановленного лица о недостатках государственного устройства в России (б/д, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 75 – Записка без подписи «Гражданское судопроизводство в России» (б/д, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 76 – Записка без подписи с описанием реформ государственного аппарата в 1802 г. (б/д, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 77 – Записки неустановленного лица о системах городского управления и правах горожан в Пруссии, Франции и России (б/д, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 82 – Записка без подписи о крестьянской реформе в Австрии (1849, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 122 – Записка Платера о деятельности редакционных комиссий (1859, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 126 – Письма Ланского великой княгине Елене Павловне по поводу крестьянской реформы (1860–1861, рус.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 128 – Записки гофмейстера Веневитинова с замечаниями на проект Редакционной комиссии по крестьянской реформе (1860, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 137 – Записка без подписи о положении крестьян на Украине после крестьянской реформы (1864, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 149 – Выдержки из записки герцога Мекленбургского с его предложениями по крестьянской реформе (б/д, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 150 – Выдержки из записки Петца (Petz) «Об отмене крепостного права в России» с изложением его проекта реформ (б/д, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 155 – Записка без подписи «Официальные сведения об осуществлении крестьянской реформы в Калужской и Тульской губернии» (б/д, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 156 – Записка без подписи о проекте крестьянской реформы на Украине с замечаниями великой княгини Елены Павловны (б/д, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 170 – Записка без подписи о положении крепостного крестьянства в Германии (б/д, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 185 – Записка без подписи о состоянии русской армии (б/д, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 205 – Проект де Роберт учреждения в России кредитного банка и список кандидатов в Административный Совет банка (1863, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 211 – Записка немецкого банкира Зимундта С. (Simundt) с предложением займа русскому правительству взамен внутреннего займа, проектировавшегося министром финансов Рейтерном (1867, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 213 – Записка Лобштейна о финансовом положении России и проекте учреждения национального банка (1857, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 219 – Записка без подписи о количестве немецких колоний в России (б/д, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 220 – Записка без подписи с изложением основ налоговой системы и ее недостатков в России (б/д, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 221 – Записка Лейхе о финансовом положении России и средствах к его улучшению (б/д, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 224 – Записки без подписи об общем значении и роли кредитных бумаг, национальном долге Англии и управлении финансами во Франции (б/д, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 228 – Письмо Иеппе Ф. В. великой княгине Елене Павловне с описанием состояния животноводства в Ростоке (1850, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 238, 239 – Записки Балабина об организации в России двух видов промышленности: производства альбумина и косметических средств (б/д, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 240 – Записка Джонсона о причинах, препятствующих развитию сельского хозяйства в России, и необходимых мероприятиях для его развития (б/д, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 243 – Записка без подписи о состоянии виноделия в России (б/д, рус.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 246 – Записка без подписи «О русской общине» (б/д, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 247 – Записка неустановленного автора «Об агрономии» (б/д, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 249 – Записка без подписи о длине прусских железнодорожных дорог (1850, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 251 – Записка Мальцева с описанием проекта постройки меридиальной железной дороги в России: Петербург – Крым (1853, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 261 – Записка А. фон-Нуризелла «Сеть русских железных дорог и их практическая эксплуатация» (1864, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 272 – Записки Гильса о методах преподавания географии (1832, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 274 – Отчет инспектора школы Св. Петра и Института принцессы Ольденбургской о деятельности этих учебных заведений (1843, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 276 – Записка неустановленного лица «О преподавании философии в университете» (1849, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 280 – Записка без подписи с характеристикой профессора Забелина и список профессоров Московского университета (1855, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 283 – Записка без подписи «Некоторые рассуждения о значении начального образования в русской империи» (1860, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 284 – Справка по делу о невыплате Министерством народного просвещения авторского гонорара Мендельштаму (1860, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 285 – Отчет Русского музыкального общества за 1859–1860 гг. (печатный) и записка с перечнем ближайших мероприятий общества (1865, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 293 – Статут Северного археологического общества (1864, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 294 – Брошюра – 5 указов Александра II, относящихся к постановке народного образования в Царстве Польском (1864, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 295 – Донесения М. Ольхиной великой княгине Елене Павловне о деятельности Мариинского женского института (1864–1865, рус.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 297 – Донесение без подписи о состоявшемся в Берне международном конгрессе за прогресс общественных наук (1865, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 305 – Записка доктора Куртмана «Письма о воспитании женщин высшего сословия» (б/д, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 308 – Записки Марианны Пекка об организации и методах обучения вокальному искусству (б/д, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 310 – Записка (полковника Ростовщева) об ответственности преподавателя в выборе оценки ученикам (б/д, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 311 – Записка без подписи о проекте организации сельской общины из арестантов в Петропавловской гавани (б/д, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 312 – Записка без подписи о проекте реорганизации Смольного института в педагогический институт (б/д, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 314 – Проект Устава Русского политехнического института (б/д, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 315 – Записка без подписи с изложением проекта организации Музыкального отделения при Петербургской академии художеств (б/д, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 316 – Записка без подписи о Дерптском университете и его уставе (б/д, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 317 – Записка без подписи «Об образовании богословского факультета при Данцигском университете» (б/д, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 320 – Записка без подписи по вопросу улучшения школьного образования (б/д, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 324 – Записка без подписи с описанием концерта в Москве, в котором принимал участие А. Г. Рубинштейн (б/д, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 341 – Записки генерал-майора Тергенгана с описанием устройства повозок для перевозки раненых (1855, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 352 – Записка профессора Лефорта о постановке врачебного обслуживания населения в Париже и сопроводительное письмо Лефорта великой княгине Елене Павловне (1864, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 353 – Записка доктора Эсмарха «О борьбе гуманизма с ужасами войны» (1864, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 359 – Записка без подписи с изложением проекта организации больницы для солдатских детей, проживающих в казармах (б/д, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 365 – Отчеты Августы Шульце о деятельности благотворительного «общества снабжения бедных одеждой» (1860–1873, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 367 – Записка С. Шипова о деятельности Московского попечительного о бедных комитета с препроводительным письмом С. Шипова (1862, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 372 – Уставы, статуты, отчеты немецких благотворительных обществ (1866–1872, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 374 – Проект устава Общества дешевых столовых, докладные записки председателя общества (великой княгине Елене Павловне) и финансовые отчеты (1872, фр., рус.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 380 – Записка без подписи о расколе в католической церкви (1846, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 394 – Записка Гакстгаузена с изложением претензий римского папы по поводу вмешательства русского правительства в дела Холмской католической епархии (1858, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 397 – Проект устава «Всемирного общества единства христиан» с сопроводительным письмом аббата Гетте (1869, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 407 – Записки без подписи с протестом против закрытия кафедры богословия при Дерптском университете (б/д, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 418 – Записки без подписи «Гипотезы падения Люцифера» (б/д, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 419 – Записка графа Поццо ди Борго, представленная Александру I относительно внутреннего устройства Польши (1814, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 421 – Записки без подписи о необходимости смягчения политики русского правительства в Польше и о враждебном настроении польского населения (не раньше 1846, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 423 – Записка Гакстгаузена «Об учреждении порядка в польских округах» (о постановке народного образования в Польше) (1856, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 424 – Записка без подписи о необходимости внести коренные изменения в управление юго-западными губерниями России ввиду растущего недовольства населения (1860-е, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 425 – Записка неустановленного автора «Мысли русского о последних событиях в Варшаве» (1861, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 426 – Записка без подписи «Сведения о действиях революционеров в Польше в 1860–1861 гг.», о программах националистических партий (1861, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 429 – Выписка из письма Тенгоборского к Горчакову А. М. о распространении среди поляков идеи создания польского королевства и о возможных кандидатурах на престол эрцгерцога австрийского Максимилиана-Фердинанда и великого князя Константина Николаевича (1863, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 430 – Письмо барона Мейендорфа Георгия своему брату барону Мейендорфу Александру о событиях в Польше (1863, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 431 – Письма Карринга к Гильфердин и барону Розену о сочувственном отношении чешского населения к польским повстанцам, о покушении в Варшаве на графа Берга и другим (1863, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 437 – Записка без подписи «Несколько слов по польскому вопросу» (б/д, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 455 – Записки неустановленного лица о тяжелом положении лифляндского крестьянства (б/д, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 456 – Правила об организации народных школ в Лифляндии (б/д, нем., рус.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 457 – Записка без подписи о порядке перехода в православную веру в Лифляндии (б/д, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 458 – Записки без подписи о необходимости предоставления Лифляндии свободы вероисповедания (б/д, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 459 – Записка неустановленного лица с описанием проекта соединения каналом озера Пейпус с Ревельским портом (б/д, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 460 – Записка без подписи по этнографии Прибалтики (1860, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 462 – Записка де Ришмона «Политическая ситуация в Европе и интересы Франции» (1829, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 463 – Записка без подписи «Мнение одного лица о Талейране» (1838, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 466 – Записка профессора Марди «Исторический очерк о герцогстве Шлезвиг и его связях с Данией» (1846, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 644 – Письма великой княгини Елены Павловны Абазе А. А. (1859, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 645 – [Письма великой княгини Елены Павловны] Императрице Александре Федоровне (1828–1858, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 647 – [Письма великой княгини Елены Павловны] принцу Августу Вюртембергскому (1871, нем.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 648 – [Письма великой княгини Елены Павловны] матери, королеве Вюртембергской (1828, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 649 – [Письма великой княгини Елены Павловны] бабке, королеве Вюртембергской (1816–1828, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 650 – Переписка [в. кн. Елены Павловны] с князем Горчаковым А. М. (1855–1863, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 652 – [Письма великой княгини Елены Павловны] великому князю Константину Николаевичу (б/д, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 655 – [Письма великой княгини Елены Павловны] С. С. Ланскому (1857–1861, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 656 – [Письма великой княгини Елены Павловны] кн. Лович (1823–1830, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 659 – [Письма великой княгини Елены Павловны] Марии Павловне, великой герцогине Саксен-Веймарской (1822–1858, фр.).

Ф. 647. Оп. 1. Д. 661 – [Письма великой княгини Елены Павловны] великой княжне Ольге Николаевне (1841, фр.).

Ф. 655 (Великая княгиня Мария Павловна, урожденная принцесса Мекленбург-Шверинская). Оп. 1. Д. 70 – Письма сенатора Найдгарта Дмитрия Борисовича Марии Павловне по делам Верховного Совета по призрению семей лиц, призванных на войну, а также семей раненых и павших воинов (1916–1917, фр.).

Ф. 655. Оп. 1. Д. 197 – Письма Ерапкиной В. К. в. кн. Марии Павловне по поводу отпуска к больной матери ее раненого племянника Кошкарева (1904–1905, фр.).

Ф. 672 (Николай I). Оп. 1. Д. 42 (1822), 43 (1822–1823), 44 (1823), 45 (1823–1824), 46 (1824), 47 (1824–1825), 48 (1825), 49 (1825) – Дневник великого князя Николая Павловича (фр.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 69 – Записки Николая I о порядке призыва в армию запасных, резервных и бессрочных-отпускных, о формировании батальонов внутренней стражи, о составлении правил для драгунских полков и выработке команд для артикуляции ружьями, саблями, палашом и штандартом. Имеются «Правила для драгунских полков», «Правила, относящиеся к исполнению Гарнизонной службы в полках кавалерийских», «Записка о некоторых правилах рассыпного строя» (1831–1834, рус.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 82 – Записки Николая I о порядке комплектования гвардейских и армейских воинских частей на случай войны (1841–1844, рус.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 87 – Речь Николая I офицерам лейб-гвардии Преображенского полка на бивуаке в деревне Гурьево (1845, рус.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 191 (1837–1838), 192 (1838), 193 (1838), 194 (1839) – Обзоры политической жизни Франции, Германии и других стран, составленные по иностранным газетам (фр.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 195 – Выписки из иностранных газет и журналов о политической жизни Франции, Германии и других стран (1839, фр.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 202 – Письма графа Нессельроде К. В. Николаю I о согласии Англии (Гамильтон-Сеймура) на предложение Николая I о необходимости обсудить датский вопрос (1850–1853, фр.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 290 – Записка [князя Голицына А. Н.] на имя Николая I религиозного характера о пользе испытаний для укрепления веры в народе и в стране (1831, фр.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 339 – Письма Николая I матери (императрице Марии Федоровне) (1818, фр.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 341 – Письма Николая I историку Карамзину Н. М. (1826, фр.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 345 – Письма Николая I брату великому князю Михаилу Павловичу (1847, фр.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 352 – Письма к Николаю I великого князя Александра Николаевича (1825–1828, рус., фр.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 353 – Письма к Николаю I великой княгини Александры Иосифовны (жены великого князя Константина Николаевича) (1847–1852, рус., фр.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 354 – Письма императрицы Александры Федоровны Николаю I и сыну великому князю Александру Николаевичу (1833, фр.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 409 (1822–1831), 410 (1823–1825), 411 (1825–1827), 412 (1828–1831), 413 (1831–1835), 414 (1835–1836), 415 (1836–1839), 416 (1839–1840), 417 (1840–1843), 418 (1843–1846), 419 (1846–1848), 420 (1849–1851), 421 (1851–1854), 422 (1854–1858), 423 (1858–1860) – Дневник императрицы Александры Федоровны (урожденной принцессы прусской Шарлотты) (нем., фрагменты на фр. и англ.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 428 (1829–1830), 431 (1838), 432 (1839) – Записная книжка императрицы Александры Федоровны (фр., нем., рус.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 434–441 – Письма императрицы Александры Федоровны королю прусскому Фридриху-Вильгельму IV (1807–1859, нем.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 460 – Письмо к императрице Александре Федоровне великого князя Николая Александровича (1859, фр.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 461 (1854), 462 (1855–1860) – Письма к императрице Александре Федоровне великого князя Николая Николаевича (фр., нем., рус.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 486 – Стихотворения, посвященные великой княжне Марии Николаевне в день рождения (1832, нем., фр.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 489 – Тетрадь великой княжны Марии Николаевны со стихотворениями, песнями и изречениями религиозного характера (1860, нем.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 502 – Письмо великого князя Александра Николаевича сестре Ольге Николаевне (1846, фр.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 503 – Письмо великой княжны Александры Николаевны сестре великой княжне Ольге Николаевне (1830, фр.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 509 – Письма великой княжны Марии Николаевны великой княжне Ольге Николаевне (1837–1846, фр.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 572 (1823–1825), 573 (1832) – Альбом императрицы Александры Федоровны с переписанными стихотворениями (нем.).

Ф. 672. Оп. 1. Д. 574 – Альбом императрицы Александры Федоровны с выписками из различных произведений (1834–1838, нем., фр.).

Ф. 677 (Александр III). Оп. 1. Д. 198 (1855), 199 (1856–1861), 200 (1858–1859) – Учебные тетради великого князя Александра Александровича по русскому языку (рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 201 – Учебные тетради великого князя Александра Александровича по славянскому языку и русской словесности (1859, 1861–б/д, рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 202 (1850–1860), 203 (1850), 204 (1861), 205 (1861), 206 (1862) – Учебные тетради великого князя Александра Александровича по русскому языку и литературе (рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 207 – Учебные тетради великого князя Александра Александровича с записями по логике и истории русской словесности (1863–1864, рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 208 (1855), 209 (1857), 210 (1857), 211 (1860–1864) – Учебные тетради великого князя Александра Александровича по английскому языку (англ.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 212 (1855), 213 (1855), 214 (1856–1860), 215 (1861), 216 (1862), 217 (1863–1864) – Учебные тетради великого князя Александра Александровича по французскому языку (фр.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 218 (1850), 219 (1855–1864), 220 (1860) – Учебная тетрадь великого князя Александра Александровича по немецкому языку (нем.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 221 – Учебные тетради великого князя Александра Александровича по древней истории (1858, нем.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 222 – Учебные тетради великого князя Александра Александровича по всеобщей истории (1860, нем.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 223 – Учебные тетради великого князя Александра Александровича по истории Средневековья (1861, нем.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 224 (1861), 225 (1862) – Учебные тетради великого князя Александра Александровича по всеобщей истории (нем.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 226 (1860), 227 (1860) – Конспект древней истории, написанный для великого князя Александра Александровича (нем.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 253 – Записная книжка великого князя Александра Александровича с переписанными стихотворениями русских поэтов (1879, рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 254 – Записная книжка великого князя Александра Александровича с записями о полученных и отправленных письмах (1879, рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 256 – Записная книжка Александра III с его заметками об охоте, рыбной ловле и др. (1882–1894, рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 257 (1861), 258 (1862), 259 (1863), 260 (1864), 261 (1865), 262 (1872), 264 (1876), 265 (1877), 266 (1878), 267 (1878), 268 (1879) – Памятная книжка великого князя Александра Александровича с его записями (рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 269 – Памятная книжка великого князя Александра Александровича с записями о памятных датах (1880, рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 270 – Памятная книжка Александра III с его записями (1881, рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 271 – Памятная книжка Александра III с записями памятных дат (1882, рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 272 – Памятная книжка Александра III с его записями (1882, рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 273 – Памятная книжка Александра III с его записями памятных дат (1883, рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 274 (1883), 275 (1884), 276 (1884) – Памятная книжка Александра III с его записями (рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 278 (1885), 279 (1886), 280 (1886), 281 (1887), 282 (1887), 283 (1888), 284 (1888), 286 (1889), 287 (1890), 288 (1890), 289 (1891), 290 (1891), 291 (1892), 292 (1892), 293 (1893), 294 (1893) – Памятная книжка Александра III (рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 295 (1861–1862), 296 (1862) – Дневник великого князя Александра Александровича (рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 297 – «Лагерный журнал» великого князя Александра Александровича (1864, рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 298 (1865–1866), 299 (1866), 300 (1866–1867), 301 (1867–1868), 302 (1868–1869), 303 (1869–1870), 304 (1870–1871), 305 (1871–1873), 306 (1873–1875), 307 (1875–1880), 308 (1880–1881) – Дневник великого князя Александра Александровича (рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 370 – Рапорт начальника XII армейского корпуса великому князю Александру Александровичу (командующему Рущукским отрядом) о действиях корпуса против турок (1877, фр.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 463 – Записка генерала Р. Фадеева «Секретные мемуары о восточном кризисе» (1870, фр.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 900 – Письма к Александру III великого князя Михаила Николаевича (1884–1891, рус., англ., фр.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 901 – Письма к Александру III великого князя Михаила Николаевича (1890–1891, рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 902 – Письма к Александру III великого князя Михаила Николаевича (1865–1888, рус., фр.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 918 – Письма к вел. князю Александру Александровичу великого князя Николая Александровича (брата) (1859–1865, рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 919 – Письма к Александру III великого князя Николая Александровича (сына) (1876–1894, рус., с редкими письмами на фр.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 920 – Телеграммы к Александру III великого князя Николая Александровича (сына) (1894, рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 921 – Письма к Александру III великого князя Николая Константиновича (1879, б/д, рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 935 – Письма к Александру III великой княжны Ольги Александровны (1891, 1894, б/д, англ.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 936 – Письма к Александру III великой княгини Ольги Константиновны (королевы греческой) (1866–1894, рус.).

Ф. 677. Оп. 1. Д. 938 – Письма к Александру III великой княгини Ольги Николаевны (королевы Вюртембергской) (1866–1892, рус., фр.).

Ф. 678 (Александр II). Оп. 1. Д. 2 – Брачный договор великого князя Александра Николаевича с принцессой Гессенской Марией (1840, фр.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 5 – Церемониал бракосочетания великого князя Александра Николаевича с принцессой Марией Гессен-Дармштадской (1841, рус., фр.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 11 – Описание коронации Александра II (1856, рус.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 12 – Описание коронации Александра II (1856, фр.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 246 – Учебные записи великого князя Александра Николаевича по истории Англии (1834, англ.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 268 (1826), 269 (1827), 270 (1828), 271 (1829), 272 (1830), 273 (1830), 274 (1830), 275 (1831), 276 (1831), 277 (1832), 278 (1833) – Дневник великого князя Александра Николаевича (рус.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 279 – Выписки из дневника великого князя Александра Николаевича (1833–1834, рус.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 280 – Дневник великого князя Александра Николаевича (1834, рус.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 281 – Тетрадь с записями дневникового характера великого князя Александра Николаевича (1834–1838, рус.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 282 (1835), 283 (1835), 284 (1835), 285 (1835), 286 (1836–1838) – Дневник великого князя Александра Николаевича (рус.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 287 – Дневник великого князя Александра Николаевича во время поездки по России. Приложена инструкция Николая I (1837, рус.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 289 – Дневник великого князя Александра Николаевича во время поездки по Европе (1839, рус.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 290 – Дневник великого князя Александра Николаевича (1840, рус.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 499 – Дипломатические депеши из Берлина Убри, Будберга и Горчакова (1863, фр., нем.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 502 – Докладные записки графа Кутузова Александру II из Берлина с приложением сведений о прусской армии (1867–1872, фр.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 571 – Речь Александра II перед дипломатическим корпусом в Петербурге в день вступления на престол (1855, фр.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 700 – Письма Александра II великому князю Александру Александровичу. Черновики (1878, рус.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 701 – Письма Александра II матери, императрице Александре Федоровне (1830–1857, рус.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 702 – Письма Александра II князю Барятинскому (1857–1864, фр.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 710 – Письма Александра II великому князю Константину Николаевичу. Черновик (1862, рус.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 711 – Письма Александра II императрице Марии Александровне (1867–1877, фр.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 729 – Письма к Александру II великого князя Александра Александровича (1852–1873, рус.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 731 – Письма к Александру II великого князя Александра Александровича, телеграммы в. кн. Александра Александровича, в. кн. Марии Федоровны, в. кн. Марии Павловны (1871–1878, фр.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 732 – Письма к Александру II великого князя Александра Александровича (1874–1881, фр.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 742 – Письма к Александру II Анны Павловны, королевы Нидерландской (1838–1865, фр.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 751 – Письма к Александру II Виктории, королевы Великобритании (1839–1854, фр.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 752 – Письма к Александру II Вильгельма, короля Нидерландского (1839–1854, фр.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 754 – Письма к Александру II князя Воронцова М. С. (1847–1856, фр., рус.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 761 – В. кн. Елена Павловна Александру II (1834–1880, фр.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 770 – Письма к Александру II графа Киселева П. Д. (1865–1867, фр., рус.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 771 (1835–1861), 772 (1835–1861), 773 (1835–1861), 774 (1835–1861) – Письма к Александру II великого князя Константина Николаевича (рус.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 781 (1851–1879), 782 (1851–1879), 783 (1851–1879), 784 (1851–1879), 785 (1851–1879), 786 (1851–1879), 787 (1851–1879), 788 (1851–1879), 789 (1851–1879), 790 (1851–1879), 791 (1851–1879), 792 (1851–1879), 793 (1851–1879), 794 (1851–1879), 795 (1851–1879) – Письма к Александру II императрицы Марии Александровны (фр.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 805 (1863–1880), 806 (1863–1880), 807 (1863–1880), 808 (1863–1880), 816 (1855–1879) – Письма к Александру II великого князя Михаила Николаевича (рус.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 819 (1838–1853), 820 (1838–1853), 821 (1838–1853), 822 (1838–1853) – Письма к цесаревичу Александру Николаевичу императора Николая I (рус.).

Ф. 678. Оп. 1. Д. 823а – Письма к цесаревичу Александру Николаевичу великой княгини Ольги Николаевны (1841–1846, фр.).

Ф. 679 (Александр I). Оп. 1. Д. 18 – Две записки-распоряжения Александра I министру уделов (б/д, фр.).

Ф. 679. Оп. 1. Д. 42 – Письмо великого князя Михаила Павловича императору Александру I о волнении Лейб-гвардии Семеновского полка с приложением копии этого письма (1820, фр.).

Ф. 679. Оп. 1. Д. 43 – Копия письма М. Сперанского Александру I из Перми (1813, рус.).

Ф. 679. Оп. 1. Д. 44 – Письмо президента и директора Королевского человеколюбивого общества Александру I (б/д, англ.).

Ф. 679. Оп. 1. Д. 45 – Копия записки Карамзина Александру I о восстановлении Польши (б/д, рус.).

Ф. 679. Оп. 1. Д. 46 – Копия письма с подписью Александра I томскому вице-губернатору Ведищеву о рождении дочери Елизаветы (1806, рус.).

Ф. 679. Оп. 1. Д. 47 – Копия письма Pozzo di Borgo Александру I (1814, фр.).

Ф. 679. Оп. 1. Д. 48 – Копия письма М. М. Сперанского Александру I из Перми (1815, рус.).

Ф. 679. Оп. 1. Д. 49 – Краткий биографический очерк об Александре I из энциклопедического словаря (1807, фр.).

Ф. 679. Оп. 1. Д. 51 (1802–1814), 52 (б/д) – Письма Александра I Вильгельму III (фр.).

Ф. 679. Оп. 1. Д. 76 – Письма императрицы Марии Федоровны Александру I. Копии (1808–1810, фр.).

Ф. 679. Оп. 1. Д. 77 – Письмо Фридриха VI, датского короля, Александру I (1813, фр.).

Ф. 679. Оп. 1. Д. 115 – Письмо Александра I императрице-матери Марии Федоровне о политике, которой он намерен придерживаться в отношении Франции (1810, фр.).

Ф. 990 (Борис Павлович Мансуров). Оп. 1. Д. 31–36 – Письма Б. П. Мансурова отцу Павлу Борисовичу Мансурову (1855–1862, фр.).

Ф. 990. Оп. 1. Д. 66 (1861–1884, фр.), 67 (1864–1865, фр.) – Письма Николая Павловича Мансурова Борису Павловичу Мансурову.

Ф. 990. Оп. 1. Д. 68 – Письма Николая Павловича Мансурова Борису Павловичу и Марии Николаевне Мансуровым (1873–1875, фр.).

Ф. 990. Оп. 1. Д. 70 (1880–1894, фр., рус.), 71 (1895, фр., рус.), 72 (1896–1898, фр., рус.) – Письма Николая Павловича Мансурова Борису Павловичу Мансурову.

Ф. 990. Оп. 2. Д. 368 – Письма Марии Николаевны Мансуровой дочери Екатерине Борисовне Мансуровой (1884–1886, фр.).

Ф. 990. Оп. 1. Д. 409 – Письма Бориса Павловича Мансурова Марии Николаевне Мансуровой, бабушке (1907, рус.).

ГАТО (Государственный архив Тверской области, Тверь)

Ф. 103 (Тверская губернская ученая комиссия). Оп. 1. Д. 1115 – Альбом Кутузовой (б/д, фр., итал., рус., англ., греч.).

Ф. 103. Оп. 1. Д. 1395 – [Переписка семьи Бакуниных] (1740–1861, фр., рус.).

Ф. 103. Оп. 1. Д. 3135а – Дневник одного из членов семьи Бюнтинг (1855–1859, фр., нем.).

ИРЛИ (Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Российской академии наук, Санкт-Петербург), рукописный отдел

Р. 1. Оп. 42. Д. 76 – Альбом членов семьи Нарышкиных (пер. чет. XIX в., фр.).

Ф. 196 (Мятлев Иван Петрович (1796–1844), поэт). Оп. 1. Д. 18 – Петр Васильевич Мятлев, «Le Barbet scrutateur», шуточная газета семьи Мятлевых (1820, фр.).

Ф. 196. Оп. 1. Д. 19 – Петр Васильевич Мятлев, журнал путешествия из Знаменского в Линдолово, начало описания (1819, фр.).

Ф. 196. Оп. 1. Д. 20 – Петр Васильевич Мятлев, черновые наброски пьес, писем и т. д. (1820–1823, фр.).

Ф. 265 (Журнал «Русская старина»). Оп. 2. Д. 1578 – Переписка между Ф. Н. Кличкой, орловским губернатором, и И. И. Мелиссино, куратором Московского университета, по поводу приискания французского учителя для гимназии в Курске (1784).

НИА СПбИИ РАН (Научно-исторический архив Санкт-Петербургского института истории Российской академии наук)

Ф. 36 (Воронцовы). Оп. 1. Д. 792 – О новом положении или уставе и штате Академии наук.

НИОР РГБ (Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки, Москва)

Ф. 19 (Барятинские, князья). Оп. 1. Д. 284 (ч. 2) – Кн. Нина Барятинская, ученические тетради по арифметике, немецкому, фр., итал., словари, упражнения, переводы (1782–1785).

Ф. 19. Оп. 1. Д. 284 (3–4) – Кн. Нина Барятинская, ученические тетради по географии Европы (1785, фр.).

Ф. 19. Оп. 1. Д. 284 (5) – Кн. Нина Барятинская, ученические тетради по истории Древнего мира, Средних веков, России (1782–1785, фр.).

Ф. 19. Оп. 1. Д. 284 (6) – Кн. Иван Иванович Барятинский, ученические тетради по фр., нем., истории Средних веков (1784, фр., нем.).

Ф. 19. Оп. 1. Д. 284 (7) – Степанида Ивановна Баранова, ученические тетради по арифметике, немецкому, фр., истории Древнего мира и Средних веков (1781–1785, фр., нем., рус.).

Ф. 19. Оп. 1. Д. 284 (8) – Прасковья Зеленова, ученические тетради по арифметике, нем., фр., итал., истории Древнего мира (б/д, нем., фр., итал.).

Ф. 19. Оп. 5. Д. 27 – Каталог кн. Е. А. Барятинской. Русские читанные книги, конец 19 в.

Ф. 19. Оп. 5. Д. 30 – Каталог-инвентарь кн. Е. А. Барятинской. Русские читанные книги, конец 19 в.

Ф. 19. Оп. 5. Д. 31–32 – «Catalogue des livres de la bibliothèque du prince W. Bariatinsky» (б/д, фр.).

Ф. 19. Оп. 5. Д. 37 – «Catalogue des livres de français du prince Wladimir Bariatinsky» (б/д, фр.).

Ф. 19. Оп. 5. Д. 38 – «Catalogue de la Bibliothèque du prince Wladimir Bariatinsky» (1863, фр.).

Ф. 19. Оп. 5. Д. 62 – «Catalogue de la Bibliothèque du Comte Czernicheff» (б/д, фр.).

Ф. 19. Оп. 5. Д. 63 – «Catalogue de la Bibliothèque du Comte Alexandre Czernicheff, St. Pétersbourg» (1840, фр.).

Ф. 19. Оп. 5. Д. 65 – «Catalogue alphabétique de la Bibliothèque du Prince Czernicheff, St. Pétersbourg» (1855, фр.).

Ф. 19. Оп. 5. Д. 70, 71a – «Mes idées sur l’ éducation de mon fils». Педагогическая статья Ив. Ив. Барятинского (1815, фр.).

Ф. 19. Оп. 5. Д. 72 – «Conseils à mon fils aîné, 1821, février à Marina, près d’ Ivanovsky». Наставления Ивана Ивановича Барятинского старшему сыну (б/д, фр.).

Ф. 19. Оп. 5. Д. 93–98, 110 – [Записки на разные темы о чтении] (разные годы, фр.).

Ф. 19. Оп. 5. Д. 131, 132 – [Заметки о чтении] (разные годы).

Ф. 19. Оп. 5. Д. 132а – Рассуждение о характере Бонапарта, автограф Ив. Ив. Барятинского (б/д, фр.).

Ф. 19. Оп. 5. Д. 133 – «Les aventures tragiques et comiques. Conte de fée. Autographe de Ivan Ivanovitch Bariatinsky» (б/д, фр.).

Ф. 19. Оп. 5. Д. 259–261 – «Catalogue général de la bibliothèque du Feld-maréchal Prince Bariatinsky» (1873–1876, фр.).

Ф. 64 («Вяземы»). К. 79. Д. 11 – Голицын кн. Борис Владимирович, «La vie de Mareus Poreius Caton surnommé d’ Utique», детское сочинение. С.-Петербург. (Автограф) (1782, фр.).

Ф. 64. К. 79. Д. 13 – Duvignau. Дополнительные сцены к двум французским пьесам (Berquin и Carmontel), сыгранным 1811 янв. 17 на празднике в честь Голицыной кн. Натальи Петровны ее внуками. С.-Петербург (1811, фр.).

Ф. 64. К. 83. Д. 2 – Голицына, кн., Наталья Петровна. Письма к детям-Голицыным (фр.).

Ф. 64. К. 93. Д. 43 – Голицын, кн., Борис Владимирович. Письма к Голицыной, кн., Наталье Петровне. Франция, Вена, Рига (1789, фр.).

Ф. 64. К. 106. Д. 2, 3 – Olivier, Cecile. Письма к Голицыной, кн., Наталье Петровне. СПб. (1780, фр.).

Ф. 64. К. 113. Д. 1 – Голицына (ур. Чернышева), кн. Наталия Петровна. «Remarques sur mes voyages» – дневники путешествия по Европе. Копия нач. XIX в. (1783–1790, фр.).

Ф. 64. К. 113. Д. 1 – Голицын кн., Борис Владимирович. «De l’ influence des événements sur la formation d’ une Constitution» – незавершенное историко-философское сочинение о происхождении Французской революции, конституции Франции и материалы к нему (1790, фр.).

Ф. 64. К. 113. Д. 3 – Голицын кн., Борис Владимирович. «Notes – заметки и документы, связанные с путешествием по Италии» (выписки из путеводителей по Риму и Венеции, каталоги картин, счета на покупку произведений искусства и др.) (фр., итал., 1791–1792).

Ф. 95 (Дурново, Николай Дмитриевич (1835–1919); Дурново Петр Павлович (1835–1919)), № 1457 – Resimont J. J. «Tableau des événements les plus remarquables de l’ histoire de Russie suivi d’ une description topographique de ce vaste Empire» (1800).

Ф. 183 (Собрание рукописей на западноевропейских языках. Коллекция иностранных автографов). Оп. 1. Д. 286 – «Mémoire présenté à la Diète de Courlande en 1817 par Frédéric de Firck, marechal de la noblesse du Cercle de Goldingen».

Ф. 183. Оп. 1. Д. 808 – «Grade d’ Apprenti. Premier Grade Symbolique du Rit rectifié» (1818, фр.).

Ф. 183. Оп. 1. Д. 1083 – «Combat spirituel» [принадлежит Ольге Ланской, 1812].

Ф. 183. Оп. 1. Д. 1089 – «Catalogue anecdotique, bibliographique, biographique plus chronologique qu’alphabétique et facétieux accompagné d’ une vinaigrette de notes, la plupart malsonnantes, pour les morts comme pour les vivants, des livres de la bibliothèque du Comte André Rostoptchine» (1861).

Ф. 183. Оп. 1. Д. 1486 (а, б) – Графиня Теофилия Любомирская. Записные тетради (1789–1819, фр.).

Ф. 183. Оп. 1. Д. 1549 – «Recueil d’ aires à la Princesse Natalie Kourakin» (б/д, фр.).

Ф. 183. Оп. 1. Д. 1644 – Dmitri Golokhvastov, «La Belle Olga» [Прекрасная Ольга, героическая опера в двух действиях, восходящая к языческим временам. Слова С. Глинки, музыка М. Кашина. Перевод с русского Дм. Голохвастова, 1809].

Ф. 183. Оп. 1. Д. 1679 – [Различные авторы], «Souvenir» (1838, 1840, 1842, фр., англ.).

Ф. 219 (Орловы-Давыдовы). К. 60. Д. 81 – Ростопчин, гр. Андрей Фед. Письма к Орлову-Давыдову, гр. Анат. Влад. (1888, фр.).

Ф. 347 (Щербатовы; Столыпин, Афанасий Алексеевич (1788–1866)). К. 3. Д. 1 – Щербатов, кн., Владимир Алексеевич, Щербатова (урожд. Столыпина), кн., Мария Афанасьевна. Семейный альбом (1851–1856, рус., фр., нем.).

ОР РНБ (Отдел рукописей Российской национальной библиотеки, Санкт-Петербург)

Fr. QIV. No. 165 – [Résimont Jean-Baptiste de]. «Tableau Chronologique – historique et géographique avec deux cartes de l’ Empire de Russie. A Mr Alexandre Sabloukofff <…>, 22 octobre 1800».

Fr. Q XV. No. 38 – [Desessart chevalier]. «Voyageur moscovite ou Lettres russes».

Ф. 999 (Эрмитажное собрание (иностранная часть)). Оп. 1. Д. 76 – Дипломатическая переписка князя Ивана Андреевича Щербатова (1720-е —1740-е, рус., фр., исп., англ.).

Ф. 999. Оп. 1. Д. 123 (1–2) – Копии с писем князя Ивана Андреевича Щербатова (1725–1726, фр., рус., исп.).

Ф. 999. No. 500 (1–2) – Приклонский М. В., директор Московского университета. «Всеподданнейший рапорт из Московского университета об успехах, понятии, прилежности и поступках, обучающихся в Университете студентов и в гимназиях учеников по экзамену сего 1776 г. (июня?) со 2-го по 22-е число».

Ф. 999. Оп. 2. Fr. 32 – Bertin de Antilly. «Ode à Pierre le Grand, en commémoration de la fondation de St. Petersbourg et à l’ occasion de la fete ordonnée en l’ honneur de cette époque par S. M. I. Alexandre Ier».

Ф. 999. Оп. 2. Fr. 46 – «Fête donnée à Leurs Altesses Impériales Messeigneurs Alexandre Paulovitche et Constantin Paulovitche, Grands-Ducs de Russie» (б/д, фр.).

Ф. 999. Оп. 2. Fr. 115 – Loëillot. «Annales de l’ empire de Russie, dédiées à S. M. l’ Impératrice Elisabeth» (Санкт-Петербург, 1801, фр.).

Ф. 999. Оп. 2. Fr. 116 – Lubersac, abbé, comte de. «Discours sur l’ utilité et les avantages des monuments publics et tous les genres etc., suivi d’ une description de monument public dédié et consacré à la gloire de Catherine Alexiewna II. Avec épître dédicatoire et une lettre par le même auteur» (б/д, фр.).

Ф. 1057 (Собрание рукописных журналов и сборников из библиотеки Первого кадетского корпуса) – «Compliments du nouvel an. 1790» (1790, фр., нем., рус.).

РГА ВМФ (Российский государственный архив военно-морского флота, Санкт – Петербург)

Ф. 432 (Морское училище, г. Санкт-Петербург (1701–1918)). Оп. 1. Д. 5 – Экзаменационные списки воспитанников (1762–1783).

Ф. 432. Оп. 1. Д. 23 – Об экзаменах и производстве гардемаринов и кадет (1770–1771).

Ф. 432. Оп. 1. Д. 70 – Переписка о зачислении, переводах, назначении и увольнении офицеров; успеваемости кадет и производстве их в гардемарины; введении преподавания немецкого языка; ведомости расходов по корпусу и типографии (1773).

Ф. 432. Оп. 1. Д. 103 – Переписка об учреждении в корпусе театра и отпуске необходимых материалов и вещей для его оборудования; об увольнении из корпуса детей банкира Фридрикса; о заготовлении пожарных инструментов; ведомости наличия денежной казны (1774–1776).

РГАДА (Российский государственный архив древних актов, Москва)

Ф. 1 (Секретные пакеты). Оп. 1. Д. 3 (1798), 13 (1797), 14 (1786–1789), 16 (1790) – Письма имп. Марии Федоровны к сыну вел. кн. Александру Павловичу (впоследствии имп. Александру I) (фр.).

Ф. 1. Оп. 1. Д. 10 (1812–1813), 11 (1807–1813) – Письма вел. кн. Екатерины Павловны имп. Александру I (фр.).

Ф. 1. Оп. 1. Д. 15 (1788), 16 (1790) – Письма вел. кн. Павла Петровича (впоследствии императора) сыну, вел. кн. Александру Павловичу (фр.).

Ф. 1. Оп. 1. Д. 20–23 – Собственноручные записки имп. Екатерины II (фр.).

Ф. 1. Оп. 1. Д. 24 – Собственноручные записки имп. Екатерины II (б/д, фр.).

Ф. 2 (Дела, относящиеся до императорской фамилии). Оп. 1. Д. 25 – Учебные тетради (вероятно, царевича Петра Алексеевича) (б/д, лат., фр., рус.).

Ф. 4 (Переписка лиц императорской фамилии и других высочайших особ). Оп. 1. Д. 114 – Письма императрицы Екатерины Второй к великому князю Павлу Петровичу и великой княгине Марии Федоровне (1787, фр.).

Ф. 4. Оп. 1. Д. 115 – Письма великого князя Павла Петровича к императрице Екатерине II (1763, 1765, 1784, фр.).

Ф. 5 (Переписка высочайших особ с частными лицами). Оп. 1. Д. 145 – Переписка императрицы Екатерины Второй с принцем де Линь (1781–1796).

Ф. 5. Оп. 1. Д. 152 – Собственноручная переписка императрицы Екатерины Второй с бароном Гриммом (1764–1796).

Ф. 5. Оп. 1. Д. 153 – Письма императрицы Екатерины Второй к г-же Жоффрен (1763–1768, фр.).

Ф. 5. Оп. 1. Д. 154 – Переписка императрицы Екатерины Второй с Вольтером (1765–1778).

Ф. 5. Оп. 1. Д. 156 – Переписка императрицы Екатерины Второй с Даламбером (1762–1772).

Ф. 5. Оп. 1. Д. 157 – Переписка императрицы Екатерины Второй с Мармонтелем (1767).

Ф. 5. Оп. 1. Д. 158 – Переписка императрицы Екатерины Второй с Берлинской академией (1768–1794).

Ф. 10 (Кабинет Екатерины II и его продолжение). Оп. 2. Д. 226, 227, 229–239, 245, 246 – Собственноручные записки (б/д, фр.).

Ф. 35 (Сношения России с Англией).

Ф. 44 (Сношения России с Гамбургом). Оп. 1, 1705. Д. 1 – Отпуск грамоты государя Петра I к бургомистрам города Гамбурга о запрещении всем под их властью состоящим местам никаких против Российского государства пасквилей не печатать (1705, рус., нем.).

Ф. 53 (Сношения России с Данией). Оп. 4. Д. 2 – Отзывная грамота датского короля Фредерика IV Петру I о посланнике Фредерика Ностице; грамота Фредерика IV Петру I об отозвании посла Андрея Петровича Измайлова и назначении на его место князя Василия Долгорукова (1707, дат.).

Ф. 53. Оп. 4. Д. 3 – Поздравительная грамота датского короля Фредерика IV Петру I по случаю заключения мира с турками после Прутских боев; кредитивная грамота о посланнике генерал-адъютанте фон Левенорне; грамота о предполагаемом свидании Фредерика IV с Петром I, чтобы договориться о продолжении войны с Швецией (1711, дат., рус.).

Ф. 53. Оп. 5. Д. 1 – Переписка Посольского приказа с датским посланником в России П. Гейнсом о русско-датских отношениях, о приеме датского посла Петром I и о вручении им царю грамоты датского короля Фредерика IV (от 29 августа 1699 г.) о смерти датского короля Кристиана, о своем вступлении на престол и о сохранении дружественных отношений между Россией и Данией; об отправлении в Данию русского посла А. П. Измайлова для склонения датского короля к войне против шведов, о международных отношениях, о начале войны за Испанское наследство; о приезде в Москву датского гонца капитана Фабрициуса с грамотой датского короля к П. Гейнсу; справка о денежном жалованье капитану Симону Петерсону, находившемуся в Воронеже «у корабельного строения» (1700, нем., рус.).

Ф. 53. Оп. 5. Д. 35 – Мемориалы датского посла в России П. Гейнса в Посольский приказ о выдаче кормовых денег, об ответе датского правительства на предложение Петра I о вступлении Дании в войну со Швецией и посредничестве в мирных переговорах между Россией и Швецией, о русско-датской торговле через Нарву и Петербург, о найме в Дании матросов на русскую службу (1704, нем., рус.).

Ф. 53. Оп. 5. Д. 65 – Ответное письмо датского министра Хр. Сегестеда русскому послу в Дании А. П. Измайлову по вопросу о признании Данией Станислава Лещинского польским королем и о мирном посредничестве Дании между Россией и Швецией (1707, фр.).

Ф. 53. Оп. 5. Д. 84 – Мемориалы и письма датского советника Миллера об организации торговли между Данией и Россией через Колу и Архангельск (1708, нем.).

Ф. 53. Оп. 5. Д. 85 – Переписка русского посла в Дании В. Л. Долгорукова с датским министром Хр. Сегестедом о заключении союзного договора между Россией и Данией (1708, фр., рус.).

Ф. 53. Оп. 5. Д. 99 – Бумаги канцелярии русского посла в Дании В. Л. Долгорукова о переговорах с датским королем и министрами о заключении союзного договора между Россией и Данией против Швеции (копии договора, заключенного в Копенгагене 11/22 октября 1709 г.; ратификации договора Петром I и датским королем Фредериком IV) (1709, фр., рус.)).

Ф. 53. Оп. 5. Д. 121 – Письма датских министров и генералов, шведского генерала М. Стенбока, шведского секретаря Нейгаузена и других лиц русскому послу в Дании В. Л. Долгорукову по военным делам, о пребывании шведского короля Карла XII в г. Бендеры, о размене шведских пленных (1710, фр., нем.).

Ф. 53. Оп. 5. Д. 122 – Письма генерал-майора Ф.-Г. Ностица русскому послу в Дании В. Л. Долгорукову о гарнизоне города Эльбинга (1710, фр.).

Ф. 53. Оп. 5. Д. 133 – Выписка из переписки датского короля Фредерика IV с датским резидентом в Гамбурге Гагедорном по вопросу о заключении Данией сепаратного мира со Швецией (1710, фр.).

Ф. 53. Оп. 5. Д. 146 – Записи переговоров («конференций») русского посла в Дании В. Л. Долгорукова с датскими министрами о плане военных действий союзных войск против шведов в Померании в кампанию 1711 г.; о походе датской армии в Померанию для совместных действий с польско-саксонскими войсками против шведского корпуса; о денежной и военной помощи российского правительства Дании (1711, фр., рус.).

Ф. 53. Оп. 5. Д. 147 – Письма русского посла в Дании В. Л. Долгорукова польскому королю Августу II и польско-саксонским министрам с благодарностью за награждение его орденом Белого Орла (1711, фр.).

Ф. 53. Оп. 5. Д. 153 – Письма датского посланника в России генерал-адъютанта фон Левенорна из Риги и Яворова русскому послу в Дании В. Л. Долгорукову и секретарю посольства И. Веселовскому о своей встрече с А. Д. Меншиковым в г. Копорье, о приготовлении Петра I к поездке из Москвы в Польшу, о будущей встрече Петра I с датским королем Фредериком IV в Ярославе (1711, нем.).

Ф. 53. Оп. 5. Д. 157 – Письмо датского посла в России Юста Юля русскому послу в Дании В. Л. Долгорукову о переводе к последнему денег по векселям (1711, фр.).

Ф. 53. Оп. 5. Д. 164 – Соглашение («концерт») между Россией и Данией о совместных военных действиях против Швеции в кампанию 1711 г. и записка о переговорах в Копенгагене 6 июня 1711 г. о заключении этого соглашения (1711, фр., нем.).

Ф. 53. Оп. 5. Д. 174 – Грамоты датского короля Фредерика IV Петру I о военных действиях союзных войск (датских, русских и саксонских) в Померании и Мекленбурге против шведов, о действиях датского флота, о взятии датскими войсками у шведов крепости Штаде в Бременской области, о поражении датско-саксонского войска под Гадебушем, поздравление с заключением мира между Россией и Турцией (1712, нем., рус.).

Ф. 79 (Сношения России с Польшей).

Ф. 93 (Сношения России с Францией). Оп. 1 (1654). Д. 1 – Статейный список бытности во Франции гонца Константина Мачехина с извещением о начале войны с королем польским и шведским за его многие досады. Тут же перевод с ответной к государю царю Алексею Михайловичу от французского короля Людовика XIV грамоты от 19-го ноября 1654, советующей примириться с польским королем (1653–1654).

Ф. 93. Оп. 1 (1667). Д. 5 – Статейный список посланников стольника Петра Потемкина и дьяка Семена Румянцова бытности их в Испании и во Франции с извещением о заключенном между Российским и Польским государствами на 13 с половиною лет перемирия (1667–1669).

Ф. 93. Оп. 1 (1704). Д. 5 – Ведомость о состоянии королевства французского, с приложением церемониала, каким образом иностранные министры при оном принимаемы бывают.

Ф. 93. Оп. 1 (1713). Д. 3 – Опыт переведенной бывшим в Париже дворянином Постниковым книги сочинения Винфорта о послах и делах его.

Ф. 150 (Дела о выездах иностранцев в Россию). Оп. 1 (1703). Д. 1 – Приезд в Россию взятого в плен в Мариенбурге шведского пастора Эрнста Глюка с детьми – ведение его в Посольском приказе – и учреждение им публичного в Москве училища (1703–1705).

Ф. 177 (Кабинет министров, г. Петербург). Оп. 1 (1739). Д. 70 – Отпуски из Кабинета указов в Кадетский корпус, тут же доношения и рапорты от директора оного корпуса Теттау.

Ф. 1261 (Воронцовы). Оп. 1. Д. 45 – Дневник (М. С. Воронцова?) под заголовком «Extrait de mon journal» в 15 отдельных тетрадях (1854, б/д, фр., рус.).

Ф. 1261. Оп. 1. Д. 68 – Дело о церемониале встречи, приемов и отпуска из России испанского министра герцога Де Лирия. Переводы (1727–1730, рус., исп., фр.).

Ф. 1261. Оп. 1. Д. 69 – Журнал русского посла в Лондоне Кантемира о событиях и фактах из дипломатической жизни (1732).

Ф. 1261. Оп. 1. Д. 78 – Промемория канцлера Бестужева-Рюмина и вице-канцлера М. И. Воронцова английскому послу в Петербурге Гинтфорду и посланнику Соединенных Провинций Шварцу по поводу возвращения из Германии русского вспомогательного корпуса. Копия (1740, фр.).

Ф. 1277 (Самарины). Оп. 1. Д. 144 – Путевые дневники Самарина путешествия в Германию, Швейцарию, Италию (б/д, фр.).

Ф. 1278 (Строгановы). Оп. 1. Д. 5 – Черновики писем Александра Сергеевича Строганова разным лицам (1754–60-е, фр., рус.).

Ф. 1278. Оп. 4 (ч. 1). Д. 77 – Записки барона Александра Строганова о путешествии (1752–1754, фр.).

Ф. 1289 (Щербатовы). Оп. 1. Д. 517 – Тетрадь с письмами князя Михаила Михайловича Щербатова к сыну Дмитрию Михайловичу Щербатову и к жене с приложением реестра сочинений М. М. Щербатова (1725–1789, рус., фр.).

РГИА (Российский государственный исторический архив, Санкт-Петербург)

Ф. 796 (Канцелярия Синода). Оп. 54. Д. 349 – По сенатскому ведению, об обучении юношества немецкому языку (1778).

Ф. 899 (Бобринские, гр.). Оп. 1. Д. 37 – Пьесы и рассказы, сочиненные и переписанные Бобринским, гр. Алексеем Александровичем (1870-е —1890-е).

СПбФ АРАН (Санкт-Петербургский филиал Архива Российской академии наук, Санкт-Петербург)

Ф. 3 (Комиссия Академии наук). Оп. 9. Д. 78 – Дело об экзамене иностранных учителей, присланных для аттестации в Академию наук (1757).

Ф. 3. Оп. 9. Д. 80 – Ордера советника М. И. Тауберта конференц-секретарю и профессору Г.-Ф. Миллеру, с предложением экзаменовать иностранных учителей, явившихся на аттестацию в Академию наук (1757–1758).

Ф. 119 (Гюйссен Генрих (? – 1740), барон, доктор права, дипломат, публицист). Оп. 1. Д. 4 – Письма к Гюйссену. Среди корреспондентов: Лейбниц, Яблонский, Лудольф и т. д. (1707–1731).

Ф. 764 (Бычков Афанасий Федорович (1818–1899), историк-археограф, библиограф, лексиколог, академик АН). Оп. 4. Д. 5 – Бенкендорф А. Х. Мемуары гр. Александра Христофоровича Бенкендорфа (1825–1837, фр.).

Опубликованные источники

Аксаков И. С. Биография Феодора Ивановича Тютчева. М., 1886 (репринт: Ann Arbor, 1980).

Аксаков И. С. Иван Сергеевич Аксаков в его письмах: В 3 т. М., 2003.

Аксаков К. С. Князь Луповицкий, или Приезд в деревню. М., 1856. URL: https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_003563372/.

Аксаков С. Т. Воспоминание об Александре Семеновиче Шишкове // Аксаков С. Т. Собрание сочинений. Т. 2. М., 1955. С. 266–313.

Аксакова В. С. Дневник Веры Сергеевны Аксаковой, 1854–1855 / Под ред. Н. В. Голицына, П. Е. Щеголева. М., 2009.

Алексеев П. А. Церковный словарь, или Истолкование речений славенских древних <…>. Ч. 1. М., 1773.

Апостол П. Д. Дневник (Май 1725 г. – май 1727 г.) / Пер. с фр. с предисл. А. Л. // Киевская старина. 1895. № 50 (7–8). С. 100–155.

Архив графов Мордвиновых: В 10 т. СПб., 1901–1903.

Архив князя Воронцова / Под ред. П. И. Бартенева: В 40 кн. М., 1870–1895.

Архив князя Ф. А. Куракина / Под ред. В. Н. Смольянинова. Кн. 4. Саратов, 1893.

Архив Раевских: В 5 т. СПб., 1908–1917.

Бакунин А. М. «Осуга»: Поэма / Предисл., публик., примеч. Д. И. Олейникова // Наше наследие. 1994. № 29–30. С. 50–62. URL: http://www.booksite.ru/usadba_new/world/fulltext/stihi/97.htm.

Барсов А. А. Краткие правила российской грамматики. М., 1773.

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. М., 1953–1959.

Бенкендорф А. Х. Отрывок из записок графа Александра Христофоровича Бенкендорфа // Русский архив. 1865. № 2. С. 129–140.

Бенкендорф А. Х. Император Николай I в 1828–1859 гг. (Из записок графа Александра Христофоровича Бенкендорфа) // Русская старина. 1896. Т. 86. С. 471–510; 1896. Т. 87. С. 3–27.

Бенкендорф А. Х. Император Николай I в 1830–1831 гг. (Из записок графа Александра Христофоровича Бенкендорфа) // Русская старина. 1896. Т. 88. С. 65–96.

Бенкендорф А. Х. Император Николай I в 1832 году (Из записок графа Александра Христофоровича Бенкендорфа) // Русская старина. 1898. Т. 93. С. 281–295.

Бенкендорф А. Х. Из записок графа Александра Христофоровича Бенкендорфа // Исторический вестник. 1903. Т. 91. С. 37–65.

Бенкендорф А. Х. Воспоминания. 1802–1837 / Под ред. М. В. Сидоровой, А. А. Литвина. Пер. О. В. Маринина. М., 2012.

Берлин И. История свободы. Россия / Предисл. А. Эткинда. М., 2001.

Бестужев-Марлинский А. А. Сочинения: В 2 т. М., 1958.

Бецкий И. И. Устав имперского шляхетного сухопутного кадетского корпуса учрежденного в Санкт-Петербурге для воспитания и обучения благородного российского юношества. СПб., 1766.

Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского Московского университета, за истекающее столетие <…>: В 2 т. М., 1855.

Бобринский А. Г. А. Г. Бобринский. Дневник. 1779–1786 // Козлов С. А. Русский путешественник эпохи Просвещения. Т. 1. СПб., 2003. С. 356–447.

Бродский Н. Л. (Ред.). Ранние славянофилы. М., 1910.

Валуев П. А. Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел / Под ред. П. А. Зайончковского: В 2 т. М., 1961.

Вести-Куранты. 1656 г., 1660–1662 гг., 1664–1670 г.: Иностранные оригиналы к русским текстам / Под ред. И. Майер: В 2 т. М., 2008.

Вигель Ф. Ф. Записки / Под ред. С. Я. Штрайха: В 2 т. М., 1928 (репринт: Кембридж, МА, 1974).

Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы российского Министерства иностранных дел. М., 1960– (несколько серий).

Волконская З. А. Сказание об Ольге // Дача на Петергофской дороге: Проза русских писательниц первой половины XIX века / Сост. и примеч. В. В. Ученова. М., 1986. URL: http://az.lib.ru/w/wolkonskaja_z_a/text_0060.shtml.

Волконская М. Н. Записки княгини Марии Николаевны Волконской / Под ред. кн. М. С. Волконского. СПб., 1904.

Вольтер. Избранные произведения. М., 1947.

Воронцов М. С. Автобиография // Бартенев П. И. (Ред.). Архив князя Воронцова: В 40 кн. М., 1870–1895; Т. 37. С. 1–102.

Восстание декабристов. Документы: В 23 т. М., 1925–.

Вяземский П. А. Очерки и воспоминания // Русский архив. 1877. № 3. С. 305–314.

Вяземский П. А. Характеристические заметки и воспоминания о графе Ростопчине // Русский архив. 1877. Т. 2. Вып. 5. С. 69–78. URL: http://az.lib.ru/w/wjazemskij_p_a/text_0300.shtml.

Герберштейн С. Записки о Московии / Пер. с нем. А. И. Малеина и А. В. Назаренко, науч. комм. А. В. Назаренко и др. М., 1988.

Гердер И. Г. Идеи к философии истории человечества. М., 1977.

Герцен А. И. Собрание сочинений: В 30 т. М., 1954–1965.

Герцен: см. также Herzen

Глинка С. Н. Записки Сергея Николаевича Глинки. СПб., 1895.

Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: В 14 т. М., 1940–1952.

Головкина Е. И. Елизавета де С***, или История Россиянки. Изданная в свет одною из ее соотечественниц / Пер. с фр.: В 5 т. М., 1803–1804.

Греч Н. И. Записки о моей жизни. М., 2002.

Даль В. И. Пословицы русского народа. Сборник пословиц, поговорок, речений, присловий, чистоговорок, прибауток, загадок, поверий и проч. М., 1862 (переизд. с предисл. В. Чичерова, 1957).

Дашкова Е. Р. Mon Histoire // Бартенев П. И. (Изд.). Архив князя Воронцова. Кн. 21. М., 1870–1895. С. 3–365.

Дашкова Е. Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России. М., 1987.

Дашкова Е. Р. О смысле слова «воспитание» // Смагина Г. И. (Ред.). О смысле слова «воспитание». Сочинения, письма, документы. СПб., 2001. С. 120–126.

Дашкова Е. Р. Путешествие одной российской знатной госпожи по некоторым аглинским провинциям // Смагина Г. И. (Ред.). О смысле слова «воспитание». Сочинения, письма, документы. СПб., 2001. С. 95–112.

Дашкова Е. Р. Речь при открытии императорской российской академии. 21 октября 1783 г. // Дашкова E. P. О смысле слова «воспитание». Сочинения, письма, документы / Сост., вступ. ст., примеч. Г. И. Смагиной. СПб., 2001. URL: http://az.lib.ru/d/dashkowa_e_r/text_0060.shtml.

Добролюбов Н. А. Собрание сочинений: В 9 т. М.; Л., 1961–1964.

Долгорукий И. М. На кончину Ивана Ивановича Шувалова // Сочинения Долгорукого. Т. 1. СПб., 1849. С. 38–41.

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л., 1972–1990.

[Екатерина II]. Наказ Комиссии о составлении проекта нового уложения. М., 1767.

[Екатерина II]. Записки императрицы Екатерина II. Издание Искандера [А. Герцена] / Пер. с фр. Лондон, 1859.

[Екатерина II]. Сочинения императрицы Екатерины II. На основании подлинных рукописей и с объяснительными примечаниями акад. А. Н. Пыпина. Т. 12. СПб., 1907.

[Екатерина II]. Сочинения императрицы Екатерины II. На основании подлинных рукописей и с объяснительными примечаниями акад. А. Н. Пыпина. Т. 4. Хильдесхайм; Цюрих; Нью-Йорк, 1998.

Ефремов П. А. Сочинения, письма и избранные переводы князя Антиоха Дмитриевича Кантемира / Под ред. П. А. Ефремова. 2 т. СПб., 1867–1868.

Ефремов П. А. Собрание стихотворений / Предисл. Ф. Я. Приймы. Примеч. З. И. Гершковича. 2-е изд. Л., 1956.

Загоскин М. Н. Рославлев, или Русские в 1812 году. 3-е изд. Ч. 1–4. М.: тип. Н. Степанова при Имп. театре, 1831.

Каменев Г. П. Письма // Галахов А. Д. (Ред.). Историческая хрестоматия нового периода русской словесности. Т. 2. СПб., 1864. С. 77–79.

Кантемир А. Д. Собрание стихотворений. Л., 1956.

Кантемир А. Д. Сочинения, письма и избранные переводы. Ред. П. А. Ефремова. Т. 1–2. СПб., 1867–1868.

Кантемир: см. Cantemir

Капнист В. В. Собрание сочинений: В 2 т. М.; Л., 1960.

Карамзин Н. М. Странность // Вестник Европы. 1802. № 1–2. С. 52–57.

Карамзин Н. М. История государства Российского: В 12 т. СПб., 1816–1829.

Карамзин Н. М. Избранные сочинения: В 2 т. М.; Л., 1964.

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника / Под ред. Ю. М. Лотмана, Н. А. Марченко, Б. А. Успенского. Л., 1984.

Карамзин Н. М. Письмо в «Зритель» о русской литературе // Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л., 1987. С. 449–463.

Карамзин Н. М. Исторические воспоминания и замечания на пути к Троице и в сем монастыре // Карамзин Н. М. Записки старого московского жителя: избранная проза / Под ред. В. Б. Муравьева. М., 1988. С. 285–309.

Картавов П. А. (Ред.). Ростопчинские афиши. Летучие листки 1812 года. СПб., 1904.

Керн А. П. Воспоминания Анны Петровны Керн. Три встречи с императором Александром Павловичем. 1817–1820 гг. // Русская старина. 1870. № 1. С. 227–241.

Керн А. П. Воспоминания. Дневник. Переписка / Под ред. А. М. Гордина. М., 1989.

Княжнин И. В. Несчастье от кареты. 1779 // Русская комедия и комическая опера XVIII в. / Ред., авт. вступ. ст. и коммент. П. Н. Берков. М.; Л., 1950. URL: http://az.lib.ru/k/knjazhnin_j_b/text_0050.shtml.

Княжнин И. В. Избранные произведения / Под ред. Л. И. Кулаковой. Л., 1961.

Крылов И. А. Модная лавка // Полное собрание сочинений. Т. 2. М., 1984. С. 264–339.

Крылов И. А. Урок дочкам // Полное собрание драматических сочинений. СПб., 2001. С. 407–434.

Крюденер Ю. Валери, или Письма Густава де Линара Эрнесту де Г… / Подгот. Е. П. Гречаная. М., 2000.

Кузен Ж. А. Ж. Дифференциальное и интегральное исчисление / Пер. С. Е. Гурьева. СПб., 1801.

Куракин Б. И. Жизнь князя Бориса Ивановича Куракина им самим описанная 1676 июля / 20 1709 // Архив кн. Ф. А. Куракина. Т. 1. СПб., 1890. С. 243–287.

Куракин Б. И. Записки князя Бориса Ивановича Куракина о пребывании в Англии, отъезде в Россию к армии, путешествие с царем Петром Алексеевичем в Карлсбад и о назначении своем на съезд в Утрехт. 1710–1711–1712. Писано в апреле 1712 г. // Архив кн. Ф. А. Куракина. Т. 3. СПб., 1892. С. 301–314.

Курганов Н. Г. Российская универсальная грамматика <…>. СПб., 1769.

Лабзина А. Е. Воспоминания Анны Евдокимовны Лабзиной, 1758–1828. СПб., 1914 (репринт: Кембридж, МА, 1974).

Ламанский В. И. Еврейская коллекция и непременные секреты «Академии наук» // Голос: газета политическая и литературная. 1866. № 77–78 (1–2).

Ларошфуко Ф. де. Максимы / Лабрюйер Ж. де. Характеры, или Нравы нынешнего века / Сен-Дени де Сент-Эвремон Ш. де. Избранные беседы / Клапье де Вовенарг Л. де. Введение в познание человеческого разума. Размышления и максимы / Шамфор С. Максимы и мысли. Пер. с фр. М., 2004.

Лексель А. Ю. Исследования о новой планете, открытой г. Гершелем и нареченной Георгиевою звездою, читанные в публичном собрании Санктпетербургской академии наук марта 11 дня 1783 года, А. И. Лекселем / Пер. с фр. Ивана Богаевского. СПб., 1783.

Лексель: см. также Lexell

Лелонг А. К. Воспоминания А. К. Лелонг // Русский архив. 1914. Кн. 2. С. 370–407.

Лермонтов М. Ю. Избранные произведения: В 2 т. М.; Л., 1964.

Ломоносов М. И. Полное собрание сочинений: В 10 т. М., 1950–1957.

Лукин В. И. Щепетильник (1765) // Русская комедия и комическая опера XVIII в. / Под ред. П. Н. Беркова. М.; Л., 1950. URL: http://az.lib.ru/l/lukin_w_i/text_0050.shtml.

Лунин М. С. Письма из Сибири / Под ред. И. А. Желвакова, Н. Я. Эйдельмана. М., 1987.

Макаров П. И. Новые книги. Матери соперницы, или Клевета. Сочинение Госпожи де Жанлис. М., 1803 г. В 6 ч., в 12 д. // Московский Меркурий. 1803. Ч. 4. № 11. С. 118–124.

Матвеев А. М. Русский дипломат во Франции (записки Андрея Матвеева) / Публик. И. С. Шарковой, под ред. А. Д. Люблинской. М., 1972.

Материалы для истории Императорской Академии наук: В 10 т. СПб., 1885–1900.

Мольер Ж. Б. Смешные модницы // Мольер. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 1. М.; Л., 1936.

Муравьев Н. М. Конституция // Дружинин Н. М. Революционное движение в России в XIX в. Вып. 1. М., 1958. С. 253–267, 268–288. URL: http://az.lib.ru/m/murawxew_n_m/text_0030.shtml.

Муравьев-Апостол И. М. Письма из Москвы в Нижний Новгород / Под ред. В. А. Кошелева. СПб., 2002. URL: http://az.lib.ru/m/murawxewapostol_i_m/text_0020.shtml.

Наказ Комиссии о сочинении проекта нового уложения Екатерины II. Изд. подг. Н. Ю. Плавинской. М., 2018.

Нарышкина Е. А. Мои воспоминания. Под властью трех царей / С предисл. и примеч. Е. В. Дружинина. М., 2014.

Никитенко А. В. Дневник / Под ред. Н. Л. Бродского: В 3 т. М., 1955–1956.

Николаева М. С. Черты старинного дворянского быта. Воспоминания Марьи Сергеевны Николаевой // Русский архив. 1893. № 9. С. 107–120; № 10. С. 129–196.

Николай I. Записные книжки великого князя Николая Павловича, 1822–1825 / Под ред. М. В. Сидоровой и М. Н. Силаевой. М., 2013.

Николай II. Дневники императора Николая II, 1894–1918 / Под ред. С. В. Мироненко. М., 2011. 2 т.

Новейший, самый полный и подробный письмовник, или Всеобщий секретарь <…>. 2 т. М., 1812–1813.

Новейший, самый полный и подробный письмовник, или Всеобщий секретарь <…>. 4 т. М., 1815.

Новейший, самый полный и подробный письмовник, или Всеобщий секретарь <…>. 4 т. СПб., 1822.

О немецких школах в Москве в первой четверти XVIII в. (1701–1715 гг.). Документы моск. арх. / Сост. С. А. Белокуровым, А. Н. Зерцаловым. М., 1907.

Одоевский В. Княжна Мими // Русская светская повесть первой половины XIX века. М., 1990. С. 75–114.

Олеарий А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно / Введение, пер., примеч. и ук. А. М. Ловягина. СПб., 1906.

Павлов Н. Ф. «Evans» // Москвитянин. 1849. № 3. Февраль. Кн. 1. Разд. 5. С. 75–76.

Паллас П. С. Сравнительные словари всех языков и наречий / Linguarum totius orbis vocabularia comparativa. Ч. 1. Т. 1–2. СПб., 1787–1789.

Панаев И. И. Литературные воспоминания. М., 1950.

Письмовник, содержащий разные письма, прошения, записки <…>. СПб., 1788; СПб., 1793.

Плеханов Г. В. Собрание сочинений: В 24 т. М.; Л., 1923–1927.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое. С 1649 по 12 декабря 1825 г.: В 45 т. СПб., 1830.

Полный письмовник или всеобщий секретарь <…>: В 4 т. М., 1812–1813.

Попова М. Н. Теодор-Генрих Чуди и основанные им в 1755 г. журнал «Le Caméléon littéraire» // Известия АН СССР. Отдел гуманитарных наук. 1929. № 1. С. 17–48.

Порошин С. А. Семена Порошина записки, служащие к истории Его Императорского Высочества, благоверного государя цесаревича и великого князя Павла Петровича, наследника престолу российского. СПб., 1844.

Прокопович Ф. Сочинения / Под ред. И. П. Еремина. М.; Л., 1961.

[Пуфендорф С. фон]. Введение, в гисторию европейскую чрез Самуила Пуфендорфия, на немецком языце сложенное. Таже чрез Иоанна Фридерика Крамера, на латинский переложенное. Ныне же повелением Великаго Государя, Царя, и Великаго Князя, Петра Перваго, всероссийскаго императора на российский с латинскаго переведенное. СПб., 1718.

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. М.; Л., 1937–1949.

Радищев А. Н. Полное собрание сочинений: В 3 т. М.; Л., 1938–1952.

Рахманный. Женщина-писательница // Библиотека для чтения. Т. 23. Ч. 1. 1837. C. 15–134.

Ростопчин Ф. В. Записка о мартинистах, представленная в 1811 году графом Ростопчиным великой княгине Екатерине Павловне // Русский архив. 1875. Кн. 3. С. 75–81.

Ростопчин Ф. В. Ох, Французы! / Сост., вступ. ст., примеч. Г. Д. Овчинникова. М., 1992.

Русские портреты. Т. 1. М., 1999.

Сборник материалов для истории Императорской Академии наук в XVIII веке / Под ред. А. Куника. Ч. 1. СПб., 1856.

Светов В. П. Краткие правила к изучению языка российского, с присовокуплением кратких правил российской поэзии или науки писать стихи, собранные из новейших писаний в пользу обучающегося юношества Васильем Световым. М., 1790.

Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания / Под ред. С. В. Житомирской. М., 1989.

Словарь Академии Российской: В 6 т. СПб., 1789. URL: http://www.runivers.ru/lib/book3173/.

Соколов П. И. Начальные основания российской грамматики. СПб., 1788.

Сумароков А. П. Ссора у мужа с женой // Русская комедия и комическая опера XVIII в. Редакция текста, вступительная статья и комментарии П. Н. Беркова. М.; Л., 1950. URL: http://az.lib.ru/s/sumarokow_a_p/text_0410.shtml.

Сумароков А. П. Синав и Трувор. Трагедия Александра Сумарокова. СПб., 1751.

Сумароков А. П. Избранные произведения. Л., 1957.

Сумароков А. П. Чудовищи // Сумароков А. П. Драматические произведения. Л., 1990. URL: http://az.lib.ru/s/sumarokow_a_p/text_0370.shtml.

Таллемант П. Езда в остров любви. Переведена с французского на русской чрез студента Василия Тредиаковского. СПб., 1730.

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. М.; Л., 1928–1958.

Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. 1. М., 1978.

Тредиаковский В. К. Предъизъяснение об ироической пииме // Тилемахида, или, Странствование Тилемахова сына Одиссеева <…>: В 2 т. СПб., 1766. URL: https://books.google.co.uk/books?id=vWZmAAAAcAAJ.

Тредиаковский В. К. Сочинения Тредьяковского. Т. 1–3. СПб., 1849.

Тредиаковский В. К. Избранные произведения. М.; Л., 1963.

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем: В 28 т. М.; Л., 1961–1968.

Тургенев Н. И. Россия и русские / Пер. с фр. и ст. С. В. Житомирской; коммент. А. Р. Курилкина. М., 2001.

Тутолмин Т. И. Положение общества дворянскаго Тверскаго наместничества, и План училища, учреждаемаго в Твери, на общественном дворянском иждивении. [М.], 1779.

Тютчев Ф. И. Полное собрание сочинений и писем / Под ред. Н. Скатова и др.: В 6 т. М., 2002–2004.

Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров. Воспоминания, дневник, 1853–1882 / Под ред. С. В. Бахрушина. М., 1928–1929.

Улыбышева: см. Oulibicheff

Уставы Российской академии наук. М., 2009.

Фигнер В. Н. Запечатленный труд. Воспоминания: В 2 т. М., 1964.

Флетчер Дж. О государстве русском. СПб., 1906.

Фок М. фон. Письма М. М. [sic] Фока к Александру Христофоровичу Бенкендорфу (перевод с французского) // Русская старина. 1881. № 32. С. 168–194, 303–336, 519–560.

Фок М. фон. Гр. Александр Христофорович Бенкендорф о России в 1827–1830 гг. // Красный архив. 1929. № 37. С. 138–174.

Фок М. фон. Гр. А. Х. Бенкендорф о России в 1827–1830 гг. // Красный архив. 1930. № 38. С. 109–147.

Фонвизин Д. И. Бригадир. 1769.

Фонвизин Д. И. Собрание сочинений / Под ред. Г. П. Макогоненка: 2 т. М.; Л., 1959.

Фонтенель Б. де. Разговоры о множестве миров господина Фонтенеля парижской академии наук секретаря. СПб., 1740.

Хвостов Д. И. Русской француз, комедия в трех действиях. Б.м., 1783.

Хвостов Д. И. Русской парижанец. Комедия в трех действиях Дмитрия Хвостова 1783 году. СПб., 1787.

Хвощинская Е. Ю. Воспоминания Елены Юрьевны Хвощинской (Рожденной княжны Голицыной) // Русская старина. 1897. № 3. С. 513–533; № 4. С. 159–178; № 5. С. 357–374; № 9. С. 593–606; 1898. № 3. С. 559–585; № 4. С. 137–148; № 5. С. 407–421; № 6. С. 631–644; № 7. С. 157–174.

Хвощинская Е. Ю. Воспоминания Елены Юрьевны Хвощинской (рожденной княжны Голицыной). СПб., 1898.

Хемницер И. И. Полное собрание сочинений / Под ред. Н. Л. Степанова, Л. Е. Боброва, В. Е. Вацуро. М.; Л., 1963.

Херасков М. М. Рассуждение о российском стихотворстве / Предисл. и пер. П. Беркова // Литературное наследство. 1933. № 9–10. С. 287–294.

Хомяков А. С. Избранные сочинения. Нью-Йорк, 1955.

Хомяков А. С. Полное собрание сочинений: В 8 т. М., 1886–1906.

Храповицкий А. В. Любовный лексикон / Пер. с фр. А. В. Храповицкого. СПб., 1786.

Храповицкий А. В. Памятные записки А. В. Храповицкого, статс-секретаря Екатерины Второй. Издание полное / С примеч. Г. Н. Геннади. М., 1862.

Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма: В 2 т. М., 1991.

Чаадаев П. Я. Избранные труды / Вступ. ст., коммент. и подготовка текста М. Велижева. М., 2010.

Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений: В 16 т. М., 1939–1953.

Чичерин Б. Н. Из моих воспоминаний. По поводу дневника Н. И. Кривцова // Русский архив. 1890. № 4. С. 501–525.

Шафиров П. П. Рассуждение, какие законные причины его царское величество Петр Первый <…> к начатию войны против короля Карола 12 Шведского в 1700 году имел <…>. СПб., 1717; 2-е изд., 1721.

Шишков А. Разсуждение о любви к Отечеству // Чтение в Беседе любителей Рускаго слова. Кн. 5. СПб.: В Медицинской Типографии, 1812. С. 3–54.

Шишков А. С. Рассуждение о старом и новом слоге Российского языка. СПб., 1813.

Шишков А. С. Собрание сочинений и переводов адмирала Шишкова: В 17 т. СПб., 1818–1839.

Шишков А. С. Двенадцать собственноручных писем адмирала Александра Семеновича Шишкова. СПб., 1841.

Шишков А. С. Рассуждение о красноречии Священного Писания, и о том, в чем состоит богатство, обилие, красота и сила российского языка, и какими средствами оный еще более распространить, обогатить и усовершенствовать можно, читанное в годичное Императорской Российской Академии собрание, бывшее в 3-й день декабря 1810 года // Галахов А. Д. (Ред.). Историческая хрестоматия нового периода русской словесности. Т. 2. СПб., 1861–1864. C. 92–95.

Шишков А. С. Рассуждение о любви к отечеству // Галахов А. Д. (Ред.). Историческая хрестоматия нового периода русской словесности. Т. 2. СПб., 1861–1864. С. 99–101.

Шишков А. С. Нечто о Карамзине // Сапченко Л. А. (Отв. ред.). Карамзин: pro et contra. СПб., 2006. С. 223–224.

Щербатов М. М. Избранные труды / Сост., авт. вступ. статьи и комментариев С. Г. Калинина. М., 2010.

Щербатов М. М. Переписка князя М. М. Щербатова / Введение и коммент. С. Г. Калининой. М., 2011.

Юности честное зерцало, или Показание к житейскому обхождению. СПб., 1717.

Якушкина А. В. Дневник Анастасии Васильевны Якушкиной // Новый мир. 1964. № 64. С. 138–152.

Alexander I. Alexandre I-er et le prince Czartoryski. Correspondance particulière et conversations. 1801–1823 / Publ. par le prince Ladislav Czartoryski, avec une introd. par Charles de Mazade. P., 1865.

Ancelot J. A. F. P. Ode sur le couronnement de l’ Empereur Nicolas I. M., 1826.

Ancelot J. A. F. P. Six mois en Russie: Lettres écrites à M. X.-B. Saintines en 1826 à l’ époque du couronnement de S. M. l’ Empereur. P., 1827.

Ariane et Bacchus: Cantate qui doit être exécutée à St. Pétersbourg l’ année MDCCCII, Mise en scène par Mr. Antonolini, et traduite en français par Mr. Dalmas, Acteur au Service de S. M. I. St-Pétersbourg, 1802.

Bariatinskoy Prince A. Quelques heures de loisir à Toulchin. M., 1824.

Bellegarde J. B. Morvan de. L’ éducation parfaite. Contenant les manières bienséantes aux jeunes gens de qualité, & des maximes, & des réfléxions propres à avancer leur fortune. Amsterdam, 1710.

Beloselsky, Prince. Épître du Prince de Beloselsky, Russe, à M. de Voltaire // Mercure de France. May 1775. P. 176–178. URL: https://babel.hathitrust.org/cgi/pt?id= mdp.39015065738182;view=1up;seq=616;size=150.

Beloselsky, Prince. De la Musique en Italie. Par le Prince de Beloselsky, de l’ Institut de Bologne. La Haye, 1778. (репринт: Bologna, 1969). URL: https://books.google.co.uk/books?id=ncQwAQAAMAAJ.

Beloselsky, Prince. Poésies françoises d’ un Prince étranger. P., 1789.

Beloselsky, Prince. Dianyologie, ou Tableau philosophique de l’ entendement. Dresde, 1790; др. изд.: 1791.

Berry L. E., Crummey R. O. (Eds). Rude and Barbarous Kingdom: Russia in the Accounts of the Sixteenth-Century English Voyagers. Wisconsin, 1968.

Betzky I. I. Les plans et les statuts des différents établissements ordonnés par Sa Majesté impériale Catherine II. Pour l’ éducation de la jeunesse, et l’ utilité générale de son Empire. 2 vol. Amsterdam, 1774–1775.

Bibliothèque germanique ou histoire littéraire de l’ Allemagne, de la Suisse, et des pays du Nord. Vol. 8. Amsterdam, 1724.

Bisha R., Gheith J. M., Holden C., Wagner W. G. (Eds). Russian Women, 1698–1917: Experience and Expression, An Anthology of Sources. Bloomington; Indianapolis, 2002.

Bouhours D. Les entretiens d’ Ariste et d’ Eugène. P., 1671. URL: https://books.google.ru/books?id=DG1NAAAAcAAJ.

Boulainvilliers H. de. Histoire de l’ ancien gouvernement de la France. Amsterdam, 1727.

Bourgoing P.-C.-A. de. Politique et moyens d’ action de la Russie. P., 1849.

Bulgarin F. V. Ivan Wyjighine ou le Gilblas russe; traduit du russe par Ferry de Pigny. P., 1829.

Bulgarin F. V. Pétre Ivanovitch, suite du Gilblas russe; traduit du russe par Ferry de Pigny. P., 1832.

Bulgarin F. V. et al. Les Conteurs russes, ou nouvelles, contes et traditions russes; par Boulgarine, Karamzine, Narejni, Pogodine, Orlof, Pogorelsky, Panaief, Fédorof, Aladine, A. Pouchkine, Batiouchkof, Bestoujef, etc. / Tr. par Ferry de Pigny et J. Haquin; Avec une préface et des notes par E. H. P., 1833.

Callières F. de. De la manière de négocier avec les souverains. De l’ utilité des Négociations, du choix des Ambassadeurs et des Envoyez, et des qualitéz necessaires pour réüssir dans ces emplois. Amsterdam, 1716.

Caméléon littéraire. Ouvrage périodique. Par l’ Auteur du Philosophe au Parnasse. St-Pétersbourg, 1755.

Cantemir A. Satyres du Prince Cantemir. Traduites du Russe en François, avec l’ histoire de sa vie. L., 1750.

Cantemir D. Histoire de l’ Empire Othoman, où se voyent les causes de son aggrandissement et de sa décadence avec les notes très instructives. Par S. a. S. Demetrius Cantemir, prince de Moldavie / Trad. par M. de Joncquieres. 2 vols. P., 1743.

Caraccioli L.-A., Marquis de. L’ Europe française, par l’ auteur de La Gaité. Turin, 1776.

Carew R. The Excellencie of the English Tongue // Camden W. Remains, concerning Britain. L., 1674. P. 48–59.

Castiglione B. The Book of the Courtier / Transl. and with introduction by George Bull. Harmondsworth, 1967.

Catherine II de Russie – Friedrich Melchior Grimm. Une correspondance privée, artistique et politique au siècle des Lumières / Dir. par Sergueï Karp. Vol. 1. 1764–1778. Ferney-Voltaire; M., 2016.

[Catherine II]. Antidote, ou examen du mauvais livre superbement imprimé intitulé: Voyage en Sibérie fait par ordre de roi en 1761 <…>. St-Pétersbourg, 1770.

[Catherine II]. The antidote; or an enquiry into the merits of a book, entitled A journey into Siberia, made in MDCCLXI in Obedience to an Order of the French King <…> Translated into English by a Lady, and Dedicated, with Permission, to her Imperial Majesty the Czarina. L., 1772.

Catherine the Great’s Instruction (Nakaz) to the Legislative Commission, 1767 / Ed. and with an introduction by Paul Dukes. Newtonville, 1977.

Chappe d’ Auteroche J. Chappe d’ Auteroche: voyage en Sibérie fait par ordre du roi en 1761 / Dir. par Michel Mervaud. 2 vol. Oxford, 2004; Vol. 1 (édition critique par Michel Mervaud); Vol. 2 (Michel Mervaud, introduction et apparat critique; Pinault Sorensen M. Le prince et les dessinateurs et graveurs du «Voyage en Sibérie»).

Chouvalov A. P. Lettre d’ un jeune Seigneur russe // Année littéraire. 1760. Vol. 7. Genève, 1966. P. 415–417.

Chouvalov A. P. Épître de Mr le comte Schowalow à Mr de Voltaire // Journal Encyclopédique. 1765. Octobre 1. P. 121–122.

Chouvalov A. P. Vers d’ un russe à M. de la Harpe, à l’ occasion d’ un fragment de son Épître sur le Luxe, cité dans le Mercure du mois de Mars de cette année // Mercure de France. 1773. Juillet. Vol. 1. P. 49–50.

Chouvalov A. P. Épître à Ninon Lenclos. Par M. le comte de Schouvaloff, chambellan de l’ impératrice de Russie // Journal Encyclopédique. 1774. Mai. P. 501–503.

Clairmont C. et al. The Clairmont Correspondence: Letters of Claire Clairmont, Charles Clairmont, and Fanny Imlay Godwin / Ed. by Marion Kingston Stocking. Vol. 1 (1808–1834). Baltimore; L., 1995.

Couronnement de S. M. l’ Empereur Nicolas I-er. M., 1826.

Cross A. (Ed.). Russia under Western Eyes, 1517–1825. L., 1971.

Custine A., marquis de. La Russie en 1839. 4 vol. P., 1843.

Custine A., marquis de. Russia / Transl. and abridged from the French. L., 1854.

Dashkova E. R. Memoirs of the Princess Daschkaw, Lady of Honour to Catherine II <…> comprising letters of the Empress, and other correspondence. Edited from the originals, by Mrs. W. Bradford. L., 1840.

Dashkova E. R. The Memoirs of Princess Dashkova: Russia in the Time of Catherine the Great / Ed. by Kyril Fitzlyon. L., 1958.

Dashkova E. R. Mémoires de la princesse Daschkoff dame d’ honneur de Catherine II impératrice de toutes les Russies. P., 1989.

Description des représentations allégoriques du feu d’ artifice tiré devant le Palais d’ Hiver en l’ honneur de Sa Majesté Impériale Elisabeth Petrowna souveraine de toutes les Russies etc. et pour témoignage de la sincérité et de la vivacité des vœux de tout l’ Empire à l’ occasion du Nouvel An 1759. St-Pétersbourg, 1759.

Description du sacre et du couronnement de L. M. I. l’ Empereur Alexandre III et l’ Impératrice Marie Féodorovna. St-Pétersbourg, 1887.

Description du sacre et du couronnement de Leurs Majestés Impériales L’ Empereur Alexandre II et L’ Impératrice Marie Alexandrovna. S. l., 1856.

Die Berliner und die Petersburger Akademie der Wissenschaften im Briefwechsel Leonhard Eulers / Hrsg. von Adolf P. Juškevič und Eduard Winter. T. 1–3. Berlin, 1959, 1961, 1976.

Dolgoroukoff P. La vérité sur la Russie, par le prince Pierre Dolgoroukow. P., 1860.

Dreux du Radier J.-Fr. Dictionnaire d’ amour dans lequel on trouvera l’ explication des termes les plus usités dans cette langue. Par M. de ***. La Haye, 1741.

Du Bellay J. Défense et illustration de la langue française. Bruxelles, 1875.

Du Loup C. Rapport à S.Exc. le ministre de l’ Instruction publique sur l’ enseignement de la langue française en Russie. St-Pétersbourg, 1896.

Dupaty, Charles-Marguerite-Jean-Baptiste Mercier. Lettres sur l’ Italie en 1785. Paris, 1788. 2 vol.

Encyclopédie, Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers, par une Société de Gens de lettres. 35 vols. P., 1751–1780.

Estat, Baron d’. Lali et Sainval: Drame en trois actes en vers libres, représenté pour la première fois par les Comédiens François de S. M. l’ Impératrice de toutes les Russies le 20. de Juin (V. S.) 1784. St-Pétersbourg, 1784.

Euler L. Lettres à une princesse d’ Allemagne sur divers sujets de physique et de philosophie. 3 vol. St-Pétersbourg, 1768–1772.

Euler L. Élémens d’ algèbre, par Léonard Euler, traduits de l’ allemand, avec des notes et des additions. Nouvelle édition revue et corrigée. 2 vol. St-Pétersbourg, et se trouve à Paris, 1798.

Euler L. Leonhard Euler Briefwechsel. Beschreibung, Zusammenfassung der Briefe und Verzeichnisse / Hrsg. von Adolf P. Juškevič, Vladimir I. Smirnov und Walter Habicht. Basel, 1975.

Fichte J. G. Addresses to the German Nation / Transl. by R. F. Jones and G. H. Turnbull. Chicago; L., 1922.

[Fircks F. I.], Schédo-Ferroti D. K. [псевдоним]. Lettres sur les chemins de fer en Russie. 2e éd. Berlin, 1858.

[Fircks F. I.], Schédo-Ferroti D. K. [псевдоним]. Études sur l’ avenir de la Russie. Berlin, в т. ч.: 1. La Libération des paysans. 4-е изд. (1859); 2. Les Principes du gouvernement et leurs conséquences. 3-е изд. (1860); 3. Malversations et remèdes. 2-е изд. (1858); 4. La Noblesse. 2-е изд. (1859); 5. Le Militaire (1860); 6. Les Serfs non encore libérés (1861); 7. La Tolérance et le schisme religieux en Russie (1863); 8. Que fera-t-on de la Pologne? 2-е изд. (1865); 9. Le Nihilisme en Russie (1867); 10. Le Patrimoine du peuple (1868).

Fletcher G. Of the Rus Commonwealth / Ed. by Albert J. Schmidt. Ithaca; N. Y., 1966.

Fondet E. L’ enseignement de la langue française en Russie et en particulier dans les instituts. M., 1895.

Fontenelle B. de. Éloge du Czar Pierre I. S. l., [1727].

Fonvizin D. I. Dramatic Works of D. I. Fonvizin / Ed. by Marvin Kantor. Frankfurt am Main, 1974.

Fonvizin D. I. The Political and Legal Writings of Denis Fonvizin / Transl. and with notes and an introduction by Walter Gleason. Ann Arbor, 1985.

Fonvizine D. I. Lettres de France (1777–1778) / Transl. and ed. by Henri Grosse, Jacques Proust, and Piotr Zaborov. P.; Oxford, 1995.

Frederick II. Mémoires pour servir à l’ histoire de la maison de Brandebourg. Vol. 2. Berlin, 1767.

Frederick II. De la littérature allemande; des défauts qu’on peut lui reprocher; quelles en sont les causes; et par quels moyens on peut les corriger. Berlin, 1780.

Fuss N. Leçons d’ algèbre à l’ usage du Corps Impérial des Cadets nobles / Tirées des Elemens d’ Algèbre de feu M. Léonard Euler par Nicolas Fuss. St-Pétersbourg, 1791.

Gagarin I. S. Lettre à une dame russe sur le dogme de l’ immaculée conception. 4 vol. P., s. a.

Gagarin I. S. La Russie sera-t-elle catholique? P., 1856.

Gagarin I. S. Les starovères, l’ église russe et le pape. P., 1857.

Gagarin I. S. Réponse d’ un Russe à un Russe: Sur la réunion de l’ église orientale avec l’ église romaine par le P. Gagarin. P., 1860.

Gagarin I. S. Tendances catholiques dans la société russe. P., 1860.

Gagarin I. S. La primauté de St. Pierre et les livres liturgiques de l’ église russe. P., 1863.

Gagarin I. S. La réforme du clergé russe. P., 1867.

Gagarin I. S. Les églises orientales unies. P., 1867.

Gagarin J., Charles D. Etudes de théologie, de philosophie et d’ histoire publiées par les pères Charles Daniel et Jean Gagarin de la Compagnie de Jésus. 6 vols. P., 1857–1861.

Gay D. Vers adressés à l’ Empereur des Russies à l’ occasion des avantages remportés sur les Suédois et de la conquête de la Finlande. S. l., 1808.

Gerebtzoff N. de. Essai sur l’ histoire de la civilisation en Russie. 2 vols. P., 1858.

Gmelin J. G. Reise durch Sibirien. 4 vol. Göttingen, 1751–1752.

[Golenishchev – Kutuzov P.]. Poésies d’ un Russe. M., 1811.

Golitsyn B. V. Aurore, Diogène et Glycère // Almanach littéraire ou Étrennes d’ Apollon. Vol. 4. P., 1788. P. 1–6.

Golitsyn D. A. Traité ou description abrégée et méthodique des minéraux. Neuwied, 1794; 2e éd. P., 1801.

Golitsyn D. A. De l’ esprit des économistes ou les économistes justifiés d’ avoir posé par leurs principes les bases de la révolution française <…>. Brunswick, 1796.

Golovkina E. I. Elisabeth de S, ou l’ histoire d’ une russe écrite par une de ses compatriotes. 3 vol. P., 1802.

Golovkina E. I. Alphonse de Lodève, par Mme la Comtesse de G***. 2 vol. M., 1807; 2 éd. P., 1809.

Golovkine A., comte. Mes idées sur l’ éducation du sexe, ou précis d’ un plan d’ éducation pour ma fille. Mannheim; L., 1778.

Golowkin F. La Princesse d’ Amalfi. P., 1821.

Gombaud, chevalier de Méré. Œuvres posthumes de M. le chevalier de Méré. P., 1700.

Guazzo S. The Civile Conversation of M. Steeven Guazzo / Transl. by George Pettie and Barth Young. L.; N. Y., 1925.

Gurowski A., comte. La Vérité sur la Russie et sur la révolte des Provinces Polonaises. P., 1834.

Haxthausen A. von. The Russian Empire: Its People, Institutions and Resources. 2 vols. / Transl. by Robert Faire. L., 1856.

Herberstein S. von. Rerum Moscoviticarum Comentarii, англ. пер. Description of Moscow and Muscovy, 1557 / Ed. by Bertold Picard, transl. by J. B. C. Grundy. L., 1969.

Herder J. G. Briefe zur Beförderung der Humanität. 10 vol. Riga, 1793.

Herder J. G. Ideen zur Geschichte der Menschheit. Th. 2. Ausgewählte Werke in einem Band. Stuttgart; Tübingen, 1844. S. 769–829.

Herzen A. My Past and Thoughts: The Memoirs of Alexander Herzen / Transl. by Constance Garnett, revised by Humphrey Higgens. 4 vols. L., 1968.

Herzen: см. также Герцен

Histoire de l’ Académie royale des sciences et belles lettres [1747–1755]. Berlin, 1749–1757.

Kantemir A. D. Heinrich Eberhards Freyherrn von Spilcker, Königl. Preuß. Flügeladjutantens und Obristlieutenants, der Königl. Deutschen Gesellschaft zu Königsberg Ehrenmitglieds, versuchte freye Uebersetzung der Satyren des Prinzen Kantemir: nebst noch einigen andern poetischen Uebersetzungen und eigenen Gedichten, auch einer Abhandlung von dem Ursprunge, Nutzen und Fortgange der Satyren, und der Lebensbeschreibung des Prinzen Kantemir / Hrsg. und mit einer Vorr. begleitet von C. Mylius. Berlin, 1752.

Karamzin N. M. Lettre au Spectateur du Nord // Le Spectateur du Nord, Journal politique, littéraire et moral. Vol. 4. 1797. P. 53–71.

Karamzin N. M. Selected Prose of N. M. Karamzin / Ed. by Henry M. Nebel. Evanston, 1969.

Karamzin N. M. Nikolai Karamzin: Letters of a Russian Traveller, 1789–1790 / Transl. and ed. by Andrew Kahn. Oxford, 2003.

Khomiakoff A. S. L’ Eglise Latine et le Protestantisme au point de vue de l’ Eglise d’ Orient. Recueil d’ articles sur des questions religieuses, écrits à différentes époques et à diverses occasions. Lausanne; Vevey, 1872.

[Khomiakov A. S.] Quelques mots par un chrétien orthodoxe sur les communions occidentales, à l’ occasion d’ une brochure de M. Laurentie. P., 1853.

Khomiakov A. S. French Writings // Jakim B., Bird R. (Eds). On Spiritual Unity: A Slavophile Reader. N. Y., 1998. P. 57–139.

Krüdener J. de. Valérie. P., 1884. https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k201383g/f4.image.

Krüdener J. de. Écrits de Mme de Krüdener // Thèse complémentaire / éd. par Michel Mercier. Université de Paris IV, 1972.

Krylov I. A. Fables russes tirées du recueil de M. Kriloff, et imitées en vers français et italiens par divers auteurs; précédées d’ une introduction française de M. Lémontey, et d’ une préface italienne de M. Salfi. Publiées par M. le comte Orloff. Ornées du portrait de M. Kriloff et de cinq gravures. 2 vols. P., 1825.

Kurakin A. B. Souvenirs d’ un voyage en Hollande et en Angleterre par le P. A. K. durant les années 1770, 1771 et 1772. St-Pétersbourg, 1815.

Kurakina N. I., Kurakin F. A. Souvenirs des voyages de la princesse Natalie de Kourakine, 1810–1830: Paris, Vienne, Carlsbad, etc. M., 1903.

[Labenskii] J. P. Poésies, par Jean Polonius. P., 1827.

[Labenskii] J. P. Empédocle, vision poétique, suivie d’ autres poésies, par Jean Polonius. P., 1829. URL: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k6510343g.

[Labenskii] J. P. Érostrate, poème, par M. X. Labensky. P., 1840. URL: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k8762k.

Lacombe J. Histoire des révolutions de l’ empire de Russie. Amsterdam; P., 1760.

Lambert de Guérin J.-G., Choisy F.-T. de. Le Prince Kouchimen: Histoire tartare, et Don Alvar del Sol: Histoire napolitaine. P., 1710.

Laurentie P.-S. La Papauté, Réponse à M. de Tutcheff, Conseiller de Sa Majesté l’ Empereur de Russie. P., 1852.

Le Laboureur L. Avantages de la langue française sur la langue latine. P., 1669.

Leatherbarrow W. J., Offord D. C. (Eds). A Documentary History of Russian Thought: From the Enlightenment to Marxism. Ann Arbor, 1987.

Lexell A. J. Recherches et calculs sur la vraie orbite elliptique de la Comète de l’ an 1769 et son tems périodique, executées sous la direction de Mr. Leonhard Euler. St-Pétersbourg, 1770.

Lexell A. J. Réflexions sur le temps périodique des comètes en général, et principalement sur celui de la comète observée en 1770 / Présentées à l’ Académie Impériale des sciences de St. Pétersbourg, dans son assemblée publique, du 13. octobre 1778. St-Pétersbourg, [1778].

Lexell A. J. Recherches sur la nouvelle planète, découverte par monsieur Herschel et nommée Georgium Sidus / Lu ёs à l’ assemblée publique de l’ Académie Impériale des sciences de St. Pétersbourg, le 11. de mars 1783. St-Pétersbourg, [1783].

Locatelli F. Lettres moscovites. P., 1736 (переизд.: Kessinger Publishing, 2010).

Luzier L. de. Les noces de Mars. Fête héroi-lyrique en deux actes: Ornée de musique et ballets, précédée d’ un prologue, et composée à l’ occasion du mariage de Son Altesse Impériale monseigneur le grand duc avec Son Altesse sérénissime madame la princesse Juliane Henriette de Saxe-Cobourg. St-Pétersbourg, 1796.

Lyall R. The Character of the Russians, and a Detailed History of Moscow. L., 1823. URL: https://books.google.co.uk/books?id=6OJbAAAAcAAJ.

Maria Pavlovna. Die frühen Tagebücher der Erbherzogin von Sachsen-Weimar-Eisenach / Hrsg. von Katja Dmitrieva, Viola Klein. Köln; Weimar; Wien, 2000.

Marque J. U. Le couronnement du Tzar Alexandre III. St-Pétersbourg, 1883.

Martens G. F. Recueil des traités et conventions conclus par la Russie avec les puissances étrangères. 15 vol. St-Pétersbourg, 1874–1909.

Mauvillon E. de. Histoire de Pierre I, surnommé le Grand, Empereur de toutes les Russies <…>. Amsterdam; Leipzig, 1742.

Mémoires en forme de manifeste sur le procez criminel jugé et publié à S. Pétersbourg en Moscovie le 25 Juin 1718, contre le Czarevitch Alexei, Fils aîné de Sa Majesté Czarienne, convaincu de faction, rebellion et désobéissance envers son Père et Seigneur Souverain. Pour servir d’ instruction aux enfans de tous états et condition sur le respect et la soumission qu’ils doivent rendre à leur Pères et Souverains. Nancy, 1718.

Mestschersky E. De la Littérature russe: Discours prononcé à l’ Athénée de Marseille. Marseille, 1830.

Mestscherski E. Les Boréales, par B. de G. et le prince Elim Mestscherski. P., 1839.

Mestscherski E. Les Roses noires. P., 1845.

Mestscherski E. Les poètes russes traduits en vers français par le prince Elim Mestscherski. 2 vol. P., 1846.

Milton J. Complete Works of John Milton. 8 vols. New Haven; L., 1953–1982.

Mottraye A. de la. Voyages en Anglois et en François d’ A. de la Mottraye en diverses Provinces et Places de la Prusse Ducale et Royale, de la Russie, de la Pologne etc. <…>. La Haye, 1732.

Murat J. Le couronnement de l’ Empereur Alexandre II. P., 1857.

Murray J. Handbook for Travellers in Russia, Poland and Finland. L., 1865.

[Das] Neueste aus der anmuthigen Gelehrsamkeit. Leipzig, 1751–1762.

Nestesuranoi I. Memoires du règne de Pierre-le-Grand <…> par le B. Iwan Nestesuranoi. 4 vol. La Haye, 1725–1726 (последующие изд. 1730 и 1740 гг.).

Neuville F. de la. Relation curieuse et nouvelle de Moscovie. P., 1698.

Nikitenko A. V. The Diary of a Russian Censor: Aleksandr Nikitenko / Abridged, ed. and transl. by Helen Saltz Jacobson. Amherst, 1975.

Niqueux M. (Dir.). Correspondance en français entre Alexis Konstantinovitch Tolstoï et Boleslav Markévitch (1858–1875): Controverses littéraires et politiques. Lyon, 2015.

Olearius A. Beschreibung der moskowitischen und persischen Reise / Transl. and ed. by Samuel Baron as The Travels of Olearius in Seventeenth-Century Russia. Stanford, 1967.

Orlov G. Lettre écrite de Saint-Pétersbourg, par M. le comte Orloff à M. J.-J. Rousseau // Mémoires secrets de Bachaumont. P., 1883. P. 221–222.

Orlov-Davidov V. P., comte. Réflexions préalables sur les bases proposées au mode d’ émancipation des serfs en Russie, par un député d’ un Comité provincial. P., 1859.

Oubilicheff E. Épines et lauriers suivis du «Juif errant», de la «Nonne sanglante» et de quelques essais de vers russes, par Mlle Elise d’ Oulibicheff. M., 1846.

Oubilicheff E. Journal d’ une solitaire. M., 1853.

Ozerov V. A. Fingal, tragédie en trois actes, traduite du russe, en vers français, par Hre Jh Dalmas. St-Pétersbourg, 1808.

P***. Les Manes de Pierre le Grand au couronnement d’ Alexandre: Cantate par l’ abbé P***. M., 1801.

Pallas P. S. Observations sur la formation des montagnes et les changemens arrivés au globe, particulièrement à l’ égard de l’ Empire Russe / Lues à l’ Assemblée publique de l’ Académie Impériale des sciences de Russie du 23 juin, 1777 que monsieur le comte de Gothland daigna illustrer de sa présence, par P. S. Pallas, académicien de Pétersbourg, membre de l’ Académie roiale de Stokholm, de celle d’ Allemagne, et de Societés de Londres, de Berlin et économique de Russie. St-Pétersbourg, [1777].

Pallas P. S. Modèle du vocabulaire qui doit servir à la comparaison de toutes les langues. [St. Pétersbourg]: S. n., [1785].

Pallas P. S. Tableau physique et topographique de la Tauride tiré du journal d’ un voyage fait en 1794. St-Pétersbourg, 1796.

Pavlof C. Les Préludes. P., 1839.

Piccard E. F. L’ enseignement de la langue française. I. Introduction. St-Pétersbourg, 1900.

Pigny F. de. Traits de la vie des Russes à l’ époque de Pierre le Grand. Histoire succincte de Ménchikof. St-Pétersbourg, 1849.

Plan de la fameuse bataille, donnée aux environs de Poltava en Ucraine, entre l’ armée de Sa Majesté Cézarienne Pierre I Empereur de la Grande Russie et celle de S. M. le Roi de Suède Charles XII, le 27/8 juillet 1709. La Haye, s. a.

Platon. Discours adressé à l’ Empereur Alexandre I-er le 15. Sept. 1801 jour de son couronnement par Jeromonach Platon, plus tard Métropolitain de Moscou / Traduit du Russe par S. C. W. St-Pétersbourg, 1801.

Programme du cérémonial confirmé par Sa Majesté l’ Empereur pour la réception du corps de feu Sa Majesté l’ Impératrice Elisabeth Alexeiewna et pour son inhumation. St-Pétersbourg, 1826.

Programme du cérémonial confirmé par Sa Majesté l’ Empereur Nicolas Premier, Autocrate de toutes les Russies, pour Son Entrée Solennelle dans la Capitale de Moscou et Son Couronnement. M., 1826.

Programme du feu d’ artifice, pour la clôture des fêtes données à Moscou à l’ occasion du couronnement de Leurs Majestés Impériales. S. l., 1826.

Pushkin A. S. A Complete Prose Fiction / Transl. and with an introduction by P. Debreczeny. Stanford, 1983.

Putnam P. (Ed.). Seven Britons in Imperial Russia 1698–1812. Princeton, 1952.

Rabutin R. comte de Bussy. Les Lettres de messire Roger de Rabutin, comte de Bussy, Lieutenant General des Armées du Roi, et Mestre de Camp General de la Cavalerie Françoise et Etrangere. Vol. 3. P., 1698.

Recueil des instructions données aux ambassadeurs et ministres de France, depuis les traités de Westphalie jusqu’à la Révolution française. Publié sous les auspices de la Commission des archives diplomatiques au ministère des Affaires étrangères. Vol. 8–9. Russie / Avec l’ introduction et notes par Alfred Rambaud. P., 1890.

Relation des festins que S. E. André de Matveof <…> a célébré par ordre de son Maître à la Haye en réjouissance de la fameuse bataille de Poltawa. S. l., [1709].

Relation fidelle de ce qui s’est passé au sujet du jugement rendu contre le prince Alexei et des circonstances de sa mort. S. l., [1718].

Rivarol A. de. De l’ universalité de la langue française. P., 1991. URL: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k63229414.

Rostopchin F. V. Mes mémoires ou moi au naturel, écrits en dix minutes. URL: http://www.miscellanees.com/r/rostop01.htm.

Rostopchin F. V. La vérité sur l’ incendie de Moscou. P., 1823.

Rostopchin F. V. Memoirs of the Count Rostoptchine, written in Ten Minutes // The Athenæum. 1839. № 617. P. 630.

Rousseau J.-J. Lettres de deux amans, habitans d’ une petite ville au pied des Alpes, recueillies et publiées par J.-J. Rousseau. Amsterdam, 1761.

Rousset de Missy J. Mémoires du règne de Catherine, impératrice et souveraine de toute la Russie. Amsterdam, 1728.

Russian Chit Chat; or, Sketches of a Residence in Russia. By a Lady, edited by her sister. L., 1856.

Rydel C. (Ed.). The Ardis Anthology of Russian Romanticism. Ann Arbor, 1984.

Saburov P. The Saburov Memoirs: or, Bismarck and Russia. Being Fresh Light on the Leagues of the Three Emperors, 1881. Cambridge, 1929 (новое изд. 2012).

Saint-Maure É. de. Anthologie russe, suivie de poésies originales, dédiée à S. M. l’ empereur de toutes les Russies <…>. P., 1823.

Sazonov N. I. La Vérité sur l’ empereur Nicolas. Histoire intime de sa vie et de son règne, par un Russe. P., 1854.

Schottelius J. G. Teutsche Sprachkunst. Brunswick, 1641.

Schottelius J. G. Ausführliche Arbeit Von der Teutschen HaubtSprache. Brunswick, 1663.

Ségur A. de. Vie du comte Rostopchine: gouverneur de Moscou en 1812. P., 1871.

Shcherbatov M. M. On the Corruption of Morals in Russia / Ed. and transl. by A. Lentin. Cambridge, 1969.

Shuvalov: см. Chouvalov

Soumarokov A. P. Sinave et Trouvore, tragédie russe en vers, faite par monsieur Soumarokoff et traduite par mr. le prince Alexandre Dolgorouky. St-Pétersbourg, 1751.

Spilker: см. Kantemir. Heinrich Eberhards Freyherrn von Spilcker.

Staël Mme de. De l’ Allemagne. 5 vol. P., 1958–1960.

Stieff C. Relation von dem gegenwärtigen Zustande des Moscowitischen Reichs. Frankfurt am Main, 1706.

Stourdza A. de. Considérations sur la doctrine et l’ esprit de l’ église orthodoxe. Stuttgart, 1816.

Stourdza A. de. Mémoire sur l’ état actuel de l’ Allemagne. P., 1818.

Tallemant P. Voyage de l’ isle d’ amour [1663] // Garnier C.-G.-T. (Dir.). Voyages imaginaires, romanesques, merveilleux, allégoriques, amusans, comiques et critiques. Vol. 26. Amsterdam, 1788. P. 235–306.

Tchadaïef [Чаадаев] P. Œuvres choisies, Publiées pour premiére fois par le p. Gagarine. P.; Leipzig, 1862.

Tchitchagoff P. V. Mémoires de l’ amiral Tchitchagoff (1767–1849) avec une notice biographique. D’ après des documents authentiques. Leipzig, 1862.

Thibaut L. L’ Ami de la jeunesse russe, méthode graduée de langue française, suivi d’ un abrégé de l’ histoire de Russie depuis Rurik jusqu’à nos jours. St-Pétersbourg, 1837.

Tocqueville A. de. De la démocratie en Amérique. 2 vol. P., 1835–1840.

Tolstoy L. Childhood, Boyhood, Youth / Transl. by Rosemary Edmonds. Harmondsworth, 1964.

Tolstoy L. The Cossacks / Transl. by Rosemary Edmonds. Harmondsworth, 1960.

Tolstoy L. War and Peace / Transl. by Louise and Aylmer Maude. Oxford; N. Y., 1991.

Tourgueneff N. La Russie et les Russes. 3 vol. P., 1847.

Tourgueneff N. La Russie en présence de la crise européenne. P., 1848.

Tourgueneff N. Encore un mot sur l’ émancipation des serfs en Russie. P., 1859.

Tourgueneff N. Un dernier mot sur l’ émancipation des serfs en Russie, par N. Tourgueneff. P., 1860.

Tschudy Baron de. L’ Étoile flamboyante, ou la Société des francs-maçons considérée sous tous les aspects. 2 vol. Frankfurt, 1766; переизд. 1810, 1979.

Untersuchung nach dem Recht der Natur wie weit ein Fürst Macht habe seinen erst gebohrenen Printzen von der Nachfolge auszuschliessen. S. l., 1718.

Volkonsky Z. Œuvres choisies de la Princesse Zénéide Volkonsky. P.; Karlsruhe, 1865.

Voltaire. Histoire de Charles XII, roi de Suède. Par Mr. de V***. 2 vol. Basle: chez Christophe Revis; (Rouen: Jore), 1731.

Voltaire. Œuvres complètes de Voltaire / Ed. by Louis Moland. 52 vol. P., 1877–1885.

Voltaire. Les œuvres complètes de Voltaire / Dir. par Théodore Besterman, W. H. Barber. Genève, 1968.

Voltaire. Histoire de l’ empire de Russie sous Pierre le Grand // Les Œuvres complètes de Voltaire / The Complete Works of Voltaire. Critical edn by Michel Mervaud. Vol. 46–47. Oxford, 1999.

Voltaire – Catherine II. Correspondance 1763–1778 / Dir. par Alexandre Stroev. P., 2006.

Wicquefort A. de. L’ Ambassadeur et ses fonctions. La Haye, 1680.

Wilmot C., Wilmot M. The Russian Journals of Martha and Catherine Wilmot: being an Account by Two Irish Ladies of their Adventures as Guests of the Celebrated Princess Daschkaw, containing Vivid Descriptions of Contemporary Court Life and Society, and Lively Anecdotes of Many Interesting Historical Characters, 1803–1808. L., 1934.

Zinzendorf P. L. von. Eines Hohen Ministri Curieuse Relation Von Dem Gegenwärtigen Zustand Des Königreich Franckreichs Ort. Köln, 1703.

Исследования

Агеева О. Г. Дипломатический церемониал императорской России XVIII в. М., 2012.

Алексеев М. Московские дневники и письма Клер Клермонт // Русско-английские литературные связи (XVIII век – первая половина XIX века) // Литературное наследство. 1982. № 91. С. 469–573.

Алексеев М. Русско-английские литературные связи (XVIII век – первая половина XIX века) // Литературное наследство. 1982.

Альтшуллер М. Беседа любителей русского слова. У истоков русского славянофильства. М., 2007.

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М., 2001.

Анисимов Е. В. Время петровских реформ. Л., 1989.

Анисимов Е. В. Петр Великий: личность и реформы. СПб., 2009.

Аристова В. М. Англо-русские языковые контакты (англицизмы в русском языке). Л., 1978.

Баренбаум И. Е. Французская переводная книга в России в XVIII веке. М., 2006.

Барсуков Н. П. Жизнь и труды Михаила Петровича Погодина: В 22 т. СПб., 1888–1910.

Басаргина Е. Ю. Проекты академической реформы 1855–1917 гг. СПб., 2013.

Беляков А. В. Специалисты по английскому языку в Посольском приказе второй половины XVII века. Научная конференция «Россия и Британия. К 450-летию установления дипломатических связей». С 17 декабря 2003 г. по 10 марта 2004 г. Тезисы докладов.

Беляков А. В., Гуськов А. Г., Лисейцев Д. В., Шамин С. М. Переводчики Посольского приказа в XVII в. Материалы к словарю. М., 2021.

Берков П. Н. Неиспользованные материалы для истории русской литературы XVIII века // XVIII век. Сборник. Выпуск 1. Изд-во АН СССР. М.; Л., 1935. С. 327–376.

Берков П. Н. Ломоносов и литературная полемика его времени, 1750–1765. М.; Л., 1936.

Берков П. Н. История русской комедии XVIII века. Л., 1977.

Берлин И. История свободы. Россия / Предисловие А. Эткинда. М., 2001.

Биллингтон Джеймс Х. Икона и топор. М., 2001.

Блинова Т. Б. Иезуиты в Беларуси (их роль в организации образования и просвещения). Гродно, 2002.

Бодэн Р., Веселова А. Ю., Кочеткова Н. Д. (Ред.). Карамзин-писатель. СПб., 2018.

Брагоне М. К. Традиционное воспитание и новый этикет для молодежи Петровской эпохи, читающей «юности честное зерцало» // Тендрякова М. В., Безрогов В. Г. (Ред.). «В России надо жить по книге». Начальное обучение чтению и письму. Становление учебной книги в XVI–XIX вв. М., 2015. С. 68–75.

Брачев В. С. Масоны в России: от Петра I до наших дней. СПб., 2000. URL: http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/masony/index.php.

Бунтури В. В. Петербургский литературный салон в русской культуре первой трети XIX века. Автореф. дис. канд. культурологии. СПбГУ, 2009.

Валицкий А. В кругу консервативной утопии. Структура и метаморфозы русского славянофильства / Пер. с польск. К. Душенко. М., 2019.

Вахрамеева Е. Е. Посольский приказ в XVII в. Пути европеизации России в XVII в. // Вестник Пермского университета. 2010. № 2 (14). С. 30–36.

Вацуро В. Э. Литературные альбомы в собрании Пушкинского Дома (1750–1840-е годы) // Муратова К. Д. (Ред.). Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1977 год. Л., 1979. С. 3–56.

Вачева А. Потомству Екатерина II. Идеи и нарративные стратегии в автобиографии императрицы. София, 2015.

Велижев М. Язык и контекст в русской интеллектуальной истории: Первое «философическое письмо» Чаадаева // Новое литературное обозрение. 2015. № 5. С. 71–87.

Вернадский Г. В. Русское масонство в царствование Екатерины II. Пг., 1917.

Виноградов В. В. Язык Пушкина. Пушкин и история русского литературного языка. М., 1935.

Виноградов В. В. Очерки русского литературного языка XVII–XIX вв. М., 1938.

Виноградов В. В. О языке Толстого (50–60-е годы) // Литературное наследство. 1939. Т. 35–36. С. 117–220.

Виолле К. Французский язык в дневниках русских женщин второй четверти XIX в. // Дмитриева Е. Е., Сорочан А. Ю., Строев А. Ф. (Ред.). Россия и Франция, диалог культур. Статьи и материалы. Тверь, 2015. С. 118–126.

Виолле: см. также Вьолле, Viollet

Власов С. В. Жан Флери, лектор французского языка и французской литературы в Санкт-Петербургском университете (1872–1894) // Чубарьян А. О., Лиштенан Ф.-Д., Ржеуцкий В. С., Окунева О. В. (Ред.). Французы в научной и интеллектуальной жизни России XIX в. М., 2013. С. 50–64.

Воевода Е. В. Языковая подготовка дипломатов и переводчиков для Посольского приказа в XVII веке // Вестник МГОУ. 2009. № 3. С. 20–23.

Волоскова А. В. Иноязычные слова в дипломатической терминологии начала XVIII в. // Ученые записки. Урал. ун-т. Свердловск, 1969. № 8. С. 31–44.

Воробьев Ю. К. Латинский язык в русской культуре XVII–XVIII веков. Саранск, 1999.

Вьолле К., Гречаная Е. П. Дневник в России в конце XVIII – первой половине XIX в. как автобиографическое пространство // Известия АН. Серия литературы и языка. 2002. № 61 (3). С. 18–36.

Вяткина И. A. Диглоссия русских маргинальных жанров (домашняя поэзия и эпистолярия В. А. Жуковского). Автореф. дис. канд. филол. ТГУ. Томск, 2007.

Габдреева Н. В. Лексика французского происхождения в русском языке (историко-функциональное исследование). Ижевск, 2001.

Галланд Р. Французский язык писем Вяземского // Русский литературный архив. 1976. № 7. С. 71–90.

Генералова Н. П. Иван Сергеевич Тургенев. Россия и Европа. Из истории русско-европейских литературных связей. СПб., 2003.

Гершензон М. О. Чаадаев. Жизнь и мышление. М., 2000 (1-е изд. 1908).

Гиллельсон М. И. Славная смерть «Телескопа» // Вацуро В. Э., Гиллельсон М. И. Сквозь «умственные плотины». Очерки о книгах и прессе пушкинской поры. Изд. 2-е. М., 1986. С. 165–183.

Глаголева О. Е. «Грамоте и писать обучен». Образование детей русского провинциального дворянства во второй половине XVIII века // Глаголева О. Е., Ширле И. (Ред.). Культура и быт дворянства в провинциальной России XVIII века. М. (в печати).

Государственность России. Словарь-справочник. Т. 6. Ч. 2. М., 2009.

Грасхофф Х. Первые переводы сатир Антиоха Дмитриевича Кантемира // Алексеев М. П. (Ред.). Международные связи русской литературы. Л.; М., 1963. С. 101–111.

Грасхофф Х. Из истории связей берлинского общества наук с Россией в 20-х годах XVIII века // XVIII век. Т. 7. М.; Л., 1966. С. 59–65.

Гречаная Е. П. Когда Россия говорила по-французски: русская литература на французском языке (XVIII – первая половина XIX века). М., 2010.

Гречаная: см. также Gretchanaïa, Grechanaia

Григорьев В. В. Императорский Санкт-Петербургский Университет в течение первых пятидесяти лет его существования. Историческая записка. СПб., 1870.

Гузевич Д. Ю., Гузевич И. Д. Карл Иванович Потье (1785–1855): Третий директор Института Корпуса инженеров путей сообщения. СПб., 2013.

Гуковский Г. А. Русская литература в немецком журнале XVIII в. // XVIII век. Т. 3. М.; Л., 1958. С. 380–415.

Дементьев И. О. «Точка отправления народов определяет их судьбы»: Петр Чаадаев и Алексис де Токвиль // Слово. ру: балтийский акцент. 2020. Т. 11. № 3. С. 42–56.

Дружинин Н. М. Декабрист Никита Муравьев // Дружинин Н. М. (Ред.). Революционное движение в России в XIX в. М., 1985.

Епишкин Н. И. Исторический словарь галлицизмов русского языка. М., 2010.

Жане Д. К. Французский язык в России XVIII в. как общественное явление // Вестник Московского государственного университета. Серия 9. Филология. 1978. № 1. С. 62–70.

Живов В. М. История языка русской письменности: В 2 т. М., 2017.

Запольская Н. Н., Страхова О. Б. Забытое имя. Петр Постников (из истории русской культуры конца XVII – начала XVIII веков) // Палеославика. 1993. № 1. С. 111–148.

Захаров В. Н. Западноевропейские купцы в российской торговле XVIII века. М., 2005.

Зейдлиц К. К. Из книги «Жизнь и поэзия В. А. Жуковского. По неизданным источникам и личным воспоминаниям» // Лебедева О. В., Янушкевич А. С. (Ред.). В. А. Жуковский в воспоминаниях современников. М., 1999. С. 37–91.

Земцов В. Н. 1812 год. Пожар Москвы. М., 2010.

Зимин И. В. Взрослый мир императорских резиденций. Вторая четверть XIX – начало XX в. М., 2011. URL: http://statehistory.ru/books/Vzroslyy-mir-imperatorskikh-rezidentsiy-Vtoraya-chetvert-XIX-nachalo-XX-v/.

Зимин И. В. Повседневная жизнь Российского императорского двора. СПб., 2010.

Зорин А. Л. Импорт чувств. К истории эмоциональной европеизации русского дворянства // Плампер Я., Шахадат Ш., Эли М. (Ред.). Российская империя чувств. Подходы к культурной истории эмоций. М., 2010. С. 117–130.

Зорин А. Л. Появление героя: Из истории русской эмоциональной культуры конца XVIII – начала XIX века. М., 2016.

Иванова Л. В. Домашняя школа Самариных // Мир русской усадьбы. Очерки. М., 1995. С. 20–33.

Иванова Л. В. (Ред.). Дворянская и купеческая сельская усадьба в России XVI–XX вв. М., 2000.

Иезуитова Р. В. Светская повесть // Русская повесть XIX века: История и проблематика жанра. Под ред. Б. С. Мейлаха. Л., 1973.

Инглот М. Общество Иисуса в Российской Империи (1772–1820 гг.) и его роль в повсеместном восстановлении Ордена во всем мире. М., 2004.

Киселева М. Интеллектуальный выбор России второй половины XVII – начала XVIII века: от древнерусской книжности к европейской учености. М., 2011.

Клименко К. Проблема французско-русского билингвизма в России в пушкинскую эпоху (на материале корпуса переписки семьи Раевских). Дипломная работа. ЛГУ, 1988.

Ключевский В. О. Курс русской истории // Ключевский В. О. Сочинения: В 8 т. М., 1956–1959.

Кобеко Д. Ф. Граф Андрей Петрович Шувалов, ученик Вольтера // Русский архив. 1881. Т. 3. С. 241–290.

Кобеко Д. Ф. Французский журнал в С.-Петербурге // Российская библиография. 1882. № 101. С. 3–6.

Ковригина В. А. Иноверческие школы Москвы XVII – первой четверти XVIII в. // Педагогика. 2001. № 2. С. 74–79.

Козлов С. А. Русский путешественник эпохи Просвещения. СПб., 2003.

Колосов В. И. История Тверской духовной семинарии. Ко дню 150-летнего юбилея семинарии. Тверь, 1889.

Комиссаренко С. С. Культурные традиции русского общества. СПб., 2003.

Кондакова Ю. Е. Орден золотого и розового креста в России. Теоретический градус соломоновых наук. СПб., 2012.

Копанев Н. А. О первых изданиях сатир Антиоха Дмитриевича Кантемира // Панченко А. М. (Ред.). XVIII век. Т. 15. Л., 1986. С. 140–154.

Копанев Н. А. Французская книга и русская культура в середине XVIII века. М., 1988.

Копанев Н. А. Франц Лефорт, Вольтер, А. П. Веселовский // Швейцарцы в Петербурге / Под ред. Е. М. Тархановой, М. И. Люти, Е. Медер. СПб., 2002. С. 440–447.

Копелевич Ю. Х. Первые академические студенты // Вопросы истории естествознания и техники. 1996. № 2. С. 4–15.

Костин А. А. Стихотворные надписи в описании фейерверков 1758 и 1759 годов (опыт атрибуции Ломоносову) // Чтения отдела русской литературы XVIII века. № 7. Ломоносов и словесность его времени. Перевод и подражание в русской литературе XVIII века. М.; СПб., 2013. С. 61–82.

Кочеткова Н. Д. Литература русского сентиментализма. СПб., 1994.

Кочеткова Н. Д. Книга Дре дю Радье «Dictionnaire d’ Amour» в русском переводе // Revue des études slaves. 2012. 83:2. P. 823–830.

Кросс Э. Г. Английские отзывы об А. П. Сумарокове / Перевод В. Д. Рака // XVIII век. Сборник 19 / Отв. ред. Н. Д. Кочеткова. СПб., 1995. С. 60–69.

Крылов А. Петр Постников – первый дохтур Всея Руси // Новая Юность. 2001. 4:49. URL: http://magazines.russ.ru/nov_yun/2001/4/postnik.html.

Крысин Л. П. Русское слово: свое и чужое. Исследования по современному русскому языку и социолингвистике. М., 2004.

Куненков Б. А. Переводчики и толмачи Посольского приказа во второй четверти XVII в.: функции, численность, порядок приема. URL: http://www.mkonf.iriran.ru/archive.php?id=50.

Куненков Б. А. Посольский приказ в 1613–1645 гг.: структура, служащие, делопроизводство. Брянск, 2002. URL: http://www.dissercat.com/content/posolskii-prikaz-v-1613-1645-gg-struktura-sluzhashchie-deloproizvodstvo.

Кусбер Я. Какие знания нужны дворянину для жизни? Провинциальные и столичные воспитательные дискурсы второй половины XVIII и начала XIX века // Глаголева О., Ширле И. (Ред.). Дворянство, власть и общество в провинциальной России XVIII века. М., 2012. С. 269–291.

Лавринович М. Б. Соединяя «благосостояние с общей пользою». Классы подготовки домашних наставниц для дворянских детей в Московском воспитательном доме в 1810-е начале 1820-х годов // Ржеуцкий В., Федюкин И., Берелович В. (Ред.). Идеал воспитания дворянства в Европе, XVII–XIX века. М., 2018. С. 320–347.

Левин Ю. Д. (Отв. ред.). История русской переводной художественной литературы. Древняя Русь. XVIII век. Т. 1. Проза. СПб., 1995; Т. 2. Поэзия. СПб., 1996.

Лемке М. К. Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг. По подлинным делам Третьего отделения Собств. Е. И. В. канцелярии с 7 портретами. СПб., 1908.

Ливен Д. Аристократия в Европе. 1815–1914. М., 2000.

Ливен Д. Российская империя и ее враги с XVI века до наших дней. М., 2007.

Лисейцев Д. В. Посольский приказ в начале XVII века, источниковедческое исследование. Дис. канд. ист. наук. ИРИ РАН. М., 2000. URL: http://www.dslib.net/istorio-grafia/posolskij-prikaz-v-nachale-xvii-veka-istochnikovedcheskoe-issledovanie.html.

Лотман Ю. М. Сотворение Карамзина. М., 1987.

Лотман Ю. М. Русская литература на французском языке // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Таллинн, 1992–1993. Т. 2. С. 350–368.

Лотман Ю. М. Пушкин. Биография писателя. Статьи заметки. 1960–1990. «Евгений Онегин». Комментарии. СПб., 1995.

Лотман Ю. М., Розенцвейг В. Ю. Русская литература на французском языке. Французские тексты русских писателей XVIII–XIX веков. Wien, 1994.

Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры (до конца XVIII века) // Труды по русской и славянской филологии. XXVIII: Литературоведение. К 50-летию профессора Бориса Федоровича Егорова. Тарту, 1977. С. 3–36.

Лупарева Н. Н. С. Н. Глинка в споре о «старом» и «новом» слоге русского языка в начале XIX столетия // Вестник ВГУ. Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация. 2010. № 2. 139–143.

Луппов С. П. Книга в России в послепетровское время, 1725–1740. Л., 1976.

Луппов С. П. (Ред.). Французская книга в России в XVIII в. Очерки истории. Л., 1986.

Лэйн Р. Публицистика Тютчева в оценке западноевропейской печати конца 1840-х – начала 1850-х годов // Федор Иванович Тютчев / АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. М., 1988. Кн. 1. С. 231–252.

Мазон А. Князь Елим // Литературное наследство. 1937. Т. 31–32. С. 373–490.

Майер И. Вести-Куранты. 1656 г., 1660–1662 гг., 1664–1670 гг.: Иностранные оригиналы к русским текстам. Ч. 2. М., 2008.

Майер И., Шамин С. М. Обзоры иностранной прессы в Коллегии иностранных дел в последние годы правления Петра I // Российская история. 2011. № 5. С. 91–112.

Маймина Е. Е. Стилистические функции французского языка в переписке Пушкина и в его поэзии // Маймин Е. А. (Ред.). Проблемы современного пушкиноведения. Л., 1981. С. 58–65.

Макогоненко Г. П. Николай Новиков и русское просвещение XVIII века. М.; Л., 1951/1952.

Макогоненко Г. П. Денис Фонвизин. Творческий путь. М.; Л., 1961.

Максимова С. Н. Преподавание древних языков в русской классической гимназии XIX – начале XX века. М., 2005.

Марасинова Е. Н. Психология элиты российского дворянства последней трети XVIII века. М., 1999.

Марасинова Е. Н. Вольность российского дворянства (манифест Петра III и сословное законодательство Екатерины II) // Российская история. 2007. № 4. С. 21–33.

Мезин С. Взгляд из Европы. Французские авторы XVIII века о Петре I. Саратов, 1999.

Мезин С. Голландский публицист Жан Руссе де Мисси как биограф Петра I // Нидерланды. Диалог культур в европейском пространстве. Материалы V Международного петровского конгресса. СПб., 2014. С. 442–457.

Мильчина В. А. Россия и Франция: Дипломаты. Литераторы. Шпионы. СПб., 2004.

Мильчина В. А., Осповат А. Л. О Чаадаеве и его философии истории // Чаадаев П. Я. Сочинения. М., 1989. С. 3–12.

Мильчина В. А., Осповат А. Л. Из полемики 1830-х гг. вокруг панславянской идеи (Князь П. Б. Козловский против графа Адама Гуровского) // Багно В. Е., Маликова М. Е. (Ред.). К истории идей на Западе: «Русская идея». СПб., 2010. С. 168–183.

Митрофанов А. А., Промыслов Н. В., Прусская Е. А. Русская угроза во французской прессе конца XVIII – начала XIX в. // Французский ежегодник 2015. М., 2015. С. 343–391.

Московия Джона Мильтона. М., 1875.

Муравьев В. Б. (Ред.). В царстве муз: Московский литературный салон Зинаиды Волконской 1824–1829 гг. М., 1987.

Муравьев В. В., Девятов С. В., Зимин И. В. (Ред.). Двор российских императоров. Энциклопедия жизни и быта: В 2 т. М., 2014.

Нечкина М. В. Движение декабристов: В 2 т. М., 1955.

Нечкина М. В. Декабристы. 2-е изд. М., 1982.

Никитин О. В. Деловой язык русской дипломатии XVI–XVII вв. URL: https://portal-slovo.ru/philology/44618.php.

Осповат К. Из истории русского придворного театра 1740-х годов // Кумпан К. А., Обатнина Е. Р. (Ред.). Memento vivere: Сборник памяти Л. Н. Ивановой. СПб., 1999. С. 9–36.

Осповат К. Государственная словесность. Ломоносов, Сумароков и литературная политика И. И. Шувалова в конце 1750-х гг. // Песонен П., Обатнин Г., Хуттенен Т. (Ред.). Европа в России. Сборник статей. М., 2010. С. 6–65.

Очерки истории Министерства иностранных дел России. 1860–1917 гг. / Под ред. И. С. Иванова: В 3 т. М., 2002.

Павленко Н. И. Петр I. М., 2003.

Палий Е. Н. Салон как феномен культуры России XIX века. Традиции и современность. Автореф. канд. дис. Государственная академия славянской культуры, 2008. URL: http://www.dissercat.com/content/salon-kak-fenomen-kultury-rossii-xix-veka-traditsii-i-sovremennost#ixzz4qdYwYB75.

Палий Е. Н. Русская салонная культура XIX века // Вестник МГОУ. Серия «Русская филология». 2009. № 3. С. 152–158.

Паперно И. А. О двуязычной переписке пушкинской эпохи // Ученые записки Тартуского государственного университета. Т. 358. 1975. С. 148–156.

Паперно И. А., Лотман Ю. М. Вяземский – переводчик «Негодования» // Ученые записки Тартуского государственного университета. 1975. Т. 369. С. 129–130.

Пекарский П. П. Наука и литература в России при Петре Великом: В 2 т. СПб., 1870.

Пигарев К. В. Творчество Фонвизина. М., 1954.

Плюханова М. В. Краевич Николай Александрович // Словарь русских писателей XVIII в. Т. 2. СПб., 1999. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=1172.

Польской С. В., Ржеуцкий В. С. (Ред.). Лаборатория понятий: Перевод и языки политики в России XVIII века. М., 2022.

Попова М. Н. Теодор-Генрих Чуди и основанный им в 1755 г. журнал «Le Caméléon littéraire» // Известия АН СССР. Отдел гуманитарных наук. 1929. № 1. С. 17–48.

Посохова Л. Ю. На перехресті культур, традицій, епох: православні колегіуми України наприкінці XVІІ – на початку ХІХ ст. Харкïв, 2011.

Посохова Л. Ю. Православные коллегиумы на пересечении культур, традиций, эпох (конец XVII – начало XIX в.). М., 2016.

Прийма Ф. Я. Герцен – пропагандист и интерпретатор русской литературы на Западе // Русская литература на Западе. Статьи и разыскания. Л., 1970. С. 114–140.

Проскурин О. А. Литературные скандалы пушкинской эпохи. М., 2000.

Пыпин А. Н. Русское масонство. XVIII и первая четверть XIX в. Пг., 1916.

Рамазанова Д. Н. Богоявленская школа Лихудов – первый этап Славяно-греко-латинской Академии // Очерки феодальной России. № 7. М., 2002. С. 211–237.

Рамазанова Д. Н. Братья Лихуды и начальный этап истории Славяно-греко-латинской Академии. Дис. канд. ист. наук. РГГУ, 2003.

Рахманный. Женщина-писательница // Библиотека для чтения. Т. 23. Ч. 1. 1837. С. 15–137.

Ржеуцкий В. С. Барон де Чуди – переводчик М. В. Ломоносова. К истории перевода и переводчиков в России эпохи Просвещения // Ломоносов. Сб. статей и материалов. Т. 10. СПб., 2011. С. 269–280.

Ржеуцкий В. С. Латинский язык в дворянском образовании в России XVIII века // Чтения отдела русской литературы XVIII века. Вып. 8: Русская литература XVIII столетия в науке XX века. Неолатинская гуманистическая традиция и русская литература конца XVII – начала XIX веков / Отв. ред. А. А. Костин. М.; СПб., 2018. С. 228–251.

Ржеуцкий В. С., Гузевич Д. Ю. (Ред.). Иностранные специалисты в России в эпоху Петра I: Выходцы из Франции и франкоязычной Швейцарии. М., 2019.

Ржеуцкий В. С., Федюкин И. И., Берелович В. (Ред.). Идеал воспитания дворянства в Европе: XVII–XIX века. М., 2018.

Ржеуцкий В. С., Чудинов А. В. (Ред.). Русские «участники» Французской революции // Французский ежегодник 2010. М., 2010. С. 192–236.

Ржеуцкий: см. также Rjéoutski

Романов А. И. Англицизмы и американизмы в русском языке и отношение к ним. СПб., 2000.

Романович-Славатинский А. В. Дворянство в России от начала XVIII века до отмены крепостного права. Гаага; Париж, 1968 (репринт: СПб., 1870).

Рузвельт П. Жизнь в русской усадьбе. Опыт социальной и культурной истории. СПб., 2008.

Русский биографический словарь: В 25 т. СПб., 1904.

Савкина И. Провинциалки русской литературы (женская проза 30–40-х годов XIX века). Вилхелмсхорст, 1998.

Савкина И. «Пишу себя»: Автодокументальные женские тексты в русской литературе первой половины XIX века. Тампере, 2001.

Сайкина Н. В. Московский литературный салон княгини Зинаиды Волконской. М., 2005.

Сафонов М. М. А. Н. Радищев и «Грамота Российскому народу» // Радищев А. Н.: Русское и европейское Просвещение. СПб., 2003. С. 112–141.

Сафронова А. М. В. Н. Татищев о важности изучения иностранных языков // Третьи Уральские историко-педагогические чтения. Екатеринбург, 1999. С. 26–28.

Святополк-Мирский Д. П. История русской литературы с древнейших времен по 1925 год / Пер. с англ. Р. Зерновой. 2-е изд. Новосибирск, 2006.

Сдвижков Д. А. Знайки и их друзья. Сравнительная история русской интеллигенции. М., 2021.

Сергеева М. Ф. Функционирование и развитие русской дипломатической терминологии в XVIII веке. Дис. канд. ист. наук. ОГУ, 1993.

Серков А. И. Русское масонство. 1731–2000 гг. Энциклопедический словарь. М., 2001.

Сидорова М. Новооткрытые мемуары графа Бенкендорфа как исторический источник // Наше наследие. Иллюстрированный культурно-исторический журнал. 2004. № 71. URL: http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/7105.php.

Словарь русских писателей XVIII века. Т. 1. СПб., 1988. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=460.

Словарь русских писателей XVIII века. Т. 2. СПб., 1999. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=460.

Словарь русских писателей XVIII века. Т. 3. СПб., 2010. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=460.

Смагина Г. И. Публичные лекции Санкт-Петербургской Академии наук во второй половине XVIII в. // Вопросы естествознания и техники. 1996. № 2. С. 16–26.

Смирнов Н. А. Западное влияние на русский язык в Петровскую эпоху. СПб., 1910.

Сомов В. А. Французская «Россика» эпохи Просвещения и русский читатель // Луппов С. П. (Ред.). Французская книга в России в XVIII в. Очерки истории. Л., 1986. С. 173–225.

Сомов В. А. Пресса французских эмигрантов (Гамбург, Брауншвейг, Санкт-Петербург) // Демидова В. И. (Ред.). Триста лет печати Санкт-Петербурга. Материалы международной научной конференции. Санкт-Петербург, 11–13 мая 2011 года. СПб., 2011. С. 267–273.

Сомов В. А. Вера Александровна Рубинштейн. Письма к родным // Сквирская Т. З. (Ред.). Антон Григорьевич Рубинштейн. Сборник статей. Петербургский музыкальный архив. Т. 13. СПб., 2016. С. 173–245.

Сперанская Н. М. Петербургская газета Le Furet – Le Miroir и русская литература конца 1820-х – начала 1830-х годов. Дис. канд. ист. наук. ТГУ. Тверь, 2005.

Сперанская Н. М. Петербургская газета Le Furet – Le Miroir (1829–1833) // Новое литературное обозрение. 2008. № 94. С. 391–406.

Сперанская Н. М. Шарль де Сен-Жюлиен, французский журналист в России // Tchoubarian A., Liechtenhan F.-D., Rjéoutski V., Okouneva O. (Dir.). Les Français dans la vie intellectuelle et scientifique en Russie au XIXe siècle. М., 2013. С. 95–113.

Сперанская Н. М. Периодические издания на французском языке в России первой трети XIX века // Вестник Русской христианской и гуманитарной академии. 2015. № 163. С. 332–347.

Степанов В. П. Карин Александр Григорьевич // Словарь русского языка XVIII века (1988–1999). URL: http://russian_xviii_centure.academic.ru/360/.

Строев А. Ф. Защита и прославление России. История сотрудничества шевалье д’ Еона и аббата Фрерона // Tchoubarian A. O., Liechtenhan F.-D. (Dir.). Les Français dans la vie intellectuelle et scientifique en Russie (XVIIIe – XXe). М., 2010. С. 164–174.

Строев: см. также Stroev

Сухомлинов М. И. Исследования и статьи по русской литературе и просвещению: В 2 т. СПб., 1889.

Сухомлинов М. И. Материалы для истории Императорской Академии наук: В 10 т. СПб., 1889.

Толстой Д. А. Академическая гимназия в XVIII столетии, по рукописным документам Архива Академии наук. СПб., 1885.

Троицкий И. М. Третье отделение при Николае I. Л., 1990 (1-е изд.: М., 1930).

Троицкий С. М. Система Джона Ло и ее русские последователи // Бродель Ф. (Ред.). Франко-русские экономические связи. М., Париж, 1970.

Троицкий С. М. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII веке (Формирование бюрократии). М., 1974.

Тынянов Ю. Н. Архаисты и новаторы. Мюнхен, 1967.

Успенский Б. А. Из истории русского литературного языка XVIII – начала XIX века. Языковая программа Карамзина и ее исторические корни. М., 1985.

Фаизова И. В. «Манифест о вольности» и служба дворянства в XVIII столетии. М., 1999.

Федута А. Письма прошедшего времени. Материалы к истории литературы и литературного быта Российской империи. Минск, 2009.

Федюкин И. И., Лавринович М. Б. (Ред.). «Регулярная академия учреждена будет…»: Образовательные проекты в России в первой половине XVIII века. М., 2014.

Флоровский А. В. Латинские школы в России в эпоху Петра I // XVIII век. Т. 5. Отв. ред. П. Н. Берков. М.; Л., 1962. С. 317–335.

Хаванова О. В. Нация, отечество, патриотизм в венгерской политической культуре: движение 1790 года. М., 2000.

Хоскинг Дж. Россия: народ и империя (1552–1917). Смоленск, 2001.

Хотеев П. И. Французская книга в библиотеке Петербургской академии наук // Луппов С. П. Французская книга в России в XVIII в. Очерки и истории. Л., 1986. С. 5–55.

Цоффка В. В. Князь В. В. Голицын (1769–1813) как личность екатерининской эпохи // Артемьева Т. В., Микешин М. И. (Ред.). Международная конференция «Екатерина Великая. Эпоха российской истории». Тезисы докладов. СПб., 1996. С. 324–327.

Черепнин Н. П. Императорское воспитательное общество благородных девиц. Исторический очерк 1764–1914: В 3 т. СПб., 1914–1915.

Черникова Т. В. Процесс европеизации в России во второй половине XV–XVII вв. М., 2014.

Чистова И. С. Пушкин в салоне Авдотьи Голицыной // Пушкин. Исследования и материалы. Т. 13. Л., 1989. С. 186–202. URL: http://feb-web.ru/feb/pushkin/serial/isd/isd-1862.htm.

Чудинов А. В. Жильбер Ромм и Павел Строганов. История необычного союза. М., 2010.

Шапошников А. К. (Ред.). Этимологический словарь современного русского языка: В 2 т. М., 2010.

Шатохина Г. А. Голландский публицист Жан Руссе де Мисси и его связи с Россией // Waegemans E. (Ed.). Russia and the Low Countries in the Eighteenth Century. Groningen, 1998. P. 111–123.

Элиас Н. О процессе цивилизации: Социогенетические и психогенетические исследования. М.; СПб., 2001.

Ясинская М. В. Языковая личность князя Алексея Борисовича Куракина и мотивированность лексических заимствований (на материале историко-биографической прозы) // Лингвистика и межкультурная коммуникация. 2010. № 4. С. 181–186.

Acton E. Alexander Herzen and the Role of the Intellectual Revolutionary. Cambridge, 1979.

Adam W., Mix Y.-G., Mondot J. (Hrsg.). Gallotropismus im Spannungsfeld von Attraktion und Abweisung / Gallotropisme entre attraction et rejet. Heidelberg, 2016.

Ailes M., Putter A. The French of Medieval England // Rjéoutski V., Offord D., Argent G. (Eds). European Francophonie: The Social, Political and Cultural History of an International Prestige Language. Oxford, 2014. P. 51–79.

Amiable L. Une loge maçonnique d’ avant 1789, la loge des Neuf Sœurs. P., 1989.

Anderson B. Imagined Communities. L.; N. Y., 2006.

Anderson R. B. Karamzin’s Concept of Linguistic «Cosmopolitanism» in Russian Literature // The South-Central Bulletin. 1971. 31:4. P. 168–170.

Anisimov E. V. The Reforms of Peter the Great: Progress through Coercion in Russia / Transl. and with an introduction by John T. Alexander. Armonk; N. Y.; London, 1993.

Anisimov E. V. Empress Elizabeth: Her Reign and Her Russia 1741–1761 / Ed., transl. and with a preface by John T. Alexander. Gulf Breeze, 1995.

Argent G. The Linguistic Debate between Karamzin and Shishkov: Evaluating Russian-French Language Contact // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Gesine A. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. Edinburgh, 2015. P. 100–118.

Argent G. Gallotropismus in Russland im langen 18. Jahrhundert // Adam W., York-Mix G., Mondot J. (Hrsg.). Gallotropismus im Spannungsfeld von Attraktion und Abweisung. Heidelberg, 2016. S. 310–327.

Argent G. Noble Sociability in French: Romances in Princess Natal’ ia Kurakina’s Album. URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Kurakina%20introduction.pdf.

Argent G., Offord D., Rjéoutski V. Conclusion // Rjéoutski V., Offord D., Argent G. (Eds). European Francophonie: The Social, Political and Cultural History of an International Prestige Language. Oxford, 2014. P. 435–449.

Argent G., Offord D., Rjéoutski V. European Francophonie and a Framework for Its Study // Rjéoutski V., Offord D., Argent G. (Eds). European Francophonie: The Social, Political and Cultural History of an International Prestige Language. Oxford, 2014. P. 1–31.

Argent G., Offord D., Rjéoutski V. The Functions and Value of Foreign Languages in Eighteenth-Century Russia // The Russian Review. 2015. 74:1. P. 1–19.

Aroutunova B. Lives in Letters. Princess Zinaida Volkonskaya and her Correspondence. Columbus, 1994.

Auer P. (Ed.). Code-Switching in Conversation: Language, Interaction and Identity. L., 2013.

Baker M., Saldanha G. (Eds). Routledge Encyclopedia of Translation Studies. 2nd edn. L.; N. Y., 2009.

Bakhtin M. M. The Problem of Speech Genres // Emerson C., Holquist M. (Eds). The Problem of Speech Genres and Other Late Essays / Transl. by Vern W. McGee. Austin, 1986. P. 60–102.

Bakounine T. Répertoire biographique des francs-maçons russes, XVIIIe – XIXe siècles. P., 1967.

Bandelier A. Des Suisses dans la République des Lettres. Un réseau savant au temps de Frédéric le Grand. Genève, 2007.

Barbour S. Language, Nationalism, Europe // Barbour S., Carmichael C. (Eds). Language and Nationalism in Europe. Oxford, 2000. P. 1–17.

Barbour S., Carmichael C. (Eds). Language and Nationalism in Europe. Oxford, 2000.

Barta P. I., Powrie P. Introduction: Being In-Between // Peter I., Barta P. I., Powrie P. (Eds). Bicultural Literature and Film in French and English. N. Y.; L., 2016. P. 1–22.

Bassnett S. Translation Studies. L., 2014.

Baudin R. Nikolaï Karamzine à Strasbourg. Un écrivain voyageur russe dans l’ Alsace révolutionnaire. Strasbourg, 2011.

Baudin R. (Dir.) Karamzin en France. L’ image de la France dans les Lettres d’ un voyageur russe, Strasbourg, 2014.

Baudin R. Russian or French? Bilingualism in Aleksandr Radishchev’s Letters from Exile (1790–1800) // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. Edinburgh, 2015. P. 120–131.

Beardsmore H. B. Bilingualism: Basic Principles. 2nd edn. Clevedon, 1986.

Beaurepaire P.-Y. L’ Autre et le Frère. L’ Étranger et la Franc-maçonnerie en France au XVIIIe siècle. P., 1998.

Beaurepaire P.-Y. L’ Espace des francs-maçons. Une sociabilité européenne au XVIIIe siècle. Rennes, 2003.

Bély L. L’ Art de la paix en Europe. Naissance de la diplomatie moderne, XVIe – XVIIIe siècle. P., 2007.

Berckvens-Steverlynck C., Vercruysse J. (Eds). Le métier de journaliste au dix-huitième siècle: correspondance entre Prosper Marchand, Jean Rousset de Missy et Lambert Ignace Douxfils. Oxford, 1993.

Berelowitch W. La France dans le «Grand Tour» des nobles russes au cours de la seconde moitié du XVIIIe siècle // Cahiers du monde russe et soviétique. 1993. 34: 1–2. P. 193–210.

Berelowitch W. La bibliothèque en langues occidentales de Mikhaïl Chtcherbatov: premières approches // Карп С. Я. (Ред.). Век Просвещения 1: Пространство европейской культуры в эпоху Екатерины II. М., 2006. С. 282–293.

Berelowitch W. Les gouverneurs des Golitsyne à l’ étranger: les exigences d’ une famille (années 1760–1780) // Rjéoutski V., Tchoudinov A. (Dir.). Le Précepteur francophone en Europe. P., 2013. P. 139–150.

Berelowitch W. Francophonie in Russia under Catherine II: General Reflections and Individual Cases // The Russian Review. 2015. 74:1. P. 41–56.

Berlin I. Russian Thinkers / Ed. by Henry Hardy and Aileen Kelly. 2nd revised edn. L., 2008.

Bernstein L. Avdot’ia Petrovna Elagina and Her Contribution to Russian Letters // Slavic and East European Journal. 1996. 40:2. P. 215–235.

Bernstein L. Women on the Verge of a New Language: Russian Salon Hostesses in the First Half of the Nineteenth Century // Goscilo H., Holmgren B. (Eds). Russia, Women, Culture. Bloomington, 1996. P. 209–224.

Bhatia Tej K., Ritchie W. C. (Eds). The Handbook of Bilingualism and Multilingualism. Oxford, 2012.

Bialystok E. The Impact of Bilingualism on Cognition // Scott R. A., Buchmann M. C. (Eds). Emerging Trends in the Social and Behavioral Sciences: An Interdisciplinary, Searchable, and Linkable Resource. Hoboken, 2015. P. 1–12.

Billington J. The Intelligentsia and the Religion of Humanity // The American Historical Review. 1960. 675:4. P. 807–821.

Billington J. The Icon and the Axe: An Interpretive History of Russian Culture. L., 1966.

Black J. A. History of Diplomacy. L., 2010.

Blommaert J. The Debate is Open // Blommaert J. (Ed.). Language Ideological Debates. Berlin; N. Y., 1999. P. 1–38.

Böhm M. The Domains of Francophonie and Language Ideology in Eighteenth– and Nineteenth-Century Prussia // Rjéoutski V., Offord D., Argent G. (Eds). European Francophonie: The Social, Political and Cultural History of an International Prestige Language. Oxford, 2014. P. 175–207.

Böning H. Deutsche Presse. Bibliographische Handbücher zur Geschichte der deutschsprachigen periodischen Presse von den Anfängen bis 1815. B. 1, Th. 1: Böning H., Moepps E. Hamburg. Kommentierte Bibliographie der Zeitungen, Zeitschriften, Intelligenzblätter, Kalender und Almanachs sowie biographische Hinweise zu Herausgebern, Verlegern und Druckern periodischer Schriften, von den Anfängen bis 1765. Stuttgart, 1996.

Borderioux X. Instruction in Eighteenth-Century Coquetry: Learning about Fashion and Speaking its Language // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Edinburgh, 2015. Vol. 1. P. 193–208.

Bourdieu P. Language and Symbolic Power / Ed. by John B. Thompson, transl. by Gino Raymond, Matthew Adamson. Cambridge, 1991.

Braun G. La connaissance du Saint-Empire en France du baroque aux Lumières, 1643–1756. Munich, 2010.

Breuillard J., Ivanova I. (Eds). La franc-maçonnerie et la culture russe. Slavica Occitania. 24. Toulouse, 2007.

Browning G. Peasant Dreams in Anna Karenina // The Slavic and East European Journal. 2000. 44:4. P. 525–536.

Bruce S. The Pan-European Justification of a Multilingual Russian Society in the Late Eighteenth Century // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. Edinburgh, 2015. P. 16–30.

Brunot F. Histoire de la langue française dès origines à 1900. Vol. 13. P., 1905–1953, 1969–1979.

Brunot F. Les Débuts du français dans la diplomatie // Revue de Paris. 1913. Décembre 15. P. 699–728.

Buck C. The Russian Language Question in the Imperial Academy of Sciences, 1724–1770 // Picchio R., Goldblatt H. (Eds). Aspects of the Slavic Language Question. New Haven, 1984. P. 187–233.

Budgen D. Pushkin and Chaadaev: The History of a Friendship // Freeborn R., Grayson J. (Eds). Ideology in Russian Literature. Basingstoke, 1990. P. 7–46.

Bullock B. E., Toribio A. J. (Eds). The Cambridge Handbook of Linguistic Code-Switching. Cambridge, 2009.

Burke P. Popular Culture in Early Modern Europe. L., 1978.

Burke P. The Fortunes of the «Courtier»: The European Reception of Castiglione’s «Cortegiano». Cambridge, 1995.

Burke P. Languages and Communities in Early Modern Europe. Cambridge, 2004.

Burke P. Diglossia in Early Modern Europe // Rjéoutski V., Offord D., Argent G. (Eds). European Francophonie: The Social, Political and Cultural History of an International Prestige Language. Oxford, 2014. P. 33–49.

Burke P., Porter R. (Eds). The Social History of Language. Cambridge, 1987.

Burke P., Porter R. Language, Self, and Society: A Social History of Language. Cambridge, 1991.

Burke P., Porter R. Languages and Jargons: Contributions to a Social History of Language. Cambridge, 1995.

Cadot M. La Russie dans la vie intellectuelle française (1839–1856). P., 1967.

Cahm C. Kropotkin and the Rise of Revolutionary Anarchism, 1872–1886. Cambridge, 1989.

Cameron D. Out of the Bottle: The Social Life of Metalanguage // Jaworski A., Coupland N., Galasiński D. (Eds). Metalanguage: Social and Ideological Perspectives. Berlin; N. Y., 2004. P. 311–322.

Carr E. H. The Romantic Exiles: A Nineteenth-Century Portrait Gallery. L., 1968.

Carré J. Les traductions anglaises d’ ouvrages français sur le comportement et l’ éducation des femmes au XVIIIe siècle // Montandon A. (Dir.). Le même et l’ autre: regards européens. Clermont-Ferrand, 1997. P. 87–100.

Carrère d’ Encausse H. L’ Impératrice et l’ abbé. Un duel littéraire inédit entre Catherine II et l’ Abbé Chappe d’ Auteroche. P., 2003.

Cavender M. Provincial Nobles, Elite History, and the Imagination of Everyday Life // Chatterjee C., Ransel D. L., Cavender M., Petrone K. Everyday Life in Russia: Past and Present. Bloomington, 2015. P. 35–51.

Cerman I. Aristocratic Francophone Literature in Bohemia // Rjéoutski V., Offord D., Argent G. (Eds). European Francophonie: The Social, Political and Cultural History of an International Prestige Language. Oxford, 2014. P. 209–238.

Cerman I. Le Précepteur français en Bohême au temps des Lumières // Rjéoutski V., Tchoudinov A. (Dir.). Le Précepteur francophone en Europe, XVIIe—XIXe siècles. P., 2014. P. 21–36.

Chachibaia N. G., Michael R. C. New Anglicisms in Russian // Anderman G., Rodgers M. (Eds). In and Out of English: For Better, For Worse? Bristol, 2005. P. 123–152.

Chaline O. L’ art de la fortification en Europe centrale et la francophonie (XVIIIe – XIX e  siècles) // Gretchanaïa E., Stroev A., Viollet C. (Dir.). La francophonie européenne, XVIIIe – XIX e  siècles. Perspectives littéraires, historiques et culturelles. Bruxelles, 2012. P. 127–136.

Chapin C. Francophone Culture in Russia seen through the Russian and French Periodical Press // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. Edinburgh, 2015. P. 64–78.

Charques R. D. A Short History of Russia. L., 1956.

Chrissidis N. An Academy at the Court of the Tsars. Greek Scholars and Jesuit Education in Early Modern Russia. De Kalb, 2016.

Christiani W. A. Über das Eindringen von Fremdwörtern in die russische Schriftsprache des 17. und 18. Jahrhunderts. Berlin, 1906.

Christoff P. K. An Introduction to Nineteenth-Century Russian Slavophilism. The Hague, 1961.

Christoff P. K. An Introduction to Nineteenth-Century Russian Slavophilism. I. V. Kireevskij. Vol. 2. The Hague; P., 1972.

Christoff P. K. An Introduction to Nineteenth-Century Russian Slavophilism. K. S. Aksakov. Vol. 3. Princeton, 1982.

Christoff P. K. An Introduction to Nineteenth-Century Russian Slavophilism. Iu. F. Samarin. Vol. 4. Boulder, 1991.

Clowes E. W. Fiction’s Overcoat: Russian Literary Culture and the Question of Philosophy. Ithaca; L., 2004.

Clyman T. W., Judith V. (Eds). Russia through Women’s Eyes: Autobiographies from Tsarist Russia. New Haven; L., 1996.

Cobb R. A Second Identity: Essays on France and French History. L.; N. Y., 1969.

Comrie B., Stone G., Polinsky M. The Russian Language in the Twentieth Century. Oxford, 1996.

Conant R. The Political Poetry and Ideology of F. I. Tiutchev. Ardis, 1983.

Confino M. On Intellectuals and Intellectual Traditions in Eighteenth– and Nineteenth-Century Russia // Daedalus. 1972. 101. P. 117–149.

Confino M. Groupes sociaux et mentalités collectives en Russie // Confino M. Société et mentalité collectives en Russie sous l’ Ancien Régime. P., 1991. P. 11–18.

Confino M. Histoire et psychologie: à propos de la noblesse russe au XVIIIe siècle // Société et mentalité collectives en Russie sous l’ Ancien Régime. P. 1991. P. 345–387.

Considine J. Academy Dictionaries 1600–1800. Cambridge, 2014.

Cooper D. Narodnost’ avant la lettre? Andrei Turgenev, Aleksei Merzliakov, and the National Turn in Russian Criticism // Slavic and East European Journal. 2008. 52:3. P. 351–369.

Cooper D. Creating the Nation: Identity and Aesthetics in Early Nineteenth-Century Russia and Bohemia. DeKalb, 2010.

Corfield P. J. (Ed.). Language, History and Class. Oxford, 1991.

Cornwell N. Introduction // Cornwell N. (Ed.). The Society Tale in Russian Literature: From Odoevskii to Tolstoi. Amsterdam; Atlanta, 1998. P. 1–7.

Cornwell N. Vladimir Odoevskii and the Society Tale in the 1820s and 30s // Cornwell N. (Ed.). The Society Tale in Russian Literature: From Odoevskii to Tolstoi. Amsterdam; Atlanta, 1998. P. 9–19.

Coulmas F. Sociolinguistics: The Study of Speakers’ Choices. Cambridge, 2013.

Cracraft J. The Petrine Revolution in Russian Imagery. Chicago; L., 1997.

Cracraft J. The Revolution of Peter the Great. Cambridge, MA; L., 2003.

Cracraft J. The Petrine Revolution in Russian Culture. Cambridge, MA; L., 2004.

Cremona J. Italian-based Lingua Francas around the Mediterranean // Lepschy A. L., Tosi A. (Eds). Multilingualism in Italy Past and Present. Oxford, 2002. P. 24–30.

Cross A. G. N. M. Karamzin: A Study of his Literary Career, 1783–1803. Carbondale; Edwardsville, 1971.

Cross A. G. By the Banks of the Neva: Chapters from the Lives and Careers of the British in Eighteenth-Century Russia. Cambridge, 1996.

Cross A. G. English – a Serious Challenge to French in the Reign of Alexander I? // The Russian Review. 2015. 74:1. P. 57–68.

Dahmen K. The Use, Functions, and Spread of German in Eighteenth-Century Russia // The Russian Review. 2015. 74:1. P. 20–40.

Dahmen: см. Koch

Davies S., Langer N., Vandenbussche W. Language and History, Linguistics and Historiography: Interdisciplinary Problems and Opportunities // Langer N., Davies S., Vandenbussche W. (Eds). Language and History, Linguistics and Historiography: Interdisciplinary Approaches. Oxford, 2012. P. 3–13.

Desné R. Quand Catherine II achetait la bibliothèque de Diderot // Trousson R. (Dir.). Thèmes et figures du siècle des Lumières. Mélanges offerts à Roland Mortier. Genève, 1980. P. 73–106.

Dewey J. Mirror of the Soul: A Life of the Poet Fyodor Tyutchev. Shaftesbury, 2010.

Dickinson S. Breaking Ground: Travel and National Culture in Russia from Peter I to the Era of Pushkin. Amsterdam; N. Y., 2006.

Dickinson S. Otechestvo, Otchizna, Rodina: Russian «Translations» of Patrie in the Napoleonic Period // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. Edinburgh, 2015. P. 179–196.

Dictionnaire des journaux, 1600–1789. Édition électronique revue, corrigée et augmentée du Dictionnaire des journaux (1600–1789) / Dir. Jean Sgard. URL: https://dictionnaire-journalistes.gazettes18e.fr/

Dillard C. Ludvig Holberg in the Russian Literary Landscape // Rossel S. H. (Ed.). Ludvig Holberg: a European Writer. A Study in Influence and Reception. Amsterdam; Atlanta, 1994. P. 162–190.

Dixon S. The Modernization of Russia 1676–1825. Cambridge, 1999.

Dmitrieva E. La correspondance française de Pouchkine. Ruptures mentales et ruptures littéraires // Espagne M., Werner M. (Eds). Philologiques III. Qu’est-ce qu’une littérature nationale? Approches pour une théorie interculturelle du champ littéraire. P., 1994. P. 73–84.

Dmitrieva K., Klein V. Einführung // Dmitrieva K., Klein V. (Eds). Maria Pavlovna. Die frühen Tagebücher der Erbherzogin von Sachsen-Weimar-Eisenach. Köln; Weimar; Wien, 2000. S. 1–40.

Dmitrieva N. Pushkin’s Letters in French // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. Edinburgh, 2015. P. 172–192.

Dmitrieva N., Argent G. The Coexistence of Russian and French in Russia in the First Third of the Nineteenth Century: Bilingualism with or without Diglossia? // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. Edinburgh, 2015. P. 228–242.

Duchêne R. Bourgeois gentilhomme ou bourgeois galant // Claire Gaudiani, Jacqueline van Baelen. Création et récréation. Un dialogue entre Littérature et Histoire: Mélanges offerts à Marie-Odile Sweetser. Tübingen, 1993. P. 105–110.

Dulac G. L’ image de la Russie dans les gazettes et les correspondances diplomatiques françaises et ses annexes (1774–1780) // Berglund-Nilsson B. (Dir.). Nouvelles, gazettes, mémoires secrets (1775–1800), Actes du colloque international, Karlstad, 17–20 septembre 1994. Karlstad, 2000. P. 71–88.

Dulac G. La France de 1768 vue par un diplomate russe: échos de Diderot dans cinq dépêches du prince Dmitri Alekseevitch Golitsyn // Dulac G., Karp S. (Eds). Les Archives de l’ Est et la France des Lumières. Vol. 2. Ferney-Voltaire, 2007. P. 537–557.

Dulac G. The Use of French by Catherine II in her Letters to Friedrich Melchior Grimm (1774–96) // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. Edinburgh, 2015. P. 45–60.

Dulac G. Gazettes sous influence: le Courrier du Bas-Rhin, la Gazette des Deux-Ponts et les sujets touchant la Russie vers 1770 // Rjéoutski V., Chapin C. (Eds). Les Gazettes sous influence: La Russie dans la presse francophone des Lumières. Vivliofika. 2016. № 4. P. 132–146.

Dulac G., Karp S. (Eds). Les Archives de l’ Est et la France des Lumières. Guide des Archives et inédits. Vol. 1–2. Ferney-Voltaire, 2007.

Duszak A. (Ed.). Us and Others: Social Identities across Languages, Discourses and Cultures. Amsterdam; Philadelphia, 2002.

Dziembowski E. Écrits sur le patriotisme, l’ esprit public et la propagande au milieu du XVIIIe siècle [de] Gabriel-François Coyer et Jacob-Nicolas Moreau. La Rochelle, 1997.

Edwards J. Language, Society and Identity. Oxford; N. Y., 1985.

Edwards J. Multilingualism. L., 1995.

Edwards J. Societal Multilingualism: Reality, Recognition and Response // Auer P., Li Wei (Eds). Handbook of Multilingualism and Multilingual Communication. Berlin; N. Y., 2009. P. 447–468.

Ehrlich S., Holmes J., Meyerhoff M. (Eds). The Handbook of Language, Gender and Sexuality. Oxford, 2003.

Ehrlich S., Holmes J., Meyerhoff M. (Eds). The Handbook of Language, Gender and Sexuality. Chichester, 2014.

Elias N. The Civilizing Process: The History of Manners / Transl. by Edmund Jephcott. Oxford, 1978.

Etkind A. Internal Colonization: Russia’s Imperial Experience. Cambridge; Malden, MA, 2011.

Evans R. J. W. The Language of History and the History of Language. Oxford, 1998.

Evstratov A. Russian Drama in French: Sumarokov’s Sinav and Truvor and its Translations // Study Group on Eighteenth-Century Russia Newsletter. 2009. 37. P. 24–34.

Evstratov A. Les Spectacles francophones à la cour de Russie (1743–1796): l’ invention d’ une société. Oxford, 2016.

Evtuhov C., Stites R. A History of Russia: Peoples, Legends, Events, Forces, since 1800. Boston, 2004.

Faggionato R. A Rosicrucian Utopia in Eighteenth-Century Russia: The Masonic Circle of N. I. Novikov. Dordrecht, 2005.

Fedyukin I. From Passions to Ambitions. Human Nature and Governance from Peter I to the Emancipation of the Nobility // Schönle A., Zorin A., Evstratov A. (Eds). The Europeanized Elite in Russia 1762–1825: Public Role and Subjective Self. DeKalb, 2016. P. 26–45.

Ferguson C. A. Diglossia // Word. 1959. 15. P. 325–340.

Figes O. Natasha’s Dance: A Cultural History of Russia. L., 2003.

Fishman J. A. Who Speaks What Language to Whom and When? // La Linguistique. 1965. P. 67–88.

Fishman J. A. Bilingualism with and without Diglossia // Journal of Social Issues. 1967. 23:2. P. 29–38.

Fishman J. A. Sociolinguistics: A Brief Introduction. Rowley, MA, 1970.

Fishman J. A. Diglossia and Societal Multilingualism: Dimensions of Similarity and Difference // International Journal of the Sociology of Language. 2002. 157. P. 93–100.

Fogarasi M. Europäische Lehnwörter im Spiegel einer russischen diplomatischen Urkundensammlung // Studia Slavica. 4:1–2. Budapest, 1958. S. 57–62.

Forster L. The Poet’s Tongues: Multilingualism in Literature. Dunedin, 1970.

Frazier M. Romantic Encounters: Writers, Readers, and the «Library for Reading». Stanford, 2007.

Frede V. Doubt, Atheism, and the Nineteenth-Century Russian Intelligentsia. Madison, 2011.

Frede V. Friends: Gilbert Romme and the Stroganovs // Vivliofika. 2015. № 3. P. 70–100; URL: https://iopn.library.illinois.edu/journals/vivliofika/article/view/557/447.

Freeze G. L. The Russian Levites. Parish Clergy in the Eighteenth Century. Cambridge, MA; L., 1977.

Friedrich P. Structural Implications of Russian Pronominal Usage // Bright W. (Ed.). Sociolinguistics. The Hague, 1986. P. 214–259.

Frijhoff W. Le français et son usage dans les Pays-Bas septentrionaux jusqu’au XIXe siècle // Documents HFLES. 1989. 3. P. 1–8.

Frijhoff W. Amitié, utilité, conquête? Le statut culturel du français entre appropriation et rejet dans la Hollande prémoderne // Documents HFLES. 2013. 50. P. 29–48.

Fumaroli M. Quand l’ Europe parlait français. P., 2001

Fumaroli M. When the World Spoke French. N. Y., 2011.

Fundaminski M. I. Resident Johann Friedrich Böttiger und die russische Propaganda in der 1. Hälfte des 18. Jahrhunderts // Donnert E. (Ed.). Europa in der Frühen Neuzeit. Festschrift für Günter Mühlpfordt. Vol. 3. Weimar; Köln; Wien, 1997. S. 47–60.

Gal S., Woolard K. A. Constructing Languages and Publics: Authority and Representation // Pragmatics. 1995. 5:2. P. 129–138.

Gasparov B. Identity in Language? // Franklin S., Widdis E. (Eds). National Identity in Russian Culture: An Introduction. Cambridge, 2004. P. 132–138.

Gellner E. Nations and Nationalism. Oxford, 1983.

Ghennady G. Les écrivains franco-russes. Bibliographie des ouvrages français publiés par des Russes. Dresde, 1874.

Ghervas S. Alexandre Stourdza (1791–1854). Un intellectuel orthodoxe face à l’ Occident. Genève, 1999.

Ghervas S. Réinventer la tradition: Alexandre Stourdza et l’ Europe de la Sainte-Alliance. P., 2008.

Glagoleva O. E. Dream and Reality of Russian Provincial Young Ladies, 1700–1850 // The Carl Beck Papers in Russian & East European Studies. № 1405. 2000.

Gleason A. European and Muscovite: Ivan Kireevsky and the Origins of Slavophilism. Cambridge, 1972.

Glickman R. An Alternative View of the Peasantry: The Raznochintsy Writers of the 1860s // Slavic Review. 1973. 32:4. P. 693–704.

Glück H., Pörzgen Y. Deutschlernen in Russland und in den baltischen Ländern vom 17. Jahrhundert bis 1941. Eine teilkommentierte Bibliographie. Wiesbaden, 2009.

Goëtz C. De précepteur privé à professeur en titre à Tsarskoïé Selo: le parcours de David (Marat) de Boudry // Rjéoutski V., Tchoudinov A. (Dir.). Le Précepteur francophone en Europe, XVIIe – XIXe siècles. P., 2014. P. 373–390.

Goodman D. The Republic of Letters: A Cultural History of the French Enlightenment. Ithaca; L., 1994.

Gorham M. S. Speaking in Soviet Tongues: Language Culture and the Politics of Voice in Revolutionary Russia. DeKalb, 2003.

Gorham M. S. Linguistic Ideologies, Economies, and Technologies in the Language Culture of Contemporary Russia (1987–2008) // Journal of Slavic Linguistics. 2009. 17:1–2. P. 163–192.

Gorodetzky N. Zinaida Volkonsky as a Catholic // The Slavonic and East European Review. 1960. December. 39. P. 31–43.

Gorodetzky N. Princess Zinaida Volkonsky: An Approach. (Unpublished typescript held in the N. Gorodetsky archive). Oxford, 1969.

Grandhaye J. Les décembristes: Une génération républicaine en Russie autocratique. P., 2011.

Grasshoff H. Antioch Dmitrievič Kantemir und Westeuropa. Ein russischer Schriftsteller des 18. Jahrhunderts und seine Beziehungen zur westeuropäischen Literatur und Kunst. Berlin, 1966.

Grassi M.-C. Un révélateur de l’ éducation au XVIII e  siècle: Expression de la vie affective et correspondances intimes // Revue d’ histoire moderne et contemporaine. 1981. 28. Janvier – mars. P. 174–184.

Greenleaf M. Performing Autobiography: The Multiple Memoirs of Catherine the Great // The Russian Review. 2004. 63:3. P. 407–426.

Gregg R. A. Fedor Tiutchev. The Evolution of a Poet. N. Y.; L., 1965.

Gretchanaïa E. P. Le salon de Madame de Krüdener à Paris en 1802–1803 (d’ après le journal inédit de sa fille) // Campagnes en Russie: sur les traces de Henri Beyle dit Stendhal. P., 1995. P. 185–189.

Gretchanaïa E. P. Fonctions des citations littéraires dans les albums féminins russes rédigés en français (fin du XVIIIe – début du XIXe siècle) // Brouard-Arends I. (Dir.). Lectrices d’ Ancien Régime. Rennes, 2003. P. 431–439.

Gretchanaïa E. P. Mémoires et journaux intimes féminins rédigés en français dans le premier quart du XIXe siècle: aspects religieux et linguistiques // Les Premières Rencontres de l’ Institut européen Est-Ouest. Lyon, 2004. P. 151–169.

Gretchanaïa E. P. Varvara-Juliana de Vietinghoff. 2004. URL: http://siefar.org/dictionnaire/en/ Varvara-Juliana_de_Vietinghoff.

Gretchanaïa E. P. L’ usage du français et du russe dans les journaux féminins // Cahiers du monde russe. 2009. 50:1. P. 21–32.

Gretchanaïa E. P. Je vous parlerai la langue de l’ Europe: La francophonie en Russie (XVIIIe—XIXe siècles). Bern, 2012.

Gretchanaïa E. P. Between National Myth and Trans-National Ideal: The Representation of Nations in the French-Language Writings of Russian Women (1770–1819) // Sanz A., Scott F., van Dijk S. (Eds). Women Telling Nations. Amsterdam; N. Y., 2014. P. 383–398.

Gretchanaia E., Stroev A., Viollet C. (Eds). La francophonie européenne aux XVIIIe—XIXe siècles. Perspectives littéraires, historiques et culturelles. Bruxelles, 2012.

Gretchanaia E., Viollet C. «Si tu lis jamais ce journal…» Diaristes russes francophones 1780/1854. P., 2008.

Gumperz J. Discourse Strategies. Cambridge, 1982.

Hall S. Cultural Identity and Diaspora // Rutherford J. (Ed.). Identity: Community, Culture and Difference. L., 1990. P. 222–237.

Hamburg G. M. Russian Intelligentsias // Leatherbarrow W., Offord D. (Eds). A History of Russian Thought. Cambridge, 2010. P. 44–69.

Hamburg G. M. Language and Conservative Politics in Alexandrine Russia // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. Edinburgh, 2015. P. 118–138.

Hamburg G. M. Russia’s Path toward Enlightenment: Faith, Politics and Reason, 1500–1801. New Haven; L., 2016.

Hamburg G. M., Poole R. A. (Eds). Russian Philosophy 1830–1930: Faith, Reason, and the Defense of Human Dignity. Cambridge, 2010.

Hammar E. L’ enseignement du français en Suède jusqu’en 1807. Méthodes et manuels. Stockholm, 1980.

Hammar E. La Française: mille et une façons d’ apprendre le français en Suède avant 1807. Uppsala, 1991.

Hammarberg G. From the Idyll to the Novel: Karamzin’s Sentimentalist Prose. Cambridge, 1991.

Hammarberg G. Flirting with Words: Domestic Albums, 1770–1840 // Goscilo H., Holmgren B. (Eds). Russia, Women, Culture. Bloomington, 1996. P. 297–320.

Hans N. François Pierre Pictet, Secretary to Catherine II // The Slavonic and East European Review. 1958. Vol. 36. № 87. P. 481–491.

Hartley J. M. A Social History of the Russian Empire, 1650–1825. L.; N. Y., 1998.

Hastings A. The Construction of Nationhood: Ethnicity, Religion and Nationalism. Cambridge, 1997.

Hatton R. George I. New Haven; L., 1978.

Haugen E. Language Fragmentation in Scandinavia: Revolt of the Minorities // Haugen E., Derrick McClure J. D., Thomson D. S. (Eds). Minority Languages Today. Edinburgh, 1981. P. 100–119.

Haumant É. La Culture française en Russie (1700–1900). P., 1910.

Haxthausen A. le Freiherr von. The Russian empire, its people, institutions and resourses. London, 1856. 2 vol.

Heldt B. Terrible Perfection: Women and Russian Literature. Bloomington; Indianapolis, 1987.

Heller M. (Ed.). Codeswitching: Anthropological and Sociolinguistic Perspectives. Berlin, 1988.

Heller M. Paths to Post-Nationalism: A Critical Ethnography of Language and Identitay. Oxford, 2010.

Hernández-Campoy J. M., Conde-Silvestre J. C. (Eds). Handbook of Historical Sociolinguistics. Oxford, 2012.

Herold K. Russian Autobiographical Literature in French: Recovering a Memoiristic Tradition (1770–1830). Los Angeles, 1998.

Hobsbawm E. Nations and Nationalism since 1780: Programme, Myth, Reality. Cambridge, 1990.

Hoffmann C. Introduction to Bilingualism. L., 2014.

Horbec I., Matasović M. Voices in a Country Divided. Linguistic Choices in Early Modern Croatia // Rjéoutski V., Frijhoff W. (Eds). Language Choice in Enlightenment Europe: Education, Sociability, and Governance. Amsterdam, 2018. P. 111–142.

Hudson A. Diglossia: a Bibliographic Review // Language in Society. 1992. 21:4. P. 611–674.

Hughes L. Russia in the Age of Peter the Great. New Haven, CT; L., 1998.

Hutchinson J. The Dynamics of Cultural Nationalism: The Gaelic Revival and the Creation of the Irish Nation State. L., 1987.

Hüttl-Worth G. Foreign Words in Russian. Berkeley; Los Angeles, 1963.

Issatschenko A. Geschichte der russischen Sprache. Heidelberg, 1983.

Ivleva V. The Locus of the Fashion Shop in Russian Literature from 1764 to 1806 // Eighteenth-Century Studies. 2013. 46. P. 363–383.

Jachnow H. Russische Lexikographie // Hausmann F. J., Reichmann O., Wiegand H. E., Zgusta L. (Hrsg.). Wörterbücher, Dictionaries, Dictionnaires. Ein internationales Handbuch zur Lexikographie. Vol. 2. Berlin; N. Y., 1990. S. 2309–2329.

Jernudd B. H., Shapiro M. J. (Eds). The Politics of Language Purism. Berlin, 1989.

Jones R. E. The Emancipation of the Russian Nobility 1762–1785. Princeton, 1973.

Jones W. G. Nikolay Novikov: Enlightener of Russia. Cambridge, 1984.

Joseph B. D. Historical Linguistics and Sociolinguistics: Strange Bedfellows or Natural Friends? // Langer N., Davies S., Vandenbussche W. (Eds). Language and History, Linguistics and Historiography: Interdisciplinary Approaches. Oxford, 2012. P. 67–88.

Joseph J. E. Language and Identity: National, Ethnic, Religious. Basingstoke, 2004.

Joukovskaïa A. La naissance de l’ épistolographie normative en Russie. Histoire des premiers manuels russes d’ art épistolaire // Cahiers du monde russe. 1999. 40:4. P. 657–689.

Kämmerer J. Rußland und die Hugenotten im 18. Jahrhundert (1689–1789). Wiesbaden, 1978.

Kamusella T. The Politics of Language and Nationalism in Modern Central Europe. Basingstoke, 2009.

Karlinsky S. Russian Drama from Its Beginnings to the Age of Pushkin. Berkeley; L., 1985.

Karp S., Wolff L. (Dir.). Le mirage russe au XVIIIe siècle. Ferney-Voltaire, 2001.

Keipert H. Puristische Tendenzen in der russischen Sprachpflege der Gegenwart // Osteuropa. 1977. 28. S. 285–309.

Kelly A. M. Toward Another Shore: Russian Thinkers between Necessity and Chance. New Haven; L., 1998.

Kelly A. M. Views from the Other Shore: Essays on Herzen, Chekhov, and Bakhtin. New Haven; L., 1999.

Kelly A. M. The Discovery of Chance: The Life and Thought of Alexander Herzen. Cambridge, MA; L., 2016.

Kelly C. A History of Russian Women’s Writing, 1820–1992. Oxford, 1994.

Kelly C. Sappho, Corinna, and Niobe: Genres and Personae in Russian Women’s Writing, 1760–1820 // Barker A. M., Gheith J. (Eds). A History of Women’s Writing in Russia. Cambridge, 2002. P. 37–61.

Khavanova O. Multilingualism versus Proficiency in the German Language among the Administrative Elites of the Kingdom of Hungary in the Eighteenth Century // Rjéoutski V., Frijhoff W. (Eds). Language Choice in Enlightenment Europe: Education, Sociability, and Governance. Amstderdam, 2018. P. 87–110.

Kibbee D. A. For to Speke Frenche Trewely. The French Language in England, 1000–1600: Its Status, Description, and Instruction. Amsterdam, 1991.

Kim B. D. Seduction, Subterfuge, Subversion: Ivan Krylov’s Rewriting of Molière // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. Edinburgh, 2015. P. 139–155.

Kislova E. Le français et l’ allemand dans l’ éducation religieuse en Russie au XVIIIe siècle // Vivliofika. 2013. № 1. P. 48–74. URL: https://iopn.library.illinois.edu/journals/vivliofika/article/view/623/513.

Kislova E. Latin as the Language of the Orthodox Clergy in Eighteenth-Century Russia // Rjéoutski V., Frijhoff W. (Eds). Language Choice in Enlightenment Europe: Education, Sociability and Governance. Amsterdam, 2018. P. 191–224.

Kleespies I. A Nation Astray: Nomadism and National Identity in Russian Literature. DeKalb, 2012.

Klimenko S., Klimenko I. The Role of French in the Formation of Architectural Terminology in Eighteenth-Century Russia // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. Edinburgh, 2015. P. 209–227.

Koch K. Deutsch als Fremdsprache im Rußland des 18. Jahrhunderts. Ein Beitrag zur Geschichte des Fremdsprachenlernens in Europa und zu den deutsch-russischen Beziehungen. Berlin; N. Y., 2002.

Kochetkova N. Nikolay Karamzin. Boston, 1975.

Kopanev N. Les Nouvelles sur la Russie dans les périodiques francophones et la propagande russe au début du règne de Pierre le Grand // Vivliofika. 2016. № 4. P. 32–42. URL: https://iopn.library.illinois.edu/journals/vivliofika/article/view/640/530.

Korzun S. Heinrich von Huyssen (1666–1739). Prinzenerzieher, Diplomat und Publizist in den Diensten Zar Peters I, des Großem. Wiesbaden, 2013.

Kouzmina N. Les langues vivantes dans les établissements éducatifs russes au siècle des Lumières. En amont de l’ histoire de l’ enseignement du français aux russophones // Documents HFLES. 2005. 35. P. 7–26.

Kravchenko A., Boiko S. What is Happening to Russian? Linguistic Change as an Ecological Process // Russian Journal of Communication. 2014. 6:5. P. 1–14.

Lamarche Marrese M. «The Poetics of Everyday Behavior» Revisited: Lotman, Gender, and the Evolution of Russian Noble Identity // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2010. 11:4. P. 701–739.

Lamarche Marrese M. Princess Dashkova and the Politics of Language in Eighteenth-Century Russia // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. Edinburgh, 2015. P. 31–47.

Lampert E. Studies in Rebellion. L., 1957.

Lane R. C. The Reception of F. I. Tyutchev’s Political Articles in Russia and Abroad, 1844–1858 // European Studies Review. 1971. 1:1. P. 205–231.

Langer N., Davies W. (Eds). An Introduction to Linguistic Purism // Langer D. (Ed.). Linguistic Purism in the Germanic Languages. Berlin, 2005. P. 1–17.

Langer N., Davies S., Vandenbussche W. (Eds). Language and History, Linguistics and Historiography: Interdisciplinary Approaches. Oxford, 2012.

Langer N., Nesse A. Linguistic Purism // Hernández-Campoy J. M., Conde-Silvestre J. C. (Eds). Handbook of Historical Sociolinguistics. Oxford, 2012. P. 607–625.

Leatherbarrow W., Offord D. (Eds). A History of Russian Thought. Cambridge, 2010.

Ledkovsky M., Rosenthal C., Zirin M. (Eds). Dictionary of Russian Women Writers. Westport, 1994.

Leighton L. G. Russian Romanticism: Two Essays. The Hague; P., 1975.

Levitt M. C. An Antidote to Nervous Juice: Catherine the Great’s Debate with Chappe d’ Auteroche over Russian Culture // Eighteenth-Century Studies. 1998. 32:1. P. 49–63.

Ley F. Madame de Krüdener et son temps. 1764–1824. P., 1962.

Ley F., Mercier M., Gretchanaia E. (Eds). Julie de Krüdener. Autour de Valérie. Œuvres de Madame de Krüdener. P., 2005.

Lieven D. The Aristocracy in Europe, 1815–1914. Basingstoke, 1992 (Рус. пер.: Ливен Д. Аристократия в Европе 1815–1914. СПб., 2000).

Lieven D. Empire. The Russian Empire and Its Rivals. L., 2003.

Lieven D. The Cambridge History of Russia. Imperial Russia, 1689–1917. Vol. 2. Cambridge, 2006.

Lilti A. Le monde des salons. Sociabilité et mondanité à Paris au XVIIIe siècle. P., 2005.

Lilti A. The Kingdom of Politesse: Salons and the Republic of Letters in Eighteenth– Century Paris // Republics of Letters: A Journal for the Study of Knowledge, Politics, and the Arts. 2008. December 19. 1:1. P. 1–11. URL: http://arcade.stanford.edu/rofl/kingdom-politesse-salons-and-republic-letters-eighteenth-century-paris.

Lodge R. A. French: From Dialect to Standard. L., 1993.

Lortholary A. Les «philosophes» du XVIIIe siècle et la Russie: le mirage russe en France au XVIIIe siècle. P., 1951.

Lotman I. M. Theses towards a Semiotics of Russian culture // Elementa. 1994. Vol. 1. P. 219–227.

Lotman I. M., Uspenskij B. A. The Semiotics of Russian Culture / Transl. by Ann Shukman. Ann Arbor, 1984.

Lounsbery A. «No, this is not the Provinces!» Provincialism, Authenticity, and Russianness in Gogol’ s Day // The Russian Review. 2005. 64:2. P. 259–280.

Lozinskij G. Le prince Antioche Cantemir poète français // Revue des études slaves. 1925. 5:3–4. P. 238–243.

Lubenow M. Französische Kultur in Russland: Entwicklungslinien in Geschichte und Literatur. Köln; Weimar; Wien, 2002.

Lukashevich S. Ivan Aksakov, 1823–1886: A Study in Russian Thought and Politics. Cambridge, MA, 1965.

Madariaga I. de. Russia in the Age of Catherine the Great. L., 1981.

Madariaga I. de. The Russian Nobility // The European Nobilities in the Seventeenth and Eighteenth Centuries / Ed. by Hamish M. Scott. Vol. 2. L., 1995. P. 223–273.

Madariaga I. de. Politics and Culture in Eighteenth-Century Russia: Collected Essays. L., 1998.

Magocsi P. R. The Roots of Ukrainian Nationalism: Galicia as Ukraine’s Piedmont. Toronto; Buffalo; L., 2002.

Maier I. Foreign-Language Specialists in Muscovite Russia (16th and Early 17th Century) // Lindstedt J. et al. (Eds). Slavica Helsingiensia 35, Festschrift in Honour of Professor Arto Mustajoki on the Occasion of his 60th Birthday. Helsinki, 2008. P. 191–206.

Malia M. Alexander Herzen and the Birth of Russian Socialism, 1812–1855. Cambridge, MA, 1961.

Malia M. What is the Intelligentsia? // Pipes R. (Ed.). The Russian Intelligentsia. N. Y., 1961. P. 1–18.

Marker G. Publishing, Printing and the Origins of Intellectual Life in Russia 1700–1800. Princeton, 1985.

Marrese: см. Lamarche Marrese

Martin A. Romantics, Reformers, Reactionaries: Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. DeKalb, 1997.

May S. Language and Minority Rights: Ethnicity, Nationalism and the Politics of Language. Abingdon, 2012.

Mazon A. Deux russes écrivains français. P., 1964.

Mazour A. G. The First Russian Revolution, 1825. The Decembrist Movement. Its Origins, Development and Significance. Stanford, 1962.

McClellan J. E. L’ Europe des académies // Dix-huitième siècle. 1993. № 25. P. 153–165.

McNally R. T. Chaadayev and his Friends: An Intellectual History of Peter Chaadayev and his Russian Contemporaries. Tallahassee, 1971.

Medvedkova O. «Scientifique» ou «intellectuel»? Louis Réau et la création de l’ Institut Français de Saint-Pétersbourg // Cahiers du monde russe. 2002. 43:2–3. P. 411–422.

Mercier M. Valérie. Origine et destinée d’ un roman. Lille, 1974.

Merridale C. Red Fortress: The Secret Heart of Russia’s History. L., 2013.

Mervaud M. Le knout et l’ honneur des Russes (à propos de deux articles de l’ Encyclopédie) // Recherches sur Diderot et sur l’ Encyclopédie. 1993. 14:1. P. 111–124.

Mervaud M. Introduction // Voltaire. Histoire de l’ empire de Russie sous Pierre le Grand // Les Œuvres complètes de Voltaire / The Complete Works of Voltaire. Vol. 46–47. Oxford, 1999. P. 89–379.

Mervaud M. Introduction // Mervaud M. (Dir.). Chappe d’ Auteroche: voyage en Sibérie fait par ordre du roi en 1761. Vol. 1. Oxford, 2004. P. 1–122.

Mervaud M., Roberti J.-C. Une infinie brutalité. L’ image de la Russie dans la France des XVIe et XVIIe siècles. P., 1991.

Mesthrie R. (Ed.). The Cambridge Handbook of Sociolinguistics. Cambridge, 2011.

Meyerhoff M. Introducing Sociolinguistics. Abingdon, 2015.

Mézin A., Rjéoutski V. (Eds). Les Français en Russie au siècle des Lumières: Dictionnaire des Français, Suisses, Wallons et autres francophones en Russie de Pierre le Grand à Paul Ier. Ferney-Voltaire, 2011. 2 vol.

Mignon L. French in Ottoman Turkey: «The Language of the Afflicted Peoples»? // Rjéoutski V., Offord D., Argent G. (Eds). European Francophonie: The Social, Political and Cultural History of an International Prestige Language. Oxford, 2014. P. 405–434.

Mihaila I. The Beginnings and the Golden Age of Francophonie among the Romanians // Rjéoutski V., Offord D., Argent G. (Eds). European Francophonie: The Social, Political and Cultural History of an International Prestige Language. Oxford, 2014. P. 337–370.

Milner-Gulland R. The Russians. Oxford, 1997.

Milroy J., Milroy L. Authority in Language: Investigating Standard English. L., 1999.

Milroy L., Muysken P. One Speaker, Two Languages: Cross-Disciplinary Perspectives on Code-Switching. Cambridge, 1995.

Minerva N. Les précepteurs français dans les maisons nobiliaires et les collèges en Italie (XVIIe et XVIIIe siècles) // Rjéoutski V., Tchoudinov A. (Dir.). Le Précepteur francophone en Europe. XVIIe—XIXe siècles. P., 2013. P. 65–87.

Minerva N. The Two Latin Sisters: Representations of the French and the French Language in Italy // Rjéoutski V., Offord D., Argent G. (Eds). European Francophonie: The Social, Political and Cultural History of an International Prestige Language. Oxford, 2014. P. 113–144.

Mirsky D. S. A History of Russian Literature / Transl. by Francis J. Whitfield. N. Y., L., 1949.

Monas S. The Third Section: Police and Society in Russia under Nicholas I. Cambridge, MA, 1961.

Montandon A. (Dir.). Bibliographie des traités de savoir-vivre en Europe. France, Angleterre, Allemagne. Clermont-Ferrand, 1995.

Morson G. S. Tradition and Counter-Tradition: the Radical Intelligentsia and Classical Russian Literature // Leatherbarrow W., Offord D. (Eds). A History of Russian Thought. Cambridge, 2010. P. 141–168.

Moser C. A. Denis Fonvizin. Boston, 1979.

Murphy E. Russian Noblewomen’s Francophone Travel Narratives (1777–1848): The Limits of the Use of French // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. Edinburgh, 2015. P. 103–119.

Myers-Scotton C. The Possibility of Code-Switching: Motivations for Maintaining Multilingualism // Anthropological Linguistics. 1982. 24. P. 432–444.

Myers-Scotton C. Multiple Voices: An Introduction to Bilingualism. Malden, MA, 2006.

Myers-Scotton C., Ury W. Bilingual Strategies: The Social Functions of Code– Switching // International Journal of the Sociology of Language. 1977. 13. P. 5–20.

Nahirny V. C. The Russian Intelligentsia: from Men of Ideas to Men of Convictions // Comparative Studies in Society and History. 1962. 4:4. P. 403–435.

Nikliborc A. L’ enseignement du français dans les écoles polonaises au XVIIIe s. Wrocław, 1962.

Nilep C. «Code Switching» in Sociocultural Linguistics // Colorado Research in Linguistics. 2006. 19. P. 1–22.

Niqueux M. L’ émancipation des serfs en Russie: les projets en français (1858–1861) // ILCEA (Revue des langues et cultures d’ Europe, Amérique, Afrique, Asie et Australie). 2013. 17. URL: http://ilcea.revues.org/1751.

O’Malley L. D. The Dramatic Works of Catherine the Great: Theatre and Politics in Eighteenth-Century Russia. Aldershot, 2006.

O’Meara P. K. F. Ryleev: A Political Biography of the Decembrist Poet. Princeton, 1984.

O’Meara P. The Decembrist Pavel Pestel: Russia’s First Republican. Basingstoke, 2004.

Offord D. Dostoevsky and Chernyshevsky // The Slavonic and East European Review. 1979. 57:4. P. 509–530.

Offord D. Portraits of Early Russian Liberals: A Study of the Thought of T. N. Granovsky, V. P. Botkin, P. V. Annenkov, A. V. Druzhinin and K. D. Kavelin. Cambridge, 1985.

Offord D. Literature and Ideas in Russia after the Crimean War: the «Plebeian» Writers // Freeborn R., Grayson J. (Eds). Ideology in Russian Literature. Basingstoke, 1990. P. 47–78.

Offord D. Nineteenth-Century Russia: Opposition to Autocracy. Harlow, 1999.

Offord D. The Devils in the Context of Contemporary Russian Thought and Politics // Leatherbarrow W. J. (Ed.). Dostoevsky’s «The Devils»: a Critical Companion. Evanston, 1999. P. 63–99.

Offord D. Vissarion Grigor’evich Belinsky // Rydel C. A. (Ed.). Russian Literature in the Age of Pushkin and Gogol: Prose (Dictionary of Literary Biography. Vol. 198). Detroit; Washington DC; L., 1999. P. 24–53.

Offord D. Beware the Garden of Earthly Delights: Fonvizin and Dostoevskii on Life in France // The Slavonic and East European Review. 2000. 78:4. P. 625–642.

Offord D. Denis Fonvizin and the Concept of Nobility: An Eighteenth-Century Echo of a European Debate // European History Quarterly. 2005. 35:1. P. 9–38.

Offord D. Journeys to a Graveyard: Perceptions of Europe in Classical Russian Travel Writing. Dordrecht, 2005.

Offord D. Alexander Herzen and James de Rothschild // Toronto Slavic Quarterly. 2007. 19. URL: http://sites.utoronto.ca/tsq/19/offord19.shtml.

Offord D. Worshipping the Golden Calf: The Intelligentsia’s Conception of the Bourgeois World in the Age of Nicholas // Andrew J., Offord D., Reid R. (Eds). Turgenev and Russian Culture: Essays to Honour Richard Peace. Amsterdam; N. Y., 2008. P. 237–257.

Offord D. Alexander Herzen // Hamburg G. M., Poole R. M. (Eds). A History of Russian Philosophy, 1830–1930: Faith, Reason, and the Defense of Human Dignity. Cambridge, 2010. P. 52–68.

Offord D. Nation-Building and Nationalism in N. M. Karamzin’s «History of the Russian State» // Journal of Modern Russian History and Historiography. 2010. 3. P. 1–50.

Offord D. Sir Giles Fletcher’s View of Muscovy: an Early English Stereotype of Russia // Rusistika. 2010. 35. P. 11–16.

Offord D. The People // Leatherbarrow W., Offord D. (Eds). A History of Russian Thought. Cambridge, 2010. P. 241–262.

Offord D. Francophonie in Imperial Russia // Rjéoutski V., Offord D., Argent G. (Eds). European Francophonie: The Social, Political and Cultural History of an International Prestige Language. Oxford, 2014. P. 371–404.

Offord D. Linguistic Gallophobia in Russian Comedy // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. Edinburgh, 2015. P. 79–99.

Offord D. Treatment of Francophonie in Pushkin’s Prose Fiction // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. Edinburgh, 2015. P. 197–213.

Offord D. Isaiah Berlin and the Russian Intelligentsia // Brockliss L., Robertson R. (Eds). Isaiah Berlin and the Enlightenment. Oxford, 2016. P. 187–202.

Offord D. The French Writings of Alexander Herzen // Barta P. I., Powrie P. (Eds). Bicultural Literature and Film in French and English. N. Y.; L., 2016. P. 143–160.

Offord D. French as a Polemical Language for Russian Writers in the Age of Nicholas I // Summerer-Sanchez K., Frijhoff W. (Eds). Linguistic and Cultural Foreign Policies of European States. 18th–20th Centuries. Amsterdam, 2017. P. 69–89.

Offord D., Argent G., Rjéoutski V. French and Russian in Catherine’s Russia // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. Edinburgh, 2015. P. 25–44.

Offord D., Argent G., Rjéoutski V., Ryazanova-Clarke L. Introduction // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Edinburgh, 2015. Vol. 1. P. 1–24.

Offord D., Argent G., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V. Introduction // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. Edinburgh, 2015. P. 1–15.

Offord D., Rjéoutski V. Family Correspondence in the Russian Nobility: a Letter of 1847 from Valerii Levashov to his Cousin, Ivan D. Iakushkin. URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Levashov%20introduction.pdf.

Offord D., Rjéoutski V. French in the Education of the Nobility: Mikhail Shcherbatov’s Letters to his Son Dmitrii. URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Ivan%20Shcherbatov%20introduction.pdf.

Offord D., Rjéoutski V. French in the Nineteenth-Century Russian Salon: Fiodor Rostopchin’s «Memoirs». URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Fiodor%20Rostopchin%20introduction.pdf.

Offord D., Rjéoutski V. Xenophobia in French: Count Andrei Rostopchin’s Reflections in the Catalogue of his Library. URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Andrei%20Rostopchin%20introduction.pdf.

Okenfuss M. J. The Jesuit Origins of Petrine Education // Garrard J. G. (Ed.). The Eighteenth Century in Russia. Oxford, 1973. P. 106–130.

Okenfuss M. J. The Rise and Fall of Latin Humanism in Early-Modern Russia: Paganism, Ukrainians and the Resiliency of Muscovy. L.; NY; Cologne, 1995.

Oster J. Crossing Cultures: Creating Identity in Chinese and Jewish American Literature. Columbia, MO, 2003.

Östman M. French in Sweden in the Seventeenth, Eighteenth and Nineteenth Centuries // Rjéoutski V., Offord D., Argent G. (Eds). European Francophonie: The Social, Political and Cultural History of an International Prestige Language. Oxford, 2014. P. 273–306.

Oxford English Dictionary. 2nd edn. 20 vols. Oxford, 1989.

Paperno I. A. What Can be Done with Diaries? // The Russian Review. 2004. 63:4. P. 561–573.

Pavlenko A. (Ed.). Multilingualism in Post-Soviet Countries. Bristol, 2008.

Pavlenko A., Blackledge A. Introduction: New Theoretical Approaches to the Study of Negotiation of Identities in Multilingual Contexts // Pavlenko A., Blackledge A. (Eds). Negotiation of Identities in Multilingual Contexts. Clevedon, 2004. P. 1–33.

Peace R. Dostoevsky: An Examination of the Major Novels. Cambridge, 1971.

Perry T. W. Public Opinion, Propaganda and Politics in 18th-Century England: A Study of the Jew Bill of 1753. Harvard, 1962.

Pickering Antonova K. An Ordinary Marriage: The World of a Gentry Family in Provincial Russia. Oxford, 2013 (Рус. пер.: Пикеринг Антонова К. Господа Чихачевы. Мир поместного дворянства в николаевской России. М., 2019).

Pierling P. Le prince Gagarine et ses amis: 1814–1882. P., 1996.

Pipes R. Russia under the Old Regime. N. Y., 1974.

Pollard A. P. The Russian Intelligentsia: the Mind of Russia // California Slavic Studies. 964. 3. P. 1–6.

Polossina A. Les précepteurs dans la vie et l’ œuvre de Léon Tolstoï // Rjéoutski V., Tchoudinov A. (Dir.). Le Précepteur francophone en Europe. XVIIe—XIXe siècles. P., 2013. P. 219–237.

Proshina Z., Eddy A. (Eds). Russian English: History, Functions, and Features. Cambridge, 2016.

Proshina Z. G., Ettkin B. P. English-Russian Language Contacts // World Englishes. 2005. 24:4. P. 439–444.

Proust J. Les Lettres de France dans l’ espace littéraire français // Grosse H., Proust J., Zaborov P. (Eds). Denis Fonvizine, Lettres de France (1777–1778). P.; Oxford, 1995. P. 21–32.

Pursglove M. V. A. Sollogub and High Society // Cornwell N. (Ed.). The Society Tale in Russian Literature: From Odoevskii to Tolstoi. Amsterdam; Atlanta, 1998. P. 59–72.

Quénet C. Tchaadaev et les Lettres Philosophiques. Contribution à l’ étude du mouvement des idées en Russie. P., 1931.

Rabow-Edling S. Slavophile Thought and the Politics of Cultural Nationalism. Albany; N. Y., 2006.

Raeff M. Origins of the Russian Intelligentsia: The Eighteenth-Century Nobility. N. Y., 1966.

Raeff M. The Decembrist Movement. Englewood Cliffs, NJ, 1966.

Rey A., Siouffi G., Ducal F. Mille ans de langue française: histoire d’ une passion. P., 2007.

Rey M.-P. Alexandre 1er. P., 2009.

Riasanovsky N. Nicholas I and Official Nationality in Russia, 1825–1855. Berkeley; Los Angeles, 1959.

Riasanovsky N. Russia and the West in the Teaching of the Slavophiles: A Study of Romantic Ideology. Gloucester, MA, 1965.

Ricento T. Ideologies, Politics and Language Policies. Amsterdam, 2000.

Riemens K. J. Esquisse historique de l’ enseignement du français en Hollande du XVIe au XIXe s. Leiden, 1919.

Rjéoutski V. L’ Alliance Française à Saint-Pétersbourg (1907–1919) // L’ Alliance Française et l’ Institut Français à Saint-Pétersbourg. St-Pétersbourg, 2001. P. 8–49.

Rjéoutski V. L’ Institut Français de Saint-Pétersbourg // L’ Alliance Française et l’ Institut Français à Saint-Pétersbourg. St. Pétersbourg, 2001. P. 65–127.

Rjéoutski V. Les écoles étrangères dans la société russe à l’ époque des Lumières // Cahiers du monde russe. 2005. 46:3. P. 473–528.

Rjéoutski V. La langue française en Russie au siècle des Lumières. Éléments pour une histoire sociale // Haskins-Gonthier U., Sandrier A. (Eds). Multilingualism and Multiculturalism in Enlightenment Europe. Proceedings of The International Seminar for Young Eighteenth-Century Scholars 2004. P., 2007. P. 101–126.

Rjéoutski V. Les Français dans la franc-maçonnerie russe au siècle des Lumières: hypothèses et pistes de recherche // Breuillard J., Ivanova I. (Dir.). La franc-maçonnerie et la culture russe, Slavica Occitania, 24. Toulouse, 2007. P. 91–136.

Rjéoutski V. Les périodiques francophones édités en Russie au siècle des Lumières. Projet de recherche franco-russe // 2000. The European Journal. 2010. 2. P. 1–4.

Rjéoutski V. Le Précepteur français comme ennemi: la construction de son image en Russie (deuxième moitié du XVIIIe siècle // Krulic В. (Dir.). L’ ennemi en regard(s): Images, usages et interprétations dans l’ histoire et la littérature. P.; Bern, 2012. P. 31–45.

Rjéoutski V. Les libraires français en Russie au Siècle des Lumières // Histoire et civilisation du livre: revue internationale. 2012. 8. P. 161–183.

Rjéoutski V. Apprendre la «langue de l’ Europe»: le français parmi d’ autres langues dans l’ éducation en Russie au siècle des Lumières // Vivliofika. 2013. № 1. P. 5–19. URL: https://iopn.library.illinois.edu/journals/vivliofika/article/view/626/516.

Rjéoutski V. Cas de transfert culturel triangulaire: Grande-Bretagne – France – Russie: le Journal des sciences et des arts de Philippe Hernandez, Moscou, 1761 // Andries L., Ogée F., Dunkley J., Sanfey D. (Eds). Intellectual Journeys, the Translation of Ideas in Enlightenment England, France and Ireland. Oxford, 2013. P. 309–321.

Rjéoutski V. Le français et d’ autres langues dans l’ éducation en Russie au XVIIIe siècle // Vivliofika. 2013. № 1. P. 20–47. URL: https://iopn.library.illinois.edu/journals/vivliofika/article/view/621/511.

Rjéoutski V. Le français des scientifiques en URSS (1920–1930) (d’ après des documents du fonds André Mazon, Institut de France) // Simonato E. (Dir.). La linguistique urbaine en Union Soviétique, Cahiers de l’ ILSL. 2014. № 39. P. 37–48.

Rjéoutski V. (Dir.). Quand le français gouvernait la Russie. L’ éducation de la noblesse russe, 1750–1880. P., 2016.

Rjéoutski V. Introduction. La presse sous influence: la Russie et la presse francophone en Europe au siècle des Lumières // Vivliofika. 2016. № 4. P. 1–23. URL: https://iopn.library.illinois.edu/journals/vivliofika/article/view/635/525.

Rjéoutski V. Un journaliste français héraut de l’ éducation publique en Russie: le baron Théodore-Henri de Tschudy // Rjéoutski V. (Dir.). Quand le français gouvernait la Russie. L’ éducation de la noblesse russe, 1750–1880. P., 2016. P. 233–246.

Rjéoutski V. Voltaire, Pierre le Grand, la cour de Russie et la presse francophone éditée en Russie // Vivliofika. 2016. № 4. P. 72–89. URL: https://iopn.library.illinois.edu/journals/vivliofika/article/view/636/526.

Rjéoutski V. L’ éducation d’ une jeune fille dans une grande famille de la noblesse russe // Rjéoutski V. (Dir.). Quand le français gouvernait la Russie. L’ éducation de la noblesse russe, 1750–1880. P., 2016. P. 31–84.

Rjéoutski V. Latin in the Education of Nobility in Russia: the History of a Defeat // Rjéoutski V., Frijhoff W. (Eds). Language Choice in Enlightenment Europe: Education, Sociability, and Governance. Amsterdam, 2018. P. 169–189.

Rjéoutski V. Native Tongues and Foreign Languages in the Education of the Russian Nobility: The Case of the Noble Cadet Corps (the 1730s–1760s) // McLelland N., Smith R. (Eds). The History of Language Learning and Teaching. Vol. 1, 16th–18th Century Europe. Legenda, 2018. P. 129–144.

Rjéoutski V., Argent G., Offord D. (Eds). French Language Acquisition in Imperial Russia // Vivliofika. 2013. № 1. URL: https://iopn.library.illinois.edu/journals/vivliofika/article/view/625/515.

Rjéoutski V., Chapin C. (Eds). La Presse sous influence: La Russie et la presse francophone des Lumières, Vivliofika. 2016. № 4. URL: https://iopn.library.illinois.edu/journals/vivliofika/article/view/635/525.

Rjéoutski V., Offord D. Family Correspondence in the Russian Nobility: Letters from Georges and Alexandre Meyendorff to their Mother (1815–18). URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Meyendorff%20letters%20introduction.pdf.

Rjéoutski V., Offord D. Foreign Languages and Noble Sociability: Documents from Russian Masonic Lodges. URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Free_masonry%20introduction.pdf.

Rjéoutski V., Offord D. French in Public Education in Eighteenth-Century Russia: The Case of the Cadet Corps. URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Cadet%2 °Corps%20introduction.pdf.

Rjéoutski V., Offord D. French in Russian Diplomacy: Antiokh Kantemir’s Address to King George II and his Diplomatic and Other Correspondence. URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Kantemir%20introduction.pdf.

Rjéoutski V., Offord D. Teaching and Learning French in the Early Eighteenth Century: Ivan Shcherbatov’s Letters to his French Teacher. URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Ivan%20Shcherbatov%20introduction.pdf.

Rjéoutski V., Offord D. Translation and Propaganda in the Mid-Eighteenth Century: French Versions of Sumarokov’s Tragedy Sinav and Truvor. URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Sumarokov%20introduction.pdf.

Rjéoutski V., Offord D., Argent G. (Eds). European Francophonie: The Social, Political and Cultural History of an International Prestige Language. Oxford, 2014.

Rjéoutski V., Somov V. Language Use among the Russian Aristocracy: The Case of the Counts Stroganov // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. Edinburgh, 2015. P. 61–85.

Rjéoutski V., Speranskaia N. The Francophone Press in Russia: A Cultural Bridge and an Instrument of Propaganda // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. Edinburgh, 2015. P. 84–102.

Rjéoutski V., Tchoudinov A. (Dir.). Le Précepteur francophone en Europe. XVIIe – XIXe siècles. P., 2013.

Rogger H. National Consciousness in Eighteenth-Century Russia. Cambridge, 1960.

Romaine S. Socio-Historical Linguistics: Its Status and Methodology. Cambridge, 1982.

Romaine S. Language in Society: An Introduction to Sociolinguistics. Oxford; N. Y., 1994.

Romaine S. Bilingualism. Malden, MA; Oxford; Victoria, 1995.

Roosevelt P. Life on the Russian Country Estate: A Social and Cultural History. New Haven; L., 1995.

Rossebastiano A. Knowledge of French in Piedmont // Rjéoutski V., Offord D., Argent G. (Eds). European Francophonie: The Social, Political and Cultural History of an International Prestige Language. Oxford, 2014. P. 81–112.

Rosslyn W. Conflicts over Gender and Status in Early Nineteenth-Century Russian Literature: the Case of Anna Bunina and Her Poem Padenie Faetona // Marsh R. (Ed.). Gender and Russian Literature: New Perspectives. Cambridge, 1996. P. 55–74.

Rosslyn W. Making their Way into Print: Poems by Eighteenth-Century Russian Women // The Slavonic and East European Review. 2000. 78:3. P. 407–438.

Rosslyn W., Tosi A. (Eds). Women in Russian Culture and Society, 1700–1825. Basingstoke; N. Y., 2007.

Rouët de Journel M.-J. Un Collège de Jésuites à Saint-Pétersbourg (1800–1816). P., 1922.

Ryazanova-Clarke L., Wade T. The Russian Language Today. L., 1999.

Sanchez-Summerer K., Frijhoff W. (Eds). Linguistic and Cultural Foreign Policies of European States: 18th–20th Centuries. Amsterdam, 2017.

Sanz-Cabrerizo A., Regueiro-Salado B., Luis P.-N., Carrasco S. Francophonies in Spain // Rjéoutski R., Offord D., Argent G. (Eds). European Francophonie: The Social, Political and Cultural History of an International Prestige Language. Oxford, 2014. P. 239–271.

Sapchenko L. French and Russian in Ego-Documents by Nikolai Karamzin // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. Edinburgh, 2015. P. 152–171.

Saunders D. Russia in the Age of Reaction and Reform, 1801–1881. L.; N. Y., 1991.

Schaub M.-K. Avoir l’ oreille du roi: l’ ambassade de Pierre Potemkine et Siméon Roumiantsev en France en 1668 // Andretta S. (Dir.) Paroles des négociateurs. Entretien dans la pratique diplomatique de la fin du Moyen Age à la fin du XIXe siècle. Rome, 2010. P. 213–228.

Schneider B. R. Jr. The Ethos of Restoration Comedy. Urbana; Chicago; L., 1971.

Schönle A. Authenticity and Fiction in the Russian Literary Journey, 1790–1840. Cambridge, MA; L., 2000.

Schönle A., Zorin A. Introduction // Schönle A., Zorin A., Evstratov A. (Eds). The Europeanized Elite in Russia 1762–1825: Public Role and Subjective Self. DeKalb, 2016. P. 1–22.

Schönle A., Zorin A., Evstratov A. (Eds). The Europeanized Elite in Russia 1762–1825: Public Role and Subjective Self. DeKalb, 2016.

Sdvižkov D. Das Zeitalter der Intelligenz: Zur vergleichenden Geschichte der Gebildeten in Europa bis zum Ersten Weltkrieg. Göttingen, 2006.

Sebba M., Mahootian S., Jonsson C. (Eds). Language Mixing and Code-Switching in Writing: Approaches to Mixed-Language Written Discourse. L., 2012.

Seibert P. Der Literarische Salon – ein Forschungsüberblick // Internationales Archiv für Sozialgeschichte der deutschen Literatur. 1993. Special № 3. P. 159–220.

Serwański M., Napierała K. The Presence of Francophonie in Poland from the Sixteenth Century to the Eighteenth // Rjéoutski V., Offord D., Argent G. (Eds). European Francophonie: The Social, Political and Cultural History of an International Prestige Language. Oxford, 2014. P. 307–336.

Seton-Watson H. The Russian Empire, 1801–1917. Oxford, 1967.

Seton-Watson H. Nations and States: An Enquiry into the Origins of Nations and the Politics of Nationalism. L., 1977.

Shuttleworth M., Cowie M. Dictionary of Translation Studies. L., 2014.

SIHFLES. L’ enseignement de la langue et de la littérature françaises dans la seconde moitié du XIXe siècle, Documents pour l’ histoire du français langue étrangère et seconde. 1999. № 23.

SIHFLES. Histoire de l’ enseignement du français langue étrangère ou seconde dans le bassin méditerranéen. Vol. 1–2. Documents pour l’ histoire du français langue étrangère et seconde. 2001–2002. № 27–28.

SIHFLES. Les Aventures de Télémaque. Trois siècles d’ enseignement du français. Vol. 1–2. Documents pour l’ histoire du français langue étrangère et seconde. 2003. № 30–31.

SIHFLES. L’ enseignement du français en Europe autour du XIXe siècle. Histoire professionnelle et sociale. Documents pour l’ histoire du français langue étrangère et seconde. 2005. № 33–34.

SIHFLES. Le français langue des «élites» dans le bassin méditerranéen et les pays balkaniques (XVIIIe siècle – moitié du XXe siècle). Documents pour l’ histoire du français langue étrangère et seconde. 2007. № 38–39.

SIHFLES. Approches contrastives et multilinguisme dans l’ enseignement des langues en Europe (XVIe – XXe siècles). Documents pour l’ histoire du français langue étrangère et seconde. 2009. № 42.

SIHFLES. Les langues entre elles dans les usages et les contextes éducatifs en Europe (XVIe – XXe siècles). Documents pour l’ histoire du français langue étrangère et seconde. 2009. № 43.

Silverstein M. Language Structure and Linguistic Ideology // Cline P. R., Hanks W. F., Hofbauer C. L. (Eds). The Elements: A Parasession on Linguistic Units and Levels. Including Papers from the Conference on Non-Slavic Languages of the USSR. Chicago, 1979. P. 193–247.

Simanowski R. Einleitung. Der Salon als dreifache Vermittlungsinstanz // Simanowski R., Turk H., Schmidt T. (Hrsg.). Europa – ein Salon? Beiträge zur Internationalität des literarischen Salons. Göttingen, 1999. P. 8–39.

Sinyavsky A. The Russian Intelligentsia / Transl. by Lynn Visson. N. Y., 1997.

Siouffi G. De l’«universalité» européenne du français au XVIIIe siècle: retour sur les représentations et les réalités // Langue française. 2010/3. № 167. P. 13–29.

Siouffi G. Le «génie de la langue française». Etudes sur les structures imaginaires de la description linguistique à l’ Age classique. P., 2010.

Skomorokhova S. Plating «Russian Gold» with «French Copper»: Aleksandr Sumarokov and Eighteenth-Century Franco-Russian Translation // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. Edinburgh, 2015. P. 48–63.

Smith A. D. National Identity. L., 1991.

Smith D. Working the Rough Stone. Freemasonry and Society in Eighteenth-Century Russia. DeKalb, 1999.

Smith M. The Influence of French on Eighteenth-Century Literary Russian: Semantic and Phraseological Calques. Oxford, 2006.

Snow D. Revisiting Ferguson’s Defining Cases of Diglossia // Journal of Multilingual and Multicultural Development. 2013. 34:1. P. 61–76.

Solodiankina O. Les précepteurs français parmi les autres éducateurs étrangers en Russie en 1820–1850 // Rjéoutski V., Tchoudinov A. (Dir.). Le Précepteur francophone en Europe. XVIIe—XIXe siècles. P., 2013. P. 151–170.

Somov V. A. La Russie dans la presse des émigrés: Altona, Hamburg, Brunswick et Saint-Pétersbourg // Vivliofika. 2016. № 4. P. 160–190. URL: https://iopn.library.illinois.edu/journals/vivliofika/article/view/629/519.

Squire P. S. The Third Department: The Establishment and Practices of the Political Police in the Russia of Nicholas I. Cambridge, 1968.

Sten J. A Comet of the Enlightenment: Anders Johan Lexell’ s Life and Discoveries. Basel, 2014.

Stroev A. Gilbert Romme et la loge des Neuf Sœurs (juillet 1779) // Dulac G., Karp S. et al. (Eds). Les Archives de l’ Est et la France des Lumières. Vol. 2. Ferney, 2007. P. 656–663.

Strycek A. La Russie des Lumières: Denis Fonvizine. P., 1976.

Sutherland C. The Princess of Siberia: The Story of Maria Volkonsky and the Decembrist Exiles. L., 1984.

Swiggers P. Regards sur l’ histoire de l’ enseignement du français aux Pays-Bas (XVIe – XVIIe siècles) // Documents HFLES. 2013. 50. P. 49–77.

Thomas G. Towards a Typology of Lexical Purism in the Slavic Literary Languages // Canadian Slavonic Papers. 1988. 30. P. 95–111.

Thomas G. Linguistic Purism. L., 1991.

Tipton J. Code-Switching in the Correspondence of the Vorontsov Family // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. Edinburgh, 2015. P. 132–151.

Tipton J. Multilingualism in the Russian Nobility: A Case Study on the Vorontsov Family. PhD thesis for the University of Bristol, 2017.

Tolz V. Russia. L., 2001.

Törnquist-Plewa B. Contrasting Ethnic Nationalisms: Eastern Central Europe // Barbour S., Carmichael C. (Eds). Language and Nationalism in Europe. Oxford, 2000. P. 183–220.

Tosi A. Waiting for Pushkin: Russian Fiction in the Reign of Alexander I (1801–1825). Amsterdam; N. Y., 2006.

Tosi A. Women and Literature, Women in Literature: Female Authors of Fiction in the Early Nineteenth Century // Rosslyn W., Tosi A. (Eds). Women in Russian Culture and Society, 1700–1825. Basingstoke; N. Y., 2007. P. 39–62.

Valian V. Bilingualism and Cognition // Bilingualism: Language and Cognition. 2015. 18:1. P. 3–24.

Van Strien-Chardonneau M. The Use of French among the Dutch Elites in Eighteenth-Century Holland // Rjéoutski V., Offord D., Argent G. (Eds). European Francophonie: The Social, Political and Cultural History of an International Prestige Language. Oxford, 2014. P. 145–173.

Varvaro A. The Maghreb Papers in Italian Discovered by Joe Cremona // Lepschy A. L., Tosi A. (Eds). Rethinking Languages in Contact: The Case of Italian. Oxford, 2006. P. 146–151.

Varvazzo Biensan S. Le premier dictionnaire de l’ Académie russe (1789–1794) // Quemada B., Pruvost J. (Eds). Le Dictionnaire de l’ Académie française et la lexicographie institutionnelle européenne: actes du colloque international, 17, 18 et 19 novembre 1994. P., 1998. P. 439–447.

Vassilieva-Codognet O. The French Language of Fashion in Early Nineteenth-Century Russia // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. Edinburgh, 2015. P. 156–178.

Viellard S. Quand la Russie voulait surpasser ses modèles: l’ aventure du Dictionnaire de l’ Académie Russe // Dix-huitième siècle. 2006. 38. P. 161–186.

Vikør L. Northern Europe: Languages as Prime Markers of Ethnic and National Identity // Barbour S., Carmichael C. (Eds). Language and Nationalism in Europe. Oxford, 2000. P. 105–129.

Vinogradov V. V. The History of the Russian Literary Language from the Seventeenth Century to the Nineteenth: A Condensed Adaptation into English, with an introduction by L. L. Thomas. Madison, 1969.

Vinokur G. O. The Russian Language: A Brief History / Transl. by Mary A. Forsyth, ed. by James Forsyth. Cambridge, 1971.

Viollet C. À la rencontre des journaux personnels // Cahiers du monde russe. 2009. 50:1. P. 9–16.

Viollet C. Aux frontières de la correspondance: journaux féminins de l’ aristocratie russe (début de XIXe siècle) // Revue de l’ AIRE. 2006. 32. P. 73–76.

Viollet: см. также Виолле, Вьолле

Vlassov S. Les manuels utilisés dans l’ enseignement du français en Russie au XVIIIe siècle: influences occidentales et leur réception en Russie // Vivliofika. 2013. № 1. P. 75–98. URL: https://iopn.library.illinois.edu/journals/vivliofika/article/view/620/510.

Voïtenko M. La République des Lettres et l’ Empire Russe: «transplantation» des Lumières en Russie dans la 1-re moitié du XVIIIe siècle à travers la revue «Bibliothèque Germanique», 1720–1741. Mémoire de maîtrise, Collège universitaire français. St Pétersbourg, 1998.

Voïtenko M. La Présentation de la Russie dans la presse francophone de la première moitié du XVIIIe siècle. Mémoire de master. EHESS. P., 1999.

Volmer A. Presse und Frankophonie im 18. Jahrhundert. Studien zur französischsprachigen Presse in Thüringen, Kursachsen und Rußland. Leipzig, 2000.

Walicki A. The Slavophile Controversy: History of a Conservative Utopia in Nineteenth-Century Russian Thought / Transl. by Hilda Andrews-Rusiecka. Oxford, 1975.

Walicki A. A History of Russian Thought from the Enlightenment to Marxism / Transl. by Hilda Andrews-Rusiecka. Stanford, 1979; Oxford, 1980.

Walsh O. Linguistic Purism: Language Attitudes in France and Quebec. Amsterdam, 2016.

Waquet F. Le Latin ou l’ empire du signe. XVIe – XXe siècle. P., 1998.

Watts R. Language // Hernández-Campoy J. M., Conde-Silvestre J. C. (Eds). Handbook of Historical Sociolinguistics. Oxford, 2012. P. 585–606.

Weinreich U. Languages in Contact: Findings and Problems. L.; The Hague; P., 1966.

Welsh D. J. Russian Comedy 1765–1823. The Hague, 1966.

Wirtschafter E. K. Structures of Society: Imperial Russia’s People of Various Ranks. DeKalb, 1994.

Wirtschafter E. K. Social Identity in Imperial Russia. DeKalb, 1997.

Wirtschafter E. K. The Play of Ideas in Russian Enlightenment Theater. DeKalb, 2003.

Wolff L. Inventing Eastern Europe: The Map of Civilization on the Mind of the Enlightenment. Stanford, 1994.

Woodcock G. Anarchism: A History of Libertarian Ideas and Movements. Harmondsworth, 1986.

Wortman R. The Crisis of Russian Populism. Cambridge, 1967.

Wortman R. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy. From Peter the Great to the Abdication of Nicholas II. Princeton; Oxford, 2006.

Zawadski W. H. A Man of Honour: Adam Czartoryski as a Statesman of Russia and Poland, 1795–1831. Oxford, 1993.

Zhivov V. Language and Culture in Eighteenth-Century Russia / Transl. by Marcus Levitt. Boston, 2009.

Zhivov V. Love à la mode: Russian Words and French Sources // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. Edinburgh, 2015. P. 214–241.

Примечания

1

Мы пользуемся здесь определением из Lodge R. A. French: From Dialect to Standard. L., 1993. P. 184.

2

Или Малороссии, как ее обычно называли в то время.

3

Ему посвящено некоторое место в главе 2.

4

См. последний раздел главы 7.

5

Мы благодарны Е. П. Гречаной за указание на эти лакуны.

6

ПСЗ (см. список сокращений на с. 726).

7

Расшифровку всех этих и других сокращений см. на с. 726.

8

Ghennady (1874). В сносках мы приводим имя автора цитируемой работы и полное название публикации при первом упоминании, при последующих упоминаниях – только фамилию автора и краткое название работы. В библиографических примечаниях (напр., таких, как в этой части предисловия) в целях экономии места мы обычно приводим только фамилию автора и дату публикации его работы. Полное описание указанных в сносках работ можно найти в библиографии в конце книги.

9

См. особенно следующие работы: Lozinskij (1925), Виноградов (1938), Паперно (1975), Паперно, Лотман (1975), Галланд (1976) и Жане (1978).

10

См.: Паперно (1975), Маймина (1981) и Ekaterina Dmitrieva (1994).

11

Напр.: Луппов (1976 и 1986), Хотеев (1986), Сомов (1986), Копанев (1988), Berelowitch (2006).

12

Напр.: Лотман, Розенцвейг (1994).

13

См.: Гречаная (2010; перевод на французский с дополнительными текстами, 2012), Gretchanaia, Viollet (2008) и Gretchanaia et al. (2012).

14

Lamarche Marrese (2010), Berelowitch (2015). Наше понимание термина «франкофония» мы объясняем во введении, см. прим. 55.

15

Baudin (2015) и Tipton (2015 и 2017). Джессика Типтон входила в состав нашей исследовательской группы, финансируемой Arts and Humanities Research Council (Великобритания), речь о которой идет в следующем разделе, и в 2017 году ей была присуждена докторская степень за работу о Воронцовых.

16

Напр.: Сперанская (2005, 2008 и 2013), Rjéoutski (2010 и 2013), Somov (2011) и Rjéoutski, Speranskaia (2015).

17

Напр.: Левин (1995–1996), Баренбаум (2006) и Maier (2008).

18

Berelowitch (1993), Rjéoutski (2005), Чудинов (2010), Rjéoutski, Tchoudinov (2013), см. также книгу под редакцией В. С. Ржеуцкого: Rjéoutski (2016).

19

Габдреева (2001) и May Smith (2006); см. также более раннее исследование Hüttl-Worth (1963).

20

На веб-сайт можно перейти по следующей ссылке: https://www.bristol.ac.uk/arts/research/french-in-russia/. Корпус документов и введения к ним опубликованы на следующей странице: https://data.bris.ac.uk/data/dataset/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp (последнее обращение – 19.04.2021).

21

Vivliofika. 2013. № 1 // https://iopn.library.illinois.edu/journals/vivliofika/issue/view/71.

22

Rjéoutski V., Offord D., Argent G. (Eds). European Francophonie: The Social, Political and Cultural History of an International Prestige Language. Oxford, 2014.

23

В порядке их появления в книге: М. Эйлс, Э. Паттер, А. Россебастияно, Н. Минерва, М. Ван Стрин-Шардонно, М. Бем, И. Церман, А. Санц-Кабрерисо, Б. Регьеро-Салгадо, Л. Пабло-Нуньес, С. Караско, М. Естман, М. Сервански, К. Напьерава, И. Михайла, Д. Оффорд, Л. Миньон.

24

См.: The Russian Review. 2015. 74:1.

25

Доступно онлайн по ссылке: http://onlinelibrary.wiley.com/doi/10.1111/russ.10752/abstract.

26

Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Edinburgh, 2015.

27

В алфавитном порядке: Р. Боден, К. Бордэриу, С. Брюс, О. Васильева-Кодонье, С. Дикинсон, Н. Дмитриева, Ж. Дюлак, В. Живов, Б. Ким, С. Клименко, Ю. Клименко, М. Ламарш Маррезе, Э. Мерфи, Л. Сапченко, С. Скоморохова, В. Сомов, Н. Сперанская, Дж. Типтон, Г. М. Хэмбург, К. Шапен.

28

https://www.aup.nl/en/series/languages-and-culture-in-history (последнее обращение – 23.09.2021).

29

Полную информацию об этой серии см. здесь: https://www.bristol.ac.uk/arts/research/french-in-russia/seminars/.

30

Информацию о конференции можно найти здесь: https://www.bristol.ac.uk/arts/research/french-in-russia/conference/.

31

Краткий обзор литературы по этому вопросу дан в предисловии к этой книге.

32

Число мужчин и женщин, входивших в дворянское сословие, в годы, предшествовавшие освобождению крепостных в 1861 году, составляло всего 600 000 человек (Seton-Watson H. The Russian Empire, 1801–1917. Oxford, 1967. P. 240). Число помещиков в этот период составляло лишь 100 000 человек (Roosevelt P. Life on the Russian Country Estate: A Social and Cultural History. New Haven; London, 1995. P. 233). При этом численность населения Российской империи составляла немногим больше 70 миллионов человек.

33

См., напр.: Charques R. D. A Short History of Russia. London, 1956. P. 102, где отмечается, что в екатерининскую эпоху «в высших слоях общества господствовала мода на все французское, а русские дворяне предпочитали общаться скорее на французском языке, чем на родном». Сходным образом другие авторы, говоря о времени правления Павла, утверждают, что «русская знать предпочитала французский язык русскому» (Evtuhov C., Stites R. A History of Russia: Peoples, Legends, Events, Forces, since 1800. Boston, 2004. P. 7).

34

Sutherland C. The Princess of Siberia: The Story of Maria Volkonsky and the Decembrist Exiles. London, 1984. P. 24. Здесь и далее перевод наш, если не указано иначе.

35

Romaine S. Bilingualism. Malden, MA; Oxford; Victoria, 1995. P. 31. Особенно спорной представляется последняя часть данного утверждения, так как может создаться впечатление, что все люди, входившие в эти группы, отказались от русского языка.

36

В большинстве случаев, говоря о данной социальной группе, мы будем использовать термин «сословие», так как термин «класс» был бы анахронизмом применительно к описанию дворянства XIX века.

37

Merridale C. Red Fortress: The Secret Heart of Russia’s History. London, 2013. P. 197–198. Курсив наш, в данном случае он призван обратить внимание читателя на степень обобщения.

38

Seton-Watson. The Russian Empire. P. 40.

39

Дашкова Е. Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России. М., 1987. С. 38, 42. См. др. примеры в: Roosevelt. Life on the Russian Country Estate. P. 181.

40

Лотман Ю. М. Русская литература на французском языке // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Таллинн, 1992–1993. Т. 2. С. 353–354.

41

Figes. Natasha’s Dance. P. 56, 102–103.

42

Sutherland. The Princess of Siberia. P. 172–173.

43

Lamarche Marrese M. «The Poetics of Everyday Behavior» Revisited: Lotman, Gender, and the Evolution of Russian Noble Identity // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2010. 11:4. P. 701–739.

44

«Евгений Онегин», глава 3, строфы XXVI–XXVII. Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. М.; Л., 1937–1949. Т. 6. С. 63. Безусловно, если женщина не находит возможным писать кавалеру-дворянину письмо по-русски, это не означает, что она не может пользоваться русским языком в других ситуациях. С няней, например, Татьяна наверняка общалась по-русски.

45

«Евгений Онегин», глава 5, строфа IV. Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 98. Татьяна верила в народные приметы, о чем Пушкин пишет в строфах V–VI.

46

О речи Достоевского, в которой он высказывался на эту тему, см. последний раздел главы 9.

47

Рузвельт П. Жизнь в русской усадьбе. Опыт социальной и культурной истории. СПб., 2008. С. 318.

48

Рузвельт. Жизнь в русской усадьбе. С. 265.

49

Там же. С. 262.

50

Керн А. П. Три встречи с императором Александром Павловичем (1817–1820 гг.) // Керн (Маркова-Виноградская) А. П. Воспоминания. Дневники. Переписка. М., 1989. С. 95.

51

О билингвизме Ростопчина см.: Вигель Ф. Ф. Записки / Под ред. С. Я. Штрайха. 2 т. М., 1928. Ч. 2. С. 13–14, а также Offord D., Rjéoutski V. French in the Nineteenth-Century Russian Salon: Fiodor Rostopchin’s «Memoirs». URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Fiodor%20Rostopchin%20introduction.pdf. Тексты листовок см. в: Картавов П. А. (Ред.). Ростопчинские афиши. Летучие листки 1812 года. СПб., 1904. Некоторые из листовок можно посмотреть онлайн по ссылке: http://www.museum.ru/1812/Library/Rostopchin/index.html. Также о них см.: Martin A. Romantics, Reformers, Reactionaries: Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. DeKalb, 1997. P. 126–129.

52

Sutherland. The Princess of Siberia. P. 24.

53

Карамзин Н. М. Отчего в России мало авторских талантов? // Карамзин Н. М. Избранные сочинения: В 2 т. М.; Л., 1964. Т. 2. С. 185.

54

Мы вернемся к этой теме в предпоследнем разделе введения, посвященном проблемам методологии.

55

В этой книге термин «франкофония» используется для обозначения исторического феномена – распространения французского языка в европейских странах, для населения которых он не являлся родным, начиная с XVII столетия. О значении этого термина см.: Argent G., Offord D., Rjéoutski V. European Francophonie and a Framework for Its Study // Rjéoutski, Offord, Argent (Eds). European Francophonie. P. 1–31, особенно p. 4–10.

56

Проблему преданности государству мы рассматриваем в главе 8, в разделе о комедиях XVIII века.

57

К таким консерваторам относятся славянофилы (о них речь пойдет в следующем разделе введения) и почвенники, в том числе Достоевский (о котором говорится в последнем разделе главы 9).

58

О роли французского языка в формировании социальной идентичности см. подробнее в четвертом разделе главы 4.

59

См.: Рузвельт. Жизнь в русской усадьбе. Гл. 10.

60

Там же. С. 389–390. Мнение о том, что православие было «чуждо сознанию европеизированной знати», высказывается, например, в этом исследовании: Figes. Natasha’s Dance. P. 57. В качестве примера того, как франкоговорящий дворянин всячески поддерживал православную веру своих крестьян и даже построил церковь, можно обратиться к истории Валерия Левашова (см.: Offord D., Rjéoutski V. Family Correspondence in the Russian Nobility: a Letter of 1847 from Valerii Levashov to his Cousin, Ivan D. Iakushkin. URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Levashov%20introduction.pdf, n. 9, на основе документа из ГАРФ. Ф. 279. Оп. 1. Д. 69. Л. 23). Правда, крестьяне остались равнодушны к стараниям барина.

61

Cavender M. Provincial Nobles, Elite History, and the Imagination of Everyday Life // Chatterjee C., Ransel D. L., Cavender M., Petrone K. Everyday Life in Russia: Past and Present. Bloomington, 2015. P. 35–51, здесь p. 47.

62

Figes. Natasha’s Dance. P. 44–45.

63

Здесь речь идет о мужчинах, так как это утверждение касается в первую очередь именно их.

64

Среди западных ученых эту мысль активнее всего развивал М. Раев в книге Raeff M. Origins of the Russian Intelligentsia: The Eighteenth-Century Nobility. New York, 1966. Также об этом см., напр.: Hartley J. M. A Social History of the Russian Empire, 1650–1825. L.; N. Y., 1998. P. 129, и недавнее исследование: Schönle A., Zorin A. Introduction // Schönle A., Zorin A., Evstratov A. (Eds). The Europeanized Elite in Russia 1762–1825: Public Role and Subjective Self. DeKalb, 2016. P. 1–22, здесь p. 10–11. Возражения против этой точки зрения наиболее полно и аргументированно представлены в Confino M. Groupes sociaux et mentalités collectives en Russie // Société et mentalité collectives en Russie sous l’ Ancien Régime. Paris, 1991. P. 11–18.

65

Conant R. The Political Poetry and Ideology of F. I. Tiutchev. Ardis, 1983, особенно p. 106, 145–146.

66

Мы используем этот термин для обозначения авторов, творивших во времена так называемого золотого века русской литературы, который охватывает период с 1820-х по 1880-е годы. В это время складывается литературный канон и ведутся многочисленные дискуссии о проблемах взаимодействия России и Европы.

67

См., в частности: Лотман Ю. М. Русская литература на французском языке // Лотман. Избранные статьи. Т. 2. С. 350–368.

68

Или народами, империями, государствами или иными сущностями: термин «нация», возможно, будет анахронизмом, когда речь идет о периоде до раннего Нового времени, но мы для удобства будем использовать его здесь в самом общем смысле. О национальности и языке подробнее см. в следующем разделе введения.

69

О том, как это противопоставление выражалось в русских травелогах XVIII–XIX веков, см., напр.: Offord D. Journeys to a Graveyard: Perceptions of Europe in Classical Russian Travel Writing. Dordrecht, 2005.

70

См.: Billington J. The Icon and the Axe: An Interpretive History of Russian Culture. London, 1966. P. 379.

71

В действительности «западничество» было явлением гораздо менее однородным, чем зачастую полагают. Так, людей, которых обычно причисляют к лагерю западников, было слишком много, а их идеи и политические пристрастия были настолько разнообразны, что сформировать ясное представление о сути «западничества» как направления общественной мысли достаточно сложно. Более того, мыслители, которых часто упоминают как выдающихся представителей западничества, особенно В. Г. Белинский и А. И. Герцен, иногда достаточно жестко критиковали самые фундаментальные принципы западной экономики, социального и политического устройства, которыми, казалось бы, должны были восхищаться. К тому же западники и славянофилы порой не так уж сильно расходились в своих взглядах. Авторы, которых относят к западническому крылу, по большей части активно интересовались проблемами самобытности родного народа, тогда как славянофилы в значительной мере обязаны своими идеями тому течению в европейской философии, которое было направлено против Просвещения, в частности общеевропейскому романтизму, зародившемуся в Германии в конце XVIII – начале XIX века.

72

Подробнее о петровских реформах см. во втором разделе главы 1. В нашей книге мы будем называть этого правителя Петром Великим, а не Петром I, как его часто именуют в русскоязычной историографии XX–XXI веков.

73

О славянофилах существует большое количество научной литературы. Широкий обзор этого вопроса представлен в (см. полные ссылки в нашей библиографии) Riasanovsky (1965) и Walicki (1975). Много информации можно почерпнуть из монографий, посвященных конкретным славянофилам, например из книги Gleason (1972) об И. В. Киреевском, отдельных томов Кристофа, посвященных А. С. Хомякову, И. В. Киреевскому, К. С. Аксакову и Ю. Ф. Самарину (Christoff 1961, 1972, 1982, 1991 соответственно), а также из написанной С. Лукашевичем биографии И. С. Аксакова (1965). Rabow-Edling (2006) рассматривает славянофильство в контексте традиции культурного (в противовес политическому) национализма.

74

Классическим текстом, в котором нашла отражение эта идея, являются «Зимние заметки о летних впечатлениях» Ф. М. Достоевского. См.: Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л., 1972–1990. Т. 5. С. 46–98, особенно с. 50–64.

75

Следует отметить, что Гакстгаузен не считал билингвизм фактором, усиливавшим разрыв между дворянами и народом. Напротив, по его мысли, их сближали только родной язык и религия. Пер. с англ. изд. Haxthausen A. von. The Russian empire, its people, institutions and resources. London, 1856. Vol. 2. P. 185–186.

76

Figes. Natasha’s Dance. P. xxvii.

77

На английском языке большинство этих текстов доступны в книге Lotman I. M., Uspenskij B. A. The Semiotics of Russian Culture / Transl. by Ann Shukman. Ann Arbor, 1984. В работах Лотмана содержится множество ярких идей, к которым мы будем обращаться, однако сами по себе они зачастую схематичны, в них встречаются широкие обобщения и выводы, основанные на недостаточном количестве источниковых данных. О литературных текстах, которые Лотман использовал в качестве источников, подробнее см. в последнем разделе введения.

78

Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры (до конца XVIII века) // Труды по русской и славянской филологии. XXVIII: Литературоведение. К 50-летию профессора Бориса Федоровича Егорова. Тарту, 1977. С. 3–36. Далее в этом абзаце цитаты из этой же статьи.

79

Лотман Ю. М. Поэтика бытового поведения в русской культуре XVIII века // Лотман. Избранные статьи. Т. 1. С. 249.

80

Там же.

81

Там же. С. 249.

82

Там же. С. 250; выделено Лотманом. Лотман не приводит данные источников о том, что думал или чувствовал «народ». Вполне вероятно, что достоверных свидетельств об этом просто не существует.

83

Schönle, Zorin. Introduction. P. 12. В целом Шёнле, Зорин и Евстратов отвергают «бинарное представление», которое «подчеркивает идеологический, культурный и поведенческий барьер между европеизированной элитой и находящимся под ее властью необразованным простонародьем» (Ibid. P. 10).

84

Кроме того, Лотман нередко высказывает мысль о том, что изучение русской культуры с точки зрения семиотики имеет исключительную ценность и подтверждает обоснованность его теории культуры. См. предисловие автора в: Lotman, Uspenskij. The Semiotics of Russian Culture. P. xiii – xiv, и в: Лотман Ю. М. Тезисы к семиотике русской культуры // Статьи по семиотике культуры и искусства. СПб., 2002. С. 226–236.

85

«Для многих западных историков-русистов вопрос об уникальности страны – это вопрос веры, – отмечает Доминик Ливен. – Для многих русских людей вера в уникальность страны – это основа истинного религиозного чувства». (Пер. с англ. изд.: Lieven D. Empire. The Russian Empire and Its Rivals. London, 2003. P. X. Ср. весьма неточный перевод этой фразы в: Ливен Д. Российская империя и ее враги с XVI века до наших дней. М., 2007. С. 15.) Среди западных историков, упомянутых в этой книге, можно отдельно отметить Дж. Хоскинга, поддерживающего идею об исключительности России, которую он связывает с поздним и замедленным развитием национального самосознания и с освоением русской элитой большого пласта чужеродной культуры. Хоскинг Дж. Россия: народ и империя (1552–1917). Смоленск, 2001.

86

О гетерогенности, характеризующей русскую культуру, см. в предисловии авторов в: Lotman, Uspenskij. The Semiotics of Russian Culture. P. xiii.

87

Лотман, Успенский. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры.

88

Лотман. Тезисы к семиотике русской культуры. С. 226–236.

89

Он же. Поэтика бытового поведения в русской культуре XVIII века. С. 248–268.

90

Лотман. Тезисы к семиотике русской культуры. С. 226–236.

91

Там же. С. 233.

92

Порой Лотман прямо отрицает, что подобные явления существовали и на Западе. Например, он с уверенностью утверждает, что «субъективная „европеизация“ быта не имела ничего общего с реальным сближением с западным укладом жизни, и, одновременно, определенно тяготела к конституированию таких антихристианских форм, которые были решительно невозможны в быту христианского Запада» (Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры // Труды по русской и славянской филологии. XVIII. Литературоведение / Отв. ред. Ю. М. Лотман. Тарту, 1977. С. 3–36, здесь с. 33. Курсив наш).

93

Как нам представляется, подход Шёнле и Зорина к вопросу об исключительности русской культуры оказывается ближе к лотмановскому, чем наш, хотя и с некоторыми оговорками. Сравнивая Россию с Японией и Турцией, где военная, экономическая, технологическая и культурная модернизация также проходила быстрыми темпами (в конце XIX и начале XX века соответственно) и была призвана спасти эти страны от «уничтожения» более развитыми соперниками, они утверждают, что только в России государство считало производимую по инициативе сверху европеизацию узкого слоя высшего общества «более эффективной и зачастую более безопасной, чем коренные социальные и политические преобразования». Наиболее характерной чертой русской модернизации и вестернизации, отличающей случай России от японской и турецкой модели, было то, что «представители мэйдзинской, оттоманской и, впоследствии, кемалистской элиты стремились стать похожими на европейцев или в некоторых случаях на американцев, тогда как русские дворяне старались быть европейцами» (ср. процитированное выше замечание Лотмана, что русские стремились вести себя как европейцы). Более того, мироощущение и самоощущение, выработанные европеизированной элитой в России, которые являются объектом исследования Шёнле, Зорина и Евстратова, «было совершенно новым и особым социальным, антропологическим и психологическим феноменом» (Schönle, Zorin. Introduction. P. 2–5; курсив Шёнле и Зорина). Мы снова сталкиваемся с идеей об исключительности, обосновать которую достаточно сложно.

94

Хоскинг. Россия: народ и империя. С. 5.

95

Lieven. Empire. P. 89, XIV.

96

См.: Offord D. et al. Introduction // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Edinburgh, 2015. Vol. 1. P. 1–24, здесь p. 1–2.

97

Хоскинг. Россия: народ и империя. С. 6.

98

Ливен Д. Российская империя и ее враги с XVI века до наших дней. М., 2007. С. 379.

99

Hamburg G. M. Russia’s Path toward Enlightenment: Faith, Politics and Reason, 1500–1801. New Haven; London, 2016. P. 76.

100

Особенно это относится к обществам, которые начали осознавать себя как нации в XIX веке. См.: Seton-Watson H. Nations and States: An Enquiry into the Origins of Nations and the Politics of Nationalism. London, 1977. P. 9–10; Lieven. Empire. P. 172.

101

Hamburg. Russia’s Path toward Enlightenment. P. 75–76.

102

Об этих идеях и сопутствовавшем им интересе к национальной культуре см.: Burke P. Popular Culture in Early Modern Europe. London, 1978. Ch. 1.

103

Об этих спорах и их значении в контексте разговора о России см.: Hamburg G. M. Language and Conservative Politics in Alexandrine Russia // Offord, Ryazanova-Clarke, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. P. 118–138, особенно p. 121–123.

104

Herder J. G. Briefe zur Beförderung der Humanität. 10 vol. Riga, 1793. B. 1. S. 146.

105

Фихте И. Г. Речи к немецкой нации. СПб., 2009. С. 125. См. также: Hamburg. Language and Conservative Politics. P. 122–123.

106

Фихте. Речи к немецкой нации. С. 112.

107

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М., 2001.

108

Barbour S. Language, Nationalism, Europe // Barbour S., Carmichael C. (Eds). Language and Nationalism in Europe. Oxford, 2000. P. 1–17, здесь p. 13.

109

Hastings A. The Construction of Nationhood: Ethnicity, Religion and Nationalism. Cambridge, 1997. P. 12; см. также p. 19–20.

110

См. об этом: Marker G. Publishing, Printing and the Origins of Intellectual Life in Russia 1700–1800. Princeton, 1985.

111

Kleespies I. A Nation Astray: Nomadism and National Identity in Russian Literature. DeKalb, 2012.

112

Tolz V. Russia. London, 2001. P. 159, 162–164; Kleespies. A Nation Astray. P. 195, n. 13.

113

Подробнее об этом см. в последней части главы 9.

114

Модерность этого феномена описана в таких классических работах, как Gellner (1983, рус. пер. 1991) и Hobsbawm (1990, рус. пер. 1998). Противоположный взгляд, отвергающий «модерную» теорию появления «наций», см. в: Hastings (1997). Ch. 1, особенно p. 8 и далее.

115

Rogger H. National Consciousness in Eighteenth-Century Russia. Cambridge, 1960. P. 3–4.

116

См., в частности: Smith A. D. National Identity. London, 1991. Ch. 1. См. также: Hutchinson J. The Dynamics of Cultural Nationalism: The Gaelic Revival and the Creation of the Irish Nation State. London, 1987. Ch. 1.

117

О теории официальной народности см., в частности: Riasanovsky N. Nicholas I and Official Nationality in Russia, 1825–1855. Berkeley; Los Angeles, 1959.

118

Smith. National Identity. P. 11.

119

Rabow-Edling S. Slavophile Thought and the Politics of Cultural Nationalism. Albany; N. Y., 2006. P. 64–65.

120

Smith. National Identity. P. 12.

121

Об интеллигенции см. последний раздел главы 1.

122

Magocsi P. R. The Roots of Ukrainian Nationalism: Galicia as Ukraine’s Piedmont. Toronto; Buffalo; L., 2002. P. 45–46.

123

Вопросу о «текучей, подвижной, гибридной и множественной идентичности» также уделяется особое внимание в Schönle, Zorin, Evstratov (Eds). The Europeanized Elite in Russia. P. 13.

124

О том, был ли выбор языка осознанным, см. второй раздел главы 6, в котором идет речь о личной переписке. С XVIII века сохранилось довольно мало металингвистической информации, замечаний о выборе языка, принадлежащих светским людям, в среде которых французский язык наиболее активно использовался.

125

С каким множеством разных вещей могло ассоциироваться использование того или иного языка, хорошо показывает пример франкоговорящей румынской националистической интеллигенции XIX века. См. об этом: Mihaila I. The Beginnings and the Golden Age of Francophonie among the Romanians // Rjéoutski, Offord, Argent (Eds). European Francophonie. P. 337–370, особенно p. 346 и далее.

126

Это название основополагающей статьи Фишмана: Fishman J. A. Who Speaks What Language to Whom and When? // La Linguistique. 1965. P. 67–88. На русском языке см. в: Социолингвистика и социология языка. Хрестоматия / Отв. ред. Н. Б. Вахтин. СПб., 2012. С. 63–83.

127

Gorham M. S. Linguistic Ideologies, Economies, and Technologies in the Language Culture of Contemporary Russia (1987–2008) // Journal of Slavic Linguistics. 2009. 17:1–2. P. 163–192, здесь p. 168–169.

128

Romaine. Bilingualism. P. 7–8.

129

Явление «социального билингвизма» подробно рассмотрено в: Hoffmann C. Introduction to Bilingualism. London, 2014. P. 157–174.

130

Beardsmore H. B. Bilingualism: Basic Principles. 2nd edn. Clevedon, 1986. P. 12–13.

131

Romaine. Bilingualism. P. 16.

132

Edwards. Multilingualism. P. 2–3.

133

Romaine. Bilingualism. P. 19.

134

О том, что собой представляет билингвизм, см. также: Myers-Scotton C. Multiple Voices: An Introduction to Bilingualism. Malden, MA, 2006. P. 38–40.

135

Edwards. Multilingualism. P. 59.

136

Romaine. Bilingualism. P. 112, 114; о положительном и отрицательном влиянии билингвизма на когнитивное, социальное и научное развитие см., в частности, главу 6 (С. 241–287). См. также: Valian V. Bilingualism and Cognition // Bilingualism: Language and Cognition. 2015. 18:1. P. 3–24.

137

Исследования, проведенные в последние пятьдесят лет, не подтверждают опасений о негативном влиянии билингвизма на когнитивное развитие детей, а, напротив, указывают на его положительный эффект. Об этом см.: Bialystok E. The Impact of Bilingualism on Cognition // Scott R. A., Buchmann M. C. (Eds). Emerging Trends in the Social and Behavioral Sciences: An Interdisciplinary, Searchable, and Linkable Resource. Hoboken, 2015. P. 1–12.

138

Romaine. Bilingualism. P. 251.

139

Цитата из романа П. Теру «Королевство у моря» приведена по: Edwards. Multilingualism. P. 225.

140

Romaine. Bilingualism. P. 321, которая ссылается на Книгу Бытия, 11: 1–9.

141

Edwards. Multilingualism. P. 1. Нам кажется, что за двадцать с лишним лет, прошедших с тех пор, как Эдвардс высказал эту мысль, она не потеряла своей актуальности.

142

Gal S., Woolard K. A. Constructing Languages and Publics: Authority and Representation // Pragmatics. 1995. 5:2. P. 129–138, здесь p. 130.

143

Bourdieu P. Language and Symbolic Power / Ed. by J. B. Thompson, transl. by G. Raymond, M. Adamson. Cambridge, 1991. P. 55, 57, 107.

144

Чтобы кратко ознакомиться с понятием диглоссии, см. соответствующие разделы работ Edwards (2009) и Coulmas (2013). В книге Hudson (1992) представлен библиографический обзор на эту тему, который и в настоящее время остается актуальным. Дискуссиям об идеях Фергюсона посвящена сравнительно недавняя работа Snow (2013).

145

Ferguson C. A. Diglossia // Word. 1959. 15. P. 325–340.

146

Ferguson. Diglossia. P. 336 (у Фергюсона процитированный пассаж дан курсивом).

147

Fishman J. A. Sociolinguistics: A Brief Introduction. Rowley, MA, 1970. P. 81–83, 88.

148

О различии между использованием языка мужчинами и женщинами см.: Dmitrieva N., Argent G. The Coexistence of Russian and French in Russia in the First Third of the Nineteenth Century: Bilingualism with or without Diglossia? // Offord, Ryazanova-Clarke, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. P. 228–242. В этой же работе дан обзор литературы о диглоссии.

149

Weinreich U. Languages in Contact: Findings and Problems. L.; The Hague; P., 1966. P. 99.

150

Ibid.

151

Pavlenko A., Blackledge A. Introduction: New Theoretical Approaches to the Study of Negotiation of Identities in Multilingual Contexts // Pavlenko A., Blackledge A. (Eds). Negotiation of Identities in Multilingual Contexts. Clevedon, 2004. P. 1–33, здесь p. 1–2.

152

Ricento T. Ideologies, Politics and Language Policies. Amsterdam, 2000. P. 4.

153

Seton-Watson. Nations and States. P. 11.

154

См., в частности, основополагающие работы: Burke and Porter (1987, 1991, 1995), Corfield (1991), Robert Evans (1998), Burke (2004). Проблемы языка также поднимаются во многих трудах, принадлежащих исследователям национализма, например Seton-Watson (1977), Anderson (1983), Barbour and Carmichael (2000) и Kamusella (2009).

155

О проблемах, изучаемых этой дисциплиной, и перспективах, которые она предлагает, см. в: Langer N., Davies S., Vandenbussche W. (Eds). Language and History, Linguistics and Historiography: Interdisciplinary Approaches. Oxford, 2012.

156

Примером исторического исследования, в котором несколько некорректно представлены языковые проблемы, может служить книга Файджеса, где автор утверждает, что русский литературный язык пребывал в недоразвитом состоянии до некоего момента в начале XIX столетия. Согласно мысли Файджеса, в XVIII веке в русском языке не было «устоявшейся грамматики» (это утверждение отрицает достижения грамматиков XVIII века, включая М. В. Ломоносова) и «четких определений для многих отвлеченных понятий» (хотя к 1794 году была закончена работа над «Словарем Академии Российской» в шести частях, что положило начало решению лексикографических задач). Письменный русский язык был «заумным и непонятным» (исследователи поэзии Ломоносова, драматургии Фонвизина и прозы Карамзина едва ли согласятся с этим!). «Разговорным языком высшего общества» был «главным образом французский» (курсив наш; не слишком ясно, что в данном случае значит «главным образом»). «В русском языке отсутствовали средства для выражения мыслей и чувств, которые лежат в основе лексикона писателя». (Но действительно ли такие средства отсутствовали? Об истории развития литературного лексикона в русском языке с конца XVII века см.: Zhivov V. Love à la mode: Russian Words and French Sources // Offord, Ryazanova-Clarke, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. P. 214–241.) Основные литературные понятия «невозможно было выразить, не прибегнув к французскому языку». (Что значит «не прибегнув к французскому языку»? Если Файджес имеет в виду использование заимствованных слов, то можно возразить, что лексические заимствования – распространенное языковое явление, что заимствованное слово становится частью языка, в который переходит, что в русском много заимствований из других языков и что, кроме прямого заимствования, новые слова зачастую попадали в язык путем калькирования.) «[В] сущности вся материальная культура общества была перенесена с Запада», и, как следствие, не существовало «русских слов для обозначения самых простых вещей», например предметов европейского костюма. (На самом деле такие слова были, хотя зачастую и представляли собой заимствования, как и английские слова «samovar», «sputnik» и «intelligentsia».) См.: Figes. Natasha’s Dance. P. 50.

157

Joseph B. D. Historical Linguistics and Sociolinguistics: Strange Bedfellows or Natural Friends? // Langer, Davies, Vandenbussche (Eds). Language and History, Linguistics and Historiography. P. 67–88, здесь p. 70.

158

Нам представляется, что, хотя термин «плюрилингвизм» зачастую используется как синоним слова «мультилингвизм» и также обозначает владение несколькими языками, в отличие от «мультилингвизма», здесь подразумевается меньшее количество языков в арсенале носителя.

159

Живов В. М. Язык и культура в России XVIII века. М., 1996. С. 17. См. также с. 19–20.

160

Бахтин М. М. Проблема речевых жанров // Бахтин М. М. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 5. М., 1997. С. 176.

161

Там же. С. 195–199 (курсив автора).

162

См., напр., наш анализ письма А. Ф. Ростопчина в третьем разделе главы 4.

163

Romaine S. Socio-Historical Linguistics: Its Status and Methodology. Cambridge, 1982. P. 14–15.

164

Подробнее об этом см. в главе 5, посвященной использованию французского языка в дипломатической сфере.

165

Подробнее о такого рода текстах см. в главе 6.

166

Имеются в виду источники, в которых русские говорят о французском языке и его влиянии. Подробнее см. в главах 8 и 9.

167

Вигель. Записки. Воспоминания Вигеля были впервые опубликованы посмертно в 1860-х годах.

168

Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел: В 2 т. / Ред. П. А. Зайончковский. М., 1961.

169

Необходимо также отметить, что литературные произведения отражают реальность только в границах того, что писателям определенного государства дозволяется представлять публике. Например, в случае с николаевской эпохой, отмеченной существованием суровой цензуры, было значительно проще изучить, насколько вследствие вестернизации возросло напряжение внутри культуры и насколько сильны были личные предрассудки, чем проанализировать социальные, экономические и моральные последствия существования крепостного права.

170

Макогоненко Г. П. Денис Фонвизин. Творческий путь. М.; Л., 1961. С. 142.

171

Пигарев К. В. Творчество Фонвизина. М., 1954. С. 94.

172

Welsh D. J. Russian Comedy 1765–1823. The Hague, 1966. P. 49. См. также: Smith M. The Influence of French on Eighteenth-Century Literary Russian: Semantic and Phraseological Calques. Oxford, 2006. P. 377.

173

Эткинд А. М. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М., 2013. С. 29. Здесь мы снова сталкиваемся с неясностью формулировок, уже упомянутой нами в связи с другими работами, затрагивающими вопросы лингвистического характера. Так, остается неясным, с письменной или устной формой речи мы имеем дело и как следует понимать, что кто-то владел русским «хуже, чем французским». Кроме того, если французский был языком «семейной жизни», то, вероятно, он был языком мужчин в той же степени, что и языком женщин.

174

Lotman, Uspenskij. The Semiotics of Russian Culture. P. x; и Лотман Ю. М. О Хлестакове // Лотман. Избранные статьи. Т. 1. С. 337–338.

175

Более подробно об этом см. в разделе о комедии в главе 8.

176

Figes. Natasha’s Dance. P. xxvi, 104; см. также p. 101, где Файджес справедливо отмечает, что нельзя считать наблюдения Толстого в «Войне и мире» «точным отражением реальности», насколько бы роман «ни приближался к реалистическому идеалу».

177

Использование языка – не единственная тема, при работе с которой опасно полностью полагаться на литературные источники. Как отмечает П. Рузвельт, ученые, исследующие вопросы истории общества и культуры, также зачастую попадали под влияние литературы, рисующей стереотипные фигуры: «то гедонистичный, жестокий или расточительный аристократ, то невежественный, грубый или беспомощный мелкий помещик, то „лишний человек“, как русские интеллигенты называли иных эксцентричных или не имеющих цели в жизни дворян» (Рузвельт. Жизнь в русской усадьбе. С. 15).

178

Подчеркнем, что в данном случае речь идет не обо всех дворянах, значительная часть которых во времена правления Екатерины II все еще была неграмотной. Подробнее о различных группах людей, входивших в дворянское сословие, см. в четвертом разделе этой главы.

179

Brunot F. Histoire de la langue française dès origines à 1900. Vol. 13. Paris, 1905–1953, 1969–1979.

180

Fumaroli M. Quand l’ Europe parlait français. Paris, 2001. Эта книга была переведена на английский язык и выпущена под некорректным европоцентричным названием When the World Spoke French / Transl. by R. Howard. New York, 2011 (Когда мир говорил по-французски). Мы будем давать цитаты из этой книги по английскому изданию.

181

В этом разделе мы будем опираться на собственные исследования и работы других ученых, опубликованные в книге: Rjéoutski, Offord, Argent (Eds). European Francophonie.

182

Благодарим Э. Лоджа за это замечание.

183

Fumaroli. When the World Spoke French. P. xxvi.

184

Caraccioli L.-A., Marquis de. L’ Europe française, par l’ auteur de La Gaité. Turin, 1776. P. 336–337, 339.

185

Об особенностях языкового поведения в этом итальянском герцогстве см.: Minerva N. The Two Latin Sisters: Representations of the French and the French Language in Italy // Rjéoutski, Offord, Argent (Eds). European Francophonie. P. 113–144, здесь p. 137–139.

186

Вольтер – маркизу де Тибувилю, 24 октября 1750 года. См.: Voltaire. Les œuvres complètes de Voltaire / Dir. par Th. Besterman, W. H. Barber. Genève, 1968. Vol. 95. P. 375. О развитии придворной жизни и аристократического общества в России и использовании французского языка см. в главах 3 и 4.

187

Здесь, как и в других местах нашей книги, мы используем слово «литература» в широком смысле.

188

Подробнее об этом см. во втором разделе главы 7.

189

Подробнее о понятии «интеллигенция» и явлении, стоящем за ним, см. в последнем разделе этой главы, а также в прим. 1 на с. 137.

190

Об этом дискурсе см.: Argent et al. European Francophonie and a Framework for its Study. P. 10–15.

191

Дю Белле Ж. Защита и прославление французского языка // Эстетика Ренессанса: Антология: В 2 т. Т. 2 / Сост. и науч. ред. В. П. Шестаков. М., 1989. С. 236–269.

192

Le Laboureur L. Avantages de la langue française sur la langue latine. Paris, 1669. P. 174.

193

Bouhours D. Les entretiens d’ Ariste et d’ Eugène. Paris, 1671. P. 40.

194

Ibid. P. 47–63. Буур строит свои рассуждения о том, как люди используют французский язык, опираясь на идею о достоинствах, присущих языку от природы. Об идеях французских классицистов о французском языке см.: Siouffi G. Le «génie de la langue française». Etudes sur les structures imaginaires de la description linguistique à l’ Age classique. Paris, 2010.

195

Voltaire. Dictionnaire philosophique // Œuvres complètes de Voltaire. Vol. 19. P. 566.

196

Frederick II. De la littérature allemande; des défauts qu’on peut lui reprocher; quelles en sont les causes; et par quels moyens on peut les corriger. Berlin, 1780. P. 78–79. Этот текст Фридриха II был опубликован сразу и на французском, и на немецком языке. Подробнее о нем см.: Böhm M. The Domains of Francophonie and Language Ideology in Eighteenth– and Nineteenth-Century Prussia // Rjéoutski, Offord, and Argent (Eds). European Francophonie. P. 180–182.

197

Rivarol A. de. De l’ universalité de la langue française. Paris, 1991. См. в особенности p. 10, 28–29, 73, 85. Обзор новых работ, касающихся «универсальности французского языка», см.: Böhm. The Domains of Francophonie. P. 182–183.

198

См.: Rjéoutski V., Offord D. Teaching and Learning French in the Early Eighteenth Century: Ivan Shcherbatov’s Letters to his French Teacher. Выдержки из 23 писем Щербатова к его учителю представлены с любезного разрешения Российской национальной библиотеки на сайте нашего проекта, с ними можно ознакомиться по ссылке URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Ivan%20Shcherbatov%20introduction.pdf.

199

Данные получены в ходе недавнего исследовательского проекта о франкоговорящих эмигрантах в России в петровскую эпоху и были опубликованы в книге: Ржеуцкий В. С., Гузевич Д. Ю. (Ред.). Иностранные специалисты в петровской России. Биографический словарь выходцев из Франции, Валлонии, франкоязычных Швейцарии и Савойи: 1682–1727. М., 2019. Юрген Кеммерер предполагает, что количество гугенотов, переселившихся в Россию, было еще меньше (см.: Kämmerer J. Rußland und die Hugenotten im 18. Jahrhundert (1689–1789). Wiesbaden, 1978).

200

В книге Mézin A., Rjéoutski V. (Eds). Les Français en Russie au siècle des Lumières: Dictionnaire des Français, Suisses, Wallons et autres francophones en Russie de Pierre le Grand à Paul Ier. Ferney-Voltaire, 2011. 2 vol. представлено более 6000 биографических статей о французах и франкоговорящих швейцарцах, приехавших в Россию в XVIII веке. Однако следует отметить, что в России в это время, несомненно, было существенно больше франкоговорящих иммигрантов.

201

См.: Rossebastiano A. Knowledge of French in Piedmont // Rjéoutski, Offord, Argent (Eds). European Francophonie. P. 81–112, здесь p. 89–90; Serwański M., Napierała K. The Presence of Francophonie in Poland from the Sixteenth Century to the Eighteenth // Rjéoutski, Offord, Argent (Eds). European Francophonie. P. 307–336, здесь p. 310–316. О том, какие языки использовались в придворной жизни, а также о «геополитических и социологических характеристиках диглоссии» см.: Burke P. Diglossia in Early Modern Europe // Rjéoutski, Offord, Argent (Eds). European Francophonie. P. 33–49.

202

См.: Minerva. The Two Latin Sisters. P. 133–134; Sanz-Cabrerizo A., Regueiro-Salado B., Luis P.-N., Carrasco S. Francophonies in Spain // Rjéoutski, Offord, Argent (Eds). European Francophonie. P. 239–271, здесь p. 254; Serwański, Napierała. The Presence of Francophonie in Poland. P. 318–319.

203

Об образовании и воспитании см. подробнее в главе 2.

204

См.: Van Strien-Chardonneau M. The Use of French among the Dutch Elites in Eighteenth-Century Holland // Rjéoutski, Offord, Argent (Eds). European Francophonie. P. 145–173, здесь p. 150–151; Rossebastiano. Knowledge of French in Piedmont. P. 87–88; Minerva. The Two Latin Sisters. P. 140–143.

205

См.: Mihaila I. The Beginnings and the Golden Age of Francophonie among the Romanians. Р. 343–347.

206

О том, в какой момент французский язык приобрел свой авторитет, см. в следующем разделе. Французский не был самым популярным иностранным языком в петровской России. Современное освещение вопроса о том, насколько изолированным государством была допетровская Русь, см. в докторской диссертации Т. В. Черниковой: Процесс европеизации в России во второй половине XV–XVII вв. М., 2014. Автор считает, что возможно говорить о европеизации применительно к XV веку, не говоря уже о XVI. Она показывает, что в раннее Новое время в России появилось существенное количество иностранцев разных профессий, и утверждает, что бо́льшая их часть была приглашена по велению русских монархов.

207

Herberstein S. von. Rerum Moscoviticarum Comentarii. Англ. пер.: Description of Moscow and Muscovy, 1557 / Ed. by Bertold Picard, transl. by J. B. C. Grundy. London, 1969 (рус. изд. Герберштейн 1988); Флетчер Дж. О государстве русском. СПб., 1906; Olearius A. Beschreibung der moskowitischen und persischen Reise / Transl. and ed. by Samuel Baron as The Travels of Olearius in Seventeenth-Century Russia. Stanford, 1967 (рус. изд.: Олеарий 1906).

208

Флетчер. О государстве русском. С. 25. Об этом произведении Флетчера см. также: Offord D. Sir Giles Fletcher’s View of Muscovy: an Early English Stereotype of Russia // Rusistika. 2010. 35. P. 11–16.

209

Флетчер. О государстве русском. С. 128.

210

Там же. С. 56.

211

См.: Billington J. The Icon and the Axe: An Interpretive History of Russian Culture. London, 1966. P. 158.

212

См.: Cracraft J. The Petrine Revolution in Russian Imagery. Chicago; London, 1997.

213

О произведениях Полоцкого подробнее см.: Киселева М. Интеллектуальный выбор России второй половины XVII – начала XVIII века: от древнерусской книжности к европейской учености. М., 2011. С. 125–216; и недавнее исследование Hamburg G. M. Russia’s Path toward Enlightenment: Faith, Politics and Reason, 1500–1801. New Haven; London, 2016. P. 191–203.

214

Идеи и деятельность Ордина-Нащокина описывал Ключевский, см.: Ключевский В. О. Сочинения. Т. 3. С. 334–351; современный взгляд на них представлен в книге: Hamburg. Russia’s Path toward Enlightenment. P. 205–206.

215

То есть украинская территория на восточном берегу Днепра.

216

См.: Cracraft. The Revolution of Peter the Great.

217

Говоря о создании империи и вестернизации в этом разделе, мы будем опираться на некоторые наши прошлые работы, например: Argent G., Offord D., Rjéoutski V. The Functions and Value of Foreign Languages in Eighteenth-Century Russia // The Russian Review. 2015. 74:1. P. 1–19, здесь p. 11–16.

218

Чтобы подчеркнуть, насколько продолжительным был процесс расширения русской территории начиная с XVI века, отметим, что петровской Северной войне предшествовала война, которую вел отец Петра, Алексей Михайлович, с Речью Посполитой в 1654–1667 годах. Эта война завершилась заключением Андрусовского договора, о котором шла речь выше.

219

Благодарим С. Я. Карпа за это замечание.

220

Карамзин Н. М. История государства Российского: В 12 т. СПб., 1816–1829. Особенно см. т. 6. Об этом произведении Карамзина см.: Offord D. Nation-Building and Nationalism in N. M. Karamzin’s «History of the Russian State» // Journal of Modern Russian History and Historiography. 2010. 3. P. 1–50.

221

О петровских реформах см. Анисимов (1989), Anisimov (1993), Hughes (1998), Dixon (1999), Павленко (2003), Анисимов (2009). О «модернизации» в России XVIII века см. Dixon (1999), особенно p. 1–26.

222

Roosevelt P. Life on the Russian Country Estate: A Social and Cultural History. New Haven; London, 1995. P. 8–10.

223

Подробнее об этих собраниях см. в первом разделе главы 3.

224

Herberstein. Description of Moscow and Muscovy, 1557. P. 40–41.

225

Опыт посещения русским посольством Франции в 1668 году ярко демонстрирует, насколько плохо русские знали французский язык и как это обстоятельство могло ослабить положение русских дипломатов. См.: Schaub M.-K. Avoir l’ oreille du roi: l’ ambassade de Pierre Potemkine et Siméon Roumiantsev en France en 1668 // Andretta S. (Dir.) Paroles des négociateurs. Entretien dans la pratique diplomatique de la fin du Moyen Age à la fin du XIXe siècle. Rome, 2010. P. 213–228, особенно p. 220–221. О том, как улучшилось знание языков в русском дипломатическом сообществе в конце XVII и в XVIII веке, см. в первых трех разделах главы 5.

226

См., напр., «Московию» Дж. Мильтона, текст, написанный в середине XVII века. В своем произведении Мильтон в значительной степени опирался на описание Дж. Флетчера.

227

[Екатерина II]. Наказ Комиссии о составлении проекта нового уложения. М., 1767.

228

Об использовании иностранных языков, в частности французского, с целью создать у европейских читателей определенный образ России см. в главе 7.

229

Из голландского в русский язык перешли такие слова, как «гавань», «дрейф», «матрос», «штурман», «верфь».

230

См.: Dahmen K. The Use, Functions, and Spread of German in Eighteenth-Century Russia // The Russian Review. 2015. 74:1. P. 20–40.

231

См.: Rjéoutski V., Offord D. French in Public Education in Eighteenth-Century Russia: The Case of the Cadet Corps. URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Cadet%2 °Corps%20introduction.pdf.

232

См. последний раздел главы 5.

233

См.: Cremona J. Italian-based Lingua Francas around the Mediterranean // Lepschy A. L., Tosi A. (Eds). Multilingualism in Italy Past and Present. Oxford, 2002. P. 24–30; Varvaro A. The Maghreb Papers in Italian Discovered by Joe Cremona // Lepschy A. L., Tosi A. (Eds). Rethinking Languages in Contact: The Case of Italian. Oxford, 2006. P. 146–151; Bély L. L’ Art de la paix en Europe. Naissance de la diplomatie moderne, XVIe—XVIIIe siècle. Paris, 2007. P. 411.

234

См.: Cross A. G. English – a Serious Challenge to French in the Reign of Alexander I? // The Russian Review. 2015. 74:1. P. 57–68.

235

См.: Воробьев Ю. К. Латинский язык в русской культуре XVII–XVIII веков. Саранск, 1999; Ржеуцкий В. Латинский язык в дворянском образовании в России XVIII века // Неолатинская гуманистическая традиция и русская литература конца XVII – начала XIX в. / Под ред. А. Костина. СПб., 2018. С. 228–251.

236

См.: Dulac G., Karp S. (Eds). Les Archives de l’ Est et la France des Lumières. Guide des Archives et inédits. Vol. 2. Ferney-Voltaire, 2007. Vol. 1. P. vi.

237

См.: Anisimov E. V. Empress Elizabeth: Her Reign and Her Russia 1741–1761 / Ed., transl. and with a preface by John T. Alexander. Gulf Breeze, 1995. P. 10.

238

Э. И. Бирон требовал, чтобы вся адресованная ему корреспонденция была на немецком языке. См.: Rogger H. National Consciousness in Eighteenth-Century Russia. Cambridge, 1960. P. 93. Однако не стоит переоценивать различия в языковой практике при дворе в правление Анны Иоанновны и в царствование Елизаветы Петровны. Немецкие фавориты и государственные деятели Анны Иоанновны знали французский и часто пользовались им по долгу службы. Более того, именно Анна Иоанновна впервые пригласила ко двору французскую театральную труппу (из Германии).

239

См. второй раздел главы 3 и работу А. Г. Евстратова, на которую мы в нем ссылаемся.

240

Цит. по: Cross A. (Ed.). Russia under Western Eyes, 1517–1825. London, 1971. P. 194.

241

Подробнее о Михаиле Илларионовиче Воронцове и Иване Ивановиче Шувалове, франкоязычных придворных Елизаветы Петровны, см. в: Anisimov. Empress Elizabeth. P. 211–230. И. И. Шувалов стал фаворитом Елизаветы в конце 1740-х годов. М. И. Воронцов во времена ее правления занимал посты вице-канцлера и канцлера. Об иностранных языках в семье Воронцовых см.: Tipton J. Multilingualism in the Russian Nobility: A Case Study on the Vorontsov Family. PhD thesis for the University of Bristol, 2017.

242

Подробнее о французском языке в екатерининскую эпоху см. во втором и третьем разделах главы 3.

243

Подробнее о них см.: Rjéoutski V. Les libraires français en Russie au Siècle des Lumières // Histoire et civilisation du livre: revue internationale. 2012. 8. P. 161–183.

244

См.: Захаров В. Н. Западноевропейские купцы в российской торговле XVIII века. М., 2005. С. 193–194.

245

Записки г. де ла Мессельера о пребывании его в России с мая 1757 по март 1759 года // Русский архив. 1874. Кн. 1. Вып. 4. Стб. 952–1031.

246

О частных школах см.: Rjéoutski V. Les écoles étrangères dans la société russe à l’ époque des Lumières // Cahiers du monde russe. 2005. 46:3. P. 473–528.

247

Так звучит подзаголовок английского издания книги Е. В. Анисимова: Anisimov E. V. The Reforms of Peter the Great: Progress through Coercion in Russia / Transl. and with an introduction by John T. Alexander. Armonk; N. Y.; London, 1993.

248

Fedyukin I. From Passions to Ambitions. Human Nature and Governance from Peter I to the Emancipation of the Nobility // Schönle, Zorin, Evstratov (Eds). The Europeanized Elite in Russia 1762–1825. P. 26–45, здесь p. 26, 41–44.

249

См., напр.: Федюкин И. И., Лавринович М. Б. (Ред.). «Регулярная академия учреждена будет…». Образовательные проекты в первой половине XVIII века. М., 2015.

250

А. Шёнле и А. Л. Зорин так определяют роль дворянства в этом процессе: «демонстрация величия Российской империи на международной арене в военной или дипломатической сфере, участие в управлении империи, распространение в обществе европейского этикета и изысканных манер, содействие распространению знаний и образования, основание новых институтов, испытание новых технологий и тому подобное» (Schönle A., Zorin A. Introduction // Schönle, Zorin, Evstratov (Eds). The Europeanized Elite in Russia. P. 1–22, здесь p. 9–10).

251

Здесь и далее – цитаты по Ibid. P. 7. Шёнле и Зорин, по их словам, стремятся таким образом «возвратить элите некоторую степень свободы воли, несмотря на внешнее раболепство перед монархом» (Ibid. P. 15). Также они подчеркивают «первостепенное значение воспитания», которое должно было привить дворянству «внутреннюю потребность служить монарху» (Ibid. P. 6–7). Мы полностью разделяем эту точку зрения, и именно поэтому мы поместили главу об обучении французскому языку почти в самом начале своей книги. Образование было важнейшим инструментом происходившей в России модернизации, которая, по замечанию Шёнле и Зорина, воспринималась «как важный шаг к просвещению, понимаемому в основном с точки зрения универсализма» (Ibid. P. 2). Стоит добавить, что та часть российской аристократии, самооценка которой определялась высоким уровнем культуры (а не, скажем, родовитостью, богатством или заслугами), не могла не испытывать уважения к образованию, в особенности к такому образованию, важнейшей частью которого было обучение иностранным языкам, открывавшим доступ к культурным моделям, которые вызывали у представителей этой группы особое восхищение.

252

Обязанности и права русского дворянства хорошо описаны в работе Исабель де Мадариаги, входящей в двухтомный сборник под редакцией Хэмиша М. Скотта (Scott 1995), где дается сравнительное описание истории этого класса в Европе. Не менее важные работы по этой теме принадлежат Марку Исаевичу Раеву (Raeff 1966) и Роберту Джонсу (Jones 1973). В книге Lieven D. The Aristocracy in Europe, 1815–1914. Basingstoke, 1992 (рус. пер.: Ливен Д. Аристократия в Европе 1815–1914. СПб., 2000; этот перевод неточен, поэтому мы даем везде свой перевод с оригинального издания) автор приводит весьма интересные сведения о русской аристократии и производит сопоставительный анализ роли и судьбы дворянства в Англии, Германии и России в эпоху промышленного развития и националистического подъема. Классическими русскоязычными работами, посвященными этой теме, являются книги Александра Васильевича Романовича-Славатинского (1870) и Сергея Мартиновича Троицкого (1974). Ниже мы обратимся к более современным работам Елены Нигметовны Марасиновой, Людмилы Васильевны Ивановой и Мишель Ламарш Маррезе. О русском дворянстве и возможности его сравнения с дворянством других европейских стран см. также: Ржеуцкий В. С., Федюкин И. И., Берелович В. (Ред.). Идеал воспитания дворянства в Европе: XVII–XIX века. М., 2018. С. 5–21.

253

«О порядке приема в службу шляхетских детей и увольнения от оной» (31 декабря 1736 года): ПСЗ, № 7142.

254

См.: Anisimov. Empress Elizabeth. P. 60 ff.

255

Благодарим С. Я. Карпа за это замечание.

256

«О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству» (18 февраля 1762): ПСЗ, № 11444. Об этом документе см. также: Schönle, Zorin. Introduction. P. 5–7.

257

«Жалованная грамота дворянству», или «Грамота на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства», URL: http://www.hrono.ru/dokum/1700dok/1785gramota.php. Номера, указанные нами в скобках, обозначают номера статей грамоты.

258

Amour-propre не следует путать с эгоистической любовью к себе (amour de soi или «себялюбием»). Д. И. Фонвизин противопоставил эти понятия в своей комедии «Недоросль», которая была впервые поставлена в 1782 году. См. «Недоросль», действие третье, явление I в: Фонвизин. Собр. соч. Т. 1. С. 132.

259

Здесь и далее наш перевод с англ. по изд. Lieven D. Empire. The Russian Empire and Its Rivals. London, 2003. P. 163.

260

Lamarche Marrese M. «The Poetics of Everyday Behavior» Revisited: Lotman, Gender, and the Evolution of Russian Noble Identity // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2010. Vol. 11. Issue 4. P. 701–739, здесь p. 714.

261

Фаизова И. В. «Манифест о вольности» и служба дворянства в XVIII столетии. М., 1999. С. 107–111.

262

Марасинова Е. Н. Вольность российского дворянства (Манифест Петра III и сословное законодательство Екатерины II) // Российская история. 2007. № 4. С. 24.

263

Марасинова. Вольность российского дворянства. С. 28–31. Шёнле и Зорин также считают, что этот манифест «предлагал своего рода моральный договор, в котором юридическая эмансипация фактически усиливала внутренний этос преданности и деятельной службы на благо монарха и отечества» и что, таким образом, этот манифест «касался в большей степени внутреннего долга, чем свободы» (Schönle, Zorin. Introduction. P. 6).

264

Wirtschafter E. K. Social Identity in Imperial Russia. DeKalb, 1997. P. 36. Об этом писал Николай Иванович Тургенев в книге Tourgueneff N. La Russie et les Russes. 3 t. Paris, 1847. T. 2. P. 27, к которой мы еще обратимся в главах 4 и 7.

265

Roosevelt. Life on the Russian Country Estate. P. 159.

266

Lieven. The Aristocracy in Europe. P. 42.

267

О различиях между дворянами см.: Roosevelt. Life on the Russian Country Estate. P. xiii; см. также P. 158–159. О благосостоянии дворян, основывающемся на владении крепостными в период, предшествовавший отмене крепостного права, см.: Lieven. The Aristocracy in Europe. P. 42–43, и Roosevelt. Life on the Russian Country Estate. P. 233–234.

268

Дворянская и купеческая сельская усадьба в России XVI–XX вв.: Исторические очерки / Ред. Л. В. Иванова. М., 2001. С. 182.

269

Lieven. The Aristocracy in Europe. P. 37.

270

Кантемир А. Д. Сатира II. На зависть и гордость дворян злонравных // Кантемир А. Д. Собрание стихотворений. Л., 1956. С. 68–88; Offord D. Denis Fonvizin and the Concept of Nobility: An Eighteenth-Century Echo of a European Debate // European History Quarterly. 2005. 35:1. P. 9–38, особенно p. 20–26; Madariaga I. de. Russia in the Age of Catherine the Great. London, 1981. P. 170 ff.

271

Lyall R. The Character of the Russians, and a Detailed History of Moscow. London, 1823. P. vi – vii.

272

Вигель. Записки. Т. 1. С. 289.

273

Lieven. The Aristocracy in Europe. P. XV; см. также p. 249–250.

274

Ibid. P. 250.

275

Фонвизин Д. И. Чистосердечное признание в делах моих и помышлениях // Фонвизин Д. И. Собрание сочинений: В 2 т. М.; Л., 1959. Т. 2. С. 87. Об отношении Фонвизина и других литераторов к распространению французского в дворянской среде см. главу 8.

276

См. третий раздел главы 8.

277

О различном отношении к изучению языков см. в следующей главе.

278

О взглядах Ф. В. Ростопчина мы подробнее поговорим в пятом разделе главы 8.

279

Вигель. Записки. Т. 1. С. 359–360. В этом фрагменте Ф. Ф. Вигель упоминает «Беседу любителей русского слова», консервативное литературное общество, основанное в 1811 году в Санкт-Петербурге (о нем см. также в главе 8).

280

Вигель. Записки. Т. 2. С. 54.

281

Tourgueneff. La Russie et les russes. Vol. 1. P. 14.

282

Вигель. Записки. Т. 2. С. 21.

283

Война и мир // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 177.

284

Рославлев // Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 8. Ч. 1. С. 153. См. также: Offord D. Treatment of Francophonie in Pushkin’s Prose Fiction // Offord, Ryazanova-Clarke, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. P. 197–213, здесь p. 209.

285

Как отмечает Ю. М. Лотман, рост патриотических чувств, характерный для русской дворянской культуры в конце XVIII – начале XIX века, «не вступал в противоречие со столь же бурным процессом распространения французского языка» среди дворян. Об этом парадоксе (правда, большая часть дворян, судя по всему, не видела ничего парадоксального в таком положении вещей) см.: Лотман Ю. М. Русская литература на французском языке // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Т. 2. Статьи по истории русской литературы XVIII – первой половины XIX века. С. 353. О французских текстах Ф. В. Ростопчина см. в пятом разделе главы 6. О взглядах на язык других консервативных националистов см. главу 8, где рассматривается мнимое противоречие между языковой галлофобией и реальной языковой практикой.

286

Lieven. The Aristocracy in Europe. P. 5–6.

287

Радищев А. Н. Путешествие из Петербурга в Москву // Радищев А. Н. Полное собрание сочинений: В 3 т. Т. 1. М.; Л., 1938. С. 225–392.

288

См.: Rjéoutski V., Offord D. Foreign Languages and Noble Sociability: Documents from Russian Masonic Lodges. URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Free_masonry%20introduction.pdf, к этой работе мы еще обратимся в главе 4. Основные работы о масонстве перечислены в главе 4 в прим. 3 на с. 274.

289

См. текст «Конституции» Н. М. Муравьева и «Русской правды» П. И. Пестеля в: Восстание декабристов: В 23 т. М., 1925–. Т. 7.

290

См. главу 14 в: Толстой. Полн. собр. соч. Т. 12. С. 281–286.

291

Об этом см.: Grandhaye J. Les décembristes: Une génération républicaine en Russie autocratique. Paris, 2011. P. 47–52.

292

Существует большое количество литературы о декабристском восстании, которое считается началом истории революционного движения в России. Для знакомства с этой темой и предысторией восстания можно обратиться к довольно старым работам Mazour (1962) и Raeff (1966). Существует также относительно новое исследование на французском языке: Grandhaye (2011). Патрик О’Мара написал весьма содержательные биографии Кондратия Федоровича Рылеева и П. И. Пестеля (O’Meara 1994, 2004). Значительный интерес представляют работы Николая Михайловича Дружинина о Н. М. Муравьеве (1985) и Милицы Васильевны Нечкиной о П. И. Пестеле (1955, 1982).

293

Подробнее о Н. А. Бестужеве и о том, как изменилось языковое сознание после Наполеоновских войн, см. в пятом разделе главы 8.

294

О языке Третьего отделения см. предпоследний раздел главы 5.

295

См.: Словарь современного русского литературного языка: В 17 т. / Под ред. В. И. Чернышева. М., 1950–1965.

296

В этой книге мы пользуемся термином «интеллигенция» для обозначения группы людей, которая является в одно и то же время интеллектуально независимой и социально и политически активной. Однако следует отметить, что дать определение этому понятию достаточно сложно. В английском языке это слово имеет пренебрежительный оттенок, что находит подтверждение в романе Герберта Уэллса «Мистер Бритлинг пьет чашу до дна», герой которого, мистер Бритлинг, называет интеллигенцию «безответственным средним классом с идеями» (этот пример дает Oxford English Dictionary, 2-е изд. Vol. 7. P. 1070). Однако в русском интеллектуальном сообществе этот термин имеет скорее положительную окраску, как и в работах Исайи Берлина, восхищавшегося представителями интеллигенции середины XIX века, о которых он написал эссе, собранные в книге «Русские мыслители» (2008). Г. Хэмбург в одной из своих статей делает попытку переосмыслить это понятие и решить проблемы, связанные с его употреблением, говоря о том, что существуют разные типы интеллигенции (2010). Еще одну проблему представляет ретроспективное применение этого термина: судя по всему, он не был широко распространен вплоть до 1860-х годов (Петр Дмитриевич Боборыкин, писатель второго ряда, заявлял, что именно он ввел это слово в массовое употребление), но таких мыслителей, как В. Г. Белинский, деятельность которого пришлась на гораздо более ранний период, 1830–1840-е годы, теперь обычно причисляют к интеллигенции. Кроме уже упомянутых работ И. Берлина и Г. Хэмбурга, существует большое количество литературы, посвященной этому вопросу. Многие из работ, написанные достаточно давно, в 1960–1970-х годах, когда интерес западных ученых к этой теме был весьма велик, по сей день не утратили своей ценности: см., напр., упомянутые в библиографии Billington (1960), Malia (1961), Nahirny (1962), Pollard (1964), Raeff (1966), Confino (1972), а также более свежие работы Sdvižkov (2006) и Сдвижков (2021).

297

При этом, однако, мы не станем противопоставлять таких «великих писателей», как Достоевский, Толстой и Чехов, радикальной интеллигенции, как это делает Гэри Сол Морсон, см.: Morson G. S. Tradition and Counter-Tradition: the Radical Intelligentsia and Classical Russian Literature // Leatherbarrow W., Offord D. (Eds). A History of Russian Thought. Cambridge, 2010. P. 141–168, особенно p. 141–148.

298

Sinyavsky A. The Russian Intelligentsia / Transl. by Lynn Visson. New York, 1997. P. 2. В отличие от нас, А. Д. Синявский не проводит различия между интеллигенцией и литературным сообществом.

299

В конце 1850-х и в 1860-х годах, после смерти Николая I (1855) и поражения России в Крымской войне, в рядах интеллигенции значительно возросло число разночинцев, многие из которых были детьми священнослужителей. Самыми яркими примерами являются Н. Г. Чернышевский и Н. А. Добролюбов.

300

Frede V. Doubt, Atheism, and the Nineteenth-Century Russian Intelligentsia. Madison, 2011. P. 137.

301

Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. Собрание сочинений: В 30 т. М., 1954–1965. Т. 9. С. 170.

302

Такое поведение в XIX веке не было новостью; уже в русской литературе XVIII века оно было общим местом.

303

См.: Offord D. Worshipping the Golden Calf: The Intelligentsia’s Conception of the Bourgeois World in the Age of Nicholas // Andrew J., Offord D., Reid R. (Eds). Turgenev and Russian Culture: Essays to Honour Richard Peace. Amsterdam; N. Y., 2008. P. 237–257.

304

Kleespies. A Nation Astray. P. 160.

305

Панаев И. И. Литературные воспоминания. М., 1950. С. 242, 243.

306

Например, можно обратить внимание на то, в каком негативном тоне И. И. Панаев в литературных воспоминаниях говорит о своей дворянской юности и о кругах, в которых он вращался в то время. Панаев. Литературные воспоминания. С. 145.

307

Л. Н. Толстой в конце жизни стремился к такому опрощению.

308

См. особенно главы 8 и 9.

309

В данном случае под «народом» понимается группа людей, представляющая собой определенную этническую группу и культурное сообщество, а не подданные конкретного царя или другого правителя и не граждане конкретного государства.

310

Это подчеркивает в своей книге Дж. Хоскинг, см.: Хоскинг Дж. Россия: народ и империя (1552–1917). Смоленск, 2001. С. 298–325.

311

Примеры художественной литературы о крестьянах можно найти в: Wortman (1967), Glickman (1973), Offord (1990). Примеры других упомянутых здесь публикаций можно найти в: Offord D. The People // Leatherbarrow, Offord (Eds). A History of Russian Thought. P. 241–262, здесь p. 252, 261 (n. 44–49).

312

Даль. Пословицы русского народа.

313

О началах преподавания языков в Московии во второй половине XVII века см. первую часть главы 5.

314

О Посольском приказе и «Вестях-Курантах» см. первую часть главы 5.

315

См.: Kibbee D. A. For to Speke Frenche Trewely. The French Language in England, 1000–1600: Its Status, Description, and Instruction. Amsterdam, 1991.

316

Riemens K. J. Esquisse historique de l’ enseignement du français en Hollande du XVIe au XIXe s. Leiden, 1919; Frijhoff W. Le français et son usage dans les Pays-Bas septentrionaux jusqu’au XIXe siècle // Documents HFLES. 1989. 3. P. 1–8; Swiggers P. Regards sur l’ histoire de l’ enseignement du français aux Pays-Bas (XVIe—XVIIe siècles) // Documents HFLES. 2013. 50. P. 49–77.

317

Более подробно см.: Brunot F. Histoire de la langue française dès origines à 1900. Vol. 13. Paris, 1905–1953, 1969–1979. Т. 5, 8, ч. 1–2; Siouffi G. De l’«universalité» européenne du français au XVIIIe siècle: retour sur les représentations et les réalités // Langue française. 2010. 3. 167. P. 13–29; Rjéoutski V., Offord D., Argent G. (Eds). European Francophonie: The Social, Political and Cultural History of an International Prestige Language. Oxford, 2014.

318

См.: Chaline O. L’ art de la fortification en Europe centrale et la francophonie (XVIIIe—XIXe siècles) // Gretchanaïa E., Stroev A., Viollet C. (Dir.). La francophonie européenne, XVIIIe—XIXe siècles. Perspectives littéraires, historiques et culturelles. Bruxelles, 2012. P. 127–136.

319

Hammar E. L’ enseignement du français en Suède jusqu’en 1807. Méthodes et manuels. Stockholm, 1980. P. 11–12.

320

Nikliborc A. L’ enseignement du français dans les écoles polonaises au XVIIIe s. Wrocław, 1962. P. 21, etc.

321

Minerva N. Les précepteurs français dans les maisons nobiliaires et les collèges en Italie (XVIIe et XVIIIe siècles) // Rjéoutski V., Tchoudinov A. (Dir.). Le Précepteur francophone en Europe. XVIIe—XIXe siècles. Paris, 2013. P. 65–87.

322

Об этой школе и об изучении иностранных языков в России петровского времени см. подробнее первую часть главы 5.

323

Флоровский А. В. Латинские школы в России в эпоху Петра I // XVIII век. Т. 5. Отв. ред. П. Н. Берков. М.; Л., 1962. С. 317–335; Ковригина В. А. Иноверческие школы Москвы XVII – первой четверти XVIII в. // Педагогика. 2001. № 2. С. 74–79.

324

Вигель Ф. Ф. Записки. Т. 1. С. 73.

325

Сафронова А. М. В. Н. Татищев о важности изучения иностранных языков // Третьи Уральские историко-педагогические чтения. Екатеринбург, 1999. С. 26–28.

326

Тутолмин Т. И. Положение общества дворянскаго Тверскаго наместничества, и План училища, учреждаемаго в Твери, на общественном дворянском иждивении. [М.], печатано в Университетской типографии, [у Н. Новикова], 1779.

327

ИРЛИ. Ф. 265. Оп. 2. Д. 1578.

328

Колосов В. История Тверской духовной семинарии. Ко дню 150-летнего юбилея семинарии. Тверь, 1889. С. 241. Цит. по: Kislova E. Le français et l’ allemand dans l’ éducation religieuse en Russie au XVIIIe siècle // Vivliofika. 2014. № 1. P. 51–56.

329

Kislova. Le français et l’ allemand dans l’ éducation religieuse en Russie au XVIIIe siècle. P. 56.

330

О карьере Флери и его учебниках см.: Власов С. В. Жан Флери, лектор французского языка и французской литературы в Санкт-Петербургском университете (1872–1894) // Чубарьян А. О., Лиштенан Ф.-Д., Ржеуцкий В. С., Окунева О. В. (Ред.). Французы в научной и интеллектуальной жизни России XIX в. М., 2013. С. 50–64.

331

Boudri. Premiers principes de la langue francoise ou nouvelle grammaire, 2 vol. (1812); Idem. Abrégé de la grammaire françoise (1819). Сен-Жюльен написал несколько учебников, в том числе Histoire et littérature des sciences, cours professé à l’ Institut des voies de communications (1836); Cours méthodique et général de composition (1845). Учебник Флери «Grammaire en action» переиздавался несколько раз. См.: Goëtz C. De précepteur privé à professeur en titre à Tsarskoïé Selo: le parcours de David (Marat) de Boudry // Rjéoutski V., Tchoudinov A. (Dir.). Le Précepteur francophone en Europe, XVIIe—XIXe siècles. Paris, 2014. P. 373–390; Власов. Жан Флери. С. 56–57; Григорьев В. В. Императорский Санкт-Петербургский Университет в течение первых пятидесяти лет его существования. Историческая записка. СПб., 1870. С. 140.

332

Piccard E. F. L’ enseignement de la langue française. I. Introduction. St-Pétersbourg, 1900. P. 7.

333

Rjéoutski V. Le Précepteur français comme ennemi: la construction de son image en Russie (deuxième moitié du XVIIIe siècle // Krulic В. (Dir.). L’ ennemi en regard(s): Images, usages et interprétations dans l’ histoire et la littérature. Paris, Bern, 2012. P. 31–39.

334

Архив графов Мордвиновых. Т. 1–10. СПб., 1901–1903. Т. 4, 1902. С. 398–399.

335

Там же. Т. 4. С. 400.

336

Доклад А. Феофанова на конференции «За границами традиционной историографии образования в России», которая была организована в Германском историческом институте в Москве 27–28 января 2017 года.

337

Solodiankina O. Les précepteurs français parmi les autres éducateurs étrangers en Russie en 1820–1850 // Rjéoutski V., Tchoudinov A. (Dir.). Le Précepteur francophone en Europe. XVIIe—XIXe siècles. Paris, 2013. P. 151–170.

338

Thibaut L. L’ Ami de la jeunesse russe, méthode graduée de langue française, suivi d’ un abrégé de l’ histoire de Russie depuis Rurik jusqu’à nos jours. St-Pétersbourg, 1837.

339

Лавринович М. Б. Соединяя «благосостояние с общею пользою»: классы подготовки домашних наставниц для дворянских детей в Московском воспитательном доме в 1810-е – начале 1820-х годов // Ржеуцкий, Федюкин, Берелович. Идеал воспитания дворянства в Европе, XVII–XIX вв. С. 320–347.

340

Piccard. L’ enseignement de la langue française. P. 12.

341

Ibid. P. 7–9.

342

Ibid. P. 11.

343

Loup Ch. du. Rapport à son Excellence le ministre de l’ Instruction publique sur l’ enseignement de la langue française en Russie. St-Pétersbourg, 1896. P. 7.

344

Ibid. P. 18.

345

Fondet E. L’ enseignement de la langue française en Russie et en particulier dans les instituts. M., 1895. P. 3.

346

Fondet. L’ enseignement de la langue française en Russie et en particulier dans les instituts. P. 5.

347

См.: Medvedkova O. «Scientifique» ou «intellectuel»? Louis Réau et la création de l’ Institut Français de Saint-Pétersbourg // Cahiers du monde russe. 2002. 43:2–3. P. 411–422.

348

Rjéoutski V. L’ Alliance Française à Saint-Pétersbourg (1907–1919) // L’ Alliance Française et l’ Institut Français à Saint-Pétersbourg. St-Pétersbourg, 2001. P. 8–49; Idem. L’ Institut Français de Saint-Pétersbourg // L’ Alliance Française et l’ Institut Français à Saint-Pétersbourg. St-Pétersbourg, 2001. P. 65–127.

349

Rapport du 15 juin 1927. Institut de France. Фонд Андре Мазона. № 6780. Fol. 417.

350

В Ленинграде наиболее популярными курсами руководили лингвист Лев Щерба, ученик Бодуэна де Куртенэ, а в Москве Клавдия Ганшина – известные специалисты по французскому языку, которые сформировались как ученые до 1917 года.

351

Rjéoutski V. Le français des scientifiques en URSS (1920–1930) (d’ après des documents du fonds André Mazon, Institut de France) // Simonato E. (Dir.). La linguistique urbaine en Union Soviétique. Cahiers de l’ ILSL. 2014. № 39. P. 37–48.

352

Institut de France. Фонд Андре Мазона. № 6780. Fol. 118–120, 124–125.

353

Ibid. Fol. 419.

354

Ibid. Fol. 408.

355

Koch K. Deutsch als Fremdsprache im Rußland des 18. Jahrhunderts. Ein Beitrag zur Geschichte des Fremdsprachenlernens in Europa und zu den deutsch-russischen Beziehungen. Berlin; N. Y., 2002.

356

Так называется известная книга маркиза Луи-Антуана Караччиоли, о которой мы упоминали в первой части главы 1.

357

Östman M. French in Sweden in the Seventeenth, Eighteenth and Nineteenth Centuries // Rjéoutski, Offord, Argent (Eds). European Francophonie. P. 280–281.

358

Cerman I. Le Précepteur français en Bohême au temps des Lumières // Rjéoutski V., Tchoudinov A. (Dir.). Le Précepteur francophone en Europe, XVIIe—XIXe siècles. Paris, 2014. P. 21–36.

359

Frijhoff W. Amitié, utilité, conquête? Le statut culturel du français entre appropriation et rejet dans la Hollande prémoderne // Documents HFLES. 2013. 50. P. 30–31.

360

См.: Vlassov S. Les manuels utilisés dans l’ enseignement du français en Russie au XVIIIe siècle: influences occidentales et leur réception en Russie // Vivliofika. 2013. № 1. P. 75–98; Glück H., Pörzgen Y. Deutschlernen in Russland und in den baltischen Ländern vom 17. Jahrhundert bis 1941. Eine teilkommentierte Bibliographie. Wiesbaden, 2009. S. xxxix, xl. Число таких публикаций, возможно, выросло и благодаря разрешению заводить частные типографии, данному в 1783 году.

361

Официально французский и немецкий были введены в программы семинарий и духовных академий только в 1798 году, да и то как дополнительные предметы. См.: Kislova. Le français et l’ allemand dans l’ éducation religieuse en Russie au XVIIIe siècle. P. 51–56.

362

Карамзин Н. М. Исторические воспоминания и замечания на пути к Троице и в сем монастыре // Карамзин Н. М. Записки старого московского жителя: избранная проза. Сост., вступ. ст. и примеч. Вл. Б. Муравьева. М., 1988. С. 285–309. Указ. в: Kislova E. Le français et l’ allemand dans l’ éducation religieuse en Russie au XVIIIe siècle.

363

См. статистические данные за 1731–1764 годы в статье: Rjéoutski V. Native Tongues and Foreign Languages in the Education of the Russian Nobility: The Case of the Noble Cadet Corps (the 1730s–1760s) // McLelland N., Smith R. (Eds). The History of Language Learning and Teaching. Vol. 1, 16th–18th Century Europe. Legenda, 2018. P. 129–144.

364

РГАДА. Ф. 248. Оп. 1. Д. 396. Л. 29.

365

Сухомлинов. Материалы для истории Императорской Академии наук. Т. 3. С. 464–465.

366

Koch. Deutsch als Fremdsprache im Ruβland des 18. Jahrhunderts. S. 155–168.

367

РГА ВМФ. Ф. 432. Оп. 1. Д. 70. Л. 2–2 об. Существует другой вариант этого указа, от 9 сентября 1773 года, опубликованный в: ПСЗ. Т. 19. С. 818–819. № 14036. Именно этот вариант, который существенно отличается от текста, найденного нами в РГА ВМФ, имел силу закона. Опубликованный текст указа подчеркивает выгоды, которые знание немецкого дает мужчинам на гражданской службе, что показывает обеспокоенность властей изменениями общественного мнения, считавшего другие языки (без сомнения, французский) более полезными с точки зрения карьеры.

368

Об изучении французского в семьях, близких к Петру Великому, см. первую часть главы 5.

369

СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 9. Д. 80 (1757–1758).

370

См.: Offord D., Rjéoutski V. French in the Education of the Nobility: Mikhail Shcherbatov’s Letters to his Son Dmitrii. URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Ivan%20Shcherbatov%20introduction.pdf.

371

Rjéoutski V. Les écoles étrangères dans la société russe à l’ époque des Lumières // Cahiers du monde russe. 2005. 46:3. P. 473–528. И информация, любезно предоставленная Галиной Ивановной Смагиной.

372

Кусбер Я. Какие знания нужны дворянину для жизни? Провинциальные и столичные воспитательные дискурсы второй половины XVIII и начала XIX века // Глаголева О., Ширле И. (Ред.). Дворянство, власть и общество в провинциальной России XVIII века. М., 2012. С. 277, 279.

373

Tableaux des Exercices et des Etudes de Messieurs les cadets <…>. Название каждой таблицы заканчивается указанием на возраст учащихся («второй возраст» и т. д.). Речь идет о расписании уроков на неделю, которое было включено Бецким в его книгу Les plans et les statuts des diffférents établissements, vol. 2; см. также: Kouzmina N. Les langues vivantes dans les établissements éducatifs russes au siècle des Lumières. En amont de l’ histoire de l’ enseignement du français aux russophones // Documents HFLES. 2005. 35. P. 7–26. P. 15. Не ясно, применялось ли это расписание на практике.

374

Kouzmina. Les langues vivantes dans les établissements éducatifs russes. P. 15–17.

375

Этот вывод сделан на основе анализа документов в ОР РНБ, ф. 1057 (Кадетский корпус). В первые годы существования Корпуса, в 1730-е годы, речи произносили на трех языках: немецком, французском и латыни.

376

Григорьев. Императорский Санкт-Петербургский университет. С. 43.

377

РГА ВМФ. Ф. 432. Оп. 1. В. 23 (1770–1771). Л. 154–158; Д. 5 (1762–1783). Л. 1–26. Список не содержит имена всех кадет, учившихся в Морском кадетском корпусе.

378

Там же. Ф. 432. Оп. 1. Д. 103. Л. 42.

379

Там же. Л. 42–42 об.

380

РГА ВМФ. Ф. 432. Оп. 1. Д. 103. Л. 44–44 об.

381

Черепнин Н. П. Императорское воспитательное общество благородных девиц. Исторический очерк 1764–1914. 3 т. СПб., 1914–1915. Т. 3. С. 136–137. Число часов для недворянских учениц немного отличалось (Там же. С. 138–139). Это расписание было утверждено в 1783 году.

382

Rjéoutski V. Le français et d’ autres langues dans l’ éducation en Russie au XVIIIe siècle // Vivliofika. 2013. 1. P. 20–47. URL: https://iopn.library.illinois.edu/journals/vivliofika/article/view/621/511. P. 32–36. Впрочем, и в учебных заведениях для дворянства ученики, как правило, общались с учителями-иностранцами на иностранном языке.

383

Напр., «Tableau Chronologique – historique et géographique avec deux cartes de l’ Empire de Russie. A Mr Alexandre Sabloukofff <…> 22 octobre 1800» [Ж.-Б. де Резимона (J.-B. de Résimont)], ОР РНБ. Fr. Q IV. № 165; «Tableau des événements les plus remarquables de l’ histoire de Russie suivi d’ une description topographique de ce vaste Empire, S. Pétersbourg, année 1800», ОР РНБ. Ф. 95. № 1457 (167), написано для другого ученика Ж.-Б. де Резимона, Николая Дмитриевича Дурново (1792–1828), который был сыном гофмаршала и впоследствии стал офицером. См. также переводы текстов по русской истории (с русского на французский), которые Дурново делал в возрасте 12 лет: Там же. Ф. 95. № 1456a (141), 1456b (142). Дурново впоследствии стал писать дневники по-французски: НИОР РГБ. Ф. 95. № M.9535(90) – M.9551 (106) (1811–1828).

384

См. примеры в книге: Rjéoutski V. (Dir.). Quand le français gouvernait la Russie. L’ éducation de la noblesse russe, 1750–1880. Paris, 2016. P. 43, 45, 59, 75 (Голицыны), 316–317 (Протасовы), 349 (семья Льва Толстого), и т. д.

385

Так, француз Жак Демишель (Jacques Démichel), гувернер сына барона Григория Строганова, писал в плане воспитания, составленном для его ученика, что в библиотеке молодого барона должны быть книги на русском для того, чтобы он мог упражняться в родном языке. Ibid. P. 139–140.

386

Архив князей Барятинских показывает всю важность книги на французском языке в библиотеках русских аристократов. Не только названия всех книг в книжных каталогах этой семьи написаны на французском языке, но и названия самих каталогов также писались, как правило, по-французски. См.: НИОР РГБ. Ф. 19. Оп. 5. Д. 31–32, «Catalogue des livres de la bibliothèque du prince W. Bariatinsky» (б. д.); Д. 37, «Catalogue des livres de français du prince Wladimir Bariatinsky» (б. д.); Д. 38, «Catalogue de la Bibliothèque du prince Wladimir Bariatinsky» (1863); Д. 259–261, «Catalogue général de la bibliothèque du Feld-maréchal Prince Bariatinsky» (1873–1876). Более того, в архивах этой семьи мы находим также и собрания рукописей на французском, десятки манускриптов на самые разные темы, от вопросов, касающихся военного дела, до фармацевтики, гимнастики, производства сыра во Франции и т. д. (Там же. Д. 93–98, 110). Мы также находим многочисленные упоминания книг на французском языке в читательских дневниках членов этой семьи (Там же. Д. 131, 132). Неудивительно, что первые пробы пера аристократов, взращенных на французских литературных моделях и имевших доступ к такому большому количеству образцов литературы на французском языке, были также на французском, примером чему могут служить тексты, написанные Иваном Ивановичем Барятинским (Там же. Д. 133, «Les aventures tragiques et comiques. Conte de fée. Autographe de Ivan Ivanovitch Bariatinsky» (б. д.)). Изменение практик чтения в этой семье к концу XIX века нашло отражение и в выборе книг: теперь Барятинские их читали не только на французском, английском или итальянском, но и на русском языке (Там же. Д. 27, 30).

387

Гузевич Д. Ю., Гузевич И. Д. Карл Иванович Потье (1785–1855): Третий директор Института Корпуса инженеров путей сообщения. СПб., 2013. С. 57, 96, 226.

388

Григорьев. Императорский Санкт-Петербургский университет. С. 131.

389

Freeze G. L. The Russian Levites. Parish Clergy in the Eighteenth Century. Cambridge, MA; London, 1977. P. 83–85; Kislova E. Latin as the Language of the Orthodox Clergy in Eighteenth-Century Russia // Rjéoutski V., Frijhoff W. (Eds). Language Choice in Enlightenment Europe: Education, Sociability and Governance. Amsterdam, 2018. P. 191–224.

390

Okenfuss M. J. The Jesuit Origins of Petrine Education // Garrard J. G. (Ed.). The Eighteenth Century in Russia. Oxford, 1973. P. 106–130; Idem. The Rise and Fall of Latin Humanism in Early Modern Russia. Pagan Authors, Ukrainians and the Resiliency of Muscovy. Leiden; New York; Köln: Brill, 1995.

391

Материалы для истории Императорской Академии наук. Т. 1. С. 217–226, 325–343; Толстой Д. А. Академическая гимназия в XVIII столетии, по рукописным документам Архива Академии наук. СПб., 1885. С. 32.

392

Материалы для истории Императорской Академии наук. Т. 1. С. 226–230, 330–343.

393

РГАДА. Ф. 248. Оп. 1. Д. 396. Л. 17 об., 71–76, 543–545 об.

394

РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 1654. Л. 1–176; Там же. Ф. 314. Оп. 1. Д. 1654. Л. 306–384 (Список, содержащий всего 79 имен); РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 2178.

395

ОР РНБ. Ф. 1057. Compliments du nouvel an. 1790.

396

ОР РНБ. Эрм. 500–1, Приклонский М. В., директор Московского университета. «Всеподданнейший рапорт из Московского университета об успехах, понятии, прилежности и поступках, обучающихся в Университете студентов и в гимназиях учеников по экзамену сего 1776 г. (июня?) со 2-го по 22-е число» (1776).

397

РГАДА. Ф. 2. Оп. 1. Д. 25. Л. 11. Мы благодарим О. Е. Кошелеву за эту информацию.

398

Письмо Б. В. Голицына к Н. П. Голицыной, 19 марта 1791 года. НИОР РГБ. Ф. 64. К. 93. Д. 45. Л. 1–2. Мы благодарим Ш. Лера, указавшего нам на эти сведения.

399

Rjéoutski V., Somov V. Language Use among the Russian Aristocracy: The Case of the Counts Stroganov // Offord, Ryazanova-Clarke, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. P. 75.

400

Лотман Ю. М. Пушкин. Биография писателя. Статьи и заметки. 1960–1990. «Евгений Онегин». Комментарий. СПб., 1995. С. 554–555.

401

Лунин М. С. Письма из Сибири / Под ред. И. А. Желвакова, Н. Я. Эйдельмана. М., 1987. С. 147–149, 265; см. также с. 469.

402

Иванова Л. В. Домашняя школа Самариных // Мир русской усадьбы. Очерки. М., 1995. С. 20–33. Мы благодарим О. Ю. Солодянкину, обратившую наше внимание на эту статью.

403

Некоторые французские педагоги (Фенелон, маркиза де Ламбер) считали, однако, что и благородные девочки должны изучать латынь.

404

Посохова Л. Ю. На перехресті культур, традицій, епох: православні колегіуми України наприкінці XVІІ – на початку ХІХ ст. Харкïв, 2011 (рус. пер.: Посохова Л. Ю. Православные коллегиумы на пересечении культур, традиций, эпох (конец XVII – начало XIX в.). М., 2016); Rouët de Journel M.-J. Un Collège de Jésuites à Saint-Pétersbourg (1800–1816). Paris, 1922; Блинова Т. Б. Иезуиты в Беларуси (их роль в организации образования и просвещения). Гродно, 2002; Инглот М. Общество Иисуса в Российской империи (1772–1820 гг.) и его роль в повсеместном восстановлении Ордена во всем мире. М., 2004. Мы благодарим Д. Кондакова, который обратил наше внимание на два последних исследования.

405

[Бецкой И.] Устав императорского шляхетного сухопутного кадетского корпуса учрежденнаго в Санкт-Петербурге для воспитания и обучения благородного российского юношества. СПб.: Тип. Сух. Кад. корпуса, 1766. 2-я пагинация. С. 53.

406

Лотман. Пушкин. С. 554.

407

Греч Н. И. Николай Греч. «Записки о моей жизни». М., 2002. С. 154. Мы благодарим Ю. К. Воробьева, указавшего нам на этот источник.

408

Максимова С. Н. Преподавание древних языков в русской классической гимназии XIX – начала XX века. М., 2005. С. 16–17. Латынь преподавалась, однако, например, в таком заведении для дворян, как Царскосельский лицей. Пушкин, учившийся в лицее, мог бегло читать латинских авторов.

409

Мы благодарны И. И. Федюкину за эти сведения.

410

РГАДА. Ф. 199. Оп. 2. Д. 805. Л. 1–2 об. Мы благодарны Д. Н. Костышину за то, что он обратил наше внимание на этот документ.

411

О топосе гордости за русский язык см. во втором разделе главы 8.

412

[Бецкой]. Устав императорского шляхетного сухопутного кадетского корпуса. Вторая пагинация. С. 50. (Курсив в оригинале.)

413

См.: Le Gras N. «L’ Académie Royale de Richelieu, a son Eminence (1642)». BNF. Arsenal 4–H–8289. Fol. 23–30. Мы благодарны А. Бруски за то, что он обратил наше внимание на этот источник.

414

См. второй раздел главы 8.

415

НИОР РГБ. Ф. 19. Оп. 284. Д. 5.

416

Там же. Д. 2–8.

417

О том, как в этой семье обучали языкам, см.: Rjéoutski, Somov. Language Use among the Russian Aristocracy.

418

Письмо от 25 сентября 1823 года. Цит. по: Гречаная Е. П. Когда Россия говорила по-французски: русская литература на французском языке (XVIII – первая половина XIX века). М., 2010. С. 184.

419

ОР РНБ. Ф. 669. № 54. Л. 4.

420

Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 190.

421

Самарин Юрий Федорович // Русский биографический словарь. Т. 18. С. 134. Мы благодарны О. Ю. Солодянкиной за то, что она обратила наше внимание на эту информацию.

422

Offord D., Rjéoutski V. Family Correspondence in the Russian Nobility: a Letter of 1847 from Valerii Levashov to his Cousin, Ivan D. Iakushkin. URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Levashov%20introduction.pdf.

423

Хвощинская Е. Ю. Воспоминания Елены Юрьевны Хвощинской // Русская старина. 1897. № 3. С. 518. Мать Хвощинской, родившаяся в 1822 году, говорила, что у нее было всего семь уроков русского языка, и те у малороссийского священника, который неправильно произносил слова «пять» и «пятница» (Там же).

424

Полосина А. Н. Гувернеры в жизни и произведениях Л. Н. Толстого // Французский ежегодник 2011: Франкоязычные гувернеры в Европе XVII–XIX вв. М., 2011. С. 329–347.

425

Нарышкина Е. А. Мои воспоминания. Под властью трех царей / С предисл. и примеч. Е. В. Дружинина. М., 2014. С. 45–46, 53. Нарышкина – фамилия Е. А. Куракиной в замужестве.

426

Нарышкина. Мои воспоминания. Под властью трех царей. С. 67.

427

Там же. С. 57, 491.

428

РГАДА. Ф. 1289. Оп. 1. Д. 517. Л. 12–13, 33–34, 174–174 об. Орфография Щербатова сохранена. Письма Щербатова к сыну были опубликованы в русском переводе в: Щербатов М. М. Избранные труды / Сост., авт. вступ. статьи и коммент. С. Г. Калинина. М., 2010. С. 108–116, а также переизданы в: Он же. Переписка князя М. М. Щербатова / Введение и коммент. С. Г. Калининой. М., 2011. С. 352–354, 357–361, 366–368. Цитата на с. 357–358.

429

Щербатов. Переписка князя М. М. Щербатова. С. 357.

430

О стиле см. следующий раздел этой главы.

431

О переключении кодов см. особенно главу 6.

432

Rjéoutski, Somov. Language Use among the Russian Aristocracy.

433

Например, в семье княгини Н. П. Голицыной и князя В. Б. Голицына.

434

П. А. Строганов учил английский, как и его дети от брака с Софьей Владимировной, урожденной Голицыной.

435

Cross. English – a Serious Challenge to French in the Reign of Alexander I?

436

Примерами могут послужить семьи, главами которых были Иван Петрович Вульф, губернатор Орловской губернии (семья была родом из Тверской губернии); сенатор Захар Николаевич Посников; князь Павел Алексеевич Голицын; генерал Паисий Сергеевич Кайсаров (англичанка Клер Клермонт в 1820-е годы была учительницей во всех этих семьях); сенатор Иван Матвеевич Муравьев-Апостол, отец двух декабристов; Вера Ивановна Хлюстина, урожденная Толстая (семья из Калуги); княгиня Мария Федоровна Барятинская; декабрист генерал-майор Михаил Федорович Орлов; Николай Николаевич Раевский-младший (англичанин Томас Эванс, преподаватель Московского университета, учил Муравьева-Апостола, Хлюстину, Барятинскую, Орлова и Раевского). Мы благодарим О. Ю. Солодянкину за эти сведения. Об обучении английскому языку в этих семьях см.: Алексеев М. Московские дневники и письма Клер Клермонт // Русско-английские литературные связи (XVIII век – первая половина XIX века) // Литературное наследство. 1982. № 91. С. 469–573; Clairmont C. et al. The Clairmont Correspondence: Letters of Claire Clairmont, Charles Clairmont, and Fanny Imlay Godwin / Ed. by Marion Kingston Stocking. Vol. 1 (1808–1834). Baltimore; London, 1995; Павлов Н. Ф. «Evans» // Москвитянин. 1849. № 3. Февраль. Кн. 1. Разд. 5. С. 75–76.

437

Алексеев. Московские дневники и письма Клер Клермонт. С. 527.

438

Мы так же благодарим О. Ю. Солодянкину за эти сведения. О Бакстере и его журнале см.: Алексеев. Московские дневники и письма Клер Клермонт. С. 527–528.

439

В Морском кадетском корпусе преподавание английского языка мало развивалось в царствование Екатерины II.

440

НИОР РГБ. Ф. 64. К. 83. № 2. Л. 10–11 об.

441

См.: Grassi M.-C. Un révélateur de l’ éducation au XVIIIe siècle: Expression de la vie affective et correspondances intimes // Revue d’ histoire moderne et contemporaine. 1981. 28. Janvier – mars. P. 174–184. Особенно см. p. 176.

442

Трактат традиционно приписывался аббату Жану Батисту Морвану де Бельгарду, однако сегодня исследователи склоняются к тому, что речь идет о произведении, составленном из текстов Кальера и Амело.

443

Bellegarde J. B. Morvan de. L’ éducation parfaite. Contenant les manières bienséantes aux jeunes gens de qualité, & des maximes, & des réfléxions propres à avancer leur fortune. Amsterdam, 1710. Напр., p. 46–47. О сочинении Бельгарда см. также первый раздел главы 3.

444

РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Д. 5. Л. 54.

445

Rjéoutski, Somov. Language Use among the Russian Aristocracy. P. 67. Об обучении эмоциям см.: Зорин А. Л. Импорт чувств. К истории эмоциональной европеизации русского дворянства // Плампер Я., Шахадат Ш., Эли М. (Ред.). Российская империя чувств. Подходы к культурной истории эмоций. М., 2010. С. 117–130; Он же. Появление героя: Из истории русской эмоциональной культуры конца XVIII – начала XIX века. М., 2016.

446

Frede V. Friends: Gilbert Romme and the Stroganovs // Vivliofika. 2015. № 3. P. 70–100. URL: https://iopn.library.illinois.edu/journals/vivliofika/article/view/557/447.

447

НИОР РГБ. Ф. 64. Оп. 93. Д. 43. Л. 1 об., 33 об., 35–35 об.

448

Там же. Ф. 19. Оп. 284. Д. 2. Л. 130 об.

449

НИОР РГБ. Ф. 64. К. 83. № 2; см. также: Rjéoutski V. L’ éducation d’ une jeune fille dans une grande famille de la noblesse russe // Rjéoutski (Dir.). Quand le français gouvernait la Russie. P. 31–84.

450

НИОР РГБ. Ф. 64. Оп. 83. Д. 2. Л. 7, 26, 28.

451

Rjéoutski. Quand le français gouvernait la Russie. P. 124–125 (здесь мы будем опираться на эту работу).

452

Encyclopédie. Vol. 1. P. 136 (в статье «Adjectif»). Однако автор другой статьи в «Энциклопедии» предостерегает от того, чтобы называть человека с изысканными манерами honnête homme. Автор придерживается мнения, что это было бы неверное употребление выражения, обозначавшего «постепенное развращение» общества (см. статью «Honnête homme» в: Encyclopédie. Vol. 8. P. 287).

453

АВПРИ. Ф. 7. Оп. 3. Д. 127. Л. 11.

454

АВПРИ. Ф. 7. Оп. 3. Д. 127. Л. 12–12 об.

455

Его «Mémoire» опубликован в: Сухомлинов М. И. Исследования и статьи по русской литературе и просвещению: В 2 т. СПб., 1889. Т. 2. С. 143–164.

456

Отрывки из писем, мысли и размышления // Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 57.

457

Долгорукий И. М. На кончину Ивана Ивановича Шувалова // Сочинения Долгорукого. Т. 1. СПб., 1849. С. 38–41.

458

Вигель. Записки. Т. 1. С. 61.

459

Этим словом называют старого солдата, помогавшего присматривать за мальчиком в дворянском доме.

460

Отрочество // Толстой. Собр. соч.: В 22 т. Т. 1. М., 1978. С. 132–133. О требованиях, которые семьи из высшего общества предъявляли к гувернеру, которому самому необходимо было быть человеком общества и иметь светские манеры, см.: Berelowitch W. Les gouverneurs des Golitsyne à l’ étranger: les exigences d’ une famille (années 1760–1780) // Rjéoutski V., Tchoudinov A. (Dir.). Le Précepteur francophone en Europe. Paris, 2013. P. 139–150.

461

Östman. French in Sweden in the Seventeenth, Eighteenth and Nineteenth Centuries. P. 283.

462

В этой связи стоит отметить, что зачастую именно на французском языке русские узнавали о литературе других современных стран (особенно Великобритании), которая в XVIII – начале XIX века была менее известна российским аристократам, чем французская или немецкая. Так, подобно многим дворянам своего поколения, Пушкин познакомился с английской литературой, но по большей части во французских переводах. Посредническая роль французского, помогавшего россиянам получать знания о других европейских культурах, не могла не сказаться на мировоззрении российских дворян, на наборе понятий, которыми они оперировали, и в конечном счете на языке (как русском, так и французском), на котором они говорили и писали.

463

Берлин И. История свободы. Россия / Предисловие А. Эткинда. М., 2001. С. 180.

464

Примерно то же, без сомнения, можно сказать и об истории других наций, пребывавших на периферии европейской цивилизации в эпоху Возрождения и раннего Нового времени.

465

Об этом см.: Offord D. Isaiah Berlin and the Russian Intelligentsia // Brockliss L., Robertson R. (Eds). Isaiah Berlin and the Enlightenment. Oxford, 2016. P. 187–202.

466

Англ. изд.: Castiglione B. The Book of the Courtier / Transl. and with introduction by George Bull. Harmondsworth, 1967. P. 147. На русский переведены первая книга этого трактата (опубл. в: Сочинения великих итальянцев XVI в. СПб., 2002. С. 181–247) и отдельные разделы из четвертой книги (опубл. в: Эстетика Ренессанса. М., 1981. Т. 1. С. 346–361).

467

Англ. пер.: Guazzo S. The Civile Conversation of M. Steeven Guazzo / Transl. by George Pettie and Barth Young. L.; N. Y., 1925.

468

Список многочисленных переводов «Придворного» на другие языки, сделанных в течение века с момента его первой публикации, см. в приложении 1 (Appendix 1) книги Питера Берка, посвященной этому произведению (Burke P. The Fortunes of the «Courtier»: The European Reception of Castiglione’s «Cortegiano». Cambridge, 1995).

469

Об honnête homme писал А. Гомбо, см.: Gombaud, chevalier de Méré. Œuvres posthumes de M. le chevalier de Méré. Paris, 1700. Подробный список французских работ, посвященных любезности, хорошим манерам, искусству беседы, галантности и поведению honnête homme, см. в: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 32. Сн. 34.

470

В этом разделе мы опираемся на описание французского общества, данное Гречаной. См.: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски, особенно с. 8–10, 34–35.

471

Владимир Берелович пишет, что при выборе учителей для детей из благородных семейств родители отдавали предпочтение кандидатам, свободно чувствовавшим себя в обществе и обладавшим широкими познаниями о свете, так как эти качества, по их мнению, необходимо было привить юным аристократам. См.: Berelowitch. Les gouverneurs des Golitsyne à l’ étranger: les exigences d’ une famille (années 1760–1780). P. 139–150.

472

Lilti A. The Kingdom of Politesse: Salons and the Republic of Letters in Eighteenth-Century Paris // Republics of Letters: A Journal for the Study of Knowledge, Politics, and the Arts. 19 December 2008. 1:1. P. 1–11, здесь p. 5, 11.

473

Seibert P. Der Literarische Salon – ein Forschungsüberblick // Internationales Archiv für Sozialgeschichte der deutschen Literatur. 1993. Special № 3. P. 159–220.

474

Краткие очерки, посвященные некоторым из этих salonnières, см. в: Goodman D. The Republic of Letters: A Cultural History of the French Enlightenment. Ithaca; London, 1994. P. 74–84.

475

Так, Дина Гудман утверждает, что «культурная история французского Просвещения должна рассматриваться также как феминистская история, потому что она бросает вызов представлению об интеллектуальной деятельности как о продукте мужского мышления и мужской гениальности» (Ibid. P. 2–3).

476

См. особенно последний абзац данного раздела.

477

В данном случае А. Лилти вступает в полемику с Д. Гудман. О разнице их взглядов см. особенно в: Lilti A. Le monde des salons. Sociabilité et mondanité à Paris au XVIIIe siècle. Paris, 2005.

478

Lilti. The Kingdom of Politesse. P. 1–3.

479

Матвеев А. М. Русский дипломат во Франции (записки Андрея Матвеева) / Публик. И. С. Шарковой, под ред. А. Д. Люблинской. М., 1972. С. 198. О знакомстве А. А. Матвеева с социальной жизнью в Западной Европе см.: Haumant É. La Culture française en Russie (1700–1900). Paris, 1910. P. 19.

480

ОР РНБ. Эрм. Фр. 105, частично воспроизведены в: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Ivan%20Shcherbatov%20text.pdf. См. также: Rjéoutski, Offord. Teaching and Learning French in the Early Eighteenth Century.

481

«О порядке собраний в частных домах, и о лицах, которые в оных участвовать могут» (26 ноября 1718 г.) // ПСЗ. Собрание первое. СПб., 1830. № 3246. В электронном виде доступно по ссылке: http://www.nlr.ru/e-res/law_r/content.html. В действительности подобные собрания проводились в Санкт-Петербурге и до появления этого указа (Комиссаренко С. С. Культурные традиции русского общества. СПб., 2003. С. 128). Также об этих собраниях см.: Wortman R. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy. From Peter the Great to the Abdication of Nicholas II. Princeton; Oxford, 2006. P. 28–29.

482

О развитии этих навыков см. в первом и третьем разделах главы 5.

483

Юности честное зерцало, или Показание к житейскому обхождению. Об этой книге см.: Пекарский П. П. Наука и литература в России при Петре Великом: В 2 т. Т. 2. СПб., 1870. С. 381–383. О возможных источниках этого текста и его соотношении с допетровской назидательной литературой см.: Брагоне М. К. Традиционное воспитание и новый этикет для молодежи Петровской эпохи, читающей «юности честное зерцало» // Тендрякова М. В., Безрогов В. Г. (Ред.). «В России надо жить по книге». Начальное обучение чтению и письму. Становление учебной книги в XVI–XIX вв. М., 2015. С. 68–75. Новые формы общения в XVII – начале XVIII века в Европе сопровождались появлением подобных учебников по этикету, см.: Montandon A. (Dir.). Bibliographie des traités de savoir-vivre en Europe. France, Angleterre, Allemagne. Clermont-Ferrand, 1995. Vol. 1; Carré J. Les traductions anglaises d’ ouvrages français sur le comportement et l’ éducation des femmes au XVIIIe siècle // Montandon A. (Dir.). Le même et l’ autre: regards européens. Clermont-Ferrand, 1997. P. 87–100.

484

См., напр.: Юности честное зерцало, или Показание к житейскому обхождению. СПб., 1717. § 1, 5, 7, 11, 47, 49 и след., 57, 58.

485

Там же. § 18.

486

Там же. § 27.

487

О появлении понятия honnête homme в России см. в последнем разделе главы 2.

488

Юности честное зерцало. § 18.

489

Там же. § 30.

490

Zhivov. Love à la mode. P. 214–241.

491

Tallemant P. Voyage de l’ isle d’ amour [1663] // Garnier C.-G.-T. (Dir.). Voyages imaginaires, romanesques, merveilleux, allégoriques, amusans, comiques et critiques. Vol. 26. Amsterdam, 1788. P. 235–306. [1663]. Перевод В. К. Тредиаковского: Езда в остров любви. Переведена с французского на руской чрез Студента Василья Тредиаковскаго. СПб.: тип. Академии наук, 1730; Dreux du Radier J.-Fr. Dictionnaire d’ amour dans lequel on trouvera l’ explication des termes les plus usités dans cette Langue. Par M. de ***. La Haye, 1741. Переведен А. В. Храповицким как «Любовный лексикон».

492

Zhivov. Love à la mode. О языке А. В. Храповицкого в сделанном им переводе Ж. Ф. Дрё дю Радье см. также: Кочеткова Н. Д. Книга Дрё дю Радье «Dictionnaire d’ Amour» в русском переводе // Revue des études slaves. 2012. 83:2. P. 823–830. Н. Д. Кочеткова подчеркивает, что слог А. В. Храповицкого был близок к разговорной речи и в этом отношении автор опередил свое время (С. 825). Несмотря на то что Н. Д. Кочеткова прямо на это не указывает, мы можем предположить, что Храповицкий испытал на себе влияние французского оригинала, так как письменный язык во Франции в то время был ближе к разговорной речи, чем русский, и так как произведение Ж. Ф. Дрё дю Радье было действительно написано языком, близким к разговорному. Однако Храповицкий включил в свой перевод несколько достаточно резких замечаний, критикуя непомерное влияние Франции в России, в духе екатерининской эпохи (С. 827–828). Н. Д. Кочеткова обращает внимание на парадокс, заключающийся в том, что критика в адрес русских, подпавших под влияние французской культуры, нашла выражение в книге, представляющей собой перевод с французского (С. 829).

493

Bernstein L. Women on the Verge of a New Language: Russian Salon Hostesses in the First Half of the Nineteenth Century // Goscilo H., Holmgren B. (Eds). Russia, Women, Culture. Bloomington, 1996. P. 209–224, здесь p. 209. См. также: Rosslyn W. Making their Way into Print: Poems by Eighteenth-Century Russian Women // The Slavonic and East European Review. 2000. 78:3. P. 407–438, здесь p. 412.

494

См.: Rjéoutski V., Somov V. Language Use among the Russian Aristocracy: The Case of the Counts Stroganov // Offord, Ryazanova-Clarke, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. P. 61–85, здесь p. 69–70.

495

Возможно, собрания, которые проводил А. С. Строганов в своем парижском доме во время второго своего длительного пребывания во Франции, были больше похожи на то, что мы обычно понимаем под салоном, но мы располагаем недостаточной информацией об этих собраниях.

496

О салоне З. А. Волконской см.: Сайкина Н. В. Московский литературный салон княгини Зинаиды Волконской. М., 2005. О прозе З. А. Волконской см. в последнем разделе главы 6.

497

Mézin, Rjéoutski (Dir.). Les Français en Russie au siècle des Lumières. Vol. 2. P. 725. Следует отметить, что русские салоны не всегда устраивались женщинами-аристократками. Например, отец А. С. Пушкина был хозяином литературного салона, который посещал Жозеф де Местр.

498

Бунтури В. В. Петербургский литературный салон в русской культуре первой трети XIX века. Автореф. дис. канд. культурологии. СПбГУ, 2009. Вопрос о языке российских салонов до настоящего времени не был предметом пристального исследования. См.: Палий Е. Н. Салон как феномен культуры России XIX века. Традиции и современность. Автореф. канд. дис. Государственная академия славянской культуры, 2008; Она же. Русская салонная культура XIX века // Вестник МГОУ. Серия «Русская филология». 2009. № 3. С. 152–158.

499

Mézin, Rjéoutski. (Dir.). Les Français en Russie au siècle des Lumières. Vol. 2. P. 482–483.я

500

Чистова И. С. Пушкин в салоне Авдотьи Голицыной // Пушкин. Исследования и материалы. Т. 13. Л., 1989. С. 186–202, здесь c. 190.

501

Burke. The Fortunes of the «Courtier». P. 99–116, особенно p. 113–115.

502

М. С. Неклюдова убедительно дояказывает, что это произведение не принадлежит аббату Бельгарду, а является компиляцией произведений Кальера, Амело и Грасиана. См.: Неклюдова М. «Совершенное воспитание детей» (1747), или Что стоит за переводом Сергея Волчкова // Польской С., Ржеуцкий В. (Ред.). Лаборатория понятий: перевод и языки политики в России XVIII века. М., 2022. С. 405–443.

503

Bellegarde J. B. Morvan de. L’ éducation parfaite. Contenant les manières bienséantes aux jeunes gens de qualité, & des maximes, & des réfléxions propres à avancer leur fortune. Amsterdam, 1710. P. 43–44.

504

Особенно см. «Недоросль», действие пятое, явление I в: Фонвизин Д. И. Собр. соч. Т. 1. М.; Л., 1959. С. 167–169. О влиянии Фенелона, стоицизма и конфуцианства на Фонвизина см.: Offord D. Denis Fonvizin and the Concept of Nobility: An Eighteenth-Century Echo of a European Debate // European History Quarterly. 2005. 35:1. P. 9–38, здесь p. 26–30.

505

НИОР РГБ. Ф. 183. Оп. 1. Д. 1482. Цитата из Лабрюйера находится на л. 46 об.: «Il y a un pays où les joies sont visibles, mais fausses; et les chagrins cachés, mais réels». Цит. по пер. Ю. Корнеева и Э. Линецкой: Ларошфуко Ф. де. Максимы / Лабрюйер Ж. де. Характеры, или Нравы нынешнего века / Сен-Дени де Сент-Эвремон Ш. де. Избранные беседы / Клапье де Вовенарг Л. де. Введение в познание человеческого разума. Размышления и максимы / Шамфор С. Максимы и мысли. М., 2004. С. 256.

506

«Les précieuses ridicules» («Смешные жеманницы», впервые поставлена в Париже в 1659 году), «L’ école des femmes» («Школа жен», 1662) и «Les femmes savantes» («Ученые женщины», 1672).

507

Rousseau. Discours sur les sciences et les arts (Рассуждение о науках и искусствах, 1750) и Discours sur l’ origine de l’ inégalité parmi les hommes (Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми, 1755). См.: Goodman. The Republic of Letters. P. 35–36, 39, 54–56.

508

О пьесе Мольера «Les précieuses ridicules» («Смешные жеманницы»), взятой И. А. Крыловым за основу комедии «Урок дочкам», см.: Kim B. D. Seduction, Subterfuge, Subversion: Ivan Krylov’s Rewriting of Moliere // Offord et al. (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. P. 139–155.

509

Мольер Ж. Б. Смешные модницы // Мольер. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 1. М.; Л., 1936. С. 287. О русской критике высшего общества см. также главы 8 и 9.

510

См. последний раздел главы 1.

511

Ливен. Российская империя и ее враги. С. 268.

512

Мы приведем несколько примеров в предпоследнем разделе данной главы.

513

Например, во втором классе Табели о рангах присутствуют обер-камергер, обер-гофмаршал, обер-шталмейстер, обер-егермейстер, обер-гофмейстер, обер-шенк, обер-церемониймейстер, обер-форшнейдер, а в более низких классах – камергер, камер-юнкер, камер-фурьер, камердинер, мундшенк, тафельдекер, кондитер и т. д.

514

Основополагающая работа Эмиля Омана о распространении французской культуры в России (см.: Haumant. La Culture française en Russie (1700–1900)) по сей день заслуживает внимания несмотря на то, что была написана более ста лет назад.

515

См. третий раздел главы 1.

516

Говоря о французском театре при российском дворе, мы во многом опираемся на книгу А. Г. Евстратова: Evstratov A. Les Spectacles francophones à la cour de Russie (1743–1796): l’ invention d’ une société. Oxford, 2016.

517

Ibid. P. 30, 34.

518

Здесь и далее наш пер. с фр. Ibid. P. 34–35.

519

Цит. по.: Ibid. P. 57.

520

Цит. по.: Evstratov. Les Spectacles francophones à la cour de Russie. P. 58.

521

Ibid. P. 59.

522

Цит. по: Кросс Э. Г. Английские отзывы об А. П. Сумарокове / Перевод В. Д. Рака // XVIII век. Сборник 19. СПб., 1995. С. 64.

523

Wortman. Scenarios of Power. P. 1–2.

524

Evstratov. Les Spectacles francophones à la cour de Russie. P. 49–55.

525

Dulac G. The Use of French by Catherine II in her Letters to Friedrich Melchior Grimm (1774–96) // Offord, Ryazanova-Clarke, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. P. 45–60, здесь p. 51–56. Е. П. Гречаная отмечает, что письменный французский язык, перенятый Екатериной II в детстве от французской гувернантки, речь которой, вероятно, воспроизводила языковую норму конца XVII века, был несколько архаичным, а в ее стиле, по словам Шарля де Линя, было «больше ясности, чем легкости» (Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 114).

526

Этот статус были призваны подчеркнуть даже пьесы, которые ставились воспитанницами Смольного института благородных девиц. Императрица часто приглашала высокопоставленных гостей, таких как Густав III, посетить институт и посмотреть представления на французском, чтобы продемонстрировать иностранцам российскую систему образования с лучшей стороны и позволить им оценить личную вовлеченность Екатерины II в педагогические проблемы. Об использовании французского языка в целях культурной пропаганды см. в главе 7.

527

Черновики многих писем Екатерины II к этим адресатам хранятся в российских архивах, например РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. Д. 145, 152–154, 156, 157, 158 и т. д. Ссылки на эти архивные документы приводятся по: Dulac G., Karp S. (Eds). Les Archives de l’ Est et la France des Lumières. Guide des Archives et inédits. Ferney-Voltaire, 2007. Vol. 1. P. 27 и по каталогу РГАДА.

528

Goodman. The Republic of Letters. P. 82.

529

См.: Voltaire – Catherine II. Correspondance 1763–1778 / Dir. Alexandre Stroev. Paris, 2006.

530

См.: Catherine II de Russie – Friedrich Melchior Grimm. Une correspondance privée, artistique et politique au siècle des Lumières. Dir. Sergueï Karp. Vol. 1. 1764–1778. Ferney-Voltaire; M., 2016.

531

Более подробно о роли Екатерины II в культурной пропаганде см. во втором разделе главы 7.

532

Храповицкий А. В. Памятные записки А. В. Храповицкого, статс-секретаря императрицы Екатерины Второй. Издание полное / С примеч. Г. Н. Геннади. М., 1862. Эта книга представляет собой относительно полный источник информации о речи, характерной для двора Екатерины II. Однако следует помнить, что период, описанный в дневнике Храповицкого, относится к позднему правлению Екатерины II, и нельзя исключать вероятности того, что придворный язык и языковые привычки самой императрицы могли измениться за долгие годы ее царствования. При детальном изучении речи и языковых компетенций Екатерины II следует учитывать такую вероятность и привлекать гораздо больше источников.

533

Там же. С. 6.

534

Там же. С. 207.

535

Там же. С. 14.

536

Там же. С. 93.

537

Там же. С. 29, 46, 53, 77 и т. д.

538

Там же. С. 120.

539

Там же. С. 156. См. также с. 157, 167.

540

Храповицкий. Памятные записки А. В. Храповицкого. С. 206.

541

Там же. С. 27.

542

Там же. С. 141. Возможно, Храповицкий «переводил» некоторые фразы Екатерины II, не указывая на это.

543

См. примеры из писем Голицыных и Воронцовых во втором разделе главы 6.

544

Храповицкий А. В. Памятные записки А. В. Храповицкого. С. 80, 82, 84, 90–92, 133, 134, 150, 154, 176, 194, 200, 202 и т. д. В некоторых случаях Храповицкий полностью приводит данные императрицей на французском ответы государственным служащим (см., напр., c. 132). Он также довольно часто включает в дневник ответы Екатерины II западноевропейским корреспондентами на французском языке (см., напр., с. 160), а также записки и письма дипломатическим представителям Российской империи (см., напр., с. 164, 173, 174 и т. д.).

545

Там же. С. 198. «Фелица» – восхваляющая Екатерину II ода, написанная Г. Р. Державиным в смелом, непринужденном тоне.

546

А. Вачева подсказала нам, что использование терминов, существовавших во французском языке, но еще не устоявшихся в русском, могло быть определяющим фактором при выборе языка в подобных случаях.

547

Храповицкий. Памятные записки А. В. Храповицкого. С. 210.

548

См. примеры из писем С. Р. Воронцова 1760-х годов во втором разделе главы 6.

549

Храповицкий. Памятные записки А. В. Храповицкого. С. 77, 92. Медицина – это еще одна сфера (как и сферы литературной и интеллектуальной жизни), для разговора о которой во французском существовала терминология и фразеология, которой не было в русском языке и с которой Россия начала знакомиться в XVIII веке. Большинство практикующих врачей в России того времени были иностранцами.

550

Храповицкий. Памятные записки А. В. Храповицкого. С. 47, 61, 133.

551

Там же. С. 45.

552

Там же. С. 203.

553

Там же. С. 122.

554

Там же. С. 121.

555

Это слово начало появляться в словарях русского языка лишь с начала XIX века. См.: Этимологический словарь современного русского языка: В 2 т. Т. 2 / Сост. Шапошников А. К. М., 2010. С. 474.

556

Другими словами, когда она в это время, например, читала французскую книгу, читала или писала письмо на французском. Возможно, такое языковое поведение типично для людей, отлично владеющих более чем одним языком.

557

Храповицкий. Памятные записки А. В. Храповицкого. С. 122.

558

Мы благодарим А. Вачеву за замечание о значении французского языка для Екатерины II и за указание на свидетельства, подтверждающие это. См. также ее книгу: Вачева А. Потомству Екатерина II: идеи и нарративные стратегии в автобиографии императрицы. София, 2015, особенно с. 386, 399.

559

РГАДА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 20–24, 26; эти ссылки и ссылки в следующих двух сносках приводятся по: Dulac, Karp (Dir.). Les Archives de l’ Est et la France des Lumières. Vol. 1. P. 25–26, 30, и каталогам РГАДА. Об автобиографических записках Екатерины II см. в третьем разделе главы 6.

560

См., напр.: РГАДА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 24; Ф. 10. Оп. 2. Д. 226, 227, 229–239, 245, 246 и т. д.

561

РГАДА. Ф. 4. Оп. 1. Д. 114, 115.

562

Порошин С. А. Семена Порошина записки служащие к истории его императорского высочества благоверного государя цесаревича и великого князя Павла Петровича наследника престолу Российского. СПб., 1844. С. 39.

563

Там же. С. 77.

564

См., напр., там же. С. 68, 69, 71.

565

См., напр., там же. С. 71.

566

Там же. С. 14.

567

Там же. С. 69–70.

568

Об использовании языка в дипломатической сфере см. в главе 5.

569

[Alexander I]. Alexandre I-er et le prince Czartoryski. Correspondance particulière et conversations. 1801–1823 / Publ. par le prince Ladislav Czartoryski, avec une introd. par Charles de Mazade. Paris, 1865. Биографию Чарторыйского см. в: Zawadski W. H. A Man of Honour: Adam Czartoryski as a Statesman of Russia and Poland, 1795–1831. Oxford, 1993.

570

Об этом подробнее см. в последнем разделе главы 2 и в главе 4. Это можно подтвердить тем, что Александр I вел переписку на французском и с некоторыми русскими корреспондентами. Более того, можно предположить, что императору было более привычно писать по-французски, потому что у него было несколько франкоязычных учителей, среди которых был Фредерик Сезар Лагарп. Александр писал по-французски свободно и красиво.

571

См.: Сафонов М. М. А. Н. Радищев и «Грамота русскому народу» // Радищев А. Н. (Ред.). Русское и европейское Просвещение. СПб., 2003. С. 112–141. Мы благодарны М. М. Сафонову за эту информацию.

572

Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 9.

573

У Александра I и его жены не было сыновей, а обе дочери, рожденные в этом браке, умерли в раннем детстве.

574

Смирнова-Россет. Дневник. С. 10.

575

Смирнова-Россет. Дневник. С. 60–61.

576

Там же. С. 76–77.

577

Зимин И. В. Повседневная жизнь Российского императорского двора. СПб., 2010.

578

Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров. Воспоминания, дневник, 1853–1882 / Под ред. С. В. Бахрушина. М., 1928–1929. Т. 1. С. 102.

579

Зимин. Повседневная жизнь Российского императорского двора.

580

Там же.

581

Этой мыслью с нами поделилась О. В. Эдельман.

582

Барон Федор Иванович Фиркс писал о том, что Николай I пытался повысить статус русского языка, требуя, чтобы на нем велось обсуждение государственных дел; он сам говорил по-русски чаще, чем Александр I, и желал, чтобы люди отвечали ему на том языке, на котором он задавал им вопрос. По этой причине придворные в николаевскую эпоху знали русский лучше, чем во время правления Александра I, однако в свете продолжали говорить по-французски практически все время и переходили на русский, только когда приходилось обращаться к людям, которые не понимали французского, то есть к слугам, мещанам и народу (Fircks. Schédo-Ferroti D. K. Le Nihilisme en Russie (1867). P. 74. О бароне Фирксе и его произведениях см. подробнее в главе 7).

583

Смирнова-Россет. Дневник. С. 120.

584

Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 12. С. 320.

585

Зимин. Повседневная жизнь Российского императорского двора.

586

Смирнова-Россет. Дневник. С. 12.

587

Нарышкина. Мои воспоминания. Под властью трех царей. С. 67, 493.

588

Там же. С. 79, 496.

589

Хвощинская Е. Ю. Воспоминания Елены Юрьевны Хвощинской // Русская старина. 1898. № 5. С. 418. См. также другие примеры в дневнике Валуева: Валуев П. А. Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел / Под ред. П. А. Зайончковского: В 2 т. М., 1961. Т. 1. С. 136, 149, 198–199, 213–214, 217, 240, 241; Т. 2. С. 274 и т. д.

590

Тютчева. При дворе двух императоров. Т. 1. С. 108.

591

Там же. С. 86.

592

ОР РНБ. Эрм. Фр. Ф. 999. Оп. 2. 46 (Fête donnée à Leurs Altesses Impériales Messeigneurs Alexandre Paulovitche et Constantin Paulovitche, Grands-Ducs de Russie). Л. 2.

593

См., напр.: [Estat]. Lali et Sainval. St. Pétersbourg, 1784 (С посвящением великой княгине); Comte de Lubersac, abbé. Discours sur l’ utilité et les avantages des monuments publics et tous les genres etc. <…> (ОР РНБ. Ф. 999. Оп. 2. Фр. 32); Luzier. Les noces de Mars. St. Pétersbourg, 1796 (С французским посвящением Платону Александровичу Зубову, одной из самых значительных фигур времен царствования Павла I); Bertin de Antilly. Ode à Pierre le Grand <…> (ОР РНБ. Ф. 999. Оп. 2. Фр. 32); Loëillot. Annales de l’ empire de Russie, dédiées à S. M. l’ Impératrice Elisabeth. St. Pétersbourg, 1801 (ОР РНБ. Ф. 999. Оп. 2. Фр. 115); Gay. Vers adressés à l’ Empereur des Russies <…>. Б.м.: б. и., 1808.

594

Ariane et Bacchus. St. Pétersbourg, 1802.

595

Документы, которые мы использовали, хранятся в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ). Наше исследование частично базируется на изучении описей фондов, в которых язык документов практически всегда указан (если указания на язык нет, значит, документ написан на русском), а также на изучении многих документов из этих фондов. Конечно, к нашим выводам стоит относиться с осторожностью, поскольку опыт подсказывает нам, что архивисты не всегда точно описывают содержание документов.

596

Подробнее о письмах такого рода и о том, какое значение выбор языка имел для разграничения официальной и частной переписки, мы говорим в главе 5, посвященной роли французского языка в официальной сфере.

597

РГАДА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3 (1798), 10 (1812–1813), 11 (1807–1813), 13 (1797), 14 (1786–1789), 15 (1788), 16 (1790) (письма Александру I от его отца, матери или сестры до и после его восшествия на престол); ГАРФ. Ф. 679. Оп. 1. Д. 76, императрица Мария Федоровна – Александру I (1808–1810, фр.); Д. 115, Александр I – императрице Марии Федоровне, его матери (1810, фр.). Для краткости мы в дальнейшем в этом разделе будем опускать номер описи «Оп. 1» в большинстве ссылок на материалы из ГАРФ, так как все фонды, к которым мы обращались (за исключением ф. 601 и 678), содержат лишь одну опись.

598

См., напр.: ГАРФ. Ф. 679. Д. 42. Мы благодарны О. В. Эдельман за то, что она поделилась с нами своими соображениями по поводу данного письма.

599

Ее дневники частично опубликованы, см.: Maria Pavlovna. Die frühen Tagebücher der Erbherzogin von Sachsen-Weimar-Eisenach / Hrsg. von Katja Dmitrieva, Viola Klein. Köln; Weimar; Wien, 2000.

600

Это наблюдение сделано Е. Е. Дмитриевой и В. Клейн в предисловии к книге, указанной в предыдущей сноске.

601

Maria Pavlovna. Die frühen Tagebücher. S. 7. Дневники Марии Павловны, как и значительная часть ее переписки, хранятся в Главном архиве Тюрингии в Веймаре (Thüringisches Hauptarchiv Weimar, Grossherzogliches Hausarchiv, A XXV).

602

Наблюдение Е. Е. Дмитриевой и В. Клейн. См.: Maria Pavlovna. Die frühen Tagebücher. S. 8.

603

Ibid. S. 34.

604

ГАРФ. Ф. 672. Д. 42–49 (1822–1825). Этот дневник (или скорее набор записных книжек) был опубликован в переводе на русский язык. См.: Записные книжки великого князя Николая Павловича. 1822–1825. М., 2013.

605

О. В. Эдельман считает, что это слово имело военную коннотацию и было обозначением непригодности к военной службе.

606

ГАРФ. Ф. 672. Д. 339 (к матери, императрице Марии Федоровне, 1818); Д. 345 (к брату Михаилу Павловичу, 1847); Д. 354 (от супруги, императрицы Александры Федоровны, 1833). Александра Федоровна вела дневник на родном ей немецком языке (ГАРФ. Ф. 672. Д. 409–423 (1822–1860)). Николай Павлович владел немецким в совершенстве, но переписывался с Александрой Федоровной на французском.

607

ГАРФ. Ф. 672. Д. 341 (1826).

608

ГАРФ. Ф. 678. Оп. 1. Д. 819–822 (1838–1853); письма наследника Николаю I частично написаны на русском и частично – на французском: Ф. 672. Д. 352 (1825–1828). Переписку Николая I с великой княгиней Александрой Иосифовной (супругой великого князя Константина Николаевича) на русском и французском языках см. в: ГАРФ. Ф. 672. Д. 353 (1847–1852).

609

ГАРФ. Ф. 672. Д. 502, 503, 509; Ф. 678. Оп. 1. Д. 823а.

610

См., напр., ГАРФ. Ф. 672. Д. 460–462. Впрочем, иногда в этих письмах встречается и русский язык.

611

См., напр., ГАРФ. Ф. 672. Д. 409, 410, 412–423, 426, 428, 431, 432, 572–574.

612

См., напр., Там же. Д. 434–441.

613

Там же. Д. 486 (1832).

614

Там же. Д. 489 (1860).

615

Там же. Д. 20 (1825).

616

Там же. Д. 21 (без даты). См. также записную книжку, написанную в основном по-французски: Там же. Д. 28 (1865).

617

Там же. Д. 22 (без даты).

618

Там же. Д. 23 (1838), 24 (1839), 25 (1849), 26 (1849–1850).

619

Там же. Д. 27 (не ранее 1839).

620

Там же. Д. 652, 659, 661 и т. д. С императрицей Александрой Федоровной, которая была также немецкого происхождения, она вела переписку в основном на немецком, иногда переходя на французский. См.: Там же. Д. 645.

621

См.: ГАРФ. Ф. 672. Д. 645. Мы не даем здесь подробных ссылок на эти источники, так как количество таких документов слишком велико.

622

Там же. Д. 647–649.

623

Там же. Д. 42, 44, 46, 47, 50, 51, 55, 56, 58 и т. д. Мы не можем с уверенностью утверждать, что Елена Павловна читала эти тексты, однако их присутствие в архиве по крайней мере указывает на ее интерес к ним. О многоязычии Елены Павловны см. также предпоследний раздел главы 5, посвященный вопросу о ее вовлеченности в государственные дела и общественную жизнь.

624

ГАРФ. Ф. 678. Оп. 1. Д. 246 (1834).

625

См.: Муравьев В. В., Девятов С. В., Зимин И. В. (Ред.). Двор российских императоров. Энциклопедия жизни и быта: В 2 т. М., 2014. Т. 1. С. 407–408.

626

ГАРФ. Ф. 678. Оп. 1. Д. 268–290 (1826–1840).

627

Там же. Д. 711 (1867–1877), 781–795 (1851–1879).

628

Там же. Д. 742 (1838–1865).

629

Там же. Д. 761 (1834–1880).

630

См., напр.: Там же. Д. 700 (великому князю Александру Александровичу, 1878), 701 (матери, императрице Александре Федоровне, 1830–1857), 710 (великому князю Константину Николаевичу, 1862), 729, 731, 732 (письма разных лет от великого князя Александра Александровича к отцу, Александру II). См. также: Д. 771–774 (великий князь Константин Николаевич Александру II, 1835–1861), 805–808 (великий князь Михаил Николаевич Александру II, 1863–1880) и 816 (великий князь Николай Николаевич Александру II, 1855–1879).

631

Wortman. Scenarios of Power. P. 253.

632

ГАРФ. Ф. 677. Д. 198–207 (1855–1864).

633

Двор российских императоров. Т. 1. С. 413.

634

ГАРФ. Ф. 677. Д. 208–220 (1855–1864).

635

Там же. Д. 221–227 (1858–1862).

636

Там же. Д. 253–308 (разные годы).

637

См. в порядке перечисления адресатов: ГАРФ. Ф. 677. Д. 900 (1884–1892); 919 (1876–1894) и 920 (1876–1894, 1894); 918 (1859–1865); 901 (1890–1891); 921 (1894); 902 (1865–1888).

638

См., напр., переписку с дочерью, великой княжной Ольгой Александровной (Там же. Д. 935 (1891, 1894)); с двоюродной сестрой Ольгой Константиновной, королевой Греческой (Там же. Д. 936 (1866–1894) и 937 (1882–1894)); и с великой княжной Ольгой Николаевной, теткой Александра III, королевой Вюртемберга (Там же. Д. 938 (1866–1892)).

639

Там же. Д. 919. Например, Николай Александрович, когда писал по-русски, часто забывал склонять существительные и использовал синтаксические кальки с французского. Однако начиная с 1890-х годов русский язык в его письмах можно назвать практически безупречным (Там же).

640

ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 217–266 (1882–1918).

641

См. его опубликованные дневники: Николай II. Дневники императора Николая II, 1894–1918 / Под ред. С. В. Мироненко. М., 2011. 2 т. См. также: http://www.rus-sky.com/history/library/diaris/1894.htm.

642

См., напр., письма от великой княгини Милицы Николаевны, принцессы черногорской и супруги великого князя Петра Николаевича (ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1300 (1914–1915)), и от его сестры Ольги Александровны (Там же. Д. 1316 (1890–1918)).

643

Там же. Д. 1294–1297 (1879–1917).

644

Там же. Д. 1147а–1150 (разные годы).

645

Там же. Д. 1145 (1883–1891).

646

Там же. Д. 1256 (1906–1913).

647

Там же. Д. 1161 (1886–1914).

648

Там же. Д. 1196 (1908).

649

См.: Там же. Д. 1123 (без даты). Можно привести и другие примеры царской переписки на английском языке.

650

См., напр., письма Николая II к ней в: ГАРФ. Ф. 643. Д. 45 (1891–1917).

651

Там же. Д. 2–19 (дневники охватывают период с 1894 по 1904 год).

652

Там же. Д. 61, 63–70, 72–74, 79, 83, 91, 93, 99 и т. д.

653

Там же. Д. 101 (1893–1900) и 121 (1898–1900) соответственно.

654

Там же. Д. 119 (Ирина Шереметьева и Сергей Шереметьев, 1901–1903).

655

См., напр.: Там же. Д. 34 (1886–1905), 35 (1906–1914), 36 (1915).

656

Там же. Д. 38 (1886–1889), 39 (1900–1903), 40 (1909–1914) и т. д.

657

См. также предпоследний раздел главы 5, где говорится об использовании языка в официальной сфере.

658

Было сделано 1500 копий описания этого события на русском языке, 300 копий – на немецком и 200 – на латинском, но ни одной на французском. Однако существуют указания на то, что французский вариант также готовился. См.: Buck C. The Russian Language Question in the Imperial Academy of Sciences, 1724–1770 // Picchio R., Goldblatt H. (Eds). Aspects of the Slavic Language Question. New Haven, 1984. P. 187–233, здесь p. 198; и Сухомлинов М. И. Материалы для истории Императорской Академии наук: В 10 т. СПб., 1889. Т. 6. С. 548.

659

См., напр.: Platon. Discours adressé à l’ Empereur Alexandre I-er le 15. Sept. 1801 <…> (1801); P***, Les Manes de Pierre le Grand au couronnement d’ Alexandre <…> (1801); Couronnement de S. M. l’ Empereur Nicolas I-er (1826); Programme du cérémonial confirmé par S. M. l’ Empereur Nicolas I, pour son entrée solennelle <…> (1826); Programme du feu d’ artifice <…> (1826); Ancelot. Ode sur le couronnement de l’ Empereur Nicolas I (1826); Description du sacre et du couronnement de Leurs Majestés Impériales <…> (1856); Murat. Le couronnement de l’ Empereur Alexandre II (1857); Marque. Le couronnement du Tzar Alexandre III (1883); Description du sacre et du couronnement de L. M. I. l’ Empereur Alexandre III <…> (1887).

660

Programme du cérémonial confirmé par Sa Majesté l’ Empereur pour la réception du corps de feu Sa Majesté l’ Impératrice Elisabeth Alexeiewna et pour son inhumation. St-Pétersbourg, 1826.

661

ГАРФ. Ф. 678. Оп. 1. Д. 5 (1841).

662

Французское название – Description des représentations allégoriques du feu d’ artifice tiré devant le Palais d’ Hiver en l’ honneur de Sa Majesté Impériale Elisabeth Petrowna souveraine de toutes les Russies etc. et pour témoignage de la sincérité et de la vivacité des vœux de toutes l’ Empire à l’ occasion du Nouvel An 1759. St-Pétersbourg, 1759.

663

Костин А. А. Стихотворные надписи в описании фейерверков 1758 и 1759 годов (опыт атрибуции Ломоносову) // Чтения отдела русской литературы XVIII века. № 7. Ломоносов и словесность его времени. Перевод и подражание в русской литературе XVIII века. М.; СПб., 2013. С. 61–82. Мы благодарны А. А. Костину за советы, касающиеся этой темы.

664

Programme du feu d’ artifice, pour la clôture des fêtes données à Moscou à l’ occasion du couronnement de Leurs Majestés Impériales. S. London, 1826.

665

Меню для этих двух банкетов хранятся в Российской национальной библиотеке (РНБ. Отдел картографии, собр. Ильина. В. М. Васнецов. Ужин 24 марта 1883 г.). Националистические настроения в эпоху Александра III нашли отражение в подчеркнуто национальном архитектурном стиле храма Спаса на Крови, возведенного в Санкт-Петербурге на том месте, где террористы-народовольцы 1 марта 1881 года смертельно ранили отца императора, Александра II.

666

См. главу 5.

667

О влиянии французского в российских модных журналах см.: Vassilieva-Codognet O. The French Language of Fashion in Early Nineteenth-Century Russia// Offord, Ryazanova-Clarke, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. P. 156–178. О французском языке и мире моды в России см. также: Borderioux X. Instruction in Eighteenth-Century Coquetry: Learning about Fashion and Speaking its Language// Ibid. Vol. 1. P. 193–208.

668

Мемуары в данном случае являются более надежным источником, чем художественная литература, не потому, что они менее субъективны, а потому, что писатель, как мы покажем в главе 9, может использовать языковые предпочтения как средство характеристики персонажа, примеры чего мы видим в классическом романе, повести и рассказе. См. также последний раздел введения, в котором идет речь об источниках.

669

Более подробный анализ роли иностранных языков в России на протяжении «длинного» XVIII века см. в: Argent et al. The Functions and Value of Foreign Languages in Eighteenth-Century Russia, а также в других статьях, которые были опубликованы в данном номере журнала The Russian Review.

670

О такого рода текстах см. второй и третий разделы главы 6.

671

Валуев П. А. Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел / Под ред. П. А. Зайончковского: В 2 т. М., 1961. Т. 1. С. 97, 210, 246; Т. 2. С. 375. См. также: Т. 1. С. 58, 69, 78, 95, 110, 205, 252.

672

Там же. Т. 1. С. 207, 245, 70.

673

См., напр., там же. Т. 1. С. 290. Т. 2. С. 330. Валуеву также очень нравятся латинские выражения (например: [p]rincipium finis («начало конца»), [s]ignum temporis («знамение времени»), in toto («в целом»), semper idem («вечно одно и то же») и conditio sine qua non («непременное условие»)), некоторые из которых, возможно, были весьма распространены в речи образованной европейской элиты, и в особенности среди чиновников (Там же. Т. 1. С. 71, 112, 199, 215, 237. См. также: Т. 1. С. 58, 72, 73, 232; Т. 2. С. 268, 376).

674

Lamarche Marrese. «The Poetics of Everyday Behavior» Revisited. P. 723.

675

Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров. Воспоминания, дневник, 1853–1882 / Под ред. С. В. Бахрушина. М., 1928–1929. Т. 1. С. 92.

676

Wilmot C., Wilmot M. The Russian Journals of Martha and Catherine Wilmot: being an Account by Two Irish Ladies of their Adventures as Guests of the Celebrated Princess Daschkaw, containing Vivid Descriptions of Contemporary Court Life and Society, and Lively Anecdotes of Many Interesting Historical Characters, 1803–1808. London, 1934. P. 117. Существует русское сокращенное издание этих писем: Дашкова Е. Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России. М., 1987.

677

Wilmot, Wilmot. The Russian Journals of Martha and Catherine Wilmot. P. 26.

678

Russian Chit Chat; or, Sketches of a Residence in Russia. By a Lady, edited by her sister. London, 1856. P. 12. Эта книга представляет собой довольно неумело составленное собрание писем, адресованных разным людям в Великобритании, дневниковых записей, заметок и приложения, включающих переведенные выдержки из русской художественной литературы и проповедей, однако она пользовалась большим интересом у британских читателей в течение нескольких лет после пребывания гувернантки в России в период Крымской войны. Семья, нанявшая ее, вероятно, принадлежала к роду Давыдовых, некоторые имения которых находились в Орловской губернии (хотя Давыдовы не имели княжеского титула).

679

Ibid. P. 33–34.

680

Ibid. P. 51, 178.

681

Об использовании французского языка в определенных типах письменных текстов, а также в определенных типах устной коммуникации см. в главе 6.

682

См. последний раздел главы 2.

683

Вигель. Записки. Т. 1. С. 227.

684

Там же. С. 164.

685

Там же. С. 77–78.

686

О том, как Наталья Петровна прививала своим детям французский аристократический вкус и ценности, см. в последнем разделе главы 2.

687

Вигель. Записки. Т. 1. С. 90.

688

Вигель. Записки. Т. 2. С. 5.

689

См. первую страницу введения, написанного Алленом Макконнеллом к репринтному изданию записок Ф. Ф. Вигеля (1974), Т. 1 (без пагинации).

690

Вигель. Записки. Т. 2. С. 269.

691

Там же. Т. 1. С. 81–82, 134.

692

См. главу 8.

693

Воспоминания Е. Ю. Хвощинской, опубликованные в девяти выпусках журнала «Русская старина» в конце XIX века, подобно запискам Ф. Ф. Вигеля, охватывают большую часть николаевской эпохи и рассказывают историю Хвощинской, которой в связи с изменением жизненных обстоятельств довелось испытать образ жизни различных дворянских слоев. (Ее отец, композитор и хормейстер Юрий Николаевич Голицын, растратил фамильное состояние.)

694

Хвощинская Е. Ю. Воспоминания Елены Юрьевны Хвощинской // Русская старина. 1898. № 5. С. 415; см. также с. 420.

695

Другие примеры перехода с одного языка на другой см. во втором разделе главы 6, посвященном дворянской переписке.

696

См.: Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел. Т. 1. С. 71, 92. См. также третий раздел главы 6, где мы анализируем этот дневник как пример многоязычной эго-литературы, а также приводим другие примеры.

697

См. четвертый раздел главы 9.

698

Murray. Handbook for Travellers in Russia, Poland and Finland. London, 1865. P. 46, цит. по: Lieven. The Aristocracy. P. 138.

699

Об их изображении у И. С. Тургенева и Л. Н. Толстого см. в главе 9. Другие примеры можно найти в «Горе от ума» А. С. Грибоедова, «Евгении Онегине» А. С. Пушкина, «Герое нашего времени» М. Ю. Лермонтова и произведениях многих других классиков русской литературы.

700

Хвощинская. Воспоминания Елены Юрьевны Хвощинской // Русская старина. 1898. № 6. С. 642.

701

НИОР РГБ. Ф. 183. Оп. 1. Д. 1549. См. также: Argent. Noble Sociability in French: Romances in Princess Natal’ ia Kurakina’s Album. URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Kurakina%20introduction.pdf. Сама Куракина устраивала в 1812 году салон в Париже и написала на французском языке путевой дневник, см.: N. I. Kurakina, F. A. Kurakin. Souvenirs des voyages de la princesse Natalie de Kourakine, 1810–1830: Paris, Vienne, Carlsbad, etc. M., 1903.

702

Дневник П. А. Валуева. Т. 2. С. 305–306.

703

НИОР РГБ. Ф. 64. Оп. 106. Д. 3. Л. 29 об.

704

Там же. Оп. 79. Д. 13.

705

Нарышкина. Мои воспоминания. С. 86. Французские названия пьес Э. Скриба – «La demoiselle à marier» и «Le Menteur véridique».

706

Комедия Эмиля Ожье.

707

Дневник П. А. Валуева. Т. 1. С. 202. Другие примеры см. на с. 191, 199, 249.

708

Об изображении франкофонии в этих романах см. в третьем и четвертом разделах главы 9.

709

Бартенева Н. А. Письма к Прасковье Арсеньевне Бартеневой. ГАРФ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 54. Л. 50 об., 51, 51 об. Адлерберги, Рамзаи, Канкрины и Штакельберги, как и Вяземские, были подданными Российской империи.

710

ИРЛИ. Ф. 196. Д. 18. Следует вспомнить еще об одном примере – провинциальной домашней газете, которую в 1830-е годы выпускали члены семей Чихачевых и Чернавиных, жившие во Владимирской губернии. Несмотря на то что газета была по большей части написана на русском языке, в ней иногда встречался и французский (Pickering Antonova K. An Ordinary Marriage: The World of a Gentry Family in Provincial Russia. Oxford, 2013. P. 236).

711

НИОР РГБ. Ф. 347. К. 3. Д. 1. Л. 441.

712

РГИА. Ф. 899. Оп. 1. Д. 37. Л. 21 об. Эти материалы относятся ко второй половине XIX века.

713

Об альбомах см. также конец третьего раздела главы 6.

714

«Souvenir». НИОР РГБ. Ф. 183. Оп. 1. Д. 1679. Л. 16.

715

О Н. И. Новикове см., в частности: Макогоненко Г. П. Николай Новиков и русское просвещение XVIII века. М.; Л., 1951/1952; Jones W. G. Nikolay Novikov: Enlightener of Russia. Cambridge, 1984.

716

Ф. В. Ростопчин написал на французском языке трактат, направленный против франкмасонов (1811), который впоследствии был опубликован под названием «Записка о мартинистах».

717

Существует обширная литература, посвященная истории российского франкмасонства. Первое большое исследование по этой теме принадлежит дореволюционному историку А. Н. Пыпину (1916). Большую важность также имеют работы Г. В. Вернадского (1917) и T. Bakounine (1967). Среди недавних работ стоит отметить книги D. Smith (1999), А. И. Серкова (2001), R. Faggionato (2005), а также книгу под редакцией J. Breuillard и I. Ivanova (2007). О большом значении масонских мотивов для русской культуры XIX века, от религиозного подъема в период после Наполеоновских войн до декабризма и идей А. И. Герцена, см. Billington J. The Icon and the Axe: An Interpretive History of Russian Culture. London, 1966. P. 242–252.

718

Об общении в масонской среде см., напр., Beaurepaire (1998, 2003).

719

Имена русских масонов, которые были членами зарубежных лож в XVIII веке, и иностранцев, входивших в российские масонские ложи, см. в: Серков А. И. Русское масонство. 1731–2000 гг. Энциклопедический словарь. М., 2001. С. 990–995. См. также: Rjéoutski V., Offord D. Foreign Languages and Noble Sociability: Documents from Russian Masonic Lodges. URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Free_masonry%20introduction.pdf.

720

Подробнее см. в: Rjéoutski, Offord. Foreign Languages and Noble Sociability. Без пагинации и сноска 14.

721

Stroev A. Gilbert Romme et la loge des Neuf Sœurs (juillet 1779) // Dulac G., Karp S. et al. (Dir.). Les Archives de l’ Est et la France des Lumières. Vol. 2. Ferney, 2007. P. 656–663. Об этой ложе см. также: Amiable L. Une loge maçonnique d’ avant 1789, la loge des Neuf Sœurs. Paris, 1989.

722

О составе петербургских и московских лож во время правления Екатерины II см.: Rjéoutski, Offord. Foreign Languages and Noble Sociability; Серков А. И. Русское масонство. С. 943–995; Rjéoutski V. Les Français dans la franc-maçonnerie russe au siècle des Lumières: hypothèses et pistes de recherche // Breuillard J., Ivanova I. (Dir.). La franc-maçonnerie et la culture russe, Slavica Occitania, 24. Toulouse, 2007. P. 91–136. Списки А. И. Серкова затрагивают все XVIII столетие, но по большей части относятся к царствованию Екатерины II.

723

Пыпин А. Н. Русское масонство. XVIII и первая четверть XIX в. Пг., 1916. С. 154–155, 158.

724

Кондаков Ю. Е. Орден золотого и розового креста в России. С. 61–62, 64, 72–76, 78–80, 82, 212, 221–222 и т. д.

725

Discours prononcé à la Loge S. T. à Pétersbourg, le premier mars 1760, vieux style, à un travail d’ apprenti // Tschudy Baron de. L’ Étoile flamboyante, ou la Société des francs-maçons considérée sous tous les aspects. 2 vol. Frankfurt, 1766. Vol. 2. P. 35–40.

726

Написанный на французском мистический роман Н. А. Краевича был опубликован в русском переводе И. В. Лопухина под названием «Луч благодати, или Писания Н. А. К.» (без даты публикации). Некоторые произведения Н. А. Краевича были впервые опубликованы Н. В. Репниным и Н. А. Краевичем в книге, вышедшей под двумя разными заглавиями: Les fruits de la Grâce, ou les Opuscules spirituels des deux F. M. du vrai Systeme (1790) и Les fruits de la Grace ou Opuscules spirituels des deux amateurs de la Sagesse (также 1790). См.: Плюханова М. Б. Краевич Николай Александрович // Словарь русских писателей XVIII в. Т. 2. СПб., 1999. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=1172 (последнее обращение – 21.05.2021).

727

Вигель. Записки. Т. 2. C. 115 и далее.

728

О том, какие языки использовались в этих и других ложах, см., напр.: Пыпин. Русское масонство. С. 384 и далее, 413–414, 420, 429, 531; Брачев В. С. Масоны в России: от Петра I до наших дней. СПб., 2000. Гл. 9.

729

Отрывки из устава данной ложи см.: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Free_masonry%20text.pdf. Оригинал устава хранится в: РГБ. Ф. 183. Оп. 1. Д. 808. См. также: Rjéoutski, Offord. Foreign Languages and Noble Sociability.

730

См.: Лотман. Русская литература на французском языке. С. 361. Это заявление подкрепляется рассказами о трудностях, с которыми столкнулись главные заговорщики, плохо знающие русский язык, когда оказались в Сибири. Например, охранники, которые не говорили по-французски, настораживались, когда Мария Николаевна, жена С. Г. Волконского, последовавшая за мужем в ссылку, обращалась к нему на французском, чтобы разговор шел быстрее. Точно так же супруга Н. М. Муравьева Александра (Александрина) Григорьевна вызвала гнев пьяного казака, вставив в разговор с мужем фразу на французском, на котором она изъяснялась лучше, чем на русском. См.: Sutherland. The Princess of Siberia. P. 172–173, 240–241. Следует отметить, что К. Сазерленд не дает точных указаний на источники этой информации.

731

Были и исключения, такие как Н. В. Басаргин, семье которого принадлежало около пятидесяти крепостных (Восстание декабристов. Документы. 23 т. М., 1925–. Т. 12. С. 285–286). Однако по-французски Н. В. Басаргин писал не без ошибок.

732

Там же. Т. 9. С. 69.

733

Там же. С. 41–46, 69–72, 95–96, 139.

734

Там же. С. 74–78, 81–92, 98–100 и т. д.

735

Там же. С. 183–192, 224–244 и т. д. (по-русски); С. 192–197 и т. д. (по-французски).

736

Например, «в первых чисел декабря», «вылезает из окошко» (Там же. С. 231, 237, ошибки выделены нами).

737

Например, «ничего не было придуманного (pas de préméditation)», «большая собственность (la grande propriété)» (Там же. С. 186, 228).

738

Hosking. Russia: People and Empire. P. 178, 180. В этом отношении нам представляется интересным, что П. И. Пестель перешел из масонской ложи, которая вела свои дела на французском, в русскоговорящую, хотя, возможно, языковые предпочтения не были единственной причиной этого решения, поскольку П. И. Пестель мог стремиться к общению с людьми, которые в большей степени разделяли бы его политические взгляды. См.: Grandhaye. Les décembristes: Une génération républicaine en Russie autocratique. Paris, 2011. P. 54; O’Meara. The Decembrist Pavel Pestel: Russia’s First Republican. Basingstoke, 2004. P. 41–42.

739

Все эти примеры взяты из воспоминаний А. П. Керн. См.: Керн А. П. Воспоминания Анны Петровны Керн. Три встречи с императором Александром Павловичем. 1817–1820 гг. // Русская старина. 1870. № 1. С. 227–241, здесь с. 231, 236. О французском в письмах, выражающих соболезнования, см.: Tipton J. Multilingualism in the Russian Nobility: A Case Study on the Vorontsov Family. PhD thesis for the University of Bristol, 2017. P. 53.

740

Rjéoutski V. L’ éducation d’ une jeune fille dans une grande famille de la noblesse russe // Rjéoutski (Dir.). Quand le français gouvernait la Russie. P. 31–84. См. также раздел о роли французского в русской переписке (то есть второй раздел) главы 6.

741

Дневник П. А. Валуева. Т. 2. С. 375.

742

См. третий раздел главы 3.

743

Дневник П. А. Валуева. Т. 1. С. 63, 75, 79, 207, 242.

744

Lilti. The Kingdom of Politesse. P. 4.

745

Ibid.

746

О его «мемуарах» см. в пятом разделе главы 6.

747

Чичерин Б. Н. Из моих воспоминаний. По поводу дневника Н. И. Кривцова // Русский архив. 1890. № 4. С. 501–525, здесь с. 509.

748

Хвощинская. Воспоминания Елены Юрьевны Хвощинской // Русская старина. 1897. № 3. С. 531.

749

Дневник П. А. Валуева. Т. 1. С. 69.

750

Там же. С. 82.

751

Там же. С. 119.

752

Там же. С. 125.

753

Там же. С. 126.

754

Там же. С. 129.

755

Там же. С. 137.

756

Там же. С. 255.

757

Речь, вероятно, идет о Теофилии Любомирской, урожд. Ржевусской (1762–1832), супруге (с 1786 года) Франтишека Любомирского.

758

Любомирска Т. «Записные тетради». НИОР РГБ. Ф. 183. Оп. 1. Д. 1486 (a, b). Л. 42, 43, 43 об.

759

См.: Zhivov. Love à la mode. P. 230.

760

Интересный анализ отношения будущих декабристов относились к подобным аристократическим развлечениям после Наполеоновских войн см. в: Лотман Ю. М. Декабрист в повседневной жизни // Лотман. Избранные статьи. Т. 1. С. 326–328.

761

НИОР РГБ. Ф. 432. К. 1. Д. 19 (6 октября 1842 года). Л. 1–3 (крайние листы документа). Цит. по: Tipton. Multilingualism in the Russian Nobility. P. 195.

762

См., напр., наши замечания по поводу писем М. М. Щербатова к сыну в четвертом разделе главы 2.

763

См., напр., весьма информативное исследование, посвященное выбору языка в письмах А. Н. Радищева к его покровителю Александру Романовичу Воронцову: Baudin R. Russian or French? Bilingualism in Aleksandr Radishchev’s Letters from Exile (1790–1800) // Offord, Ryazanova-Clarke, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. P. 120–131, здесь p. 127.

764

Мы благодарны О. В. Эдельман за то, что она указала нам на это. Примерами просительных писем на французском могут послужить два письма Иосифа Поджио, опубликованные в: Восстание декабристов. Документы. Т. 12. С. 156–159.

765

НИОР РГБ. Ф. 219 (Орловы-Давыдовы). К. 60. Д. 81. Л. 3–3 об.

766

Курсивом выделены слова и фразы, которые в письме А. Ф. Ростопчина написаны по-русски.

767

Об изображении франкоязычного высшего общества в негативном свете в художественной литературе см. главы 8 и 9.

768

Это подтверждают приведенные нами цитаты, а также дворянская переписка, примеры которой будут рассмотрены во втором разделе главы 6.

769

Недоросль. Действие третье. Явление I // Фонвизин Д. И. Собрание сочинений / Под ред. Г. П. Макогоненко: В 2 т. М.; Л., 1959. Т. 1. С. 130. Кстати, В. М. Живов утверждает, что использование «вы» было достаточно распространено в петровское время, о чем свидетельствуют многочисленные примеры из писем Петра и его современников (Zhivov V. Language and Culture in Eighteenth-Century Russia / Transl. by M. Levitt. Boston, 2009. P. 169 n.).

770

Об этом несоответствии см. особенно: Friedrich P. Structural Implications of Russian Pronominal Usage // Bright W. (Ed.). Sociolinguistics. The Hague, 1986. P. 214–259.

771

Ярким примером такого несовпадения является письмо молодой женщины, которая относится к поэту В. А. Жуковскому с доверием, как к отцу. По-русски она обращается к нему только с использованием личных местоимений в единственном числе («ты», «твое, тебя», «тебе»), но переходя на французский (по всей видимости, именно на этом языке между ними происходил разговор, о котором она упоминает), она использует местоимения во множественном числе: «Vous dites que voulez me servir lieu de père!» (Вы говорите, что хотите стать мне вместо отца!). См.: Зейдлиц К. К. Из книги «Жизнь и поэзия В. А. Жуковского». По неизданным источникам и личным воспоминаниям // Лебедева О. В., Янушкевич А. С. (Ред.). В. А. Жуковский в воспоминаниях современников. М., 1999. С. 37–91, здесь с. 58. Другие примеры использования местоимений в письмах см. во втором разделе главы 6. Примеры несовпадения французских и русских местоимений в речи литературных персонажей см. в разделе об «Анне Карениной» Л. Н. Толстого (то есть в четвертом разделе) главы 9.

772

Ты и вы // Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 103. Напомним, что в своем письме Онегину, написанном, как указывает Пушкин, по-французски, Татьяна начинает с обращения на «вы», а потом переходит на «ты». О том, как А. С. Пушкин использовал местоимения во французской речи, см.: Dmitrieva N. Pushkin’s Letters in French // Offord, Ryazanova-Clarke, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. P. 172–192, здесь p. 187. Рассуждая о местоимениях в речи русских, Е. Ю. Хвощинская с сожалением пишет о переменах, свидетельствовавших о снижении социального статуса дворянства в пореформенный период. После отмены крепостного права дворянским детям предписывалось обращаться к родителям на «ты», а к крестьянам на «вы». Это изменение полностью перевернуло прежние нормы и, по мнению Е. Ю. Хвощинской, внесло панибратский оттенок в отношения дворян и их детей, а в отношения дворян к крестьянам, напротив, чрезмерную почтительность (Хвощинская. Воспоминания Елены Юрьевны Хвощинской // Русская старина. 1897. № 5. С. 370).

773

См.: Sutherland. The Princess of Siberia. P. 150, 153, где дается более подробное описание этой встречи (предположительно основанное на рукописном варианте мемуаров М. Н. Волконской), чем в издании [Волконская М.] Записки княгини Марии Николаевны Волконской / Под ред. кн. М. С. Волконского. СПб., 1904. С. 35.

774

Существует большой круг работ, посвященных связям языка и идентичности. Joseph J. E. Language and Identity: National, Ethnic, Religious. Basingstoke, 2004, дает ясное и подробное введение в проблематику. Майкл Силверстайн (Silverstein M. Language Structure and Linguistic Ideology // Cline P. R., Hanks W. F., Hofbauer C. L. (Eds). The Elements: A Parasession on Linguistic Units and Levels. Including Papers from the Conference on Non-Slavic Languages of the USSR. Chicago, 1979. P. 193–247) был первым, кто проанализировал связь между восприятием речи человека и восприятием его личности, обусловленную тем, что язык имеет важное значение для конструирования идентичности. В фундаментальном труде Бенедикта Андерсона «Воображаемые сообщества» язык соотносится непосредственно с национальной идентичностью. Взаимосвязь языка, идентичности и употребления иностранных слов, а также отношения к ним рассматривалась в: Duszak A. (Ed.). Us and Others: Social Identities across Languages, Discourses and Cultures. Amsterdam, Philadelphia, 2002. Борис Гаспаров (Gasparov B. Identity in Language? // Franklin S., Widdis E. (Eds). National Identity in Russian Culture: An Introduction. Cambridge, 2004. P. 132–138) анализирует историю теоретического осмысления языка и идентичности в России. Большинство общих работ по социолингвистике содержит разделы, посвященные языку и идентичности, см., напр.: Mesthrie R. (Ed.). The Cambridge Handbook of Sociolinguistics. Cambridge, 2011; Meyerhoff M. Introducing Sociolinguistics. Abingdon, 2015. Такой же раздел содержится и в обширном справочнике по исторической социолингвистике: Hernández-Campoy J. M., Conde-Silvestre J. C. (Eds). Handbook of Historical Sociolinguistics. Oxford, 2012.

775

Törnquist-Plewa B. Contrasting Ethnic Nationalisms: Eastern Central Europe // Barbour S., Carmichael C. (Eds). Language and Nationalism in Europe. Oxford, 2000. P. 183–220, здесь p. 220.

776

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М., 2001. С. 152. Ориг. цитата: Anderson. Imagined Communities. P. 133.

777

Об отношении к языку и понятию национальной идентичности см. в заключении к главе 8.

778

Термин «badge» (маркер или символ) принадлежит Джеймсу Биллингтону, который много лет назад в обширной работе о культурной истории России отметил, что для российской аристократии «французская культура была способом достижения социальной общности. Французский язык отстранял их и от русскоязычного и украиноязычного крестьянства, и от российского торгового люда, говорившего по-немецки, по-шведски и на идише». Биллингтон Дж. Х. Икона и топор. М., 2001. С. 267.

779

О функции французского языка как средства единения с Европой см. также четвертый раздел главы 6.

780

Лотман. Русская литература на французском языке. С. 352.

781

Фонвизин. Собр. соч. Т. 2. С. 93.

782

Никитенко А. В. Дневник / Под ред. Н. Л. Бродского: В 3 т. М., 1955–1956. Т. 1. С. 11.

783

Там же. Т. 1. С. 5.

784

Boulainvilliers H. de. Histoire de l’ ancien gouvernement de la France. Amsterdam, 1727. P. 33–36.

785

Тургенев Н. И. Россия и русские / Пер. с фр. и ст. С. В. Житомирской; коммент. А. Р. Курилкина. М., 2001. С. 190–191. О приватной литературе на французском языке см. третий раздел главы 6.

786

Tourgueneff. La Russie et les Russes. T. 2. P. 204–205. Однако Н. И. Тургенев признавал, что стремление российского правительства нанимать иностранцев, чьи заслуги весьма невелики, способствовало развитию ксенофобии.

787

Тургенев. Россия и русские. С. 362; Tourgueneff. La Russie et les Russes. T. 3. P. 10.

788

Тургенев. Россия и русские. С. 191.

789

Толстой Л. Н. Юность // Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. 1. М., 1978. С. 285.

790

Лотман. Русская литература на французском языке. С. 351.

791

[Fircks F. I.], D. K. Schédo-Ferroti. Le nihilisme en Russie (1867). P. 74. Т. Фиркс поясняет, что французский был не единственным языком, имевшим употребление в России, и утверждает, что знание других иностранных языков также давало преимущества. Он выделяет четыре группы людей в зависимости от языков, на которых они говорили: первая – аристократия, придворные, люди с «блестящим» образованием (коротко говоря, «общество»), которые говорили по-французски, практически полностью игнорируя русский язык (согласно Фирксу); вторая – промышленники, фармацевты, фабриканты и работники, которые говорили по-немецки и не знали русского или не желали его учить; третья – люди, принадлежащие к другим «привилегированным» «расам», в том числе более развитым, которые примкнули к империи, когда она расширилась до своих, как полагает Фиркс, естественных пределов, и которые говорили на финском, польском, татарском, греческом, армянском, болгарском и т. д.; и четвертая – не имеющая привилегий «раса», говорящая по-русски, что было знаком низкого положения в отношении цивилизованности, социального статуса, гражданских прав и т. д. (Ibid. P. 78). Эта схема представляет собой одну из теорий, к которым следует относиться с осторожностью. Например, правда ли, что элита говорила исключительно по-французски и что все представители первых трех групп, выделенных Фирксом, вовсе не обращались к русскому языку? Однако следует обратить внимание на то, что Фиркс подтверждает существование иерархии, в которой владение французским было показателем высочайшего статуса (в глазах общественной и чиновничьей элиты, включая самого автора), а владение только русским – показателем самого низкого статуса (что расходилось с мнением презираемой Фирксом интеллигенции, взгляды которой становились все более народническими). К идеям Т. Фиркса мы вернемся в последнем разделе главы 7.

792

Дневник П. А. Валуева. Т. 2. С. 234 (сноска) и 250 (сноска).

793

Там же. С. 240.

794

Дневник П. А. Валуева. Т. 2. С. 297.

795

Лотман. Русская литература на французском языке. С. 352.

796

См. последний раздел главы 9.

797

См. последний раздел введения.

798

Anon. Russian Chit Chat. P. 68.

799

Вяземский П. А. Очерки и воспоминания // Русский архив. 1877. № 3. С. 305–314, здесь с. 307.

800

Tipton. Multilingualism in the Russian Nobility. P. 184, где утверждается, что умение М. С. Воронцова отлично говорить по-русски способствовало тому, что, когда он был офицером русской армии, солдаты были ему искренне преданы.

801

Oster J. Crossing Cultures: Creating Identity in Chinese and Jewish American Literature. Columbia, MO, 2003. P. 60. Дж. Остер добавляет, что человек может идентифицировать себя с другой культурой и говорить при этом только на одном языке.

802

Об этих правилах см. особенно второй раздел главы 6.

803

Lamarche Marrese. «The Poetics of Everyday Behavior» Revisited. P. 701.

804

Tipton. Multilingualism in the Russian Nobility. P. 254.

805

Murphy. Russian Noblewomen’s Francophone Travel Narratives (1777–1848). P. 104.

806

Lamarche Marrese. «The Poetics of Everyday Behavior» Revisited. P. 737.

807

Ibid. P. 729.

808

В этот период начала формироваться империя, хотя в то время она так не называлась.

809

Roosevelt. Life on the Russian Country Estate. P. XII, где исследовательница называет деревенскую усадьбу «горнилом российской высокой культуры» (P. 318). Было ли причиной этого расцвета дворянской усадьбы освобождение дворянства от обязательной службы в 1762 году – спорный вопрос. (См. четвертый раздел главы 1.)

810

Хвощинская. Воспоминания Елены Юрьевны Хвощинской // Русская старина. 1898. № 7. C. 161.

811

Frazier M. Romantic Encounters: Writers, Readers, and the «Library for Reading». Stanford, 2007. P. 181. Предположительно, в Твери происходит действие романа Ф. М. Достоевского «Бесы» (о котором см. в последнем разделе главы 9).

812

ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Д. 1395. Л. 25, 32.

813

Там же. Л. 23 об. О многоязычной среде, в которой А. М. Бакунин воспитывал своих детей, см. в его поэме «Осуга»: http://www.booksite.ru/usadba_new/world/fulltext/stihi/97.htm.

814

Пример письма, написанного В. Н. Левашовым по-французски, см.: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Levashov%20text.pdf (оригинал: ГАРФ. Ф. 279. Оп. 1. Д. 69). О возможных причинах его обращения к французскому (что не могло быть связано с необходимостью поддерживать социальный статус, так как В. Н. Левашов жил уединенной жизнью) см.: Offord, Rjéoutski. Family Correspondence in the Russian Nobility. Возможно, в середине XIX века российские дворяне чаще обращались к французскому, когда того требовала эпистолярная конвенция, чем в беседе, хотя отсутствие достаточного количества достоверных записей, фиксирующих характерную практику устного общения той эпохи, не позволяет говорить об этом с уверенностью.

815

Namen der in Gouvernement von Nijni-Novgorod sich aufhaltenden Franzosen; Verzeichniss der im Gouvernement von Iziaslaw sich befindlichen Franzosen; Verzeichniss der in Gouvernement von Saratow befindlichen Franzosen; Namen derjenigen Franzosen und Französinnen, die sich im Gouvernement von Wologda aufhalten. Эти списки в виде брошюр хранятся в Российской национальной библиотеке (РНБ). Скорее всего, они были опубликованы отдельно. Как правило, в списке указано, что речь идет об учителе, но в иных случаях, когда профессия не была указана, обычно речь шла о воспитателе, поэтому мы также учитывали такие случаи.

816

Предположительно речь идет о Бековиче-Черкасском.

817

Гражданский чин седьмого класса, соответствующий военному чину подполковника.

818

Один из сыновей Огарева, Николай Иванович Огарев, станет действительным тайным советником и сенатором. По отзыву А. В. Кочубея, Н. И. Огарев был просвещенным и деловым человеком, истинным философом, воспитанным на идеях Вольтера и Ж.-Ж. Руссо; он был женат на племяннице Н. Н. Новосильцева, который был приближенным Александра I в начале его правления. http://n.tatiskray.ru/index.html?4/065.htm (последнее обращение – 21.05.2021).

819

Резимон впоследствии стал учителем в семьях Саблуковых и Дурново. Он составлял рукописные учебники для своих учеников, а позднее стал выдающимся инженером.

820

Военный чин восьмого класса (во флоте), соответствующий армейскому чину майора.

821

Сходную картину дает и проведенный Майей Борисовной Лавринович анализ должностей, на которые в 1820-е годы могли взять на работу в провинциальную усадьбу молодых женщин – выпускниц класса домашних наставниц, организованного вдовствующей императрицей Марией Федоровной. Наибольшее число (шесть) заявок прислать наставницу для обучения детей, помимо других предметов, французскому языку, поступило из Смоленской губернии. Четыре заявки пришло из Симбирска, еще по три – из Калужской, Курской, Тверской и Воронежской губерний. В основном запросы поступали от семей, принадлежавших к среднему или низшему дворянству (в чинах с шестого по двенадцатый по Табели о рангах). Среди заявителей было примерно одинаковое число дворян, состоявших в военных и гражданских чинах. Это были семьи, которые не могли себе позволить нанимать лучших учителей французского, поскольку они жили далеко от столицы или располагали скромными финансовыми ресурсами. См.: Лавринович М. Б. Соединяя «благосостояние с общей пользою». Классы подготовки домашних наставниц для дворянских детей в Московском воспитательном доме в 1810-е – начале 1820-х годов // Ржеуцкий В., Федюкин И., Берелович В. (Ред.). Идеал воспитания дворянства в Европе, XVII–XIX века. М., 2018. С. 320–347.

822

См. информацию о количестве прибалтийских и русских дворян, которые изучали французский язык в кадетском корпусе в 1732 и 1737 годах, в: Rjéoutski. Le français et d’ autres langues. P. 29.

823

См.: Offord, Rjéoutski. Family Correspondence in the Russian Nobility, а также примеры из переписки семьи Мейендорф на французском, относящейся к середине правления Александра I. Копии этих документов представлены на сайте нашего проекта https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Meyendorff%20letters%20text.pdf с любезного разрешения ГАРФ, где они хранятся (Ф. 573. Оп. 1. Д. 437).

824

НИОР РГБ. Ф. 183. Оп. 1. Д. 286. Особенно л. 2 об. – 3, 23 об. – 26 об.

825

Чичерин. Из моих воспоминаний. С. 517–518.

826

Там же. С. 507; см. также С. 515, 517–518, 520.

827

Евгений Онегин. Глава 5. Строфа XXVII // Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 109; Бэла // Лермонтов. Избранные произведения. Т. 2. С. 382; Рудин // Тургенев. Полн. собр. соч. и писем. Т. 6. С. 353.

828

Lounsbery A. «No, this is not the Provinces!» Provincialism, Authenticity, and Russianness in Gogol’ s Day // The Russian Review. 2005. 64:2. P. 259–280, здесь p. 262.

829

Мертвые души // Гоголь. Полное собр. соч. Т. 6. С. 163.

830

Мы благодарны С. Дикинсон за указание на эту проблему.

831

Roosevelt. Life on the Russian Country Estate. P. XIII.

832

Глаголева О. Е. «Грамоте и писать обучен». Образование детей русского провинциального дворянства во второй половине XVIII века // Глаголева О. Е., Ширле И. (Ред.). Культура и быт дворянства в провинциальной России XVIII века. М. (в печати). О. Е. Глаголева рассматривает уровень образования, полученный дворянами в определенных российских губерниях (где уровень овладения французским считался показательным для уровня семьи).

833

Об обучении в этом заведении см. главу 2.

834

Лабзина А. Е. Воспоминания Анны Евдокимовны Лабзиной, 1758–1828. СПб., 1914. С. 48. А. Е. Лабзина вместе со своим вторым мужем играла значительную роль в масонском движении в России в александровскую эпоху. К слову, нельзя со всей очевидностью утверждать, что кто-то из столичных жителей, с которыми А. Е. Лабзина общалась по приезде из провинции, испытывал трудности из-за незнания ею иностранных языков.

835

Glagoleva O. E. Dream and Reality of Russian Provincial Young Ladies, 1700–1850 // The Carl Beck Papers in Russian & East European Studies. 2000. 1405. P. 37, 26.

836

Pickering Antonova K. An Ordinary Marriage: The World of a Gentry Family in Provincial Russia. Oxford, 2013. P. 165. Тем не менее провинциальное дворянство активно пользовалось плодами независимого книгопечатания и способствовало его развитию, что отражено в подробном исследовании Антоновой, посвященном жизни этой скромной семьи, проживавшей во Владимирской губернии в середине XIX века (Ibid. P. 35).

837

Кусбер Я. Какие знания нужны дворянину для жизни? Провинциальные и столичные воспитательные дискурсы второй половины XVIII и начала XIX века // Глаголева О., Ширле И. (Ред.). Дворянство, власть и общество в провинциальной России XVIII века. М., 2012. С. 269–291, здесь с. 286.

838

Об этом было известно директору Морского кадетского корпуса: см. второй раздел главы 2.

839

У нас мало информации о том, как обстояло дело с изучением языков в купеческой среде. О том, как обучали современным иностранным языкам в духовных образовательных учреждениях, см. во втором разделе главы 2.

840

Black J. A. History of Diplomacy. London, 2010. P. 75.

841

О том, как была устроена дипломатическая система в России, см.: Агеева О. Г. Дипломатический церемониал императорской России XVIII в. М., 2012. С. 32–38.

842

Его названия и функции менялись на протяжении интересующего нас периода. В XVII веке оно было известно как Посольский приказ. После реформ государственного управления, проведенных Петром Великим, и основания в 1718 году коллегий оно стало называться Коллегией иностранных дел. В 1802 году эта коллегия была подчинена Министерству иностранных дел, учрежденному Александром I, и в 1832 году, в царствование Николая I, она была упразднена и вошла в состав этого министерства.

843

Исходя из документов, опубликованных в серии: Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы российского министерства иностранных дел. М., 1960– (несколько серий).

844

Воевода Е. В. Языковая подготовка дипломатов и переводчиков для Посольского приказа в XVII веке // Вестник МГОУ. 2009. № 3. С. 20–21.

845

Куненков Б. А. Переводчики и толмачи Посольского приказа во второй четверти XVII в.: функции, численность, порядок приема. URL: http://www.mkonf.iriran.ru/archive.php?id=50. Б. А. Куненков упоминает двух переводчиков второй четверти XVII века, владевших западноевропейскими языками. А. В. Белякову удалось обнаружить лишь двух переводчиков и четырех толмачей, которые в царствование Алексея Михайловича знали английский язык, причем большинство из них были английского или шотландского происхождения: Беляков А. В. Специалисты по английскому языку в Посольском приказе второй половины XVII века. Научная конференция «Россия и Британия. К 450-летию установления дипломатических связей». С 17 декабря 2003 г. по 10 марта 2004 г. Тезисы докладов.

846

Воевода Е. В. Языковая подготовка дипломатов и переводчиков. С. 20–21. О школе братьев Лихудов см.: Рамазанова Д. Н. Богоявленская школа Лихудов – первый этап Славяно-греко-латинской Академии // Очерки феодальной России. № 7. М., 2002. С. 211–237; Она же. Братья Лихуды и начальный этап истории Славяно-греко-латинской Академии. Дис. канд. ист. наук. РГГУ, 2003; Chrissidis N. An Academy at the Court of the Tsars. Greek Scholars and Jesuit Education in Early Modern Russia. De Kalb, 2016.

847

См.: Майер И. Вести-Куранты. 1656 г., 1660–1662 гг., 1664–1670 гг.: Иностранные оригиналы к русским текстам. Ч. 2. М., 2008. С. 74–76. По мнению Белякова, переводчики с английского языка были вторыми или третьими по важности в Посольском приказе во второй половине XVII века, если судить по их жалованью. См.: Беляков А. В. Специалисты по английскому языку в Посольском приказе. С. 16. О «Вестях-Курантах» см. также первый раздел главы 2. В последние годы активно развивались исследования о переводчиках Посольского приказа в XVII веке: Беляков А. В., Гуськов А. Г., Лисейцев Д. В., Шамин С. М. Переводчики Посольского приказа в XVII в. Материалы к словарю. М., 2021.

848

Коллекция «Дела о выездах иностранцев в Россию» содержит несколько франкоязычных документов, которые были переведены на русский язык в период с 1680-х годов: РГАДА. Ф. 150.

849

Примером может послужить российское посольство, отправленное во Францию в 1654 году: ни Константин Мачехин, поставленный в его главе, ни его переводчик Болдвинов не говорили по-французски. Когда Мачехин обращался к королю, его слова переводили сначала на фламандский, а с него на французский. См.: Martens G. F. Recueil des traités et conventions conclus par la Russie avec les puissances étrangères. 15 t. St-Pétersbourg, 1874–1909. T. 13. P. XXIII. Подобные трудности возникли и в другой раз, когда российское посольство было отправлено во Францию в 1668 году. См.: Schaub M.-K. Avoir l’ oreille du roi: l’ ambassade de Pierre Potemkine et Siméon Roumiantsev en France en 1668 // Andretta S. (Dir.) Paroles des négociateurs. Entretien dans la pratique diplomatique de la fin du Moyen Age à la fin du XIXe siècle. Rome, 2010. P. 213–228.

850

Русский биографический словарь. Т. Дабелов – Дядьковский. С. 511–522 (статья В. Корсаковой). В тексте книги, как и в документах, используются оба варианта этой фамилии – «Долгоруков» и «Долгорукий».

851

Об изучении французского языка князем Щербатовым см. первый раздел главы 1.

852

См.: Троицкий С. М. Система Джона Ло и ее русские последователи // Бродель Ф. (Ред.). Франко-русские экономические связи. М.; Париж, 1970. С. 90–120.

853

О Бецком см. третий раздел главы 2. Среди российских дворян было принято давать незаконнорожденным детям сокращенные фамилии отцов, как в этом случае. Другие примеры включают такие фамилии, как Пнин (Репнин) и Ронцов (Воронцов).

854

Цит. по: Русский биографический словарь. Т. Бетанкур – Бякстер (статья П. М. Майкова). С. 5.

855

Цит. по: Крылов А. Петр Постников – первый дохтур Всея Руси // Новая Юность. 2001. № 4. С. 49. О Постникове см. также: Запольская Н. Н., Страхова О. Б. Забытое имя. Петр Постников (из истории русской культуры конца XVII – начала XVIII веков) // Палеославика. 1993. № 1. С. 111–148.

856

Крылов. Петр Постников – первый дохтур Всея Руси. С. 49.

857

Свой перевод Постников выполнил с французского перевода Андре Дю Рье.

858

Цит. по: Крылов А. Петр Постников. Брат Постникова (которого, судя по всему, тоже звали Петром!) тоже придавал большое значение изучению иностранных языков, особенно французского, который он учил во Франции семь лет, начиная с 1702 года. Учитывая, какого успеха добился первый Постников, то, что второй Постников делал ставку на иностранные языки и, в частности, на французский, не кажется просто совпадением.

859

Следует добавить, что среди приближенных Петра было достаточно много людей, владевших французским, некоторые из них служили дипломатами, например: морской офицер Конон Никитич Зотов (1690–1742), который с 1715 года исполнял дипломатические поручения во Франции; Василий Иванович Суворов (1705–1775), переводчик петровского времени, который в возрасте девятнадцати лет перевел с французского книгу о Вобане (В. И. Суворов был отцом знаменитого полководца А. В. Суворова); Сергей Саввич Волчков (1707–1772), служивший переводчиком в Посольском приказе и выполнивший перевод ряда сочинений голландского юриста Гуго Гроция, уже упомянутого нами Бельгарда и других, а также подготовил французско-немецко-русский словарь. Также следует упомянуть трех братьев Волковых (Григория, Петра и Бориса), сыновей служащего Посольского приказа. Они изучали иностранные языки как в России, так и за границей, в том числе французский, немецкий, голландский, итальянский и латинский, и имели отношение к ведению иностранных дел: Григория и Петра отправляли с дипломатическими миссиями в Европу, Петр и Борис выполняли для Посольского приказа переводы с разных языков, делая подборки политических новостей из заграничных газет для первой русской газеты «Ведомости». См.: О немецких школах в Москве в первой четверти XVIII в. (1701–1715 гг.). Документы московских архивов / Сост. С. А. Белокуровым, А. Н. Зерцаловым. М., 1907.

860

РГАДА. Ф. 150. Оп. 1 (1703). Д. 1. Л. 54. Приказ отправлял молодых людей в эту школу для изучения немецкого, латыни и французского (однако нельзя с уверенностью сказать, преподавали ли там французский).

861

Там же. Л. 9 об.

862

Braun G. La connaissance du Saint-Empire en France du baroque aux Lumières, 1643–1756. Munich, 2010. P. 209. О выборе языка в договорах, заключенных в рамках Вестфальского мирного конгресса, см. следующий раздел этой главы.

863

В Académie politique, основанной во Франции в 1712 году. См.: Waquet F. Le Latin ou l’ empire du signe. XVIe—XXe siècle. Paris, 1998. P. 123.

864

Напр.: Callières F. de. De la manière de négocier avec les souverains. De l’ utilité des Négociations, du choix des Ambassadeurs et des Envoyez, et des qualitéz necessaires pour réüssir dans ces emplois. Amsterdam, 1716. См.: Braun. La connaissance du Saint-Empire. P. 209.

865

Перевод на русский язык сочинения 1703 года, посвященного посольскому церемониалу при французском дворе (Zinzendorf P. L. von. Eines hohen Ministri Curieuse Relation Von Dem gegenwärtigen Zustand deß Königreich Franckreichs. Cölln, 1703), был сделан в 1714 году Андреем Матвеевым, одним из выдающихся петровских дипломатов: РГАДА. Ф. 93. Оп. 1. Д. 5 (1704). Эта книга легла в основу сочинения самого Матвеева, посвященного той же теме. Постников перевел сочинение 1680 года (Wicquefort A. de. L’ Ambassadeur et ses fonctions. La Haye, 1680): РГАДА. Ф. 93. Оп. 1. Д. 3 (1713). Об этих переводах см.: Агеева. Дипломатический церемониал в императорской России XVIII в. С. 30–31.

866

Архив князя Ф. А. Куракина. Т. 4. С. 441–445.

867

Апостол П. Д. Дневник (Май 1725 г. – май 1727 г.) / Пер. с фр. с предисл. А. Л. // Киевская старина. 1895. № 50 (7–8). С. 100–155.

868

О языке соглашений, составивших Вестфальский мирный договор, и о языках, которыми пользовались во время переговоров, предшествовавших их заключению, а также об исследованиях, посвященных языкам этого конгресса, см.: Braun. La connaissance du Saint-Empire. P. 204–237. См. также: Brunot F. Les Débuts du français dans la diplomatie // Revue de Paris. 1913. Décembre 15. P. 699–728.

869

При этом уже существовало несколько соглашений, которые были составлены по-французски, например торговое соглашение 1647 года, Гаагское соглашение 1659 года и морское соглашение 1666 года.

870

Waquet. Le Latin ou l’ empire du signe. XVIe—XXe siècle. P. 121–122; Brunot. Les Débuts du français dans la diplomatie.

871

Brunot. Les Débuts du français dans la diplomatie.

872

Ibid. P. 701.

873

См.: РГАДА. Ф. 44 (Сношения России с Гамбургом), 79 (Сношения России с Польшей), 84 (Сношения России с Саксонией), 97 (Сношения России со Швейцарией).

874

Voltaire. Histoire de l’ empire de Russie sous Pierre le Grand // Les Œuvres complètes de Voltaire / The Complete Works of Voltaire. Critical edn by Michel Mervaud. Vol. 46. Oxford, 1999. P. 568, 570. О вольтеровской «Истории Российской империи в царствование Петра Великого» см. также в первом разделе главы 7.

875

См., напр.: Martens G. F. Recueil des traités et conventions conclus par la Russie avec les puissances étrangères. Vol. 1. P. 34–48, 112–127 (1726, 1727, 1739, лат.) и P. 71–110 (1737, 1738, 1739 и т. д., нем.).

876

Для краткости мы не приводим названия договоров, а указываем лишь страну, с которой Россия заключала соглашение, дату и ссылку на соответствующий архивный документ. В большинстве случаев мы также не даем названий документов в том виде, в каком они представлены в архивных описях: эта информация приводится в первой части библиографии в конце книги. См.: АВПРИ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 686 (Брауншвейг, 1711), 696 (Гольштейн, 1727), 745 (Пруссия, 1741). О многочисленных немецкоязычных договорах, заключенных Россией с Бранденбургом, Пруссией, Данцигом, герцогством Мекленбург-Шверин и др., см.: Martens. Recueil des traités et conventions. Vol. 5.

877

АВПРИ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 687 (Данциг, 1736), 688 (Данциг, 1764), 733 (Польша, 1733).

878

РГАДА. Ф. 79 (Сношения России с Польшей); АВПРИ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 783 (Швеция, 1743).

879

Martens. Recueil des traités et conventions. Vol. 9 (10). P. 31–35 (1715). Начиная с этого момента общение российского и английского дворов велось по-французски. См.: Ibid. P. 41–43, 44–45 (1720). Эта традиция сохранялась и в царствование Екатерины I (Ibid. P. 57–59, 60–62 (1726)), Анны Иоанновны (Ibid. P. 72–90 (1734)) и последующих российских монархов.

880

По мнению одного из биографов Георга I, обращение британских дипломатов того времени к французскому не стоит объяснять, по крайней мере исключительно, языковыми компетенциями и пристрастиями монарха. См.: Hatton R. George I. New Haven; London, 1978. P. 131.

881

Martens. Recueil des traités et conventions. Vol. 5. P. 120–129 (1715).

882

См.: Ibid. Vol. 5. P. 61–168 (1717).

883

Ibid. Vol. 1. P. 130–133 (1743). Другие многосторонние франкоязычные соглашения см.: АВПРИ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 797 (Россия, Великобритания и Голландия, 1747), 807 (Россия, Пруссия и Австрия, 1772) и т. д.

884

Martens. Recueil des traités et conventions. Vol. 1. P. 145–178 (1746), 178–183 (1750).

885

Ibid. P. 188–201 (1756).

886

Ibid. P. 201–212 (1757).

887

Ibid. P. 224–251 (1760; впрочем, это было также трехстороннее соглашение между Россией, Австрией и Францией); АВПРИ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 647 (Австрия, 1760, двустороннее соглашение). Немецкий еще появляется, хотя и редко, например в соглашении о заключении союза в 1760 году: Там же. Д. 652 (Австрия, 1760, рус., нем., фр.).

888

Напр., Déclaration de l’ Empereur Pierre III communiquée à la cour de Vienne, sur la cessation des opérations militaires contre la Prusse. См.: Martens. Recueil des traités et conventions. Vol. 1. P. 304–308 (1762). Дальнейшие соглашения между этими двумя странами относились ко времени царствования Екатерины II и были написаны по-французски. См.: Ibid. Vol. 2.

889

Martens. Recueil des traités et conventions. Vol. 5. P. 368–378 (1762).

890

См.: Ibid. Vol. 6. Правда, были отдельные исключения, и все они – на немецком, напр., «Акт гарантии России на договор, заключенный между Пруссией и городом Данцигом в Варшаве 22 февраля 1785 года» (Ibid. Vol. 6. P. 124–131 (1785)) и «Конвенция относительно разграничения и судоходства по реке Мемель, заключенная в Вильне, между Россией и Пруссией» (Ibid. P. 300–307 (1802); см. также p. 396–405 (1806)). Подобные исключения были и в отношениях с некоторыми другими немецкими государствами, например герцогством Мекленбург-Шверин (Ibid. P. 346–350 (1805)). Некоторые из подобных примеров датируются временем Наполеоновских войн, и возникает вопрос, не было ли возвращение к немецкому языку в этих случаях обусловлено политическими причинами. Однако эта практика не была систематической.

891

АВПРИ. Ф. 161. Оп. 28. Д. 72.

892

«Акт приступления России к конвенции, заключенной 21 марта 1757 года в Стокгольме между императрицей Римской и королями Французским и Шведским». См.: Martens. Recueil des traités et conventions. Vol. 1. P. 212–213 (1757).

893

АВПРИ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 800 (1757). Текст см. в: Martens. Recueil des traités et conventions. Vol. 1. P. 223–224 (1757); наша ссылка относится к с. 224.

894

См., напр., АВПРИ. Ф. 161. Оп. 28. Д. 150 (1872, рус., нем.), 312 (1831, рус., польск.), 347 (1852, рус., нем.).

895

См. десятки документов, относящихся к XIX веку, в: АВПРИ. Ф. 161. Оп. 28.

896

Напр., там же. Оп. 28. Д. 98 (рус., фр.).

897

Там же. Оп. 28. Д. 635 (Протоколы международной конференции об охоте на морских котиков, 1911, англ.); конференция проходила в Вашингтоне, что, естественно, повлияло на выбор языка.

898

Напр., АВПРИ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 701 (Дания, 1730, нем.), 702 (Дания, 1730, дат. с пер. на нем.) и т. п.

899

РГАДА. Ф. 53. Оп. 4. Д. 2 (1707, дат.), 3 (1711, дат.); Оп. 5. Д. 174 (1712, нем.).

900

Напр., там же. Оп. 5. Д. 1 (1700), 35 (1704), 84 (1708), 153 (1711) и т. д.

901

Судя по: АВПРИ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 718 (1800, рус., фр.).

902

РГАДА. Ф. 53. Оп. 5. Д. 65 (1707, фр.), 85 (1708, фр.).

903

РГАДА. Ф. 53. Оп. 5. Д. 99 (1709, фр., рус. пер.), 122 (1710, фр.), 146 (1711, фр., рус. пер.).

904

Там же. Д. 157 (1711, фр.).

905

Там же. Д. 121 (1710, фр., нем.).

906

Судя по сохранившейся переписке, французский был языком или, по крайней мере, одним из языков, который использовался во внутренней коммуникации между датским двором и датскими дипломатами. См.: Там же. Д. 133 (1710, фр.). Этот пример обращения к французскому в некоторых европейских странах для внутреннего обсуждения иностранных дел представляет для нас интерес, так как он предвосхищает появление подобной практики в России во второй половине XVIII века (см. пятый раздел этой главы).

907

Там же. Д. 164 (1711, фр.).

908

См. третий раздел главы 1, четвертый раздел главы 6 и четвертый раздел главы 7.

909

РГАДА. Ф. 1261. Оп. 1. Д. 69. Л. 3. Речь Кантемира со списка, хранящегося в РГАДА, и с любезного позволения Архива опубликована на сайте нашего проекта, см.: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Kantemir%20texts.pdf. Дипломат, о котором говорит Кантемир, – это Клавдий Рондо, который был великобританским резидентом в Санкт-Петербурге с 1730 года до своей смерти. Судя по всему, верительные грамоты Кантемира были написаны по-английски. «Послал известить церемониймейстера о моем прибытии, – пишет Кантемир, – и по тому извещению он был у меня пополудни, и по здешнему обыкновению взял у меня копию с грамоты на английском языке для сообщения милорду Гаринтону, стацкому секретарю» (Там же. Л. 2). Депеши А. Кантемира, включая его речь, произнесенную перед королем, опубликованы в: Архив князя Воронцова. Кн. вторая. М., 1871. С. 554–555.

910

РГАДА. Ф. 1261. Оп. 1. Д. 69. Л. 3 об.

911

Там же. Л. 5 об. Это письмо также было написано по-французски.

912

Кантемир А. Д. Сочинения, письма и избранные переводы. СПб., 1868 Т. 2. С. 322–336.

913

Кантемир. Сочинения, письма и избранные переводы. Т. 2. С. 336.

914

Там же. С. 97–314.

915

Там же. С. 315–321.

916

ОР РНБ. Ф. 999. Оп. 1. № 123–1, 123–2.

917

О Вешнякове см. на сайте: http://www.rusdiplomats.narod.ru/turkey.html, где представлен список российских дипломатов в Османской империи.

918

ОР РНБ. Ф. 999. Оп. 1 № 123–2. Л. 401–402 об. (14 апреля 1732 г. Из Перы, район Стамбула, теперь Бейоглу).

919

ОР РНБ. Ф. 999. Оп. 1. № 76. Л. 397–398 об. (здесь л. 398 об.; 18 марта 1732 г. из Перы).

920

Еще один пример см.: Там же. Л. 408–409 (29 июня 1732 г., из Перы). Вешняков обращался к французскому и в переписке с Кантемиром. См. его письмо к Кантемиру, опубликованное на французском, в: Grasshoff H. Antioch Dmitrievič Kantemir und Westeuropa. Ein russischer Schriftsteller des 18. Jahrhunderts und seine Beziehungen zur westeuropäischen Literatur und Kunst. Berlin, 1966. S. 280.

921

О возможных факторах, влиявших на смену языка в дворянской переписке чуть более позднего периода, см. второй раздел главы 6.

922

Важно, что, кроме русского и французского, Вешняков не пользовался другими языками в переписке со Щербатовым, хотя они оба знали итальянский и, судя по всему, неплохо владели испанским (они обменивались документами на этих языках, а Щербатов часто получал письма на испанском от высокопоставленных лиц испанского двора). Иными словами, потенциалом светского языка для них обладал исключительно французский.

923

ОР РНБ. Ф. 999. Оп. 1. № 76. Л. 482.

924

Агеева. Дипломатический церемониал в императорской России XVIII в. С. 153, 156, 158, 159.

925

Там же. С. 159.

926

Агеева. Дипломатический церемониал в императорской России XVIII в. С. 166.

927

Там же. С. 175.

928

РГАДА. Ф. 1261. Оп. 1. Д. 68. Л. 2 об. – 6 об.

929

АВПРИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 1457. Л. 26.

930

Там же. Л. 45. Речь идет о графе Филиппе фон Орсини-Розенберге (1691–1765).

931

Там же. Л. 160.

932

Там же. Л. 182 об.

933

АВПРИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 1457. Л. 206–206 об.

934

Там же. Л. 257–258.

935

Там же. Л. 4–7 об.

936

Там же. Л. 259–260 (меморандум); Л. 4–7 об. (доклад).

937

См.: Архив князя Воронцова. Кн. 6. С. 392–416.

938

Среди работ, посвященных этому вопросу, отметим публикации Вильгельма Кристиани (Christiani 1906), Николая Анатольевича Смирнова (1910), Миклоша Фогараши (Fogarasi 1958), Герты Хюттль-Ворт (Hüttl-Worth 1963) и Аиды Васильевны Волосковой (1968), ссылки на которые даны в библиографии.

939

См.: Никитин О. В. Деловой язык русской дипломатии XVI–XVII вв. URL: https://portal-slovo.ru/philology/44618.php (последнее обращение – 28.05.2021).

940

См.: Волоскова А. В. Иноязычные слова в дипломатической терминологии начала XVIII в. // Ученые записки, Урал. ун-т. Свердловск, 1969. № 8. С. 35.

941

Смирнов Н. А. Западное влияние на русский язык в Петровскую эпоху. СПб., 1910; Cracraft J. The Petrine Revolution in Russian Culture. Cambridge, MA; London, 2004. P. 276–283. Мемуары князя Бориса Куракина, выдающегося дипломата петровского времени, являются хорошим примером текста с многочисленными заимствованиями. Куракин Б. И. Жизнь князя Бориса Ивановича Куракина им самим описанная 1676 июля / 20 1709 // Архив кн. Ф. А. Куракина. Т. 1. СПб., 1890. С. 243–287; Он же. Записки князя Бориса Ивановича Куракина о пребывании в Англии, отъезде в Россию к армии, путешествие с царем Петром Алексеевичем в Карлсбад и о назначении своем на съезд в Утрехт. 1710–1711–1712. Писано в апреле 1712 г. // Архив кн. Ф. А. Куракина. Т. 3. СПб., 1892. С. 301–314. О заимствованных словах в мемуарах Куракина см.: Ясинская М. В. Языковая личность князя Алексея Борисовича Куракина и мотивированность лексических заимствований (на материале историко-биографической прозы) // Лингвистика и межкультурная коммуникация. 2010. № 4. С. 181–186.

942

Живов В. М. История языка русской письменности: В 2 т. М., 2017. С. 984–990.

943

В дополнение к переводам, выполненным Матвеевым и Постниковым, к которым мы уже обращались, следует упомянуть трактат о международном праве, написанный еще одним выдающимся российским дипломатом того времени, Петром Шафировым: «Рассуждение, какие законные причины Петр I, царь и повелитель всероссийский, к начатию войны против Карла XII, короля шведского, в 1700 году имел». В основание трактата Шафирова были положены западные источники.

944

Заимствования терминов порой приводили к возникновению дублетов. См.: Сергеева М. Ф. Функционирование и развитие русской дипломатической терминологии в XVIII веке. Дис. канд. ист. наук. ОГУ, 1993. С. 23–24, 27–28.

945

Например, заимствование «курьер» вытеснило слово «гонец», которое, вероятно, обозначало то же самое. Там же. С. 37–38.

946

Там же. С. 42.

947

АВПРИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 1457. Л. 13 об., 23–25, 32, 41, 41 об., 46, 48, 52, 53 об., 54, 62, 77, 95, 98, 114, 119, 128, 132, 133, 150 об., 151 об.

948

АВПРИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 1457. Л. 22, 169 об.

949

Напр., АВПРИ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 363 (1769), Д. 367 (1770), Д. 412 (1779).

950

Там же. Д. 418 (1780).

951

Там же. Д. 601 (1796), Д. 602 (1796), Д. 603 (1795).

952

Там же. Д. 477 (1772), Д. 597 (1784).

953

Там же. Д. 580 (1765).

954

См., напр., следующие реляции: российскому представителю в Париже Бехтереву; от резидента из Гданьска Мусина-Пушкина (1757); от министра в Польше князя Михаила Никитича Волконского (Архив князя Воронцова. Кн. 34. С. 63–70, 71–72, 83–86).

955

АВПРИ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 348. Л. 3–5, 9–37; Д. 361. Л. 5, 23 и т. д.

956

В двух-трех случаях выбор мог пасть на немецкий, потому что он был родным языком официального лица, которое писало этот документ, как в посланиях 1769 года, подписанных «Stehlin».

957

АВПРИ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 348. Л. 1–1 об.

958

Там же. Л. 6–8.

959

АВПРИ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 364. Л. 2 об.

960

Там же. Л. 6–8, 23–23 об.

961

Там же. Л. 60–60 об. (письмо на французском), 65 (постскриптум).

962

Напр., письмо к дипломатам в Мюнхене и Франкфурте-на-Майне по поводу слухов о намерении отозвать графа Сегюра и назначить на его место маркиза де ла Кота. См.: Там же. Л. 100.

963

Таких писем довольно много. См.: Там же. Л. 21, 26, 27, 29, 34, 37, 78, 80, 81, 82, 99–99 об. (1770–1780-е годы).

964

АВПРИ. Ф. 167. Оп. 509/1. Д. 8. Л. 3, 16–18, 23, 34–37. Иногда выбор языка объяснялся необходимостью соблюдать секретность: незашифрованная часть письма могла быть написана по-русски, а зашифрованная – по-французски, как предписывал рескрипт Екатерины 1787 года (см. ниже). В качестве примера см. письмо от 1798 года (Там же. Л. 38–39 об.).

965

Немало таких документов хранится в собрании «Политические сочинения» в: АВПРИ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 5588–5679.

966

Histoire politique de l’ Europe (1740–1748); АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. Д. 7714. Л. 6.

967

АВПРИ. Ф. 32. Д. 702. Л. 10; Государственность России. Словарь-справочник. Кн. 6. Ч. 2. С. 241. Мы благодарны М. А. Петровой за эту информацию.

968

Примечательно, что Иосиф II Австрийский с 1784 года пытался сделать немецкий языком государственного управления в тех частях монархии Габсбургов, где он в то время не использовался повсеместно, например в Венгрии и Галиции. О языковой политике Габсбургов и о реакции венгров на языковые реформы 1780-х годов см.: Хаванова О. В. Нация, отечество, патриотизм в венгерской политической культуре: движение 1790 года. М., 2000. С. 112–127, особенно с. 117–120.

969

См. второй раздел главы 8.

970

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. Д. 23 (1887). Л. 2. См.: Очерки истории Министерства иностранных дел России: 860–1917 гг. Т. 3. С. 154–155.

971

Сотни подтверждающих этот факт документов опубликованы в: Внешняя политика России XIX и начала XX века. Следует отметить, что в XIX веке было вполне возможно пользоваться русским языком в Министерстве иностранных дел. Так, в январе 1813 года посланник в Вашингтоне А. Я. Дашков отправил депешу на русском языке министру иностранных дел Н. П. Румянцеву, а в 1814 году управляющий МИДом И. А. Вейдемейр также пишет на русском записку, адресованную статс-секретарю К. В. Нессельроде, см.: Внешняя политика России. Серия первая. 1801–1815. Т. 7: 1813–1814. С. 28–30, 113–114. В 1830-е годы крымский консул написал отчет в Азиатский департамент Министерства иностранных дел также на русском языке, см.: Внешняя политика России. Т. 17: Август 1830 – январь 1832. С. 301–302. В XIX веке во внутренней переписке русских дипломатов по-прежнему могли использоваться и другие языки. Так, в 1820–1830-х годах российская миссия в Гамбурге пользовалась немецким в переписке с российскими консулами в других городах Германии, вероятно, потому, что они были по большей части этническими немцами (мы приводим оригинальное написание их имен: Hagendorff, Koenke, A. D. Schepeler в Бремене, Jäger (?) в Куксхафене, Johann Andreas Sandmann в Висмаре, Schlözer в Любеке). Однако миссия в Гамбурге неизменно обращалась к французскому в переписке с дипломатическими представителями Российской империи в городах других стран (Амстердам, Ливорно, Лондон, Филадельфия и т. д.), даже если они были немцами (как, например, Jacob Georg Benckhausen, генеральный консул России в Лондоне; российский консул в Рио-де-Жанейро Петр Петрович Кильхен (Kielchen) также, возможно, был немцем), см.: АВПРИ. Ф. 174. Оп. 545. Д. 15.

972

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 1 (517), за 1798–1853 годы.

973

Там же. Д. 2302–2441.

974

Консульского агента на Кипре звали Д. Н. Франкуди, вице-консулами на Кипре были М. Ж. Мишель и К. Перистиани, вице-консулом в Каире – Пьер Бокти, консулом в Кальери – М. Чиарелла, посланником в Константинополе – В. С. Томара, вице-консулами на острове Корфу – Моцениго и С. П. Попандопуло, вице-консулом на Крите – Бертран и т. д. Там же. Д. 557 (1800) – 593 (1842).

975

Там же. Д. 2697 (1853), 2704 (1821), 2710 (1801–1802), 2925 (1827), 2928 (1831) и т. д.

976

Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 17. С. 201, 203–204, 290.

977

Там же. С. 279–280, 360, 361, 483–484; АВПРИ. Ф. 133. Оп. 468. Д. 1943.

978

Архив князя Воронцова. Кн. 6. С. 356–391, 444–451.

979

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 2900 (1811).

980

Там же. Ф. 133. Оп. 468. Д. 1197. Л. 59.

981

Там же. Д. 2014. Л. 2 об., 7–8 об., 11, 39–41.

982

Там же. Л. 28 об.

983

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 468. Д. 2014. Л. 23, 64, 66 (к подполковнику Полеву, вице-адмиралу Николаю Языкову, который также был военным губернатором Николаева и Севастополя, и генералу-майору Григорию Энгельгардту).

984

Там же. Оп. 1 (517). Д. 2886 (1839–1841, рус., фр.).

985

Там же. Л. 11.

986

Там же. Л. 4.

987

Там же. Л. 8.

988

Там же. Л. 20.

989

Там же. Л. 58.

990

Там же. Л. 59 об. – 60.

991

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 1 (517). Д. 2886. Л. 30.

992

Там же. Д. 2940 (1837–1839).

993

ГАРФ. Ф. 672. Оп. 1. Д. 202 (1850–1853, фр.).

994

ГАРФ. Ф. 678. Оп. 1. Д. 571 (1855).

995

Там же. Д. 499 (1863, фр., нем.), 500 (1867, фр.), 502 (1867–1872, фр.) и т. д.

996

См. последний раздел главы 3.

997

Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 7. С. 22–23, 54–55, 257–258, 273, 280, 321–322, 360–361, 374–375, 391–407, 539; АВПРИ. Ф. 133. Оп. 468. Д. 1943 (1808).

998

Так, переписка министра внутренних дел О. П. Козодавлева с управляющим одесскими колониями Лошкаревым велась по-русски, см.: Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 7. С. 523–525 (17 (29) сентября 1815). Мы ограничимся этими примерами, но, обратившись к другим томам этого издания, можно убедиться, что эта тенденция сохранялась и в более поздние периоды, например в 1830-е годы (Там же. Т. 17).

999

Напр., многочисленные записки Николая I: ГАРФ. Ф. 672. Оп. 1. Д. 69 (1831–1834), 82 (1841–1844) и т. д.

1000

ГАРФ. Ф. 672. Оп. 1. Д. 87 (1845).

1001

Были редкие исключения, см., напр.: ГАРФ. Ф. 677. Оп. 1. Д. 370, 463.

1002

См. последний раздел главы 3.

1003

ГАРФ. Ф. 677. Оп. 1. Д. 49, 53, 59. Некоторые адресованные ей письма написаны по-французски, см., напр.: Там же. Д. 126. В этом случае автор, Сергей Степанович Ланской, который был министром внутренних дел России, был очень близок с Еленой Павловной, что, возможно, объясняет его выбор языка.

1004

ГАРФ. Ф. 647. Оп. 1; здесь можно обнаружить десятки документов на каждом из этих языков.

1005

См.: Там же. Д. 238, 239 (без даты), 251 (1853), 367 (1862).

1006

Однако записи, касающиеся немецких образовательных учреждений в России или образовательных учреждений в Прибалтике, сделаны по-немецки.

1007

Напр., ГАРФ. Ф. 647. Оп. 1. Д. 274, 285, 312. Однако такие отчеты могли быть написаны и по-русски (см., напр… Д. 295), тогда как проекты и уставы – на немецком (напр., Д. 314). Выбор языка мог быть связан с особым характером того или иного общества или учреждения.

1008

Первыми российскими исследованиями, посвященными деятельности Третьего отделения, написанными в тот краткий период первой половины XX века, когда русским ученым был открыт беспрепятственный доступ к архивным источникам по этой теме, являются работы М. К. Лемке (1908) и И. М. Троцкого (1930). Основная работа по истории Третьего отделения на английском языке – это исследование П. Сквайра (Squire) (1968), не имевшего доступа к архивным источникам. В то время как Сквайр пишет об административной истории этого учреждения, С. Монас (Monas) (1961) изучает влияние Третьего отделения на развитие литературы и журналистики.

1009

Мы благодарим Г. Н. Бибикова за эти сведения.

1010

Французский оригинал этого предложения воспроизведен в приложении к работе: Squire P. S. The Third Department: The Establishment and Practices of the Political Police in the Russia of Nicholas I. Cambridge, 1968. P. 239–240.

1011

Ibid. P. 50.

1012

Обзоры носили заглавие «Tableaux de l’ Opinion publique». На русском языке они были опубликованы в: Красный архив. Т. 37 (1929). С. 141–156 (отчет за 1827), 156–169 (отчет за 1828); Т. 38 (1930). С. 109–133 (отчет за 1829), 133–145 (отчет за 1830). После смерти фон Фока в 1831 году ежегодные отчеты писали по-русски. Сводную информацию и анализ этих обзоров см. в: Squire. The Third Department. P. 201–205.

1013

Seton-Watson. The Russian Empire. P. 207–208.

1014

Красный архив. Т. 38 (1930). С. 132.

1015

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 1a. Д. 8. Л. 30–32.

1016

За эти сведения мы также благодарны Г. Н. Бибикову.

1017

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 1a. Д. 35.

1018

Первая часть этих мемуаров, завершающаяся событиями 1825 года, хранится в: ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1353; вторая часть (до 1837 года) – в: СПбФ АРАН. Ф. 764. Оп. 4. Д. 5. Эти мемуары недавно были опубликованы в одном томе в русском переводе, см.: Бенкендорф А. Х. Воспоминания. 1802–1837 / Под ред. М. В. Сидоровой, А. А. Литвина. Пер. О. В. Маринина. М., 2012. Ранее они публиковались по-русски частями в «Русском архиве», «Русской старине» и «Историческом вестнике». М. Сидорова указала на то, что, хотя Бенкендорф имел немецкие корни, он редко пользовался немецким языком в повседневной жизни. На этом языке он в детстве общался с матерью и впоследствии пользовался им в переписке, когда речь шла об имущественных вопросах, относящихся к прибалтийским губерниям. Обучение во французском пансионе, где уроки велись на французском, воинская служба в элитном лейб-гвардии Семеновском полку, офицеры которого были франкоязычными аристократами, и общение при дворе на французском с императрицей Марией Федоровной сделали этот язык неотъемлемой частью жизни Бенкендорфа. В то же время, как видно по его дневникам, писал по-французски он не очень грамотно, часто делал орфографические, стилистические, а порой и семантические ошибки. См.: Сидорова М. Новооткрытые мемуары графа Бенкендорфа как исторический источник // Наше наследие. Иллюстрированный культурно-исторический журнал. 2004. № 71. URL: http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/7105.php.

1019

Squire. The Third Department. P. 63–74. Русский перевод этих писем был опубликован в: Русская старина. Т. 32 (1881). С. 168–194, 303–336, 519–560.

1020

Эти данные нам также сообщил Г. Н. Бибиков.

1021

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 1a. Д. 3. Л. 2.

1022

См. большое собрание документов о восстании в: Восстание декабристов (на сегодняшний день в серии вышло 23 тома).

1023

См. четвертый раздел главы 4 и шестой раздел главы 7.

1024

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 1a. Д. 37. Л. 1–2 об.

1025

Там же. Д. 39. Л. 1–2.

1026

Первый том двухтомного дневника Валуева охватывает 1861–1864 годы, а второй – 1865–1876 годы. Ценность этого источника для нас как для историков языка, так же как и для политических историков, возрастает благодаря тому, что издание П. А. Зайончковского основывается на тексте, написанном до переработки Валуевым дневника для публикации. Поэтому имеет смысл рассматривать многоязычие, нашедшее отражение в дневнике, и мнения, высказанные Валуевым на его страницах, как запись относительно спонтанной речи, а не как пример публичного выступления, хотя, делая свои записи, Валуев, несомненно, думал о будущих читателях. О долгих переработке и редактировании дневника Валуева и об истории публикации различных частей дневника см. предисловие Зайончковского в: Т. 1. С. 8–13. Мы также пользовались этим источником в первых трех разделах главы 4 (о языке высшего общества) и в третьем разделе главы 6 (о переключении кодов).

1027

Валуев П. А. Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел. Т. 1. С. 104. Другие примеры см.: Там же. Т. 1. С. 157, 181, 192, 205, 224, 291; Т. 2. С. 259–260, 330.

1028

Там же. Т. 2. С. 331. В 1862–1878 годах Рейтерн занимал пост министра финансов.

1029

Валуев. Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел. Т. 1. С. 73.

1030

См., напр., там же. Т. 1. С. 86, 214, 232, 241, 251, 253, 275, 291, 292; Т. 2. С. 316, 347, 380.

1031

Там же. Т. 1. С. 84–85.

1032

Там же. Т. 1. С. 87.

1033

Другие примеры косвенной речи, разговоров или выступлений на французском в дневнике Валуева см., напр.: Там же. Т. 1. С. 75, 76, 77, 82, 89, 94, 97, 101, 102, 105, 111, 119, 122, 123, 141, 142, 145, 170, 179, 244, 296.

1034

Напр., там же. Т. 1. С. 236, 242, 243.

1035

Валуев. Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел. Т. 1. С. 88.

1036

Там же. С. 62.

1037

То же впечатление производят дневник и воспоминания Анны Тютчевой, в которых упомянуты Радены, Тизенгаузены, Тотлебены и Эссены, а также некоторые из немецких семей, упомянутые Валуевым, см.: Тютчева А. При дворе двух императоров.

1038

В главах 8 и 9.

1039

Валуев. Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел. Т. 1. С. 76.

1040

Там же. Т. 1. С. 88. Обращение Валуева к французскому для светского общения, конечно, простиралось и за пределы круга его коллег из правительства. Разговоры на французском по-прежнему могли вести литераторы высокого дворянского происхождения, которые принадлежали примерно к тому же поколению, что и Валуев, например поэт Тютчев, с которым Валуев беседовал однажды вечером у Вяземских в 1861 году: Там же. Т. 1. С. 79.

1041

Мы благодарим Т. В. Костину за помощь в работе над этим разделом и за привлечение нашего внимания к некоторым полезным публикациям, а также Г. И. Смагину за ценные замечания.

1042

См.: McClellan J. E. L’ Europe des académies // Dix-huitième siècle. 1993. № 25. P. 153–165.

1043

Bandelier A. Des Suisses dans la République des Lettres. Un réseau savant au temps de Frédéric le Grand. Genève, 2007. P. 18–19, 23.

1044

Sten J. A Comet of the Enlightenment: Anders Johan Lexell’ s Life and Discoveries. Basel, 2014. P. 9.

1045

Buck C. The Russian Language Question in the Imperial Academy of Sciences. 1724–1770 // Picchio R., Goldblatt H. (Eds). Aspects of the Slavic Language Question. New Haven, 1984. P. 187–233.

1046

СПбИИ РАН. Ф. 36. Оп. 1. Д. 792. Л. 22–22 об.

1047

Buck. The Russian Language Question in the Imperial Academy of Sciences. P. 192.

1048

Уставы Российской академии наук. М., 2009. С. 63.

1049

Живов. История языка русской письменности. Т. 2. С. 1018.

1050

Там же. С. 1017–1025.

1051

Фрагмент из неоконченной статьи (1756?): Ломоносов М. В. О нынешнем состоянии словесных наук в России // Ломоносов М. В. Полное собрание сочинений. Т. 7: Труды по филологии 1739–1758 гг. М.; Л., 1952. С. 581–582.

1052

О лекциях, читавшихся в Академии в первое десятилетие ее существования, см.: Копелевич Ю. Х. Первые академические студенты // Вопросы истории естествознания и техники. 1996. № 2. С. 4–15.

1053

Buck. The Russian Language Question in the Imperial Academy of Sciences. P. 203. О языках преподавания в России XIX века см. главу 2.

1054

Санкт-Петербургские ведомости. 1746. 24 июня. № 50. С. 6.

1055

Смагина Г. И. Публичные лекции Санкт-Петербургской Академии наук во второй половине XVIII в. // Вопросы естествознания и техники. 1996. № 2. С. 16–26.

1056

Некоторые из этих лекций были опубликованы в Санкт-Петербурге по-французски, см.: Lexell A. J. Réflexions sur le temps périodique des comètes en général, et principalement sur celui de la comète observée en 1770 / Présentées à l’ Académie Impériale des sciences de St. Pétersbourg, dans son assemblée publique, du 13. octobre 1778. St-Pétersbourg, [1778]; Idem. Recherches sur la nouvelle planète, découverte par monsieur Herschel et nommée Georgium Sidus / Luёs à l’ assemblée publique de l’ Académie Impériale des sciences de St. Pétersbourg, le 11. de mars 1783. St-Pétersbourg, [1783]. Вторая работа была переведена на русский язык под названием «Исследования о новой планете».

1057

Инициативы, подобные организации публичных лекций, предпринимались и в других местах, например в Московском университете, где не обязательно было ограничивать себя русским языком и поэтому лекции читали также по-немецки и по-латыни, см.: Смагина. Публичные лекции Санкт-Петербургской академии наук. С. 19, 25.

1058

В результате организации этих лекций на русском языке появилось некоторое количество работ в русском переводе, что расширило русскую терминологию в этой области. Некоторые из этих работ были переведены с французского, например труд Ж. А. Ж. Кузена (J. A. J. Cousin) «Traité de calcul différentiel et de calcul integral» был переведен на русский С. Е. Гурьевым как «Дифференциальное и интегральное исчисление» (1801), см.: Смагина. Публичные лекции Санкт-Петербургской академии наук. С. 20–22.

1059

Первый том новой серии вышел только в 1809 году, после перерыва в несколько лет.

1060

Уставы Российской академии наук. С. 83, 320.

1061

Басаргина Е. Ю. Проекты академической реформы 1855–1917 гг. СПб., 2013. С. 46–47.

1062

Ламанский В. И. Еврейская коллекция и непременные секреты «Академии наук» // Голос: газета политическая и литературная. 1866. № 77–78 (1–2). Цит. по: Басаргина. Проекты академической реформы. С. 48. Высказывания Ламанского относятся к 1866 году.

1063

Более подробно на этом мы остановимся в первом разделе главы 7.

1064

Напр.: Lexell A. J. Recherches et calculs sur la vraie orbite elliptique de la Comète de l’ an 1769 et son tems périodique, executées sous la direction de Mr. Leonhard Euler. St-Pétersbourg, 1770.

1065

Sten J. A Comet of the Enlightenment: Anders Johan Lexell’ s Life and Discoveries. Basel, 2014. P. XI, XII, 8, 114.

1066

Voyage Académique // Acta Academiæ Scientarum Imperialis Petropolitanae. 1780. № 2. P. 109–110.

1067

Pallas P. S. Observations sur la formation des montagnes et les changemens arrivés au globe, particulièrement à l’ égard de l’ Empire Russe / Lues à l’ Assemblée publique de l’ Académie Impériale des sciences de Russie du 23 juin, 1777 que monsieur le comte de Gothland daigna illustrer de sa présence, par P. S. Pallas, académicien de Pétersbourg, membre de l’ Académie roiale de Stokholm, de celle d’ Allemagne, et de Societés de Londres, de Berlin et économique de Russie. St-Pétersbourg, [1777].

1068

Euler L. Lettres à une princesse d’ Allemagne sur divers sujets de physique et de philosophie. 3 vol. St-Pétersbourg, 1768–1772. Эти письма выдержали несколько редакций и были переведены на несколько европейских языков. На основе трудов Эйлера другой петербургский ученый впоследствии написал учебник алгебры для кадетов на французском языке, см.: Fuss N. Leçons d’ algèbre à l’ usage du Corps Impérial des Cadets nobles / Tirées des Elemens d’ Algèbre de feu M. Léonard Euler par Nicolas Fuss. St-Pétersbourg, 1791. Большинство работ Эйлера, опубликованных в записках Берлинской академии наук (выходивших с 1740-х годов на французском языке), судя по всему, были написаны им по-французски, потому что, в отличие от некоторых других его работ, они не сопровождаются пометой «traduit». См., напр.: Histoire de l’ Académie royale des sciences et belles lettres [1747–1755]. Berlin, 1749–1757.

1069

См. аналитический каталог переписки Эйлера: Euler L. Leonhard Euler. Briefwechsel: Beschreibung, Zusammenfassung der Briefe und Verzeichnisse / Hrsg. von A. P. Juškevič, V. I. Smirnov, W. Habicht. Basel, 1975. См. также: Die Berliner und die Petersburger Akademie der Wissenschaften im Briefwechsel Leonhard Eulers / Hrsg. von A. P. Juškevič, E. Winter. Bd. 1–3. Berlin, 1959, 1961, 1976.

1070

Это видно по тому, как дипломаты пользовались французским при написании воспоминаний о своей профессиональной деятельности. См., например, воспоминания Петра Сабурова, российского посла в Берлине, написанные живым, правильным французским языком, неотличимым от языка носителя: АВПРИ. Ф. 339. Оп. 81. Д. 1–3. Эти воспоминания были опубликованы в английском переводе, см.: Saburov P. The Saburov Memoirs: or, Bismarck and Russia. Being Fresh Light on the Leagues of the Three Emperors, 1881. Cambridge, 1929 (новое изд. 2012).

1071

О том, как использовали европейские франкоязычные журналы для популяризации российских достижений, см. третий раздел главы 7.

1072

Rjéoutski V. Le français des scientifiques en URSS // La linguistique urbaine en Union soviétique, Cahiers de l’ ILSL. 2014. № 39. P. 37–48. Много материалов по этой теме находится в архиве Андре Мазона в Институте Франции.

1073

Об уровне грамотности среди провинциальных чиновников, находящихся на государственной службе, см.: Глаголева О. Е. «Грамоте и писать обучен». Образование детей русского провинциального дворянства во второй половине XVIII века // Глаголева О. Е., Ширле И. (Ред.). Культура и быт дворянства в провинциальной России XVIII века. М. (в печати).

1074

См. четвертый раздел главы 3.

1075

См. обзор обучения французскому в России в начальном разделе главы 2.

1076

Barta P. I., Powrie P. Introduction: Being In-Between // Peter I., Barta P. I., Powrie P. (Eds). Bicultural Literature and Film in French and English. N. Y.; London, 2016. P. 1.

1077

Fishman. Who Speaks What Language to Whom and When?

1078

Основополагающими работами о такого рода текстах являются: Gretchanaia E., Viollet C. «Si tu lis jamais ce journal…» Diaristes russes francophones 1780/1854. Paris, 2008; Гречаная. Когда Россия говорила по-французски.

1079

Cerman I. Aristocratic Francophone Literature in Bohemia // Rjéoutski, Offord, Argent (Eds). European Francophonie. P. 209–238, здесь p. 219–220.

1080

Östman. French in Sweden in the Seventeenth, Eighteenth and Nineteenth Centuries. P. 273–306, особенно p. 290–291, 299–300; Cerman. Aristocratic Francophone Literature in Bohemia. P. 221–223; Böhm M. The Domains of Francophonie and Language Ideology in Eighteenth– and Nineteenth-Century Prussia // Rjéoutski, Offord, and Argent (Eds). European Francophonie. P. 175–207. P. 194–196.

1081

Östman. French in Sweden. P. 283.

1082

Schönle A. Authenticity and Fiction in the Russian Literary Journey, 1790–1840. Cambridge, MA; London, 2000. P. 230–231, n. 57.

1083

Литературные мечтания // Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 1. М., 1953. С. 20–104, см. особенно с. 22. На изменение представления о «литературе» указывает то, что Белинский использует слово «литература», а не «словесность», которым в XVIII – начале XIX века писатели обычно обозначали совокупность национальных литературных текстов.

1084

Переход от любительского аристократического интереса к литературному творчеству, выражавшемуся в основном в создании приватных образцов эго-письма, к профессиональной публичной литературной деятельности лишь с оговорками можно назвать последовательным. Дворяне и дворянские семьи продолжали создавать любительские произведения несмотря на то, что в середине XIX века литературное сообщество и интеллигенцию интересовала по большей части профессиональная разновидность литературы.

1085

О напряжении в салонной культуре, вызванном разобщенностью литературного сообщества в эпоху правления Николая I, писал Лотман в: Лотман. Русская литература на французском языке. С. 366–367.

1086

Подобные тексты, написанные на французском, составляют весьма значительную часть франкоязычного корпуса российских текстов, особенно в период после первой трети XIX века, который не рассматривает Гречаная. Когда Россия говорила по-французски.

1087

См. последний раздел главы 2.

1088

Письма, написанные по-французски (или переведенные с немецкого на французский) в качестве учебных упражнений учениками Сухопутного шляхетного кадетского корпуса, содержат следующие показательные примеры эпистолярных формул: «J’ai l’ honneur de vous presenter cette marque de ma soumission» [Имею честь представить вам знак моего послушания], «je vous supplie très humblement de m’honorer de <…>» [смиренно прошу вас почтить меня честью <…>], «C’est avec cette confiance, Monsieur que je vous prie d’ agréer <…>» [С доверием прошу вас, милостивый государь, принять <…>], «Puisque mon malheur me prive des occasions de vous servir <…>» [Поскольку, к несчастью, я лишен возможности служить вам <…>] и т. д. (РГАДА. Ф. 177 (1739). Д. 70. Л. 17, 27).

1089

Rabutin R. comte de Bussy. Les Lettres de messire Roger de Rabutin, comte de Bussy, Lieutenant General des Armées du Roi, et Mestre de Camp General de la Cavalerie Françoise et Etrangere. Paris, 1698. Экземпляр этой книги был в библиотеке князя Ивана Щербатова (теперь в РНБ: 6.58.11.10). Ее также использовали в Академии наук на занятиях по французскому языку в 1736 году: Материалы для истории Императорской Академии наук: В 10 т. СПб., 1885–1900. Т. 2. С. 736.

1090

Rousseau J.-J. Lettres de deux amans, habitans d’ une petite ville au pied des Alpes, recueillies et publiées par J.-J. Rousseau. Amsterdam, 1761.

1091

Письмовник, содержащий разные письма, прошения, записки <…> (1788, 1789, 1793); Полный письмовник или всеобщий секретарь <…> (1812–1813, 1827–1828); Новейший, самый полный и подробный письмовник, или Всеобщий секретарь <…> (1812–1813, 1815, 1822).

1092

Русские письмовники не столь часто встречаются в библиотеках российских дворян: см. Joukovskaïa A. La naissance de l’ épistolographie normative en Russie. Histoire des premiers manuels russes d’ art épistolaire // Cahiers du monde russe. 1999. 40:4. P. 679–680. См. также: Tipton J. Code-Switching in the Correspondence of the Vorontsov Family // Offord, Ryazanova-Clark, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. P. 135.

1093

Об этой критике см. в главах 8 и 9.

1094

Паперно И. А. О двуязычной переписке пушкинской эпохи // Ученые записки Тартуского государственного университета. Т. 358. 1975. С. 150. Статье И. А. Паперно присущи определенные качества лотмановской школы изучения классической русской культуры. Основываясь на ограниченном количестве цитируемых источников, она делает несколько далекоидущих выводов, заявляя, например, что «для мужского языка французский и русский были двумя кодами бинарной системы», а для женского – «разными элементами одного языка» и что в женских письмах можно чаще встретить «беспорядочное смешение языков». Кроме того, она сосредоточивается по большей части на примерах, имеющих отношение к литературному сообществу. В то же время статью И. А. Паперно, несмотря на краткость, можно назвать программным исследованием двуязычной переписки в царской России. Она содержит много тезисов и соображений, дающих почву для размышлений, и некоторые из этих тезисов подтверждаются нашими примерами. В частности, автор замечает, что поданные государю письма, касающиеся служебных дел, необходимо было писать по-русски; что переход на французский в разговоре между людьми, не равными по социальному положению, свидетельствовал о том, что разговор переключился «в иную систему отношений, где русская табель о рангах не играла никакой роли»; что русский в общении людей одного социального статуса мог выступать как более интимный язык, потому что не был связан с этикетностью (см., однако, наши рассуждения о переписке российских дипломатов А. П. Бутенева и В. П. Титова в шестом разделе главы 5); что французский был языком «ритуализированного общения», а также языком «bon-mots, изящных светских афоризмов».

1095

О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова // Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 34. Последствия привычки писать письма на французском заметны в переписке некоторых знаменитых российских литераторов. Так, в русскоязычных письмах В. А. Жуковского, особенно тех, в которых речь идет о повседневных делах, обнаруживается множество кáлек, оборотов речи и синтаксических конструкций, образованных по правилам французского языка. И. А. Вяткина полагает, что написанные по-русски письма В. А. Жуковского зачастую похожи на перевод французского текста, который он мысленно составил. При этом, рассуждая о более абстрактных понятиях, Жуковский часто переходит на французский. См.: Вяткина И. А. Диглоссия русских маргинальных жанров (домашняя поэзия и эпистолярия В. А. Жуковского). Автореф. дис. канд. филол. ТГУ. Томск, 2007 (без пагинации).

1096

Марасинова Е. Н. Психология элиты российского дворянства последней трети XVIII века (по материалам переписки). М., 1999. С. 98–99.

1097

Это отмечает Lamarche Marrese. «The Poetics of Everyday Behavior» Revisited. P. 729–730 (однако она не использует термин «культурный капитал»).

1098

Ibid. P. 724.

1099

Так утверждается в: Bernstein L. Avdot’ia Petrovna Elagina and Her Contribution to Russian Letters // Slavic and East European Journal. 1996. 40:2. P. 216−217; Ламарш Маррезе спорит с этим мнением в: «The Poetics of Everyday Behavior» Revisited. P. 731. О пушкинских замечаниях по поводу языка Татьяны см. в первом разделе введения.

1100

Lamarche Marrese. «The Poetics of Everyday Behavior» Revisited. P. 736, n. 159.

1101

См.: Berelowitch W. Francophonie in Russia under Catherine II: General Reflections and Individual Cases // The Russian Review. 2015. 74:1. P. 51.

1102

РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 143. Л. 2–2 об. См.: Berelowitch. Francophonie in Russia under Catherine II. P. 51–52.

1103

РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 7221. Л. 7. См.: Berelowitch. Francophonie in Russia under Catherine II. P. 52.

1104

Tipton. Multilingualism in the Russian Nobility.

1105

ГАРФ. Ф. 990. Оп. 1. Д. 31–36, 66–68, 70–72; Оп. 2. Д. 368, 409. Мы признательны Алексе фон Виннинг за сведения о семье Мансуровых.

1106

Вера Александровна по отцу принадлежала к роду обрусевших грузинских князей Чикуановых, а по материнской линии – к роду Разумовских (ее бабушка с материнской стороны была незаконной дочерью графа Петра Кирилловича Разумовского).

1107

Сомов В. А. Вера Александровна Рубинштейн. Письма к родным // Сквирская Т. З. (Ред.). Антон Григорьевич Рубинштейн. Сборник статей. Петербургский музыкальный архив. Т. 13. СПб., 2016. С. 173–245, особенно с. 173–177; несколько оригинальных писем на французском опубликованы в приложении к главе В. А. Сомова (С. 194–245). Еще один пример переписки российских подданных на французском языке во время правления Александра II см. в: Niqueux M. (Dir.). Correspondance en français entre Alexis Konstantinovitch Tolstoï et Boleslav Markévitch (1858–1875): Controverses littéraires et politiques. Lyon, 2015.

1108

В этом абзаце мы во многом опирались на: Baudin. Russian or French? P. 121–122. Тема двуязычия в переписке русских привлекала большее внимание исследователей, чем многие другие аспекты русской франкофонии. В работах Паперно (1975), Майминой (1981) и Дмитриевой (1994) внимание авторов было сосредоточено на переписке мужчин из литературных кругов XIX века. Эта тема занимает важное место в работе Lamarche Marrese (2010), где пересматривается лотмановское понимание дворянской идентичности, и в работе Berelowitch (2015) о русской франкофонии. Можно также отметить недавние исследования Tipton (2015 и 2017), касающиеся переписки представителей разных поколений семьи Воронцовых.

1109

Baudin. Russian or French? P. 121.

1110

В качестве примера можно обратиться к случаю Николая Николаевича Раевского, прославленного русского генерала, который переписывался с дядей, графом Александром Николаевичем Самойловым, занимавшим высокие должности при Екатерине II, исключительно по-русски, хотя они оба владели французским. Раевский был очень близок с дядей, и французский мог казаться неуместным для поддержания столь теплых отношений. Младшему сыну Николаю, с которым он также был очень близок, Раевский тоже писал по-русски. Однако, желая сделать сыну выговор, он переходил на французский. При этом Николай Раевский-младший и его брат писали дяде и родителям по-французски не потому, что их отношения были прохладными, а из уважения. См.: Архив Раевских. 5 т. СПб., 1908–1917. Т. 1. С. 1–8, 11–21 и т. д. (письма Н. Н. Раевского к дяде А. Н. Самойлову), 229–231, 273, 280–281, 287 (Письма Н. Н. Раевского-младшего к отцу), 243 (наставления отца на французском), 246–247, 263, 274–276, 283–286 (Раевский-старший – сыну Николаю), 269–272 (Александр Раевский – отцу) и т. д. Об использовании французского членами этой семьи см.: Клименко К. Проблема французско-русского билингвизма в России в пушкинскую эпоху (на материале корпуса переписки семьи Раевских). Дипломная работа, ЛГУ, 1988.

1111

Лотман. Русская литература на французском языке С. 365. Лотман подтверждает это перепиской А. С. Пушкина.

1112

Dmitrieva N. Pushkin’s Letters in French // Offord, Ryazanova-Clarke, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. P. 179–183.

1113

Ibid. P. 175–176.

1114

См., напр., Архив Раевских. Т. 1. С. 254–257 (Раевский – Пушкину) и 258–261 (Пушкин – Раевскому).

1115

Пушкин добавляет: «Elle m’est plus connue que la nôtre» (Я знаю его лучше, чем наш язык). Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 14. С. 187; Dmitrieva. Pushkin’s Letters in French. P. 176. Заявление Пушкина: «Je vous parlerai la langue de l’ Europe» послужило заглавием переработанного французского издания монографии Е. П. Гречаной о русской франкофонии (2012). Об обращении Чаадаева к французскому в историософских рассуждениях см. в пятом разделе главы 7.

1116

Dmitrieva. Pushkin’s Letters in French. P. 183–186. При этом к Александру I было можно обращаться по-французски, потому что, как предполагает Лотман, «тон равенства светских людей „хорошего общества“ был принят при дворе» (Лотман. Русская литература на французском языке. С. 361). Можно добавить, что В. А. Жуковский, как и Пушкин, писал и по-русски, и по-французски одному из членов царской семьи – императрице Александре Федоровне, жене Николая I. Он прибегал к французскому, когда тема не требовала особенного эмоционального участия или когда писал о трогательных эпизодах из собственной жизни, очевидно считая французский своего рода эмоциональным фильтром, нужным для того, чтобы избавлять императрицу от необходимости показывать глубокие переживания по поводу сказанного в письме. Однако в ситуациях, когда Жуковскому требовалось выразить сочувствие (например, по поводу смерти дочери императора и императрицы), он переходил на русский, который в силу меньшей клишированности казался более подходящим для проявления искренних чувств. Дошедшие до нас черновики писем Жуковского к императрице свидетельствуют о том, что иногда при выборе языка он колебался. См.: Вяткина. Диглоссия русских маргинальных жанров.

1117

Tipton. Multilingualism in the Russian Nobility. P. 49, 99, 129, 152–153, 252.

1118

ГАРФ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 55. Л. 2–2 об.

1119

Следует также отметить, что эпистолярная практика литераторов (которым посвящено значительное количество исследований российской двуязычной переписки, например работы Паперно (1975) и Лотмана (1994)) совсем не обязательно должна совпадать с дворянской эпистолярной практикой в целом. У литераторов, безусловно, были свои эстетические пристрастия, и они зачастую работали над письмами с большой тщательностью. Пушкин относился к некоторым своим письмам как к литературным экспериментам и, прежде чем отправить такое письмо, готовил несколько его вариантов (Dmitrieva. Pushkin’s Letters in French. P. 172–173).

1120

Baudin. Russian or French? P. 122. Обобщающие замечания на этот счет сделал Лотман. Русская литература на французском языке. С. 365–366 и др.

1121

Berelowitch. Francophonie in Russia under Catherine II. P. 53.

1122

Об обращении к французскому с целью намекнуть на дружбу или нечто вроде социального равенства даже в том случае, когда переписка велась между людьми, явно не равными по общественному положению, см. упоминание об отношениях графа А. С. Строганова и учителя его сына Ж. Ромма в пятом разделе главы 2.

1123

Baudin. Russian or French? P. 125–129.

1124

Маймина Е. Е. Стилистические функции французского языка в переписке Пушкина и в его поэзии // Маймин Е. А. (Ред.). Проблемы современного пушкиноведения. Л., 1981. С. 61–63.

1125

Baudin. Russian or French? P. 124.

1126

Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 13. C. 35; Лотман. Русская литература на французском языке. С. 365; Dmitrieva. Pushkin’s Letters in French. P. 186.

1127

О том, как литературное сообщество выражало отношение к смене языков, см. в главах 8 и 9.

1128

Архив князя Воронцова / Под ред. П. И. Бартенева. 40 кн. М., 1870–1895 (далее – АКВ). Кн. 5. С. 200. Курсив во французском тексте взят из оригинала. Полужирный курсив в переводе наш, им отмечены места, которые в оригинале даны кириллицей. Пример переключения кодов в обратном направлении, но с той же целью см. в: Tipton J. Code-Switching in the Correspondence of the Vorontsov Family // Offord, Ryazanova-Clark, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. P. 137. Примеры переключения кодов для передачи чужой речи в пушкинских письмах см.: Dmitrieva. Pushkin’s Letters in French. P. 186–187.

1129

АКВ. Кн. 5. С. 238, 244, 248. Пример из письма, написанного сестрой Е. Р. Дашковой, Елизаветой Романовной, в замужестве Полянской, см.: Там же. Кн. 21. С. 460. Все эти примеры использованы в: Tipton. Code-Switching in the Correspondence of the Vorontsov Family. P. 139–141, другие примеры см. там же, в том числе на p. 148, n. 12–14. Курсив в переводе также наш, им отмечены места, данные в оригинале кириллицей. Похожие примеры из писем Радищева см. в: Baudin. Russian or French? P. 123.

1130

Семен Воронцов использует русское слово «учитель» в транслитерированной форме, чтобы выразить пренебрежение.

1131

Цит. по: Tipton. Code-Switching in the Correspondence of the Vorontsov Family. P. 142, 149, n. 17.

1132

Ibid. P. 137–138. Некоторые примеры переключения кодов в письмах брата Александра Голицына, Михаила, и комментарии к ним см. в: Berelowitch. Francophonie in Russia under Catherine II. P. 53–56.

1133

АКВ. Кн. 32. С. 81. Курсив в переводе наш, как и полужирный курсив, которым выделено слово «шлафрок».

1134

Tipton. Code-Switching in the Correspondence of the Vorontsov Family. Р. 135.

1135

Tipton. Multilingualism in the Russian Nobility. P. 49.

1136

ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Д. 1395.

1137

О социальном значении выбора местоимений см. также в третьем разделе главы 4.

1138

О подобном значении местоимений см. также примеры из произведений Л. Н. Толстого в четвертом разделе главы 9.

1139

Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 13. С. 229, 550. Курсив наш.

1140

Dmitrieva. Pushkin’s Letters in French. P. 187.

1141

Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 13. С. 127. Мы даем наш перевод, поскольку перевод в Полн. собр. соч. А. С. Пушкина (Т. 13. С. 533) не совсем корректен, в нем опущены некоторые элементы и французское vous переведено как «ты». В этой французской приписке Пушкин, возможно, просто следовал установленным правилам или в шутку изобразил тон пустой светской болтовни.

1142

Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 20.

1143

См. особенно главы 5 и 7.

1144

Paperno I. A. What Can Be Done with Diaries? // Russian Review. 2004. 63. P. 561.

1145

Viollet C. Aux frontières de la correspondance: journaux féminins de l’ aristocratie russe (début de XIXe siècle) // Revue de l’ AIRE. 2006. 32. P. 73–76.

1146

Viollet C. À la rencontre des journaux personnels // Cahiers du monde russe. 2009. 50:1. P. 12.

1147

Gretchanaia, Viollet. «Si tu lis jamais ce journal…» P. 28.

1148

Последние замечания касаются мемуаристов, см.: Herold K. Russian Autobiographical Literature in French: Recovering a Memoiristic Tradition (1770–1830). Los Angeles, 1998. P. 3.

1149

Gretchanaia, Viollet. «Si tu lis jamais ce journal…»

1150

Вьолле К., Гречаная Е. П. Дневник в России в конце XVIII – первой половине XIX в. как автобиографическое пространство // Известия АН. Серия литературы и языка. 2002. № 61 (3). С. 19.

1151

Там же. С. 24.

1152

Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 148–149.

1153

Там же. С. 176–177. Другие примеры двуязычных и многоязычных женских дневников см. на с. 177–192.

1154

Gretchanaïa E. P. Mémoires et journaux intimes féminins rédigés en français dans le premier quart du XIXe siècle: aspects religieux et linguistiques // Les Premières Rencontres de l’ Institut européen Est-Ouest. Lyon, 2004. P. 163.

1155

Дневник находится в: ГАРФ. Ф. 279. Оп. 1. Д. 119. В русском переводе опубликован в: Якушкина А. В. Дневник Анастасии Васильевны Якушкиной // Новый мир. 1964. № 12. C. 138–152.

1156

Якушкина. Дневник Анастасии Васильевны Якушкиной. С. 147–148.

1157

Gretchanaia. Mémoires et journaux intimes féminins rédigés en français. P. 163.

1158

Якушкина. Дневник Анастасии Васильевны Якушкиной. С. 143–144.

1159

Савкина И. «Пишу себя»: Автодокументальные женские тексты в русской литературе первой половины XIX века. Тампере, 2001. С. 98–103.

1160

Якушкина. Дневник Анастасии Васильевны Якушкиной. С. 138.

1161

Gretchanaia, Viollet. «Si tu lis jamais ce journal…» P. 49–51.

1162

ГАРФ. Ф. 279. Оп. 1. Д. 119. Л. 1.

1163

Вьолле, Гречаная. Дневник в России. С. 25; Gretchanaia, Viollet. «Si tu lis jamais ce journal…» P. 41; Grečanaja. L’ usage du français et du russe dans les journaux féminins. P. 22.

1164

Якушкина. Дневник Анастасии Васильевны Якушкиной. С. 141.

1165

См. в словаре пословиц русского народа, собранных В. И. Далем (доступен по ссылке: http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/dal/06.php).

1166

ГАРФ. Ф. 573. Оп. 1. Д. 467 (1816? Фр.).

1167

РГАДА. Ф. 1261. Оп. 1. Д. 45 (1854 и без даты, фр., рус.).

1168

Перевод с французского, оригинал см. в: ГАРФ. Ф. 573. Оп. 1. Д. 467. Л. 2.

1169

Один из потомков автора дневника, Николай Георгиевич Бюнтинг, стал губернатором Твери, где был убит в 1917 году.

1170

ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Д. 3135a. Л. 121 об. В дневнике в основном идет речь о военной жизни в походах, но он также включает в себя длинные пассажи о чувствах, в частности о скорби и любви, и рассказы о повседневных занятиях.

1171

Dupaty Ch. M. Lettres sur l’ Italie en 1785. Paris: De Senne, 1788.

1172

РГАДА. Ф. 1278. Оп. 4. Д. 77 (Дневник Александра Сергеевича Строганова о его путешествии); Алексей [но на самом деле Александр] Куракин. Souvenirs d’ un voyage en Hollande et en Angleterre par le P. A. K. durant les années 1770, 1771 et 1772; НИОР РГБ. Ф. 64. К. 113. Д. 3 (Заметки Бориса Голицына о путешествии по Италии 1791–1792, фр., ит.). См. также дневник Павла Строганова о путешествии за границу в 1785 году (РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Д. 345), начало французского дневника о путешествии по России (ОР ИРЛИ. Ф. 196. Оп. 1. Д. 19 (1819)), недатированный дневник одного из членов семьи Самариных (возможно, Федора Васильевича Самарина (1784–1853), отца славянофила Юрия Федоровича Самарина) о путешествии в Германию, Швейцарию и Италию (РГАДА. Ф. 1277. Оп. 1. Д. 144) и дневник князя Алексея Андреевича Голицына «Relation de mes divers voyages» (ОР РНБ. Fr. Q.IV. № 198/1). О первых трех и о последнем авторе см.: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 140–146.

1173

Письма из второго заграничного путешествия (1777–1778) // Фонвизин Д. И. Собрание сочинений / Под ред. Г. П. Макогоненко: В 2 т. М.; Л., 1959. Т. 2. С. 412–495. Хотя «письма» не были опубликованы при жизни Фонвизина, он явно рассчитывал на широкий круг читателей.

1174

Дашкова Е. Р. Путешествие одной российской знатной госпожи по некоторым английским провинциям // Дашкова Е. Р. О смысле слова «воспитание». Сочинения, письма, документы / Сост., вступ. ст., примеч. Г. И. Смагиной. СПб., 2001. С. 95–112.

1175

Бобринский А. Г. А. Г. Бобринский. Дневник. 1779–1786 // Козлов С. А. Русский путешественник эпохи Просвещения. Т. 1. СПб., 2003. С. 356–447. См.: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 163–164.

1176

Murphy E. Russian Noblewomen’s Francophone Travel Narratives (1777–1848): The Limits of the Use of French // Offord, Ryazanova-Clarke, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. P. 111–112.

1177

Murphy. Russian Noblewomen’s Francophone Travel Narratives. P. 110, 115, 116.

1178

Ibid. P. 104.

1179

Ibid. P. 107–110.

1180

Herold. Russian Autobiographical Literature in French. P. 7.

1181

Екатерина II написала четыре варианта мемуаров, которые относятся к 1756 году, началу 1760-х, 1771 и 1791 годам. Впервые они были опубликованы А. И. Герценом в его лондонской Вольной русской типографии под заглавием «Записки императрицы Екатерины II». Все четыре варианта текста были опубликованы в: Сочинения императрицы Екатерины II. СПб., 1907. Т. 12. О литературном контексте этого произведения, источниках, аллюзиях и «нарративных стратегиях» Екатерины см.: Вачева А. Потомству Екатерина II. София, 2015.

1182

Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 193, 194.

1183

Там же. С. 199.

1184

Там же. С. 197.

1185

Эти слова принадлежат А. Вачевой, которой мы благодарны за замечания, которыми она поделилась с нами в личном общении.

1186

Greenleaf M. Performing Autobiography: The Multiple Memoirs of Catherine the Great // The Russian Review. 2004. 63:3. P. 409. Следует также отметить, что Екатерина писала небольшие пьесы на французском языке. Эти драматические пословицы («proverbes») были написаны в конце 1780-х годов на злобу дня для представления в Эрмитаже или личных покоях императрицы в избранном франкоязычном обществе, куда входили такие видные иностранцы, как французский посол граф Луи Филипп де Сегюр. Среди них были: «Un Tiens vaut mieux que deux tu l’ auras» (1787), «Les Flatteurs et les flattés» (1788), «Le Voyage de Monsieur Bontemps» (1788) и «Il n’y a pas de mal sans bien» (также 1788). См.: Сочинения императрицы Екатерины II. Т. 4. См. также: O’Malley L. D. The Dramatic Works of Catherine the Great: Theatre and Politics in Eighteenth-Century Russia. Aldershot, 2006, и Evstratov A. Les Spectacles francophones à la cour de Russie (1743–1796): l’ invention d’ une société. Oxford, 2016. P. 235–238.

1187

Herold. Russian Autobiographical Literature in French. P. 118.

1188

Ibid. P. 139. Произведение Дашковой было сначала опубликовано по-английски под названием «Memoirs of the Princess Daschkaw» (1840). Оригинальная версия ее мемуаров на французском языке была впервые издана под заглавием «Mon Histoire», в АКВ. Кн. 21 (1881). С. 3–365. Содержательный анализ публичного и приватного образов себя, которые создавала Дашкова, см. в: Heldt B. Terrible Perfection: Women and Russian Literature. Bloomington; Indianapolis, 1987. P. 69–76; этот анализ является частью более широкого исследовательского материала об автобиографических произведениях российских женщин (P. 64–102).

1189

Chichagov P. V. Mémoires de l’ amiral Tchitchagoff (1767–1849) avec une notice biographique. D’ après des documents authentiques. Leipzig, 1862; Rostopchin F. V. La vérité sur l’ incendie de Moscou. Paris, 1823; Воронцов М. С. Автобиография // Бартенев П. И. (Ред.). Архив князя Воронцова: В 40 кн. М., 1870–1895; Кн. 37. С. 1–102. Об этих текстах см. в: Herold. Russian Autobiographical Literature in French. P. 129, 144–145.

1190

Herold. Russian Autobiographical Literature in French. P. 152.

1191

Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 204. Между тем эти мемуары не были предназначены для широкой публики, хотя Воронцов предполагает наличие у них некоего читателя, критикуя свою «négligence de style» («небрежность стиля»), то есть используя клише, целью которого было показать искренность автора. См.: Там же. С. 203.

1192

Herold. Russian Autobiographical Literature in French. P. 208. О постоянном использовании авторами французского в середине XIX века с целью донести свои оппозиционные взгляды (как и взгляды монархические) до европейского читателя см. особенно в двух последних разделах главы 7.

1193

Gretchanaïa E. P. Fonctions des citations littéraires dans les albums féminins russes rédigés en français (fin du XVIIIe – début du XIXe siècle) // Brouard-Arends I. (Dir.). Lectrices d’ Ancien Régime. Rennes, 2003. P. 431–439.

1194

Gretchanaïa. Fonctions des citations littéraires dans les albums féminins russes rédigés en français. P. 438. Существовали также музыкальные компиляции, например альбом 1834 года, принадлежавший Прасковье Бартеневой, который содержит отрывки разных жанров на разных языках (в частности, русские молитвы и народные песни, а также французские и итальянские романсы, в соответствии с модой того времени). ОР РНБ. Ф. 48. Д. 2.

1195

Вацуро В. Э. Литературные альбомы в собрании Пушкинского Дома (1750–1840-е годы) // Муратова К. Д. (Ред.). Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1977 год. Л., 1979. С. 8.

1196

РО ИРЛИ. Р. 1. Оп. 42. Д. 76.

1197

Там же. Д. 36. Вацуро. Литературные альбомы в собрании Пушкинского Дома. С. 7.

1198

РО ИРЛИ. Р. 1. Оп. 42. Д. 76.

1199

ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Д. 1115.

1200

Там же. Л. 66, 66 об.

1201

Там же. Л. 73.

1202

Hammarberg G. Flirting with Words: Domestic Albums, 1770–1840 // Goscilo H., Holmgren B. (Eds). Russia, Women, Culture. Bloomington, 1996. P. 300. Работа Г. Хаммарберг содержит обширный материал об этом жанре.

1203

См. третий раздел главы 4.

1204

О том, что тексты, которые писали на французском языке, могли служить средством присоединения России к Европе и создания их общего прошлого, пишет Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 23.

1205

Там же. С. 10.

1206

Lilti. Le monde des salons. P. 178–181.

1207

Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 46–47.

1208

Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 11.

1209

Роман «Voyage de l’ île d’ Amour», в переводе В. К. Тредиаковского «Езда в остров любви» (1730), доступен по ссылке: http://az.lib.ru/t/talxman_p/text_1663_le_voyage_a_lile_damour-oldorfo.shtml. О галантном языке, источником которого для России XVIII века стал этот роман, а также переработанный А. В. Храповицким «Любовный лексикон» (1768) Дрё дю Радье («Dictionnaire d’ amour» (1741)), см. в: Zhivov. Love à la mode. Большое внимание переводу романа Тальмана Тредиаковским и связанным с этим вопросам уделено в: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 36–58. Гречаная даже предполагает, что успех книги Тредиаковского способствовал распространению французского в России (Там же. С. 58. Сн. 95).

1210

Помимо французких стихотворений, одно было на латыни, остальные – на русском языке. См. также: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 58–77.

1211

Berelowitch. Francophonie in Russia under Catherine II. P. 50.

1212

Chouvalov A. P. Épître de Mr le comte Schowalow à Mr de Voltaire // Journal Encyclopédique. 1 octobre 1765. P. 121, и Idem. Vers d’ un russe à M. de la Harpe, à l’ occasion d’ un fragment de son Épître sur le Luxe, cité dans le Mercure du mois de Mars de cette année // Mercure de France. 1773. Juillet. Vol. 1. P. 49–50. Об этих стихах и об ответах на них Вольтера и Лагарпа см.: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 87–90.

1213

Более подробно о том, как с помощью разных текстов на французском языке русские пытались представлять свои национальные интересы, см. в главе 7.

1214

Chouvalov A. P. Épître à Ninon Lenclos. Par M. le comte de Schouvaloff, chambellan de l’ impératrice de Russie // Journal Encyclopédique. 1774. Mai. P. 501–503. Перевод наш. Об этом стихотворении см.: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 90–93. О французских текстах Шувалова, которые мы сейчас могли бы отнести к культурной пропаганде со стороны России, см. во втором разделе главы 7.

1215

Vers sur la mort de S. A. I. Mad. La Grande Duchesse de Russie. Стихотворение напечатано в приложении к: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 321; см. также комментарии к нему Гречаной на с. 95–96.

1216

Beloselsky, Prince. Épître du Prince de Beloselsky, Russe, à M. de Voltaire // Mercure de France. 1775. Mai. P. 176–177.

1217

Volkonski A. Introduction // Volkonsky Z. Œuvres choisies de la Princesse Zénéide Volkonsky. Paris; Karlsruhe, 1865. P. viii.

1218

Épître aux francais // Beloselsky, Prince. Poésies françoises d’ un Prince étranger. Paris, 1789. P. 11. Перевод наш. Об упомянутых нами французских стихах Белосельских см.: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 103–106.

1219

Épitre aux François. S. l., 1802. P. 22–24; см.: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 112.

1220

Beloselsky, Prince. De la Musique en Italie. Par le Prince de Beloselsky, de l’ Institut de Bologne. La Haye, 1778. 12 n., 16 n.

1221

Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 263–264.

1222

La Vie de Marcus Porcius Caton surnommé d’ Utique. НИОР РГБ. Ф. 64. К. 79. Д. 11. См.: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 250.

1223

Épitre Dédicatoire à la Jeune Noblesse Russe. НИОР РГБ. Ф. 64. К. 79. Д. 11. Однако сама работа о Катоне до нас не дошла; возможно, она так и не была написана.

1224

Mercure de France. 20 février 1790. P. 85–89.

1225

Golitsyn B. V. Aurore, Diogène et Glycère // Almanach littéraire ou Étrennes d’ Apollon. Vol. 4. Paris, 1788. P. 1–6. См.: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 259–260.

1226

Mercure de France. 1788. Novembre 8. P. 78–84, переводы на p. 84–88; и 1788. Novembre 15. P. 132–137. Знания Голицына не ограничивались французской и английской литературой; он также писал о немецком авторе Иоганне-Каспаре Рисбеке, также известном как Гаспар Рисбек (Ibid. 1788. Juillet 12. P. 97–102).

1227

«De l’ influence des événements sur la formation d’ une Constitution» (1790). НИОР РГБ. Ф. 64. К. 113. Д. 2; Опубл. в: Ржеуцкий В. С., Чудинов А. В. Русские «участники» Французской революции // Французский ежегодник 2010. М., 2010. С. 192–236 (французский оригинал и русский перевод). Об этом тексте см.: Там же. С. 39–42.

1228

Beloselsky, Prince. Dianyologie, ou Tableau philosophique de l’ entendement. Dresde, 1790; др. изд.: 1791.

1229

Golitsyn D. A. Traité ou description abrégée et méthodique des minéraux. Neuwied, 1794; 2 éd. Paris, 1801, и Idem. De l’ esprit des économistes ou les économistes justifiés d’ avoir posé par leurs principes les bases de la révolution française <…>. Brunswick, 1796. Каждое из этих сочинений по объему превышает 200 страниц. Некоторое представление о многообразии освещенных в них вопросов можно получить, обратившись к названиям глав второго трактата, где упоминаются собственность, налогообложение, финансы, торговля, монополизм, население, нищета, дворянские привилегии, третье сословие, законодательство, преступление и наказание, религия, образование, деспотизм и национальный характер. Об обширных связях Д. А. Голицына с французской литературной и интеллектуальной элитой, особенно с Д. Дидро, см. в: Dulac G. La France de 1768 vue par un diplomate russe: échos de Diderot dans cinq dépêches du prince Dmitri Alekseevitch Golitsyn // Dulac G., Karp S. (Eds). Les Archives de l’ Est et la France des Lumières. Vol. 2. Ferney-Voltaire, 2007. P. 537–557.

1230

Golovkine A., comte. Mes idées sur l’ éducation du sexe, ou précis d’ un plan d’ éducation pour ma fille. Mannheim; London, 1778.

1231

Известно, что Кантемир написал два коротких стихотворения на французском языке: четверостишие о «критике» («Vers sur la critique») и состоящий из восьми строк «Madrigal à Madame duchesse d’ Aiguillon». (Мадам д’ Эгийон была аристократической писательницей и покровительницей искусств, которая ободряла смертельно больного Кантемира в Париже. Ей Кантемир также посвятил французское издание своих сатир.) Эти стихотворения приводятся в: Lozinskij G. Le prince Antioche Cantemir poète français // Revue des études slaves. 1925. 5:3–4. P. 241, 242. О Кантемире как дипломате см. в третьем разделе главы 5.

1232

См. его «Stances» (1814), «Mon portrait» (1814), «Couplets» (1816–1817), «Tien et mien, – dit Lafontaine» (1819), «A son amant Eglé sans résistance» (1821), «J’ai possédé maîtresse honnête» (1821) и «Quand au front du convive, au beau sein de Délie» (1825) в: Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 89, 90–91, 285–286; Т. 2. Ч. 1. С. 205, 207, 376. Большинство этих стихотворений юношеские и по этой причине могут считаться экспериментальными.

1233

Ode à l’ occasion de la paix conclu entre la Russie et la Porte Ottomane <…> // Капнист В. В. Собрание сочинений: В 2 т. М.; Л., 1960. Т. 1. С. 683–686.

1234

Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 235–236.

1235

О вкладе Ханыкова и Василия Пушкина в «альбомную культуру» см. в: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 16, 235–244. Некоторые стихотворения Ханыкова приведены Гречаной там же. С. 349–354; см. также примеры стихов Василия Пушкина на с. 354–358.

1236

Epigramme sur Mr. N. A. Lwoff, Epigramme assez pour faire le portrait de N. A. Lwoff par la rime «-age» и Mon épitaphe // Хемницер И. И. Полное собрание сочинений / Под ред. Н. Л. Степанова, Л. Е. Боброва, В. Е. Вацуро. М.; Л., 1963. С. 257–258.

1237

[Golenishchev-Kutuzov]. Poésies d’ un Russe; см. в: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 16.

1238

Saint-Maure É. de. Anthologie russe, suivie de poésies originales, dédiée à S. M. l’ empereur de toutes les Russies <…>. Paris, 1823. P. XXIX. См.: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 21.

1239

Staël Mme de. De l’ Allemagne. 5 vol. Paris, 1958–1960. Vol. 1. P. 147.

1240

Вяткина. Диглоссия русских маргинальных жанров.

1241

Bariatinskoy Prince A. Quelques heures de loisir à Toulchin. M., 1824.

1242

Напр., Лермонтов М. Ю. «Non, si j’en crois mon espérance» (1832?); «Quand je te vois sourire» (дата создания неизвестна; не опубликовано при жизни Лермонтова) и «L’ attente» (1841?) // Лермонтов М. Ю. Избранные произведения. М.; Л., 1964. Т. 1. С. 269; Т. 2. С. 99, 82; Тютчев Ф. И. «Nous avons pu tous deux, fatigués du voyage» (1838); «Que l’ homme est peu réel, qu’aisément il s’efface!» (1842); «Quel don lui faire au déclin de l’ année?» (1847); «Un ciel lourd que la nuit bien avant l’ heure assiège» (1848); «Comme en aimant le coeur devient pusillanime» (начало 1850-х); «Vous, dont on voit briller, dans les nuits azures» (1850) и «Des premiers ans de votre vie» (1851) // Тютчев Ф. И. Полное собрание сочинений и писем / Под ред. Н. Скатова и др.: В 6 т. М., 2002–2004. Т. 1. С. 182, 192, 195–196, 202, 217; Т. 2. С. 23, 28. О Тютчеве см. также в шестом разделе главы 7.

1243

[Labenskii] J. P. Poésies, par Jean Polonius. Paris, 1827; Idem. Empédocle, vision poétique, suivie d’ autres poésies, par Jean Polonius. Paris, 1829; Idem. Érostrate, poème, par M. X. Labensky. Paris, 1840.

1244

Mestscherski E. Les Boréales, par B. de G. et le prince Elim Mestscherski. Paris, 1839; Idem. Les Roses noires. Paris, 1845. О французских стихах Мещерского см.: Мазон А. Князь Элим // Литературное наследство. 1937. Т. 31–32. С. 406–421. В отличие от Лабенского, Мещерский также писал по-русски. Высказывания Мещерского о положительной роли России в жизни Европы в 1830-х см. в упомянутой выше статье А. Мазона, см. также: Mazon A. Deux russes écrivains français. Paris, 1964, и Мильчина В. А. Россия и Франция. СПб., 2004. С. 352–355.

1245

Mestscherski E. Les poètes russes traduits en vers français par le prince Elim Mestscherski. 2 vol. Paris, 1846.

1246

А. Мазон характеризует поэзию Мещерского как необычное выражение русского мистицизма в духе французской романтической поэзии 1830-х годов. См.: Мазон. Князь Элим. С. 409.

1247

Pavlof C. Les Préludes. Paris, 1839; стихи Павловой см. на p. 87–98. Среди поэтов, стихи которых Павлова перевела для своей антологии, были Пушкин и Жуковский. О Павловой см.: Kelly C. A History of Russian Women’s Writing, 1820–1992. Oxford, 1994. P. 93–107.

1248

Ulybysheva. Épines et lauriers suivis du Juif errant (1845) и Journal d’ une solitaire (1853). Эти произведения цитируются в: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 17.

1249

Mes mémoires ou moi au naturel, écrits en dix minutes, текст доступен по ссылке: http://www.miscellanees.com/r/rostop01.htm. Рус. пер.: Ростопчин Ф. В. Ох, французы! / Сост., вступ. ст., примеч. Г. Д. Овчинникова. М., 1992. С. 222–223. Подробнее о многочисленных печатных источниках, в которых был опубликован этот текст, см. сноску 28 в публикации: Offord D., Rjéoutski V. French in the Nineteenth-Century Russian Salon: Fiodor Rostopchin’s «Memoirs». URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Fiodor%20Rostopchin%20introduction.pdf, на которую мы будем опираться в этом разделе.

1250

Бобринская была вдовой Алексея Григорьевича Бобринского – незаконного сына Екатерины II и Григория Орлова, упомянутого в третьем разделе этой главы. Историю создания «записок» рассказывает П. А. Вяземский в статье «Характеристические заметки и воспоминания о графе Ростопчине». С. 75.

1251

Спустя несколько дней после публикации в «Le Temps» записки были перепечатаны другими газетами (в том числе в Брюсселе, Лионе, Орлеане и Страсбурге).

1252

Memoirs of the Count Rostoptchine, written in Ten Minutes // The Athenæum. 1839. № 617. P. 630.

1253

Евгений Онегин. Глава 1. Строфа 4 // Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 6.

1254

Вяземский П. А. Характеристические заметки и воспоминания о графе Ростопчине // Русский архив. 1877. Т. 2. Вып. 5. С. 74.

1255

Martin. Romantics, Reformers, Reactionaries. P. 126.

1256

О его галлофобных текстах см. в предпоследнем разделе главы 8, где мы также рассматриваем парадоксальный случай дворянина конца XVIII – начала XIX века, который осуждал галломанию и все же обращался к французскому языку для различных целей.

1257

В настоящее время существует большое количество исследований, посвященных писательской деятельности женщин в России, где, конечно, затрагивается вопрос о трудностях, с которыми сталкивались женщины в литературном мире. Большой вклад в эту область внесли работы, на которые мы опирались при написании этой главы, в том числе исследование C. Kelly (1994), словарь под редакцией Ledkovsky, Rosenthal, Zirin (1994), а также издания, подготовленные R. Marsh (1996), W. Rosslyn и A. Tosi (2007). О периоде с 1760-х по 1820-е годы см. также: Kelly. Sappho, Corinna, and Niobe. Существует также антология женских автобиографических текстов Clyman, Vowles (Eds). Russia through Women’s Eyes, которая не охватывает любительскую литературу на французском языке, о которой шла речь в этой главе. (Однако во введении составители говорят о женских автобиографиях 1700–1855 годов, см. c. 12–22.) Автобиографические произведения женщин второй половины XIX века, представленные в этой антологии, относятся к литературной традиции на родном языке. О позднем примере женской автобиографии на французском, дневниках эмигрантки Марии Константиновны Башкирцевой (1860–1884), опубликованных в 1880-х годах, см. с. 41–42.

1258

Словарь русских писателей XVIII века. Т. 2. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=460 (последнее обращение – 05.06.2021).

1259

Там же. Т. 1. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=460 (последнее обращение – 05.06.2021).

1260

Примерами могут послужить Александра Леонтьевна Магницкая и ее сестра, Наталья Леонтьевна Магницкая, которые публиковали свои стихи. См.: Словарь русских писателей XVIII века. Т. 2. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=965 и http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=998 (последнее обращение – 05.06.2021).

1261

Хвостова. «Камин» и «Ручеек». См. статью А. А. Костина в: Словарь русских писателей XVIII века. Т. 3. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx? tabid=10381 (последнее обращение – 05.06.2021).

1262

Там же. Т. 3. См.: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=10381 и http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=1065 (последнее обращение – 05.06.2021).

1263

О Хвостовой см. особенно статью А. А. Костина в: Словарь русских писателей XVIII века. Т. 3. http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=10381 (последнее обращение – 05.06.2021).

1264

Как, например, в случае Екатерины Михайловны Голицыной. См.: Словарь русских писателей XVIII века. Т. 1. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=714 (последнее обращение – 05.06.2021).

1265

Словарь русских писателей XVIII века. Т. 1. См. биографические статьи об этих женщинах в электронной версии словаря: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=460 (последнее обращение – 05.06.2021). Оригинальное название произведения Буасси «Le françois à Londres». Е. П. Демидова, вероятно, написала роман на французском языке «Zelmire, ou La Prisonnière turque», но текст был утерян.

1266

См.: Rosslyn W. Conflicts over Gender and Status in Early Nineteenth-Century Russian Literature: the Case of Anna Bunina and Her Poem Padenie Faetona // Marsh R. (Ed.). Gender and Russian Literature: New Perspectives. Cambridge, 1996. P. 58–59.

1267

О масонских ложах см. во втором разделе главы 4.

1268

Kelly. A History of Russian Women’s Writing. P. 36–38. Преобладание мужчин сохранялось в философских и литературных кружках, где в 1840-е годы происходило формирование интеллигенции: такие ключевые источники для изучения этой среды, как «Былое и думы» А. И. Герцена, «Замечательное десятилетие» П. В. Анненкова и личная переписка Белинского и Боткина, производят впечатление закрытого мужского клуба, в котором все пламенные проявления любви, симпатии и товарищеских чувств были адресованы соратникам-мужчинам.

1269

Kelly. A History of Russian Women’s Writing. P. 33.

1270

Карамзин. Письма русского путешественника. С. 531.

1271

Макаров П. И. Новые книги. Матери соперницы, или Клевета. Сочинение Госпожи де Жанлис. М., 1803 г. В 6 ч., в 12 д. // Московский Меркурий. Ч. 4. № 11. С. 122.

1272

Вигель. Записки. Т. 1. С. 275.

1273

Там же. С. 329.

1274

De la littérature russe // Mestscherski. Les poètes russes traduits en vers français. P. li – liii. Эта речь была также опубликована отдельным изданием в 1830 году (см. в списке библиографии под фамилией «Мещерский»). Athenæum в Марселе был своего рода академией, где читались открытые лекции на разные темы.

1275

См. введение и второй раздел этой главы.

1276

Kelly. A History of Russian Women’s Writing. P. 8; курсив Келли. См. также p. 21–22.

1277

Ibid. P. 53. Подробнее об отношении к занятию женщин литературой и статусе женского литературного творчества в конце XVIII – начале XIX века см. в: Rosslyn W. Conflicts over Gender and Status in Early Nineteenth-Century Russian Literature. См. особенно p. 55–59.

1278

Нельзя, однако, утверждать, что предубеждение против женщин осталось в прошлом даже в 1820–1830-е годы, когда литературная деятельность и журналистика в России становились более профессиональными, писательницы уже не казались чем-то удивительным и гораздо смелее предлагали свои произведения издателям и литературным журналам. Некоторые литераторы продолжали их критиковать. Например, в повести, озаглавленной «Женщина-писательница» (1837), Николай Николаевич Веревкин, писавший под псевдонимом Рахманный, изобразил женщину как низшее в интеллектуальном плане существо с ограниченной социальной ролью. По мнению Веревкина, только у мужчин достаточно таланта, чтобы заниматься беллетристикой. Более того, занятия литературой, как он считает, меняют физиологию женщин, превращая их в чудовищ (sic). И наконец, желание издаваться неестественно для женщин, так как их главное предназначение – воспитывать детей (Рахманный. Женщина-писательница // Библиотека для чтения. Т. 23. Ч. 1. 1837. C. 15–134). См. анализ этой повести в: Савкина И. Провинциалки русской литературы (женская проза 30–40-х годов XIX века). Вилхелмсхорст, 1998 (глава 1). В. Г. Белинский в 1840 году также сделал несколько легкомысленных обобщений о разнице между мужской и женской природой, заявив о том, что женщина не может быть великим поэтом (Повести Марьи Жуковой // Белинский. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 115).

1279

Мы еще вернемся к этой теме в конце раздела.

1280

Golovkina E. I. Elisabeth de S, ou l’ Histoire d’ une russe écrite par une de ses compatriotes. 3 vol. Paris, 1802; Idem. Alphonse de Lodève, par Mme la Comtesse de G***. 2 vols. M., 1807; 2-е изд., P., 1809. Второй роман не представляет большого интереса с точки зрения изучения России, так как в нем действие происходит за границей и нет русских персонажей. Муж Головкиной, граф Федор Гаврилович Головкин, также опубликовал короткий эпистолярный роман на французском языке «La Princesse d’ Amalfi» («Принцесса д’ Амальфи») (1821), в котором рассказывалось об итальянке XI века; об этом тексте см.: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 280–281.

1281

Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 274–275. Гречаная не согласна с мнением Келли о том, что роман выдает «неосознанное неприятие культа чувствительности» (см.: Kelly. A History of Russian Women’s Writing. P. 54), и считает, что это неприятие автор вложил в роман намеренно.

1282

О Крюденер существует большая исследовательская литература, см. особенно: Ley (1962), Mercier (1974) и Ley, Mercier, Gretchanaia (2005).

1283

Pensées et maximes // Mercure de France. 1802. Octobre 2. P. 80–84. Цит. по: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 288.

1284

Krüdener J. de. Valérie. Paris, 1884. URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k201383g/f4.image (последнее обращение – 05.06.2021).

1285

Krüdener. Valérie. P. 58, 178 (письма 18 и 43); Крюденер Ю. Валери, или Письма Густава де Линара Эрнесту де Г… / Подгот. Е. П. Гречаная. М., 2000. С. 56, 162.

1286

Krüdener. Valérie. P. 209 (письмо 47); Крюденер. Валери. С. 189.

1287

Евгений Онегин. Глава 3. Строфа 9 // Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 55. В примечаниях к своему роману в стихах Пушкин объяснял, что де Линар – это «герой прелестной повести баронессы Крюднер» (Там же. С. 193. Сн. 18).

1288

Наиболее известным примером романтического отношения к христианству был шедевр Шатобрина «Le Génie du Christianisme» («Гений христианства») (1802).

1289

Krüdener. Valérie. P. 14 (письмо 2); Крюденер. Валери. С. 15.

1290

Krüdener. Valérie. P. 194; Крюденер. Валери. С. 176.

1291

Krüdener. Valérie. P. 36–37 (письмо 11).

1292

Крюденер. Валери. С. 36–37.

1293

Krüdener. Valérie. P. 82 (письмо 22); Крюденер. Валери. С. 78, 77.

1294

Эта мысль особенно подчеркивается в: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 289.

1295

Цит. по: Там же. С. 286, архивный источник: ГАРФ. Ф. 967. Оп. 1. Д. 4. Л. 23.

1296

Мы приводим свой перевод. См. также перевод этого отрывка в: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 287. Отмечены места, зачеркнутые автором в рукописи.

1297

См.: Gretchanaïa E. P. Le salon de Madame de Krüdener à Paris en 1802–1803 (d’ après le journal inédit de sa fille) // Campagnes en Russie: sur les traces de Henri Beyle dit Stendhal. Paris, 1995. P. 185–189.

1298

См. четвертый раздел этой главы.

1299

Н. Г. Волконский был старшим братом С. Г. Волконского, декабриста, сосланного в Сибирь; таким образом, жена С. Г. Волконского, Мария Волконская (урожденная Раевская), о которой говорилось в третьем разделе главы 4, приходилась Зинаиде Волконской невесткой.

1300

См. вступительную статью в: Муравьев В. Б. (Ред.). В царстве муз: Московский литературный салон Зинаиды Волконской 1824–1829 гг. М., 1987. С. 5–23, а также: Сайкина Н. В. Московский литературный салон княгини Зинаиды Волконской. М., 2005.

1301

О Волконской см. написанное ее сыном вступление к: Volkonsky. Œuvres choisies de la Princesse Zénéide Volkonsky. P. vii – xv. О ее жизни и творчестве см. также Gorodetzky (1960 и 1969) и статью в: Ledkovsky M., Rosenthal C., Zirin M. (Eds). Dictionary of Russian Women Writers. Westport, 1994. P. 725–726. О ее прозаических произведениях см. особенно в: Kelly. A History of Russian Women’s Writing. P. 55–58; Tosi A. Waiting for Pushkin: Russian Fiction in the Reign of Alexander I (1801–1825). Amsterdam; N. Y., 2006. P. 131–149, а также Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 131–138. О ее переписке см.: Aroutunova B. Lives in Letters. Princess Zinaida Volkonskaya and her Correspondence. Columbus, 1994. См. также интересную работу Гречаной, в которой она рассматривает Крюденер и Волконскую в контексте уже начинавшихся в конце XVIII века споров между космополитично настроенными дворянами (такими, как Андрей Шувалов и Белосельский), считавшими, что русские могут свободно себя чувствовать в европейском мире, и теми, кто настаивал на уникальности России и призывал соотечественников держаться подальше от Запада. Гречаная приходит к выводу о том, что российские писательницы, создававшие произведения исключительно на французском (по имеющимся у нас сведениям) и защищавшие русскую нацию без апелляции к ее уникальности, во многом придерживались более универсалистской позиции, чем литераторы-мужчины, и в большей степени походили на «русских европейцев». Эти писательницы, как утверждает Гречаная, предвосхитили появление западников 1840–1850-х годов. См.: Gretchanaïa E. P. Between National Myth and Trans-National Ideal: The Representation of Nations in the French-Language Writings of Russian Women (1770–1819) // Sanz A., Scott F., van Dijk S. (Eds). Women Telling Nations. Amsterdam; N. Y., 2014, особенно p. 395.

1302

См.: Volkonsky. Quatre nouvelles // Œuvres choisies de la Princesse Zénéide Volkonsky. P. 3–142; Idem. Tableau slave du cinquième siècle // Ibid. P. 155–218. Ее ранний прозаический эксперимент на французском, «Histoire de Lycoris», представленный в аристократическом альбоме, воспроизведен в: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 362–365.

1303

Laure // Volkonsky. Œuvres choisies de la Princesse Zénéide Volkonsky. P. 3–66. Рассуждения о севере и юге см. на p. 40.

1304

Laure // Volkonsky. Œuvres choisies de la Princesse Zénéide Volkonsky. P. 35.

1305

Ibid.

1306

Ibid. P. 50. Пьер Террайль де Баярд (1473–1524) – прославленный французский рыцарь.

1307

Ibid. P. 32.

1308

Ibid. P. 10, 15.

1309

Ibid. P. 27.

1310

Laure // Volkonsky. Œuvres choisies de la Princesse Zénéide Volkonsky. P. 41.

1311

Ibid. P. 7.

1312

Deux tribus du Brésil, ou Nabuya et Zioié, nouvelle américaine; Les maris mandingues; L’ enfant de Kachemyr, nouvelle asiatique // Volkonsky. Œuvres choisies de la Princesse Zénéide Volkonsky. P. 67–87, 89–121 и 123–142 соответственно.

1313

Les maris mandingues // Volkonsky. Œuvres choisies de la Princesse Zénéide Volkonsky. P. 121.

1314

L’ enfant de Kachemyr // Volkonsky. Œuvres choisies de la Princesse Zénéide Volkonsky. P. 134.

1315

Tableau slave // Volkonsky. Œuvres choisies de la Princesse Zénéide Volkonsky. P. 155.

1316

Ledkovsky et al. (Eds). Dictionary of Russian Women Writers. P. 726.

1317

См.: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 136–137.

1318

Kelly. A History of Russian Women’s Writing. P. 54.

1319

Tosi A. Women and Literature, Women in Literature: Female Authors of Fiction in the Early Nineteenth Century // Rosslyn W., Tosi A. (Eds). Women in Russian Culture and Society, 1700–1825. Basingstoke; N. Y., 2007. P. 39–62, здесь p. 55. О светской повести см. пятый раздел главы 8.

1320

Tosi. Waiting for Pushkin. P. 148.

1321

Gretchanaïa E. P. Varvara-Juliana de Vietinghoff. 2004. URL: http://siefar.org/dictionnaire/en/Varvara-Juliana_de_Vietinghoff (последнее обращение – 06.05.2021); Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 170–171.

1322

В «Московском наблюдателе» в 1836 году. См. фрагменты в «Сказании об Ольге», доступном по ссылке http://az.lib.ru/w/wolkonskaja_z_a/text_0060.shtml (последнее обращение – 06.05.2021), они также представлены в: В царстве муз / Сост. В. Б. Муравьев. С. 36 и посл.

1323

Лотман. Русская литература на французском языке. С. 355.

1324

Характеристика некоторых франкоязычных текстов, появлявшихся в России XVIII века, как примеров «пропаганды» может показаться анахроничной, даже несмотря на то, что этот термин как часть фразы de propaganda fide («касательно насаждения веры») встречается уже в начале XVII века. По сути, однако, к концу XVIII века этот термин начал использоваться за пределами религиозной сферы, и во всяком случае явление, которое он теперь обозначает (распространение информации или деятельность, направленные на распространение определенных умонастроений), безусловно, было не новым. Сегодня исследователи используют это слово применительно к XVIII веку, см., напр.: Perry T. W. Public Opinion, Propaganda and Politics in 18th-Century England: A Study of the Jew Bill of 1753. Harvard, 1962; Dziembowski E. Écrits sur le patriotisme, l’ esprit public et la propagande au milieu du XVIIIe siècle [de] Gabriel-François Coyer et Jacob-Nicolas Moreau. La Rochelle, 1997. Ко второй половине XIX века этим термином, в частности, широко пользовались социалисты.

1325

В этом разделе мы опираемся на результаты исследования, опубликованные в: Rjéoutski V. Introduction. La presse sous influence: la Russie et la presse francophone en Europe au siècle des Lumières // Vivliofika. 2016. 4. P. 1–23. URL: https://iopn.library.illinois.edu/journals/vivliofika/article/view/635/525 (последнее обращение – 06.06.2021).

1326

Некоторые сведения о периодических изданиях, упомянутых ниже, взяты из Dictionnaire des journaux, 1600–1789. Édition électronique revue, corrigée et augmentée du Dictionnaire des journaux (1600–1789) / Dir. Jean Sgard. URL: http://dictionnaire-journaux.gazettes18e.fr/ (последнее обращение – 06.06.2021).

1327

См., напр.: Böning H. Deutsche Presse. Bibliographische Handbücher zur Geschichte der deutschsprachigen periodischen Presse von den Anfängen bis 1815. B. 1, Th. 1: Böning H., Moepps E. Hamburg. Kommentierte Bibliographie der Zeitungen, Zeitschriften, Intelligenzblätter, Kalender und Almanachs sowie biographische Hinweise zu Herausgebern, Verlegern und Druckern periodischer Schriften, von den Anfängen bis 1765. Stuttgart, 1996.

1328

[Chevalier Desessart]. Voyageur moscovite ou Lettres russes. ОР РНБ. Фр. Q. XV. 38. Л. 15.

1329

См.: Kopanev N. Les Nouvelles sur la Russie dans les périodiques francophones et la propagande russe au début du règne de Pierre le Grand // Vivliofika. 2016. № 4. P. 32–42. URL: https://iopn.library.illinois.edu/journals/vivliofika/article/view/640/530 (последнее обращение – 06.06.2021).

1330

О «Вестях-Курантах» см. также в первом разделе главы 2 и первом разделе главы 5.

1331

Майер И., Шамин С. М. Обзоры иностранной прессы в Коллегии иностранных дел в последние годы правления Петра I // Российская история. 2011. № 5. С. 105–106.

1332

Там же. С. 102.

1333

В числе прочих, например, было требование, чтобы «никаких против Российскаго государства пасквилей непечатать» (РГАДА. Ф. 44. 1705. Д. 1). К слову, отслеживать оскорбительные публикации в адрес России, появляющиеся в местной прессе, стало одной из основных обязанностей русского резидента, проживавшего в Нижней Саксонии, Иоганна Фридриха Бёттигера. О его пропагандистской деятельности см.: Fundaminski M. I. Resident Johann Friedrich Böttiger und die russische Propaganda in der 1. Hälfte des 18. Jahrhunderts // Donnert E. (Hrsg.). Europa in der Frühen Neuzeit. Festschrift für Günter Mühlpfordt. Vol. 3. Weimar; Köln; Wien, 1997. S. 47–60.

1334

О мнениях французских путешественников см. в: Mervaud M., Roberti J.-C. Une infinie brutalité. L’ image de la Russie dans la France des XVIe et XVIIe siècles. Paris, 1991. Взгляды французов во многом совпадают с тем, что англичане и немцы писали о России в то же время.

1335

Цит. по: Recueil des instructions données aux ambassadeurs et ministres de France, depuis les traités de Westphalie jusqu’à la Révolution française. Publié sous les auspices de la Commission des archives diplomatiques au ministère des Affaires étrangères. Vol. 8. Russie / Avec l’ introduction et notes par Alfred Rambaud. Paris, 1890. P. 129.

1336

Neuville F. de la. Relation curieuse et nouvelle de Moscovie. Paris, 1698.

1337

Копанев Н. А. Франц Лефорт, Вольтер, А. П. Веселовский // Швейцарцы в Петербурге / Под ред. Е. М. Тархановой, М. И. Люти, Е. Медер. СПб., 2002. С. 441.

1338

Полное название издания – Die europäische Fama, welche den gegenwärtigen Zustand der vornehmsten Höfe entdecket. О попытках Гюйссена повлиять на него см.: Пекарский. Наука и литература в России. Т. 1. С. 94–96.

1339

См., напр.: Europäische Fama. 1706. № 43. P. 495–505, упомянуто в: Пекарский. Наука и литература в России. Т. 1. С. 94–96.

1340

Пекарский. Наука и литература в России. Т. 1. С. 95.

1341

См., напр.: Acta Eruditorum. 1705. Май. P. 240; Август. P. 382–384. В 1732 году его название было изменено на Nova Acta Eruditorum. Nova Acta Eruditorum опубликовал несколько научных статей петербургских ученых, что, несомненно, способствовало повышению престижа Российской академии наук.

1342

Mémoires pour l’ histoire des sciences et des beaux-arts ou le Journal de Trévoux. Paris. 1706. Июнь. P. 1066–1068, цит. в: Kopanev N. Les Nouvelles sur la Russie dans les périodiques francophones et la propagande russe au début du règne de Pierre le Grand // Vivliofika. 2016. № 4. P. 32–42. URL: https://iopn.library.illinois.edu/journals/vivliofika/article/view/640/530. P. 35 (последнее обращение – 06.06.2021).

1343

О Гюйссене и его пропагандистской деятельности см.: Korzun S. Heinrich von Huyssen (1666–1739). Prinzenerzieher, Diplomat und Publizist in den Diensten Zar Peters I., des Großen. Wiesbaden, 2013. См. также: Грасхофф Х. Из истории связей берлинского общества наук с Россией в 20-х годах XVIII века // XVIII век. Т. 7. М.; Л., 1966. С. 59–65. Вероятно, некоторые из этих брошюр Гюйссен написал самостоятельно, хотя с уверенностью об этом говорить невозможно, так как многие из них были опубликованы анонимно.

1344

Stieff C. Relation von dem gegenwärtigen Zustande des Moscowitischen Reichs. Frankfurt am Main, 1706.

1345

О том, что писал Гюйссен, желая опровергнуть критику в адрес России, высказанную в сочинении Мартина Нейгебауэра, бывшего учителя царевича, см.: Пекарский. Наука и литература в России. Т. 1. С. 98–99.

1346

Plan de la fameuse bataille, donnée aux environs de Poltava en Ucraine, entre l’ armée de Sa Majesté Cézarienne Pierre I Empereur de la Grande Russie et celle de S. M. le Roi de Suède Charles XII, le 27/8 juillet 1709. La Haye, s. a.

1347

Relation des festins que S. E. André de Matveof <…> a célébré par ordre de son Maître à la Haye en réjouissance de la fameuse bataille de Poltawa. S. l., [1709].

1348

Пекарский. Наука и литература в России. Т. 2. С. 410–413.

1349

Mémoires en forme de manifeste sur le procez criminel jugé et publié à S. Pétersbourg en Moscovie le 25 Juin 1718, contre le Czarevitch Alexei, Fils aîné de Sa Majesté Czarienne, convaincu de faction, rebellion et désobéissance envers son Père et Seigneur Souverain. Pour servir d’ instruction aux enfans de tous états et condition sur le respect et la soumission qu’ils doivent rendre à leur Pères et Souverains. Nancy, 1718. Страницы в этом документе не пронумерованы.

1350

Relation fidelle de ce qui s’est passé au sujet du jugement rendu contre le prince Alexei et des circonstances de sa mort. S. l., [1718]; Пекарский. Наука и литература в России. Т. 2. С. 426–427.

1351

Ориг. в: Пекарский. Наука и литература в России. Т. 2. С. 427.

1352

Untersuchung nach dem Recht der Natur wie weit ein Fürst Macht habe seinen erst gebohrenen Printzen von der Nachfolge auszuschliessen. S. l., 1718.

1353

В начале XVIII века российские власти задействовали и другие средства для улучшения своего имиджа, например оказывали покровительство европейским ученым. Так, в 1712 году Петр пожаловал звание тайного советника Лейбницу в знак признания его научных заслуг. См.: Пекарский. Наука и литература в России. Т. 1. С. 26.

1354

Первоначально журнал был известен как «La Bibliothèque Germanique ou Histoire Littéraire de l’ Allemagne et des Pays du Nord».

1355

Перевод сочинения Пуфендорфа, к которому сделана отсылка, – это [Пуфендорф С. фон]. Введение, в гисторию европейскую чрез Самуила Пуфендорфия, на немецком языце сложенное. Таже чрез Иоанна Фридерика Крамера, на латинский преведенное. Ныне же повелением Великаго Государя, Царя, и Великаго Князя, Петра Перваго, всероссийскаго императора на российский с латинскаго переведенное. СПб., 1718. Этот перевод, сделанный Гавриилом Бужинским, был представлен Петру после его возвращения из заграничного путешествия 1716–1717 годов. Переводчик восхвалял Петра за его любовь к музам и чтению даже во время войны, и, что интересно, не включил в свой перевод фрагменты, в которых резко критиковались российские нравы. Книга была переиздана в 1723 году, в дальнейшем были и другие издания. Подробнее см.: Пекарский. Наука и литература в России. Т. 1. С. 325–327; Т. 2. С. 437–439. Мы также опирались на бакалаврскую работу Маргариты Войтенко: Voïtenko M. La République des Lettres et l’ Empire Russe: «transplantation» des Lumières en Russie dans la 1-re moitié du XVIIIe siècle à travers la revue «Bibliothèque Germanique», 1720–1741. Mémoire de maîtrise, Collège universitaire français. St Pétersburg, 1998. Мы не указываем номера страниц этой работы, так как пользовались электронной версией, в которой страницы не пронумерованы. См. также магистерскую диссертацию М. Войтенко: Voïtenko M. La Présentation de la Russie dans la presse francophone de la première moitié du XVIII siècle. Mémoire de master. EHESS. Paris, 1999.

1356

La Bibliothèque germanique. Vol. 8. P. 188. Цит. по: Voïtenko. La Présentation de la Russie dans la presse francophone. P. 44.

1357

О многоязычной переписке Эйлера см. последний раздел главы 5.

1358

Journal littéraire d’ Allemagne, de Suisse et du Nort. 1743. Vol. 2. Pt. 1. P. 36–61.

1359

Ibid. P. 52–61.

1360

То есть «Observations Astronomiques de Mr. De l’ Isle»; «Description et représentation exacte de la Maison de Glace construite à St. Petersbourg <…>» (Ibid. P. 62–67). Имеется в виду дворец, построенный императрицей Анной Иоанновной для празднования гротескной свадьбы князя Михаила Алексеевича Голицына, которого она сделала придворным шутом, и служанки-калмычки. В статье ледяной дворец представлен как выдающееся архитектурное и инженерное сооружение.

1361

СПбФ АРАН. Ф. 119. Оп. 1. № 4.

1362

Voïtenko. La Présentation de la Russie dans la presse francophone. P. 34–35.

1363

Mézin, Rjéoutski (Dir.). Les Français en Russie au siècle des Lumières. Vol. 2. P. 58–59, 514.

1364

См.: Nestesuranoi I. Memoires du règne de Pierre-le-Grand <…> par le B. Iwan Nestesuranoi. 4 vol. La Haye, 1725–1726 (последующие изд. 1730 и 1740). Руссе был также автором работы о Екатерине I – «Mémoires du règne de Catherine <…>» (1728). О Руссе де Мисси см.: Berckvens-Steverlynck C., Vercruysse J. (Eds). Le métier de journaliste au dix-huitième siècle: correspondance entre Prosper Marchand, Jean Rousset de Missy et Lambert Ignace Douxfils. Oxford, 1993; Шатохина Г. А. Голландский публицист Жан Руссе де Мисси и его связи с Россией // Waegemans E. (Ed.). Russia and the Low Countries in the Eighteenth Century. Groningen, 1998. P. 111–123; Мезин С. Голландский публицист Жан Руссе де Мисси как биограф Петра I // Нидерланды. Диалог культур в европейском пространстве. Материалы V Международного петровского конгресса. СПб., 2014. С. 442–457. За свои заслуги Руссе де Мисси в 1737 году был избран почетным членом Академии наук, а в 1748 году получил чин советника канцелярии в ранге полковника.

1365

Voïtenko. La Présentation de la Russie dans la presse francophone. P. 34, 39.

1366

Le Caméléon littéraire. Ouvrage périodique (49 номеров – тиражом в 312 экземпляров каждый – были изданы между 5 января и 14 декабря 1755). О распространении франкоязычной прессы в России см.: Volmer A. Presse und Frankophonie im 18. Jahrhundert. Studien zur französischsprachigen Presse in Thüringen, Kursachsen und Rußland. Leipzig, 2000.

1367

Extrait du troisième tome des écrits satiriques imprimés en allemand à Leipzig // Le Caméléon littéraire. 1755. № 5. P. 105–114.

1368

Le Caméléon littéraire. 1755. № 1. См. также статью в № 19, посвященную открытию дворянского пансиона под эгидой Московского университета и торжествам, приуроченным к этому событию. Подробнее о том, как Чуди поддерживал образовательные инициативы Шувалова, см.: Rjéoutski V. Un journaliste français héraut de l’ éducation publique en Russie: le baron Théodore-Henri de Tschudy // Rjéoutski (Dir.). Quand le français gouvernait la Russie. P. 233–246.

1369

Le Caméléon littéraire. 1755. № 1.

1370

См.: Nestesuranoi [Rousset de Missy]. Mémoires du règne de Pierre le Grand; Fontenelle B. de. Éloge du Czar Pierre I. S. I., [1727]; Mottraye A. de la. Voyages en Anglois et en François d’ A. de la Mottraye en diverses Provinces et Places de la Prusse Ducale et Royale, de la Russie, de la Pologne etc. <…>. La Haye, 1732; Mauvillon E. de. Histoire de Pierre I, surnommé le Grand, Empereur de toutes les Russies <…>. Amsterdam; Leipzig, 1742.

1371

Lacombe J. Histoire des révolutions de l’ empire de Russie. Amsterdam; P., 1760.

1372

Voltaire. Histoire de l’ Empire de Russie sous Pierre le Grand. Мы ссылаемся здесь на издание Мишель Мерво: Voltaire. Histoire de l’ empire de Russie sous Pierre le Grand // Les Œuvres complètes de Voltaire / The Complete Works of Voltaire. Critical edn by Michel Mervaud. Vol. 46–47. Oxford, 1999. Подробный анализ «Истории» см. особенно в предисловии Мерво в т. 46, p. 88–380. Мерво рассуждает о генезисе «Истории», источниках, которые использовал Вольтер, его типе историографии и рецепции этого произведения, а также о вольтеровском осмыслении петровского правления и его места в российской истории.

1373

До этого приглашения российский двор был склонен смотреть на Вольтера с подозрением из-за критических замечаний, которые он в прошлом делал в адрес России и Петра. О том, как его перестали считать неприятелем и стали воспринимать скорее как потенциального союзника, см.: Rjéoutski V. Voltaire, Pierre le Grand, la cour de Russie et la presse francophone éditée en Russie au milieu du XVIIIе siècle // Vivliofika. 2016. № 4. P. 72–89. URL: http://vivliofika.library.duke.edu/article/view/15831. О российских ожиданиях, связанных с тем, что Вольтер в своей работе изобразит Петра и Россию в выгодном свете, см. предисловие Мерво к: Voltaire. Histoire de l’ Empire de Russie. Vol. 46. P. 117–119.

1374

Voltaire. Histoire de l’ Empire de Russie. Vol. 47. P. 891; Vol. 46. P. 574–575.

1375

Ibid. Vol. 47. P. 940–941. Четыре императрицы – это Екатерина I, Анна Иоанновна, Елизавета Петровна и Екатерина II.

1376

Ibid. P. 941.

1377

Ibid. Vol. 46. P. 510.

1378

Ibid. P. 507.

1379

Ibid. Vol. 47. P. 865–866.

1380

Ibid. P. 940.

1381

Voltaire. Histoire de Charles XII, roi de Suède. Par Mr. de V***. 2 vol. Basle: chez Christophe Revis (Rouen: Jore), 1731.

1382

Цит. по: Вольтер. Из «Истории Российской империи при Петре Великом» / Пер. Г. Блока // Вольтер. Избранные произведения. М., 1947. С. 578.

1383

См.: Mervaud M., Roberti J.-C. Une infinie brutalité. Paris, 1991; Berry L. E., Crummey R. O. (Eds). Rude and Barbarous Kingdom: Russia in the Accounts of the Sixteenth-Century English Voyagers. Wisconsin, 1968.

1384

Слово на погребение всепресветлейшего державнейшего Петра Великого, императора и самодержца всероссийского <…> // Прокопович Ф. Сочинения / Под ред. И. П. Еремина. М.; Л., 1961. С. 126–129.

1385

Вольтер. Из «Истории Российской империи при Петре Великом». С. 561.

1386

Voltaire. Histoire de l’ Empire de Russie. Vol. 47. P. 489.

1387

Ibid. P. 792.

1388

Ibid. P. 934–935.

1389

О взглядах французских писателей на Россию и ее историю см.: Wolff L. Inventing Eastern Europe: the Map of Civilization on the Mind of the Enlightenment. Stanford, 1994; а также: Мезин С. Взгляд из Европы. Французские авторы XVIII века о Петре I. Саратов, 1999.

1390

Писатели, о которых идет речь, – это шевалье Жан Дезессар (автор полемической рукописи «Voyageur moscovite», которую мы цитировали выше) и шевалье Шарль-Луи-Филипп Менвильер (автор «Pétréade, ou Pierre le créateur» (1762, 1763)), а также Чуди (который, вероятно, был автором трех коротких полемических сочинений, опубликованных только в 1964 году, в их числе «l’ Apothéose de Pierre le Grand», и издателем журнала Le Caméléon littéraire).

1391

Lettre d’ un jeune Seigneur russe // Année littéraire. 1760. Vol. 5. P. 194–203 (Vol. 7. P. 415–417 в издании «Slatkine reprint», которое мы указываем в библиографии). См. русский перевод в статье: Берков П. Н. Неиспользованные материалы для истории русской литературы XVIII века. XVIII век. Сборник. Выпуск 1. Изд-во АН СССР. М.; Л., 1935. С. 327–376, здесь с. 356–362.

1392

Строев А. Ф. Защита и прославление России. История сотрудничества шевалье д’ Еона и аббата Фрерона // Tchoubarian A. O., Liechtenhan F.-D. (Ред.). Les Français dans la vie intellectuelle et scientifique en Russie (XVIIIe—XXe). М., 2010. С. 164–174. Сведения о России также помогли Фрерону потягаться силами с конкурирующим изданием «Journal encyclopédique ou universel».

1393

Об этом см.: Hans N. François Pierre Pictet, Secretary to Catherine II // The Slavonic and East European Review. 1958. Vol. 36. № 87. P. 481–491.

1394

Journal encyclopédique. 1762. Vol. 7/3. Novembre. P. 130.

1395

О том, как в эту эпоху Россию представляли западноевропейскому читателю, см.: Lortholary A. Les «philosophes» du XVIIIe siècle et la Russie: le mirage russe en France au XVIIIe siècle. Paris, 1951. Взгляды Лортолари были подвергнуты критике в издании: Karp S., Wolff L. (Dir.). Le mirage russe au XVIIIe siècle. Ferney-Voltaire, 2001.

1396

Desné R. Quand Catherine II achetait la bibliothèque de Diderot // Trousson R. (Dir.). Thèmes et figures du siècle des Lumières. Mélanges offerts à Roland Mortier. Genève, 1980. P. 73–106.

1397

Le Courrier d’ Avignon. № 35. P. 142; Цит. по: Desné. Quand Catherine II achetait la bibliothèque de Diderot. P. 76.

1398

Desné. Quand Catherine II achetait la bibliothèque de Diderot. P. 75.

1399

Ibid. P. 82–83.

1400

Ibid. P. 76–77.

1401

Ibid. P. 93.

1402

Dulac G. L’ image de la Russie dans les gazettes et les correspondances diplomatiques françaises et ses annexes (1774–1780) // Berglund-Nilsson B. (Dir.). Nouvelles, gazettes, mémoires secrets (1775–1800), Actes du colloque international, Karlstad, 17–20 septembre 1994. Karlstad, 2000. P. 86.

1403

Это «Lettre d’ un Russe» было опубликовано в «Journal encyclopédique» 15 сентября 1773 года, см.: Mervaud M. Le knout et l’ honneur des Russes (à propos de deux articles de l’ Encyclopédie) // Recherches sur Diderot et sur l’ Encyclopédie. 1993. 14:1. P. 111–124, здесь p. 115.

1404

Journal encyclopédique. 1770. Octobre. Vol. 7. P. 41–54.

1405

Voyage en Sibérie fait par ordre du roi en 1761, contenant les mœurs, les usages des Russes et l’ état actuel de cette puissance, la description géographique et le nivellement de la route de Paris à Tobolsk, l’ histoire naturelle de la même route… par M. l’ abbé Chappe d’ Auteroche… Paris: Debure père, 1768. Современное критическое издание этого текста см.: Chappe d’ Auteroche J. Voyage en Sibérie fait par ordre du roi en 1761 / Dir. par Michel Mervaud. 2 vol. Oxford, 2004; Vol. 1 (édition critique par Michel Mervaud); Vol. 2 (M. Mervaud. Introduction et apparat critique; M. Pinault Sorensen. Le Prince et les dessinateurs et graveurs du «Voyage en Sibérie»). Об описании России Шаппом см. предисловие Мерво к первому тому этого издания, с. 49–79. «Путешествие» Шаппа – это заметный образец традиции, которая ведет свою историю как минимум от сделанных Герберштейном и Флетчером описаний России, показывающих ее в невыгодном свете. Реформы Петра Великого не положили конец этой традиции. Среди примечательных послепетровских примеров, предшествовавших появлению «Путешествия» Шаппа, можно отметить «Московитские письма» («Lettres moscovites», 1736) Франческо Локателли и «Путешествие по Сибири» («Reise durch Sibirien», 1752–1753) Иоганна Георга Гмелина.

1406

[Catherine II]. Antidote, ou examen du mauvais livre superbement imprimé intitulé: Voyage en Sibérie fait par ordre de roi en 1761 <…>. St-Pétersbourg, 1770. Впервые это сочинение было опубликовано в двух частях по 230 страниц каждая без указания места публикации. Оно было переиздано в Амстердаме Марком-Мишелем Реем в 1771–1772 годах. Вольный перевод на английский язык, сделанный некой «дамой», появился в Лондоне в 1772 году. Подробнее об этом сочинении см. особенно в: Levitt M. C. An Antidote to Nervous Juice: Catherine the Great’s Debate with Chappe d’ Auteroche over Russian Culture // Eighteenth-Century Studies. 1998. 32:1. P. 49–63; и в предисловии Мерво, помещенном в первом томе подготовленного им издания: Chappe d’ Auteroche. Voyage en Sibérie fait par ordre du roi en 1761. Vol. 1. P. 86–99. «Antidote» – анонимное сочинение, но его авторство обычно приписывают Екатерине II; например, этого мнения придерживался российский историк конца XIX – начала XX века Александр Николаевич Пыпин, который подготовил к изданию сочинения Екатерины, а среди современных ученых – Е. П. Гречаная (Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 117). Правда, часто делаются оговорки, что у Екатерины, безусловно, были соавторы (среди них иногда называют Дашкову и представителей рода Шуваловых, особенно Андрея Шувалова). О предполагаемом участии Екатерины в написании «Antidote» см. предисловие Мерво: Chappe d’ Auteroche. Voyage en Sibérie fait par ordre du roi en 1761. Vol. 1. P. 87–92.

1407

[Catherine II]. Antidote. Pt. 2. P. 33.

1408

Ibid. P. 40.

1409

Ibid. P. 134.

1410

Catherine. Antidote. Pt. 2. P. 135, 149. Критика Шаппа в адрес российских политических и социальных порядков сосредоточена в главах «Du gouvernement de Russie, depuis 861 jusqu’en 1767» и «Des lois, des supplices et de l’ exil» (см.: Chappe d’ Auteroche J. Voyage en Sibérie. Vol. 2. P. 336–353 и 443–457 соответственно). Подробнее о критике Шаппом деспотичного правления, жестокости системы наказаний, рабской покорности населения и о его возможных источниках см. предисловие М. Мерво: Ibid. Vol. 1. P. 70–77.

1411

Catherine. Antidote. Pt. 2. P. 82.

1412

Ibid. P. 135–136. В этом отрывке Екатерина намекает на созыв Уложенной комиссии в 1767 году.

1413

Ibid. P. 206–207, 88–89; см. также p. 120.

1414

Ibid. P. 123; см. также p. 83–84.

1415

Ibid. P. 203. О болезненном восприятии русскими обвинений в подражательности см. особенно раздел о комической драме в главе 8.

1416

Ibid.

1417

Ibid. P. 214.

1418

Catherine. Antidote. Pt. 2. P. 218–219.

1419

Levitt. An Antidote to Nervous Juice. P. 49–52; обзор литературы (до 1998 года) о спорах о России в эпоху Просвещения см.: Ibid. P. 59. № 7.

1420

Ibid. P. 55.

1421

Dulac. L’ image de la Russie dans les gazettes. P. 73.

1422

Dulac. L’ image de la Russie dans les gazettes. P. 76.

1423

Пер. с фр. Ibid. P. 74.

1424

Митрофанов А. А., Промыслов Н. В., Прусская Е. А. Русская угроза во французской прессе конца XVIII – начала XIX в. // Французский ежегодник 2015. М., 2015. С. 346.

1425

Dulac. L’ image de la Russie dans les gazettes. P. 75–76; см. Также: Idem. Gazettes sous influence: le Courrier du Bas-Rhin, la Gazette des Deux-Ponts et les sujets touchant la Russie vers 1770 // Rjéoutski V., Chapin C. (Eds). Les Gazettes sous influence: La Russie dans la presse francophone des Lumières. Vivliofika. 2016. № 4. P. 132–146.

1426

Dulac. L’ image de la Russie dans les gazettes. P. 81.

1427

Ibid. P. 85.

1428

Ibid. P. 86.

1429

О публикациях Карамзина в этом издании см. в следующем разделе этой главы.

1430

Об этом и других эмигрантских журналах и их связях с Россией см.: Somov V. A. La Russie dans la presse des émigrés: Altona, Hamburg, Brunswick et Saint-Pétersbourg // Vivliofika. 2016. № 4. P. 160–190. https://iopn.library.illinois.edu/journals/vivliofika/article/view/629/519 (последнее обращение – 20.06.2021).

1431

Здесь и далее пер. с фр.: Le Mercure de Russie. 1786. Janvier et février. P. 108. О журнале «Mercure de Russie» см. особенно: Кобеко Д. Ф. Французский журнал в С.-Петербурге // Российская библиография. 1882. № 101. С. 3–6.

1432

Le Mercure de Russie. 1786. Janvier et février. P. 131–132.

1433

Ibid. Mars et avril. 1786. P. 5–7.

1434

Ibid. P. 21–23. Пьеса вышла анонимно, но всем было понятно, что ее автор – Екатерина. Одна из статей в «Меркурии» была также посвящена премьере пьесы в Санкт-Петербурге (Ibid. P. 51–68).

1435

Ibid. P. 29 и т. д.

1436

Ibid. P. 43–44.

1437

Progrès des Arts, des Sciences, et des Belles Lettres en Russie, sous le Règne de Catherine II (Ibid. P. 110–113; цитата на p. 110–111). Стихи были написаны неким Клармонсом (Clarmonse).

1438

Le Siècle de Catherine II // Le Mercure de Russie. 1786. Août. P. 113–120. Автором этой оды был сам Гальен де Сальморан. Название оды – явная аллюзия на вольтеровский «Век Людовика XIV» («Siècle de Louis XIV»).

1439

Попова М. Н. Теодор-Генрих Чуди и основанный им в 1755 г. журнал «Le Caméléon littéraire» // Известия АН СССР. Отдел гуманитарных наук. 1929. № 1. С. 24.

1440

Следует отметить, однако, что первая регулярная российская газета, которая начала выходить в 1728 году под названием «Санкт-Петербургские ведомости», издавалась на немецком (который также долго оставался в России важным языком, используемым в коммерческих целях) и только короткое время по-французски

1441

О французском театре см. третий раздел главы 3.

1442

См.: Rjéoutski V., Speranskaia N. The Francophone Press in Russia: A Cultural Bridge and an Instrument of Propaganda // Offord, Ryazanova-Clarke, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. P. 92–94. Д. В. Голицын сам свободно говорил по-французски, а его братом был «франко-русский» писатель князь Борис Голицын. О франкоязычной прессе, издававшейся в России в первой трети XIX века, см.: Сперанская Н. М. Периодические издания на французском языке в России первой трети XIX века // Вестник Русской христианской и гуманитарной академии. 2015. № 163. С. 332–347.

1443

Об этом журнале см. особенно: Rjéoutski, Speranskaia. The Francophone Press in Russia. P. 86–87, 89–90, 95, 97–98.

1444

Catherine. Antidote. Pt. 2. P. 165.

1445

Levitt. An Antidote to Nervous Juice. P. 50.

1446

Берков П. Н. Неиспользованные материалы для истории русской литературы XVIII века. XVIII век. Сборник. Выпуск 1. М.; Л., 1935. С. 357.

1447

«Lettre d’ un jeune Seigneur russe à M. De***» Шувалова было опубликовано в: Année Littéraire. Vol. 7. 1760, и перепечатано в издании «Slatkine reprint» в Женеве (1966. P. 94–95). Его «Ode sur la mort de M. de Lomonosof de l’ Académie des sciences de Saint-Pétersbourg» см. в: Сборник материалов для истории императорской Академии Наук в XVIII в. Ч. I. С. 201–210, где ода опубликована (с. 206–208) вместе с предисловием и некоторыми поэтическими текстами самого Ломоносова. Судя по всему, сохранился только один экземпляр издания оды Шувалова 1765 года, он хранится в библиотеке Вольтера в Российской национальной библиотеке. Завершая предисловие, Шувалов выражает надежду на то, что «on aura de l’ indulgence pour un homme qui écrit dans une langue étrangère» («будут снисходительны к человеку, пишущему на иностранном языке»). См. также: Гречаная. Когда Россия говорила по-французски. С. 83–86. Об Андрее Шувалове см.: Кобеко Д. Ф. Граф Андрей Петрович Шувалов, ученик Вольтера // Русский архив. 1881. Т. 3. С. 241–290.

1448

Kheraskov M. Discours sur la poésie russe. Перевод на русский язык опубликован П. Н. Берковым: Херасков М. М. Рассуждение о российском стихотворстве / Предисл. и пер. П. Беркова // Литературное наследство. 1933. № 9–10. С. 287–294.

1449

Предисловие Беркова в: Там же. С. 287. Поэма Хераскова называлась «Чесмесский бой». Берков добавляет, что в 1773 году она также была переведена на немецкий язык.

1450

Karamzin N. M. Lettre au Spectateur du Nord // Le Spectateur du Nord, Journal politique, littéraire et morale. Vol. 4. 1797. P. 53–71. См. русский перевод в: Карамзин Н. М. Письмо в «Зритель» о русской литературе // Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л., 1987. С. 449–463. Карамзин не сообщает читателям «Le Spectateur du Nord» о том, что является автором «Писем», которые появились в результате его долгого путешествия на Запад в 1789–1790 годах. Существует большой корпус исследовательской литературы о карамзинских «Письмах», см., напр., работы (или главы в них): Cross (1971), Лотман (1987), Hammarberg (1991), Кочеткова (1994), Schönle (2000), Dickinson (2006), Baudin (2011), Kleespies (2012), Baudin (2014), Боден, Веселова, Кочеткова (2018). См. также третью главу в: Offord D. Journeys to a Graveyard.

1451

Карамзин. Письмо в «Зритель» о русской литературе. С. 449–463, здесь с. 450.

1452

Там же. С. 450–451.

1453

Там же. С. 451.

1454

Там же. Говоря о русском эпосе, Карамзин имеет в виду «Слово о полку Игореве», которое в целом считали подлинным произведением, хотя по этому поводу высказывались некоторые сомнения.

1455

Там же.

1456

Карамзин. Письмо в «Зритель» о русской литературе. С. 451.

1457

[Екатерина II]. Наказ Комиссии о составлении проекта нового уложения. М., 1767; Наказ Комиссии о сочинении проекта нового уложения Екатерины II. Изд. подг. Н. Ю. Плавинской. М., 2018.

1458

Hamburg G. M. Russia’s Path toward Enlightenment. P. 623.

1459

Betzky I. I. Les plans et les statuts des différents établissements ordonnés par Sa Majesté impériale Catherine II. Amsterdam: Marc-Michel Rey, 1774–1775.

1460

Voltaire. Histoire de l’ Empire de Russie. Vol. 46. P. 468.

1461

Основным языком, на который русские делали переводы, был французский, хотя значительное число произведений было переведено и на немецкий. Французский также был главным языком-посредником, например, для британских читателей, которые желали познакомиться с произведениями русской литературы. См.: Алексеев М. Русско-английские литературные связи (XVIII век – первая половина XIX века) // Литературное наследство. 1982. С. 116.

1462

То есть «Entretiens sur la pluralité des mondes», в переводе Кантемира «Разговоры о множестве миров господина Фонтенеля парижской академии наук секретаря» (1730; однако перевод Кантемира был опубликован Санкт-Петербургской академией наук только в 1740 году).

1463

Cantemir A. Satyres du Prince Cantemir. Traduites du Russe en François, avec l’ histoire de sa vie. London, 1750. См.: Грасхофф Х. Первые переводы сатир Антиоха Дмитриевича Кантемира // Алексеев М. П. (Ред.). Международные связи русской литературы. Л.; М., 1963. С. 103–105. Перевод с итальянского на французский был опубликован в 1749 году, после смерти Кантемира. По мнению Грассхофа, он был выполнен итальянским священником Гуаско с помощью российского дипломата в Париже, Генриха Гросса. Принимая во внимание работу Грассхофа, Н. А. Копанев утверждает, что французский перевод был выполнен Гроссом: Копанев Н. А. О первых изданиях сатир Антиоха Дмитриевича Кантемира // Панченко А. М. (Ред.). XVIII век. Т. 15. Л., 1986. С. 150.

1464

Kantemir A. D. Heinrich Eberhards Freyherrn von Spilcker, Königl. Preuß. Flügeladjutantens und Obristlieutenants, der Königl. Deutschen Gesellschaft zu Königsberg Ehrenmitglieds, versuchte freye Uebersetzung der Satyren des Prinzen Kantemir: nebst noch einigen andern poetischen Uebersetzungen und eigenen Gedichten, auch einer Abhandlung von dem Ursprunge, Nutzen und Fortgange der Satyren, und der Lebensbeschreibung des Prinzen Kantemir / Hrsg. und mit einer Vorr. begleitet von C. Mylius. Berlin, 1752.

1465

Das Neueste aus der anmuthigen Gelehrsamkeit. 1751. S. 259–261 (немецкий перевод одной из сатир на S. 261–266) и 1752. S. 503–511 (немецкий перевод восьмой сатиры Кантемира на S. 512–519). См.: Гуковский Г. А. Русская литература в немецком журнале XVIII в. // XVIII век. Т. 3. М.; Л., 1958. С. 383–384.

1466

Кантемир // Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. 8. С. 613–634; История русской общественной мысли // Плеханов Г. В. Собрание сочинений: В 24 т. Т. 21. М.; Л., 1923–1927. С. 78–102.

1467

Сумароков А. П. Синав и Трувор. Трагедия Александра Сумарокова. СПб., 1751; Soumarokov A. P. Sinave et Trouvore, tragédie russe en vers, faite par monsieur Soumarokoff et traduite par mr. le prince Alexandre Dolgorouky. St-Pétersbourg, 1751. Другая трагедия Сумарокова «Семира» была опубликована на немецком в 1762 году до того, как вышла на русском языке. Подробнее об этих переводах см.: Rjéoutski V., Offord D. Translation and Propaganda in the Mid-Eighteenth Century: French Versions of Sumarokov’s Tragedy Sinav and Truvor. URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Sumarokov%20introduction.pdf (последнее обращение – 27.06.2021).

1468

Das Neueste aus der anmuthigen Gelehrsamkeit. 1753. S. 684–691.

1469

Journal étranger. 1755. Avril. P. 114–156.

1470

Rjéoutski, Offord. Translation and Propaganda in the Mid-Eighteenth Century.

1471

Ржеуцкий В. С. Барон де Чуди – переводчик М. В. Ломоносова. К истории перевода и переводчиков в России эпохи Просвещения // Ломоносов. Сб. статей и материалов. Т. 10. СПб., 2011. С. 269–280.

1472

См. предисловие Мерво к Voltaire. Histoire de l’ Empire de Russie. Vol. 46. P. 117. Высказывание Фридриха Великого см. в: Frederick II. Mémoires pour servir à l’ histoire de la maison de Brandebourg. Vol. 2. Berlin, 1767. P. 77.

1473

О Дальмасе см.: Mézin, Rjéoutski (Dir.). Les Français en Russie au siècle des Lumières. Vol. 2. P. 212–213.

1474

Ozerov V. A. Fingal, tragédie en trois actes, traduite du russe, en vers français, par Hre Jh Dalmas. St-Pétersbourg, 1808.

1475

Dalmas H. J. Avant-propos // Ozerov. Fingal, tragédie en trois actes. P. V.

1476

Krylov I. A. Fables russes tirées du recueil de M. Kriloff, et imitées en vers français et italiens par divers auteurs; précédées d’ une introduction française de M. Lémontey, et d’ une préface italienne de M. Salfi. Publiées par M. le comte Orloff. Ornées du portrait de M. Kriloff et de cinq gravures. 2 vols. Paris, 1825.

1477

Ibid. Vol. 1. P. V–VI.

1478

Ibid. P. X.

1479

Saint-Maure É. de. Anthologie russe, suivie de poésies originales. Мы пользовались электронным вариантом антологии: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k9763877d (последнее обращение – 27.06.2021).

1480

Здесь и далее Ibid. (посвящение без пагинации).

1481

Ibid. P. III.

1482

Ibid. P. XXVII–XXVIII.

1483

Cadot M. La Russie dans la vie intellectuelle française (1839–1856). Paris, 1967. Об интересе французов к русской литературе в этот период см. p. 405–457, сведения о переводах произведений русской литературы на французский язык см. на p. 408–433.

1484

Об этом свидетельствуют переводы Ферри де Пиньи, см., напр.: Bulgarin F. V. Ivan Wyjighine ou le Gilblas russe; traduit du russe par Ferry de Pigny. Paris, 1829; Idem. Pétre Ivanovitch, suite du Gilblas russe; traduit du russe par Ferry de Pigny. Paris, 1832; Bulgarin F. V. et al. Les Conteurs russes, ou nouvelles, contes et traditions russes; par Boulgarine, Karamzine, Narejni, Pogodine, Orlof, Pogorelsky, Panaief, Fédorof, Aladine, A. Pouchkine, Batiouchkof, Bestoujef, etc. / Tr. par Ferry de Pigny et J. Haquin; Avec une préface et des notes par E. H. Paris, 1833. Интересы Пиньи не ограничивались литературой; он также писал о российской истории, см.: Pigny F. de. Traits de la vie des Russes à l’ époque de Pierre le Grand. Histoire succincte de Ménchikof. St-Pétersbourg, 1849. Еще одним заметным переводчиком был Ипполит Маскле, который переводил Хемницера и Крылова.

1485

Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 14. С. 187.

1486

Интересное рассуждение о выборе языка в ходе развития философской культуры в России и восприятии французского как «более ясного языка мысли» см.: Clowes E. W. Fiction’s Overcoat: Russian Literary Culture and the Question of Philosophy. Ithaca; London, 2004. P. 21–27.

1487

Lyall R. The Character of the Russians, and a Detailed History of Moscow. London, 1823. P. VIII. URL: https://books.google.co.uk/books?id=6OJbAAAAcAAJ (последнее обращение – 27.06.2021). В сноске Лайолл с осуждением поясняет: «Так как с ранних лет они пользуются привилегией иметь иностранных учителей, это легко объяснить, и о необычайном или чудесном таланте к освоению языков не стоит и думать».

1488

Ancelot J. A. F. P. Six mois en Russie: Lettres écrites à M. X.-B. Saintines en 1826 à l’ époque du couronnement de S. M. l’ Empereur. Paris, 1827. P. 231–232.

1489

Ibid. P. 298–299, 380–381.

1490

Anon. Russian Chit Chat. P. 106, 240; см. также p. 181.

1491

Вигель. Записки. Т. 2. С. 6.

1492

Lettre première // Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма: В 2 т. М., 1991. Т. 1. С. 86–106. Это первое из восьми писем и единственное опубликованное при жизни Чаадаева. Об истории публикации писем см.: Kleespies. A Nation Astray. P. 198, n. 57. Чаадаеву посвящено большое количество исследований: Гершензон (2000), Quénet (1931), McNally (1971, Мильчина, Осповат (1989), Гиллельсон (1986), Дементьев (1986), вступление М. Велижева в Чаадаев (2010), Budgen (1990) и Kleespies. A Nation Astray. P. 47–80. См. также: Walicki A. A History of Russian Thought from the Enlightenment to Marxism / Transl. by Hilda Andrews-Rusiecka. Stanford, 1979; Oxford, 1980. P. 81–91; Clowes. Fiction’s Overcoat. P. 24–25, 28–29, 30, 32, 37–39, 54–56 (в последней книге больше, чем в других исследованиях о Чаадаеве, уделено внимания вопросу выбора языка).

1493

Герцен. Собр. соч. Т. 9. С. 139.

1494

Однако не следует считать, что Чаадаев придерживался тех же взглядов, какие были ему присущи при написании письма, в середине 1830-х годов, когда письмо было опубликовано, или в 1840-е годы, когда оно обсуждалось, см.: Budgen D. Pushkin and Chaadaev: The History of a Friendship // Freeborn R., Grayson J. (Eds). Ideology in Russian Literature. Basingstoke, 1990. P. 7–46, здесь p. 27–28.

1495

Здесь и далее: Lettre première // Чаадаев. Полн. собр. соч. и избр. письма. Т. 1. С. 323.

1496

Там же. С. 325.

1497

Там же. С. 324.

1498

Dalmas. Avant-propos // Ozerov. Fingal, tragédie en trois actes. P. VI.

1499

Lettre première // Чаадаев. Полн. собр. соч. и избр. письма. Т. 1. С. 324–325, 329.

1500

Kleespies. A Nation Astray. P. 176–177.

1501

Lettre première // Чаадаев. Полн. собр. соч. и избр. письма. Т. 1. С. 324.

1502

Там же. С. 326.

1503

Там же. С. 325.

1504

Там же. С. 326. Возможно, для своего письма Чаадаев заимствовал что-то из «Шести месяцев в России» Ансело, опубликованных за год до того, как письмо было написано, и содержащих, как мы уже отмечали, многочисленные замечания о подражательности русских.

1505

Вигель. Записки. Т. 2. С. 162.

1506

Здесь и далее Kleespies. A Nation Astray. P. 56.

1507

Kleespies. A Nation Astray. Здесь мы не рассматриваем предположение Клиспис о том, что «Письмо» Чаадаева, возможно, носило иронический характер и не было «честным криком души» («earnest cri de coeur») (Ibid.).

1508

Следует добавить, что мысль Чаадаева о том, что католицизм был силой, наделившей западную цивилизацию единством и целью, которых, по его мнению, недоставало России, была еще одним фактором, настроившим против него некоторых его русских современников. В 1820-е годы Чаадаев находился под большим влиянием христианской апологетики католических писателей из франкоязычного мира, таких как Луи Габриэль Амбруаз Бональд, Франсуа Рене де Шатобриан, Фелисите Робер де Ламенне и Жозеф-Мари де Местр.

1509

В двух последних главах мы рассмотрим, как в корпусе этих текстов проявлялась галлофобия.

1510

Kleespies. A Nation Astray. P. 67–68. Михаил Велижев утверждает, что в 1836 году письмо Чаадаева вызвало резонанс, который оно не могло вызвать в 1820-е годы, поскольку Россия заняла более изоляционистскую позицию: Велижев М. Язык и контекст в русской интеллектуальной истории: Первое «философическое письмо» Чаадаева // Новое литературное обозрение. 2015. № 5. С. 71–87. Появившаяся в начале 1830-х годов теория официальной народности также противостояла выражению взглядов, принижавших исторические и культурные достижения России.

1511

Хотя в этом разделе мы, говоря о начале царствования Николая I, остановились на известном случае Чаадаева и рассмотрели его видение отношений России и «Запада» или «Европы» в целом, следует отметить, что в это время также начались русские историософские споры на французском языке о месте русских среди славян. Например, князь Петр Борисович Козловский, российский дипломат и автор нескольких брошюр, опубликованных в Париже и Генте, обратился к французскому, чтобы ответить на брошюру «La vérité sur la Russie et sur la révolte des Provinces Polonaises», в которой польский граф Адам Гуровский предложил объединить все славянские народы под властью Российской империи, чтобы Россия стала главой славянского мира. В. А. Мильчина и А. Л. Осповат предположили, что Козловский писал по-французски, потому что не намеревался публиковать свой текст в России и потому что высказывал определенные идеи, которые могли не понравиться российским властям. См.: Мильчина В. А., Осповат А. Л. Из полемики 1830-х гг. вокруг панславянской идеи (Князь П. Б. Козловский против графа Адама Гуровского) // Багно В. Е., Маликова М. Е. (Ред.). К истории идей на Западе: «Русская идея». СПб., 2010. С. 168–183. Брошюра Козловского опубликована в переводе на русский в статье Мильчиной и Осповата на с. 171–174. См. следующий раздел, где рассматриваются взгляды Николая Тургенева, выраженные им в брошюре «La Russie en présence de la crise européenne» («Россия и современный европейский кризис»).

1512

В этом разделе мы опираемся на главу: Offord D. French as a Polemical Language for Russian Writers in the Age of Nicholas I // Summerer-Sanchez K., Willem Frijhoff W. (Eds). Linguistic and Cultural Foreign Policies of European States. 18th–20th Centuries. Amsterdam, 2017. P. 69–89.

1513

В четвертом разделе главы 4 и предпоследнем разделе главы 5.

1514

Tourgueneff. La Russie et les Russes.

1515

Ibid. Vol. 1. P. IX.

1516

Ibid. P. 407.

1517

Ibid. P. 20.

1518

Tourgueneff. La Russie et les Russes. P. Х.

1519

Mémoire justificatif // Tourgueneff. La Russie et les Russes. Vol. 1. P. 211–407.

1520

Idem. La Russie en présence de la crise européenne. Paris, 1848. P. 22–23.

1521

Ibid. P. 32.

1522

Ibid. P. 22.

1523

Ibid. P. 37. Курсив Тургенева.

1524

Tourgueneff. La Russie et les Russes. Vol. 1. P. VII; Idem. La Russie en présence de la crise européenne. P. 39.

1525

Tourgueneff. La Russie en présence de la crise européenne. P. 8.

1526

Tourgueneff. La Russie en présence de la crise européenne. P. 26–30, 39 ff.

1527

Ibid. P. 37–38, 42.

1528

Ibid. P. 38. Курсив Тургенева.

1529

Ibid. P. 30, см. также p. 37–38.

1530

Custine A., marquis de. La Russie en 1839. 4 vol. Paris, 1843.

1531

Lettre à M. le docteur Gustave Kolb, Rédacteur de la «Gazette Universelle» // Тютчев. Полн. собр. соч. и письма. Т. 3. С. 11–28.

1532

La Russie et la révolution // Там же. С. 42–54.

1533

La papauté et la question romaine // Там же. С. 55–74.

1534

Аксаков И. С. Биография Федора Ивановича Тютчева. М., 1886 (репринт: Ann Arbor, 1980). С. 10.

1535

Lettre sur la censure en Russie // Тютчев. Полн. собр. соч. и письма. Т. 3. С. 96–106.

1536

Аксаков. Биография Феодора Ивановича Тютчева. С. 10.

1537

Gregg R. A. Fedor Tiutchev. The Evolution of a Poet. N. Y.; London, 1965. P. 108.

1538

Море и утес // Тютчев. Полн. собр. соч. и письма. Т. 1. С. 197–198.

1539

Теперь тебе не до стихов // Там же. Т. 2. С. 66.

1540

Русская география // Там же. Т. 1. С. 200.

1541

Рассвет // Там же. С. 218.

1542

Conant R. The Political Poetry and Ideology of F. I. Tiutchev. Ardis, 1983. P. 10–11; Gregg. Fedor Tiutchev. P. 92–93, 145–146.

1543

Это сочинение было впоследствии опубликовано на русском языке под заглавием «Россия и Германия» в: РА. 1873. № 10. Стб. 1993–2019 (фр. оригинал см. стб. 2019–2042). Об истории написания и публикации полемических работ Тютчева на французском языке см. особенно: Lane R. C. The Reception of F. I. Tyutchev’s Political Articles in Russia and Abroad, 1844–1858 // European Studies Review. 1971. 1:1. P. 205–231, см. p. 206–207, n. 6 (рус. вариант статьи см.: Лэйн Р. Публицистика Тютчева в оценке западноевропейской печати конца 1840-х – начала 1850-х годов // Федор Иванович Тютчев / АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. М., 1988. Кн. 1. С. 231–252).

1544

Bourgoing P.-C.-A. de. Politique et Moyens d’ Action de la Russie. Paris, 1849. Было издано небольшое количество экземпляров этой брошюры, но они были отправлены важным лицам, включая Луи Бонапарта, бывшего премьер-министра Франции Адольфа Тьера, Луи-Матье Моле и других влиятельных персон. См.: Lane. The Reception of F. I. Tyutchev’s Political Articles. P. 211; Dewey J. Mirror of the Soul: A Life of the Poet Fyodor Tyutchev. Shaftesbury, 2010. P. 305.

1545

См.: https://fr.wikisource.org/wiki/Chronique_de_la_quinzaine_-_14_juin_1849, 1053–1056 (последнее обращение – 27.06.2021).

1546

Lane. The Reception of F. I. Tyutchev’s Political Articles. P. 211; Dewey. Mirror of the Soul. P. 305.

1547

Lane. The Reception of F. I. Tyutchev’s Political Articles. P. 213. Полный текст из: Revue des Deux Mondes. P. 117–133 см.: https://fr.wikisource.org/wiki/Page: Revue_des_Deux_Mondes_-_1850_-_tome_5.djvu/123 (последнее обращение – 27.06.2021).

1548

Lane. The Reception of F. I. Tyutchev’s Political Articles. P. 213–214.

1549

Laurentie P.-S. La Papauté, Réponse à M. de Tutcheff, Conseiller de Sa Majesté l’ Empereur de Russie. Paris, 1852; см.: Lane. The Reception of F. I. Tyutchev’s Political Articles. P. 219–220.

1550

Lane. The Reception of F. I. Tyutchev’s Political Articles. P. 210, n. 18; Dewey. Mirror of the Soul. P. 286.

1551

Тютчев. Полн. собр. соч. и письма. Т. 3. С. 45.

1552

Следует отметить, что название издания, в котором Тютчев опубликовал свои статьи «La Russie et la révolution» и «La papauté et la question romaine», – La Revue des Deux Mondes (основано в 1829 году) – указывает на «два мира», хотя в данном случае имеются в виду Европа и Америка.

1553

Тютчев. Полн. собр. соч. и письма. Т. 3. С. 80–81 (рус. пер. с. 185).

1554

Там же. С. 76 (С. 180).

1555

Там же. С. 77 (С. 182).

1556

Там же. С. 42 (С. 144).

1557

Там же. С. 58 (С. 161).

1558

Там же. С. 82, 89 (С. 187, 194).

1559

Там же. С. 17–18 (С. 118).

1560

Тютчев. Полн. собр. соч. и письма. Т. 3. С. 17 (С. 117). Курсив наш.

1561

Там же. С. 54, 91–94 (С. 196–200).

1562

Rivarol. De l’ universalité de la langue française.

1563

Насколько нам известно, многоязычию Герцена и предпочтению им того или иного языка было посвящено не так много научных работ. О популяризации знания о России Герценом и его поддержке переводов русской литературы на другие европейские языки в 1850–1860-е годы см.: Прийма Ф. Я. Герцен – пропагандист и интерпретатор русской литературы на Западе // Русская литература на Западе. Статьи и разыскания. Л., 1970. С. 114–140. В этой части раздела мы опираемся на работу: Offord D. The French Writings of Alexander Herzen // Barta P. I., Powrie P. (Eds). Bicultural Literature and Film in French and English. N. Y.; London, 2016. P. 143–160.

1564

Сочинения, содержащие мысли, которые стали известны как герценовский «русский социализм», – это «La Russie», «Lettre d’ un russe à Mazzini», «Du développement des idées révolutionnaires en Russie», «Le peuple russe et le socialisme» и «La Russie et le vieux monde»; см.: Герцен А. И. Собрание сочинений: В 30 т. М., 1954–1965. Т. 6. С. 150–186, 224–230; Т. 7. С. 9–132, 271–306; Т. 12. С. 134–166 соответственно. О русском социализме Герцена см. особенно: Malia M. Alexander Herzen and the Birth of Russian Socialism, 1812–1855. Cambridge, MA, 1961; краткий обзор его теории см. в: Offord. Journeys to a Graveyard. P. 174–177.

1565

Письма из Франции и Италии // Герцен. Собр. соч. Т. 5. С. 7–224, особенно см. с. 34–36, 58–64. См. также: Он же. Собр. соч. Т. 23. С. 111. Анализ содержания «Писем из Франции и Италии» см. в: Offord D. Journeys to a Graveyard. P. 178–196.

1566

La Russie // Герцен. Собр. соч. Т. 6. С. 172. (Здесь и далее в скобках мы даем ссылку на русский перевод цитаты – с. 210.)

1567

Там же. С. 173 (С. 210); Le peuple russe et le socialisme // Герцен. Собр. соч. Т. 7. С. 286–287 (С. 321).

1568

La Russie // Герцен. Собр. соч. Т. 6. С. 164; см. также: Du développement des idées révolutionnaires en Russie // Там же. Т. 7. С. 129.

1569

Le peuple russe et le socialisme // Там же. Т. 7. С. 281 (С. 316); La Russie // Герцен. Собр. соч. Т. 6. С. 178 (С. 215).

1570

L’ apologie d’ un fou // Чаадаев. Собр. соч. Т. 1. С. 289–304.

1571

La Russie // Герцен. Собр. соч. Т. 6. С. 150–151 (С. 187–188).

1572

Там же. С. 178 (С. 215).

1573

Le peuple russe et le socialisme. Т. 7. С. 272 (С. 307).

1574

С того берега // Там же. Т. 6. С. 17.

1575

La Russie // Герцен. Собр. соч. Т. 6. С. 154 (С. 191).

1576

Вариант работы Мишле «Pologne et Russie: légende de Kościuszko», на который отвечал Герцен, вышел приложением к журналу L’ Avènement du peuple в августе – сентябре 1851 года. После комментариев Герцена Мишле переработал этот труд и опубликовал его в виде книги (Paris: Librairie nouvelle, 1852). Выдержки из работы Мишле, на которые отвечает Герцен, см. в: Герцен. Собр. соч. Т. 7. С. 271–272, 282, 284, 292, 293–294.

1577

Tocqueville A. de. De la démocratie en Amérique. 2 vol. Paris, 1835–1840.

1578

Du développement des idées révolutionnaires en Russie // Герцен. Собр. соч. Т. 7. С. 68–69 (С. 198).

1579

Le peuple russe et le socialisme // Там же. С. 280 (С. 315).

1580

Du développement des idées révolutionnaires en Russie // Там же. С. 27–28; Le peuple russe et le socialisme // Там же. С. 279, 281.

1581

Le peuple russe et le socialisme. С. 273, и La Russie // Там же. Т. 6. С. 183.

1582

Le peuple russe et le socialisme // Там же. Т. 7. С. 275 (С. 310).

1583

Lettre d’ un russe à Mazzini // Там же. Т. 6. С. 225 (С. 232); Du développement des idées révolutionnaires en Russie // Там же. Т. 7. С. 113, 125.

1584

Тютчев. Полн. собр. соч. и письма. Т. 2. С. 165; La Russie // Герцен. Собр. соч. Т. 6. С. 162–163 (С. 199–200); Du développement des idées révolutionnaires en Russie // Там же. Т. 7. С. 16 (С. 144).

1585

Гагарин опубликовал большое количество сочинений о католицизме на русском и французском языках, некоторые из которых были переведены на другие языки. В том числе: «Réponse d’ un Russe à un Russe» (1856); «La Russie sera-t-elle catholique?» (1856); «Les starovères, l’ église russe et le pape» (1857); «Etudes de théologie, de philosophie et d’ histoire publiées par les pères Charles Daniel et Jean Gagarin de la Compagnie de Jésus» (1857–1861); «Sur la réunion de l’ église orientale avec l’ église romaine» (1860); «Tendances catholiques dans la société russe» (1860); «La primauté de St. Pierre et les livres liturgiques de l’ église russe» (1863); «La réforme du clergé russe» (1867); «Les églises orientales unies» (1867) и «Lettre à une dame russe sur le dogme de l’ immaculée conception» (без даты). Он также организовал издание сочинений Чаадаева, который, как мы видели, симпатизировал католицизму: Tchadaïef [Чаадаев] P. Œuvres choisies, Publiées pour premiére fois par le p. Gagarine. P.; Leipzig, 1862. О Гагарине см.: Pierling P. Le prince Gagarine et ses amis: 1814–1882. Paris, 1996.

1586

[Khomiakov A. S.] Quelques mots par un chrétien orthodoxe sur les communions occidentales, à l’ occasion d’ une brochure de M. Laurentie. Paris, 1853. «Quelques mots par un chrétien orthodoxe» было первым из шести сочинений на французском языке, в которых Хомяков ставил цель объяснить сущность православия людям западных вероисповеданий. Различные франкоязычные сочинения Хомякова, в которых содержатся некоторые из его важнейших тезисов о православии, были собраны в книгу под названием «L’ Eglise Latine et le Protestantisme», опубликованную в Швейцарии в 1872 году, уже после его смерти. Между тем гораздо раньше, в царствование Александра I, в защиту православия на французском языке выступил русский дипломат румынского происхождения консерватор Александр Скарлатович Стурдза, см. его сочинения: «Considérations sur la doctrine et l’ esprit de l’ église orthodoxe» (1816) и «Mémoire sur l’ état actuel de l’ Allemagne» (1818). См. о нем: Martin. Romantics, Reformers, Reactionaries; Ghervas S. Alexandre Stourdza (1791–1854). Un intellectuel orthodoxe face à l’ Occident. Genève, 1999; Idem. Réinventer la tradition: Alexandre Stourdza et l’ Europe de la Sainte-Alliance. Paris, 2008.

1587

Немецкоязычное и англоязычное издания «Quelques mots par un chrétien orthodoxe sur les Communions occidentales» были опубликованы в Лейпциге издательством «Брокгауз» в 1855 и 1858 годах соответственно. См. рус. пер.: Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. М., 1886–1906. Т. 2. С. 27–92. О впечатлениях Тютчевой см. в ее воспоминаниях: Тютчева. При дворе двух императоров. С. 64–65.

1588

Аксакова В. С. Дневник Веры Сергеевны Аксаковой, 1854–1855 / Под ред. Н. В. Голицына, П. Е. Щеголева. М., 2009. С. 54.

1589

Gerebtzoff N. de. Essai sur l’ histoire de la civilisation en Russie. 2 vols. Paris, 1858; Dolgoroukoff P. La vérité sur la Russie, par le prince Pierre Dolgoroukow. Paris, 1860. См.: Niqueux M. L’ émancipation des serfs en Russie: les projets en français (1858–1861) // ILCEA (Revue des langues et cultures d’ Europe, Amérique, Afrique, Asie et Australie). 2013. № 17. § 8–11. URL: http://ilcea.revues.org/1751 (последнее обращение – 28.06.2021).

1590

Tourgueneff N. Encore un mot sur l’ émancipation des serfs en Russie. Paris, 1859; Idem. Un dernier mot sur l’ émancipation des serfs en Russie, par N. Tourgueneff. Paris, 1860; Orlov-Davidov V. P., comte. Réflexions préalables sur les bases proposées au mode d’ émancipation des serfs en Russie, par un député d’ un Comité provincial. Paris, 1859.

1591

См. библиографию в конце статьи М. Никё (Niqueux. L’ émancipation des serfs en Russie), в которой указано 37 таких текстов.

1592

Ibid. § 6.

1593

См.: Kelly A. M. The Discovery of Chance: The Life and Thought of Alexander Herzen. Cambridge, MA; London, 2016. P. 393.

1594

Идеи К. Маркса и Ф. Энгельса, отражавшие интересы промышленного пролетариата, которого тогда в России еще, в сущности, не было, по мнению многих российских социалистов, не имели прямого отношения к ситуации в России до 1880-х годов.

1595

Sazonov N. I. La Vérité sur l’ empereur Nicolas. Histoire intime de sa vie et de son règne, par un Russe. Paris, 1854.

1596

Niqueux. L’ émancipation des serfs en Russie. § 12–13.

1597

См., напр., библиографию в: Cahm C. Kropotkin and the Rise of Revolutionary Anarchism, 1872–1886. Cambridge, 1989. P. 353–356, где перечислены многие публикации Кропоткина в анархистском журнале «Le Révolté» (1879–1885), а также продолживших дело этого издания журналах «La Révolte» (1887–1894) и «Les Temps Nouveaux» (1895–1914).

1598

[Fircks F. I.], D. K. Schédo-Ferroti [псевдоним]. Lettres sur les chemins de fer en Russie. 2e éd. Berlin, 1858.

1599

Schédo-Ferroti. Le nihilisme en Russie. P. 2–4, 208.

1600

Ibid. P. 4–5, 171–172.

1601

Ibid. P. 10.

1602

Fircks. Le nihilisme en Russie. P. 72–73; см. также p. 8. Курсив Фиркса.

1603

О Достоевском и почвенничестве см. последний раздел главы 9.

1604

Fircks. Le nihilisme en Russie. P. 84.

1605

Ibid. P. 100.

1606

Ibid. P. 96.

1607

Ibid. P. 219.

1608

Ibid. P. 193–194, 202–203, 225–226, 236–237.

1609

Ibid. P. 320–321, 327–329; см. также p. 3, 168–169.

1610

Fircks. Le nihilisme en Russie. P. 84.

1611

Ibid. P. 106.

1612

Hastings A. The Construction of Nationhood: Ethnicity, Religion and Nationalism. Cambridge, 1997. P. 31.

1613

Как мы отмечали выше, эта мысль подчеркнута в книге: Hosking. Russia: People and Empire. P. 286–311.

1614

Rogger. National Consciousness. P. 43.

1615

Письма из второго заграничного путешествия (1777–1778) // Фонвизин. Собрание сочинений. Т. 2. С. 472. Об этом произведении см. особенно: Offord. Journeys to a Graveyard. Ch. 2. Так как мы прослеживаем истоки развития национального сознания в России, особенно интересно, что Фонвизин в своих сочинениях использует слово «нация» (Фонвизин. Собрание сочинений. Т. 2. С. 433).

1616

См.: Rjéoutski V. Le Précepteur français comme ennemi: la construction de son image en Russie (deuxième moitié du XVIIIe siècle // Krulic В. (Dir.). L’ ennemi en regard(s): Images, usages et interprétations dans l’ histoire et la littérature. Paris, Bern, 2012. P. 31–45.

1617

Proust J. Les Lettres de France dans l’ espace littéraire français // Grosse H., Proust J., Zaborov P. (Eds). Denis Fonvizine, Lettres de France (1777–1778). Paris; Oxford, 1995. P. 25.

1618

См.: Raeff M. Origins of the Russian Intelligentsia: The Eighteenth-Century Nobility. New York, 1966. P. 232–233, n. 4; Offord D. Denis Fonvizin and the Concept of Nobility: An Eighteenth-Century Echo of a European Debate // European History Quarterly. 2005. 35:1. P. 9–38, здесь p. 27.

1619

См., напр., «Бедная Лиза» и «Наталья, боярская дочь» в: Карамзин Н. М. Избранные сочинения: В 2 т. М.; Л., 1964. Т. 1. С. 605–621 и 622–660 соответственно.

1620

См.: Rjéoutski, Offord, Argent (Eds). European Francophonie. P. 440. О критике королевских дворов в Средние века и раннее Новое время см. также первый раздел главы 3.

1621

Edwards. Multilingualism. P. 89.

1622

Fumaroli. When the World Spoke French. P. 195.

1623

См., напр.: Чаадаев П. Я. Апология сумасшедшего // Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма: В 2 т. Т. 1. М., 1991. С. 523–539; Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Герцен. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 5. М., 1955. С. 26 (см. также предисловие Герцена ко второму изданию этого сочинения: Там же. С. 13–14); Чернышевский Н. Г. Критика философских предубеждений против общинного землевладения // Чернышевский. Полн. собр. соч.: В 16 т. Т. 5. М., 1950. С. 357–392, особенно с. 382–384.

1624

Герцен А. И. Du développement des idées révolutionnaires en Russie // Герцен. Собр. соч.: В 30 т. Т. 7. М., 1954. С. 68–69 (перевод c. 199–200).

1625

Достоевский. Полн. собр. соч. Т. 26. С. 136–149. О Толстом и Достоевском см. три последних раздела главы 9.

1626

Об этом развитии см. третий раздел введения.

1627

Ломоносов М. В. Письмо о правилах российского стихотворства // Ломоносов. Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. 7. М., 1952. С. 9–18. Другие трактаты о стихосложении были написаны в первой половине XVIII века (то есть до появления работ о языковой кодификации) Тредиаковским и Кантемиром в 1735 и 1742 годах (опубликован в 1744 году) соответственно; см.: Тредиаковский В. К. Новый и краткий способ к сложению российских стихов с определениями до сего надлежащих званий // Тредиаковский. Избранные произведения. М.; Л., 1963. С. 365–385, к которому прилагаются примеры описанных стихотворных форм (С. 385–420), и Макентин [часть псевдонима, полная форма которого является анаграммой имени «Антиох Кантемир»]. Письмо Харитона Макентина к приятелю о сложении стихов русских // Кантемир. Собрание стихотворений. Л., 1956. С. 407–428.

1628

Ломоносов. Российская грамматика // Ломоносов. Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. 7. С. 391–578.

1629

Ломоносов. Предисловие о пользе книг церковных в русском языке // Ломоносов. Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. 7. С. 587–592.

1630

Курганов Н. Г. Российская универсальная грамматика <…>. СПб., 1769.

1631

Барсов А. А. Краткие правила российской грамматики. М., 1773; Соколов П. И. Начальные основания российской грамматики. СПб., 1788; Светов В. П. Краткие правила к изучению языка российского <…>. М., 1790.

1632

Алексеев П. А. Церковный словарь, или Истолкование речений славенских древних <…>. Ч. 1. М., 1773.

1633

Паллас П. С. Сравнительные словари всех языков и наречий / Linguarum totius orbis vocabularia comparativa. Ч. 1. Т. 1–2. СПб., 1787–1789. Словарь был составлен с помощью российских чиновников из разных губерний империи, русских дипломатов, иностранных ученых и организован по образцу, написанному Палласом по-французски в 1786 году (Pallas P. S. Modèle du vocabulaire qui doit servir à la comparaison de toutes les langues. St-Pétersbourg, 1785).

1634

О взглядах самой Дашковой на язык см.: Lamarche Marrese M. Princess Dashkova and the Politics of Language in Eighteenth-Century Russia // Offord, Ryazanova-Clarke, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. P. 31–47.

1635

Словарь Академии Российской: В 6 т. Т. 5. СПб., 1794. С. 1.

1636

Considine J. Academy Dictionaries 1600–1800. Cambridge, 2014. P. 156.

1637

См. четвертый раздел главы 2.

1638

Эта реформа была проведена с помощью Янковича де Мириево, который содействовал осуществлению подобной реформы в Австро-Венгрии. То же стремление улучшить владение русским языком нашло выражение в продолжительных спорах в 1760-е годы о том, чтобы сделать русский языком преподавания в Московском университете.

1639

Carew R. The Excellencie of the English Tongue // Camden W. Remains, concerning Britain. London, 1674. P. 49.

1640

Schottelius J. G. Teutsche Sprachkunst. Brunswick, 1641; Schottelius J. G. Ausführliche Arbeit Von der Teutschen HaubtSprache. Brunswick, 1663.

1641

Сумароков А. П. Эпистола I. Эпистола II // Сумароков А. П. Избранные произведения. Л., 1957. С. 114, 125.

1642

Ломоносов. Российская грамматика. С. 391.

1643

Тредиаковский писал об этом в предисловии к своему переводу «Приключений Телемака» Фенелона (1766). См.: Тредиаковский В. К. Предъизъяснение об ироической пииме // Тредиаковский В. К. Сочинения Тредьяковского. Т. 1–3. Т. 2. СПб., 1849. С. LXIII. Как объясняет Живов, под «словеноросским» Тредиаковский имеет в виду литературный язык, который появился из слияния русского и церковно-славянского, иначе говоря, язык, который не находился в оппозиции русскому, а включал его (Zhivov. Language and Culture. P. 228–229, 254).

1644

Rogger. National Consciousness. P. 113.

1645

Словарь Академии Российской: В 6 т. Т. 1. 1789. С. v.

1646

Наряду с топосом языковой гордости в текстах XVIII века встречаются выражения языковой неуверенности или скромности. В царствование Екатерины русский литературный язык еще казался незрелым, не обладающим гибкостью, необходимой для выражения сложных философских, политических, юридических, экономических и культурных понятий, ассоциирующихся с новым европейским политическим устройством, изысканным обществом и Республикой ученых. Даже в 1824 году Пушкин выражал подобные сомнения в заметке «О причинах, замедливших ход нашей словесности», где он утверждал, что «русский язык ни для кого не может быть довольно привлекателен», потому что у русских еще нет «ни словесности, ни книг», «ученость, политика и философия еще по-русски не изъяснялись», «метафизического языка у нас вовсе не существует»: Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 21.

1647

Пушкин А. С. О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова // Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 31.

1648

Тургенев. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. Т. 13. С. 198.

1649

О появлении французских заимствований в русской лексике в XVIII веке см. особенно следующие работы: Hüttl-Worth (1963); Smith (2006). В работе А. Исаченко (Issatschenko, 1983) приводится подробный список заимствований времен царствования Петра Великого. Детальный диахронический анализ заимствованных слов в русском языке см. в книге Л. П. Крысина (2004). См. краткий обзор истории заимствований в русском языке XX века в: Comrie B., Stone G., Polinsky M. The Russian Language in the Twentieth Century. Oxford, 1996. Н. И. Епишкин составил словарь галлицизмов русского языка, см.: Епишкин Н. И. Исторический словарь галлицизмов русского языка. М., 2010.

1650

Zhivov. Language and Culture. P. 139–140, 143.

1651

Ibid. P. 239.

1652

Дашкова Е. Р. Речь при открытии императорской российской академии. 21 октября 1783 г. // Дашкова Е. Р. О смысле слова «воспитание». Сочинения, письма, документы / Сост., вступ. ст., примеч. Г. И. Смагиной. СПб., 2001. С. 290. Кроме того, Дашкова обвиняла учителей-иностранцев в том, что по их вине русские дети плохо знают родной язык (Дашкова. О смысле слова «воспитание». С. 120. Впервые опубликовано в: Собеседник. 1783. Т. 2. С. 12–28).

1653

Словарь Академии Российской: В 6 т. Т. 1. 1789. С. IX.

1654

Пушкин. О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова // Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 32.

1655

Langer N., Davies W. (Eds). An Introduction to Linguistic Purism // Langer D. (Ed.). Linguistic Purism in the Germanic Languages. Berlin, 2005. P. 5.

1656

Langer N., Nesse A. Linguistic Purism // Hernández-Campoy J. M., Conde-Silvestre J. C. (Eds). Handbook of Historical Sociolinguistics. Oxford, 2012. P. 612, 613.

1657

Thomas G. Linguistic Purism. London, 1991. P. 45.

1658

Вайнрайх У. Языковые контакты. Киев, 1979. С. 167–168.

1659

Thomas. Linguistic Purism. P. 102.

1660

Jones W. G. Nikolay Novikov: Enlightener of Russia. Cambridge, 1984. P. 68, 71. О разворачивавшихся в российской печати спорах по поводу использования русскими французского см. особенно: Chapin C. Francophone Culture in Russia Seen through the Russian and French Periodical Press // Offord, Ryazanova-Clarke, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. P. 68–73.

1661

В этом разделе мы опираемся на работу: Offord D. Linguistic Gallophobia in Russian Comedy // Offord, Ryazanova-Clarke, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. P. 79–99.

1662

Пьеса «Чудовищи» ранее называлась «Третейный суд», а «Ссора у мужа с женой» впоследствии получила название «Пустая ссора». Так как в этом разделе мы пользовались онлайн-версиями этих и других текстов, в ссылках мы указываем не страницу, а действие и сцену, в которых появляется интересующие нас слово, фраза или абзац.

1663

О пьесе «Русский француз» см.: Степанов В. П. Карин Александр Григорьевич // Словарь русского языка XVIII века (1988–1999). URL: http://russian_xviii_centure.academic.ru/360/ (последнее обращение – 06.06.2021) и Пигарев. Творчество Фонвизина. С. 93. Название оригинала в пяти действиях встречается в русских источниках в разных формах: «Русские [или россияне], возвращающиеся [или вернувшиеся] из Франции».

1664

Как это часто бывает в русских комедиях интересующего нас периода, имена персонажей служат назидательной цели автора.

1665

Пьеса Елагина была поставлена в России в 1765 году (Пигарев. Творчество Фонвизина. С. 93).

1666

Пьеса Лукина была переложением на русские нравы английской «драматической сатиры» Роберта Додсли «Галантерейная лавка» («The Toyshop», 1735), с которой Лукин познакомился во французском переводе, опубликованном в 1756 году. Об этой пьесе см.: Ivleva V. The Locus of the Fashion Shop in Russian Literature from 1764 to 1806 // Eighteenth-Century Studies. 2013. 46. P. 363–383.

1667

Фонвизин. Собр. соч. Т. 1. С. 45–103. Об отклике на «Бригадира» можно судить по числу представлений: в течение пятидесяти лет после премьеры, состоявшейся в 1772 году, пьесу ставили в Санкт-Петербурге и Москве более ста раз, см.: Wirtschafter E. K. The Play of Ideas in Russian Enlightenment Theater. DeKalb, 2003. P. 240, n. 67.

1668

Княжнин И. В. Несчастье от кареты // Княжнин. Избранные произведения / Под ред. Л. И. Кулаковой. Л., 1961.

1669

Сумароков. Чудовищи. I. 4–6.

1670

Сумароков. Ссора. Явление 18.

1671

Там же. Явление 21.

1672

Там же. Явление 24.

1673

Для простоты мы даем все эти примеры в инфинитиве, хотя в тексте Лукина они встречаются в других грамматических формах. Ни один из этих глаголов не закрепился в русском языке.

1674

Лукин. Щепетильник. Явление 15.

1675

О Шишкове см. следующий раздел этой главы.

1676

Лукин. Щепетильник. Явление 16 и предваряющее пьесу «Письмо к господину Ельчанинову», см.: Русская комедия и комическая опера XVIII в. / Ред. текста, вступ. ст. и комм. П. Н. Беркова. М.; Л., 1950, см.: http://az.lib.ru/l/lukin_w_i/text_0050.shtml (последнее обращение – 06.06.2021).

1677

Там же. Явление 16.

1678

См., напр.: Фонвизин. Бригадир. I.1; I.3; III.3; IV.3; V.1; V.2. Можно процитировать множество других примеров.

1679

Там же. III.3.

1680

Там же. I.4; II.6; V.2. Здесь также можно привести множество других примеров.

1681

Там же. II.6.

1682

Сумароков. Чудовищи. II.5.

1683

Там же. I.1.

1684

Сумароков. Ссора. Явления 1, 6, 13, 21.

1685

Там же. Явление 18. О супружеской неверности см. явление 3.

1686

См. второй раздел главы 7.

1687

Сумароков. Чудовищи. II.5.

1688

Лукин. Щепетильник. Явление 15.

1689

Лукин. Письмо к господину Ельчанинову: http://az.lib.ru/l/lukin_w_i/text_0050.shtml (последнее обращение – 06.06.2021).

1690

См. статью Джорджа Л. Бастина (Georges L. Bastin) в: Baker M., Saldanha G. (Eds). Routledge Encyclopedia of Translation Studies. 2nd edn. L.; N. Y., 2009. P. 3.

1691

Фонвизин. Бригадир. III.1; III.3.

1692

Сумароков. Чудовищи. I.5 и I.6. Дюлиж использует слово «нация», когда выражает недовольство тем, что он одной национальности с другим персонажем Хабзеем. Это еще более раннее употребление данного слова для обозначения понятия «национальность», чем у Фонвизина (см. сноску 1 на с. 570).

1693

Сумароков. Ссора. Явление 2.

1694

Там же. Явление 16.

1695

Там же. Явление 19.

1696

Фонвизин. Бригадир. II.6.

1697

Фонвизин. Бригадир. II.6.

1698

Там же. См. также III.4.

1699

Там же. II.6.

1700

Там же. III.1.

1701

Княжнин. Несчастье от кареты. II.5. Так как в комической опере Княжнина речь идет о крестьянах, в ней еще более остро, чем в других произведениях, которые мы рассматривали, поставлен вопрос о социальном разделении, символом которого является дворянская франкофония. В этом отношении она предвосхищает резкое противопоставление двуязычия русского дворянства и моноязычия крестьян в сочинениях таких романтически настроенных культурных националистов середины XIX века, как славянофилы (см. последний раздел этой главы) и романисты, речь о которых пойдет в последней главе.

1702

Хвостов. Русской парижанец. I.3.

1703

Хвостов. Русской парижанец. I.8; II.6.

1704

Там же. II.3; I.2.

1705

Там же. III.3.

1706

Там же. III.5; III.12.

1707

Там же. III.11–14.

1708

Там же. I.2; I.6; II.3.

1709

Там же. I.2; I.5; III.1; III.4; III.13.

1710

Там же. II.3.

1711

Об этих и других примерах см.: Schneider B. R. Jr. The Ethos of Restoration Comedy. Urbana; Chicago; London, 1971.

1712

О рецепции пьесы Хольберга «Jean de France eller Hans Frandsen» в России см.: Dillard C. Ludvig Holberg in the Russian Literary Landscape // Rossel S. H. (Ed.). Ludvig Holberg: a European Writer. A Study in Influence and Reception. Amsterdam; Atlanta, 1994. P. 162–190; см. также: Vikør L. Northern Europe: Languages as Prime Markers of Ethnic and National Identity // Barbour S., Carmichael C. (Eds). Language and Nationalism in Europe. Oxford, 2000. P. 110.

1713

О Стагнелле см.: Östman. French in Sweden. P. 301–302; об Александри и Караджале см.: Mihaila. The Beginnings and the Golden Age of Francophonie. P. 349.

1714

Лукин. Щепетильник. Явление 15. Абсурдность этих замечаний подчеркнута в тексте Лукина не только использованием галлицизмов, но и тем, что французские слова записаны кириллицей.

1715

Там же. Явление 1. Об обучении французскому языку см. главу 2.

1716

Blommaert J. The Debate is Open // Blommaert J. (Ed.). Language Ideological Debates. Berlin; N. Y., 1999. P. 10.

1717

Milroy J., Milroy L. Authority in Language: Investigating Standard English. London, 1999. P. 45 ff.

1718

См. последний раздел этой главы.

1719

Герцен. Du développement des idées révolutionnaires en Russie // Герцен. Собрание сочинений. Т. 7. С. 60. С. 191 (перевод).

1720

Успенский Б. А. Из истории русского литературного языка XVIII – начала XIX века. Языковая программа Карамзина и ее исторические корни. М., 1985. С. 8. О противоречиях в исторических сочинениях Карамзина см.: Offord D. Nation-Building and Nationalism in N. M. Karamzin’s «History of the Russian State» // Journal of Modern Russian History and Historiography. 2010. 3. P. 1–50.

1721

Успенский. Из истории русского литературного языка. С. 25.

1722

См. четвертый раздел главы 7.

1723

Karamzin N. M. Lettre au Spectateur du Nord // Le Spectateur du Nord, Journal politique, littéraire et morale. 1797. Vol. 4. P. 62–63. Рус. пер. из: Карамзин Н. М. Письмо в «Зритель» о русской литературе // Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л., 1987. С. 449–463, здесь с. 454.

1724

Карамзин. Письма русского путешественника. С. 416−417. О выражении национальной гордости в «Письмах русского путешественника» см. в: Offord. Journeys to a Graveyard. P. 96–100.

1725

Карамзин. Письма русского путешественника. С. 575.

1726

Каменев Г. П. Письма // Галахов А. Д. (Ред.). Историческая хрестоматия нового периода русской словесности. Т. 2. СПб., 1864. С. 77. Мы увидим, что автор этого источника, поэт, современник Карамзина, не видит различия между употреблением французских заимствований и переходом на французский язык.

1727

Виноградов В. В. Язык Пушкина. Пушкин и история русского литературного языка. М., 1935. С. 206.

1728

Zhivov. Language and Culture. P. 137–138.

1729

О влиянии Вожла на Карамзина и его сподвижников см.: Успенский Б. А. Из истории русского литературного языка. С. 61–65.

1730

Неудивительно, что ассоциация престижной разновидности русского языка с социальной средой, главным языком которой был французский, вызвала сопротивление карамзинским взглядам в определенных кругах, особенно потому, что эта среда славилась дендизмом, который высмеивался в комической драме, о которой уже шла речь.

1731

См.: Anderson R. B. Karamzin’s Concept of Linguistic «Cosmopolitanism» in Russian Literature // The South-Central Bulletin. 1971. 31:4. P. 169.

1732

См.: Карамзин. История государства Российского.

1733

Шишков А. С. Рассуждение о старом и новом слоге Российского языка. СПб., 1813.

1734

Шишков А. С. Прибавление к сочинению называемому Рассуждению [sic] о старом и новом слоге российского языка // Шишков. Собрание сочинений и переводов адмирала Шишкова: В 17 т. Т. 2. СПб., 1824. С. 353–466. О критике взглядов Шишкова современниками см.: Argent G. The Linguistic Debate between Karamzin and Shishkov: Evaluating Russian-French Language Contact // Offord, Ryazanova-Clarke, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. P. 112–113.

1735

Шишков А. С. Рассуждение о красноречии Священного Писания, и о том, в чем состоит богатство, обилие, красота и сила российского языка, и какими средствами оный еще более распространить, обогатить и усовершенствовать можно // Он же. Собрание сочинений и переводов адмирала Шишкова. Т. 4. С. 22–107.

1736

Он же. Речь при открытии Беседы любителей русского слова // Там же. С. 108–146. До 1811 года участники несколько лет собирались неформально.

1737

Он же. Рассуждение о любви к отечеству // Там же. С. 147–185.

1738

Он же. Разговоры о словесности между двумя лицами Аз и Буки // Там же. Т. 3. С. 1–168.

1739

Он же. Рассуждение о старом и новом слоге. С. 66, 90; Он же. Рассуждение о красноречии Священного Писания. С. 24; Cooper D. Creating the Nation: Identity and Aesthetics in Early Nineteenth-Century Russia and Bohemia. DeKalb, 2010. P. 54.

1740

Шишков. Рассуждение о старом и новом слоге. С. 40. Английский поэт Юнг и шотландский поэт Томсон служили вдохновением для Карамзина, когда он создавал свои ранние сентименталистские произведения.

1741

Он же. Рассуждение о старом и новом слоге. С. 86, 121.

1742

Шишков. Разговоры о словесности // Шишков. Собрание сочинений и переводов адмирала Шишкова. Т. 3. С. 1–2.

1743

Он же. Прибавление // Там же. Т. 2. С. 458.

1744

Он же. Рассуждение о красноречии Священного Писания // Там же. Т. 4. С. 22.

1745

Language and Culture. P. 369–370.

1746

См.: Argent. The Linguistic Debate between Karamzin and Shishkov. P. 105–106. Следует отметить, что не все участники Беседы были шишковистами.

1747

Ibid. P. 105.

1748

Проскурин О. А. Литературные скандалы пушкинской эпохи. М., 2000. С. 22–26, 35–37, 44–46.

1749

Альтшуллер М. Беседа любителей русского слова. У истоков русского славянофильства. М., 2007. С. 58.

1750

Тынянов Ю. Н. Архаисты и новаторы. Мюнхен, 1967. Слово «архаисты» может ввести в заблуждение, поскольку взгляд Шишкова на язык как на культурный организм, характерный для определенной нации, соответствовал идеям Гердера о языке, которые получили распространение на рубеже веков, и романтическим представлениям о том, что просвещенная нация должна уважать свою историю. См.: Zhivov. Language and Culture. P. 374.

1751

Карамзин Н. М. О любви к отечеству и народной гордости // Карамзин. Избранные сочинения. Т. 2. С. 286, 287; курсив Карамзина. О сходных мыслях в его «Письмах русского путешественника», где Карамзин обвиняет в сложившемся положении по большей части женщин, см. предпоследний раздел главы 6.

1752

Шишков. Рассуждение о старом и новом слоге. С. 301.

1753

Карамзин. О любви к отечеству и народной гордости // Карамзин. Избранные сочинения. Т. 2. С. 286.

1754

Шишков. Рассуждение о старом и новом слоге. С. 7.

1755

Шишков А. С. Примечание на письмо деревенского жителя в «Северном Вестнике» // Шишков. Собрание сочинений и переводов адмирала Шишкова. Т. 2. С. 402. «Примечание» является частью упомянутого выше «Прибавления».

1756

Карамзин Н. М. Странность // Вестник Европы. 1802. № 1–2. С. 57.

1757

Шишков А. Разсуждение о любви к Отечеству // Чтение в Беседе любителей Рускаго слова. Кн. 5. СПб.: В Медицинской Типографии, 1812. С. 3–54.

1758

Шишков. Рассуждение о старом и новом слоге. С. 164–165.

1759

Карамзин. Письма русского путешественника. С. 531.

1760

Шишков. Рассуждение о старом и новом слоге. С. 8, 310, 337, 339.

1761

Шишков. Прибавление // Шишков. Собрание сочинений и переводов адмирала Шишкова. Т. 2. С. 369.

1762

Напр.: Карамзин Н. М. [О богатстве языка] // Карамзин. Избранные сочинения. Т. 2. С. 142; Шишков. Рассуждение о красноречии Священного Писания.

1763

Карамзин. Письма русского путешественника // Карамзин. Избранные сочинения. Т. 1. С. 575. Bouhours D. Les entretiens d’ Ariste et d’ Eugène. Paris, 1671. P. 69, где мы обнаруживаем следующие строки (пер. с фр.): «Итальянский подобен ручьям, которые приятно журчат по камням, виясь по цветущим лугам, но порой разливаются так сильно, что заливают все вокруг. Но французский подобен прекрасным рекам, удобряющим каждое место, по которому они протекают; не стремительные, не медленные, их воды текут величественно, и их ход всегда ровен».

1764

Карамзин. О любви к отечеству и народной гордости // Карамзин. Избранные сочинения. Т. 2. С. 286.

1765

Карамзин. История государства Российского. Т. 1. С. 70.

1766

Шишков. Прибавление // Шишков. Собрание сочинений и переводов адмирала Шишкова. Т. 2. С. 386.

1767

Шишков. Рассуждение о старом и новом слоге. С. 48. Ср.: Лк. 8: 5–6. Было замечено, что в разное время в разных языковых культурах возникают удивительно похожие метафоры, когда языки вступают в контакт и развиваются пуристские настроения, – например, метафоры, связанные с религиозной чистотой, природой, садом, земледелием, здоровьем и медициной. Об образах языкового пуризма см.: Thomas. Linguistic Purism. P. 12, см. также: Langer, Nesse. Linguistic Purism. P. 607.

1768

Шишков. Рассуждение о старом и новом слоге. С. 143.

1769

Zhivov. Language and Culture. P. 368.

1770

Zhivov. Language and Culture. P. 367.

1771

О понятии «отечество» и других «переводах» слова «patrie» в наполеоновскую эпоху см.: Dickinson S. Otechestvo, Otchizna, Rodina: Russian «Translations» of Patrie in the Napoleonic Period // Offord, Ryazanova-Clarke, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. P. 179–196.

1772

Cameron D. Out of the Bottle: The Social Life of Metalanguage // Jaworski A., Coupland N., Galasiński D. (Eds). Metalanguage: Social and Ideological Perspectives. Berlin; N. Y., 2004. P. 313.

1773

Остается неясным, было ли влияние Гердера на Шишкова прямым или опосредованным, на этот счет см.: Zhivov. Language and Culture. P. 370; Hamburg. Language and Conservative Politics in Alexandrine Russia. P. 123.

1774

Gasparov B. Identity in Language? // Franklin S., Widdis E. (Eds). National Identity in Russian Culture: An Introduction. Cambridge, 2004. P. 132–134.

1775

Вигель. Записки. Т. 1. С. 176.

1776

Крылов И. А. Модная лавка // Крылов. Полн. собр. соч. Т. 2. М., 1984. С. 304 (II, 9). Об этой пьесе см.: Ivleva. The Locus of the Fashion Shop. P. 375–377.

1777

О «Записках» Ростопчина см. пятый раздел главы 6.

1778

Ростопчин Ф. В. Ох, Французы! / Сост., вступ. ст., примеч. Г. Д. Овчинникова. М., 1992. С. 84–147. Впервые повесть была опубликована после смерти автора, в 1842 году.

1779

Ростопчин Ф. В. Мысли вслух на Красном крыльце российского дворянина Силы Андреевича Богатырева // Ростопчин. Ох, Французы! С. 148–152.

1780

Martin. Romantics, Reformers, Reactionaries. С. 69–70.

1781

Ростопчин. Мысли вслух на Красном крыльце. С. 148. Употребление Ростопчиным слова «Русь» в конце процитированного фрагмента – это еще одно средство подогреть патриотический пыл. Сегюр не счел разумным целиком цитировать этот отрывок в биографии своего деда для французской аудитории и оборвал фразу после слов «приняться за ум»; см.: Ségur A. de. Vie du comte Rostopchine: gouverneur de Moscou en 1812. Paris, 1871. P. 150.

1782

Ростопчин. Мысли вслух на Красном крыльце. С. 150.

1783

Там же. С. 149.

1784

Там же. С. 149–150. Абсурдность культурного обмена, который изображает Ростопчин, усиливается за счет использования автором уменьшительных форм личных имен (Климка и др.), которые ассоциировались у дворян с крепостными.

1785

Ростопчин. Мысли вслух на Красном крыльце. С. 150. Примерно в то же время, в которое были написаны «Мысли вслух на красном крыльце», Ростопчин сочинил комедию «Вести, или Убитый живой», в которой уже знакомый нам герой Богатырев снова ругает безответственное дворянство за слепое подражание французской моде и отсутствие патриотизма. См.: Ростопчин Ф. В. Вести, или Убитый живой // Ростопчин. Ох, Французы! С. 157–205. Пьеса была поставлена в Московском театре в 1808 году, но была воспринята неоднозначно, что не удивительно, ведь она оскорбила франкоязычное общество; см.: Русский биографический словарь. Т. 17. С. 260. https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01002921717?page=262 (последнее обращение – 06.06.2021).

1786

На русском опубликовано как: Ростопчин Ф. В. Записка о мартинистах, представленная в 1811 году графом Ростопчиным великой княгине Екатерине Павловне // Русский архив. 1875. Кн. 3. С. 75–81. Об этом документе см.: Martin. Romantics, Reformers, Reactionaries. P. 100–103. Обширные цитаты из письма Александру I воспроизводятся в: Ségur. Vie du comte Rostopchine. P. 296–306.

1787

См.: Архив князя Воронцова. Кн. 8. Еще одно письмо, также, вероятно, адресованное Воронцову, опубликовано в: Русский архив. 1878. Кн. 1. № 3. С. 292–298; оно также доступно по ссылке: https://runivers.ru/lib/book7627/406313/ (последнее обращение – 06.06.2021).

1788

Пер. с фр. ориг.: «Notre jeunesse est pire que la française: on n’obéit et on ne craint personne. Il faut convenir que pour être habillé à l’ européenne, nous sommes encore bien loin d’ être civilisés. Le pire est que nous avons cessé d’ être Russes et que nous avons acheté la connaissance des langues étrangères au prix des mœurs de nos ancêtres». Архив князя Воронцова. Кн. 8. С. 307–308.

1789

Hamburg. Language and Conservative Politics in Alexandrine Russia. P. 119–120. Хэмбург опирается на: Cobb R. A Second Identity: Essays on France and French History. L.; N. Y., 1969.

1790

Вяземский. Характеристические заметки и воспоминания о графе Ростопчине. С. 70; курсив Вяземского.

1791

Там же. С. 69–70.

1792

Ростопчин. Мысли вслух на Красном крыльце. С. 151.

1793

Ségur. Vie du comte Rostopchine. P. 91.

1794

Martin. Romantics, Reformers, Reactionaries. P. 129.

1795

Шишков А. С. Двенадцать собственноручных писем адмирала Александра Семеновича Шишкова. СПб., 1841. С. 17.

1796

Вигель. Записки. Т. 2. С. 34. Однако Вигель не считал себя вправе упрекать Вяземского в отсутствии патриотизма, так как «с любезными ему французами он храбро сражался и в славной Бородинской битве готов был проливать кровь за отечество» (Там же).

1797

Муравьев-Апостол И. М. Письма из Москвы в Нижний Новгород / Под ред. В. А. Кошелева. СПб., 2002. С. 17.

1798

Лупарева Н. Н. С. Н. Глинка в споре о «старом» и «новом» слоге русского языка в начале XIX столетия // Вестник ВГУ. Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация. 2010. № 2. С. 141.

1799

Бестужев-Марлинский А. А. Взгляд на русскую словесность в течение 1823 года // Бестужев-Марлинский. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М., 1958. С. 541; см. также: Frazier. Romantic Encounters. P. 190–191.

1800

Бестужев-Марлинский А. А. Взгляд на старую и новую словесность в России // Бестужев-Марлинский. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М., 1958. С. 536.

1801

Бестужев-Марлинский А. А. Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и начале 1825 годов // Там же. С. 548. О взглядах Бестужева на русский язык и французский неоклассицизм см.: Leighton L. G. Russian Romanticism: Two Essays. The Hague; P., 1975. P. 60–61.

1802

Грибоедов А. С. Горе от ума. Действие I. Явление 7. Купечество играло важную роль в Нижнем Новгороде, где проходила известная ярмарка.

1803

Загоскин М. Н. Рославлев, или Русские в 1812 году. 3-е изд. Ч. 1–4. М., 1831.

1804

О приложимости теории полисистемы Итамара Эвен-Зохара об иерархических отношениях между литературным центром и периферией к России (пусть даже и середины XVIII века, а не XIX) см.: Skomorokhova S. Plating «Russian Gold» with «French Copper»: Aleksandr Sumarokov and Eighteenth-Century Franco-Russian Translation // Offord, Ryazanova-Clarke, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. P. 51–55.

1805

Пушкин А. С. Рославлев // Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 8. Ч. 1. С. 150.

1806

Там же. С. 151.

1807

Там же. С. 153.

1808

Там же.

1809

Пушкин А. С. Рославлев // Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 8. Ч. 1. С. 157.

1810

Пушкин А. С. Пиковая дама // Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 8. Ч. 1. С. 231.

1811

Там же. Ч. 1. С. 237, 243.

1812

В «Капитанской дочке» русские эпиграфы включают в себя фрагменты русских песен (см.: Пушкин А. С. Капитанская дочка // Там же. Ч. 1. С. 286, 294, 307, 313, 321, 354), русские пословицы (С. 277, 327, 366) и цитаты из сочинений русских драматургов XVIII века Фонвизина, Княжнина и Сумарокова (С. 279, 294, 299, 344, 360), а также – при описании военных действий – из эпической поэзии Хераскова (С. 334, 338).

1813

Цитата из: Панаев И. И. Спальня светской женщины. Цит. по: Иезуитова Р. В. Светская повесть // Русская повесть XIX века: История и проблематика жанра / Под ред. Б. С. Мейлаха. Л., 1973. С. 169–199, здесь с. 179.

1814

См.: Cornwell N. Vladimir Odoevskii and the Society Tale in the 1820s and 30s // Cornwell N. (Ed.). The Society Tale in Russian Literature: From Odoevskii to Tolstoi. Amsterdam; Atlanta, 1998. P. 16–17.

1815

Одоевский В. Княжна Мими // Русская светская повесть первой половины XIX века. М., 1990. С. 75–11, здесь с. 100.

1816

Соллогуб В. Большой свет: Повесть в двух танцах // Отечественные записки. 1840. Т. 9. № 3 (Март). Отд. 3. С. 5–79. Об этой и других светских повестях Соллогуба см.: Pursglove M. V. A. Sollogub and High Society // Cornwell N. (Ed.). The Society Tale in Russian Literature: From Odoevskii to Tolstoi. Amsterdam; Atlanta, 1998. P. 59–72.

1817

Тютчева. При дворе двух императоров. Т. 1. С. 64–65. Воспоминания Тютчевой были написаны по-французски. К ее субъективным высказываниям следует относиться с долей скептицизма.

1818

Zhivov. Language and Culture. P. 371.

1819

Гердер И. Г. Идеи к философии истории человечества. М., 1977. С. 239; оригинал: Herder J. G. Ideen zur Geschichte der Menschheit. Th. 2. Ausgewählte Werke in einem Bande. Stuttgart; Tübingen, 1844. S. 810.

1820

Аксаков И. С. Очерк семейного быта Аксаковых // Аксаков. Иван Сергеевич Аксаков в его письмах: В 3 т. Т. 1. М., 2003. С. 19.

1821

Барсуков Н. П. Жизнь и труды Михаила Петровича Погодина: В 22 т. СПб., 1888–1910. Т. 8. С. 61.

1822

Christoff P. K. An Introduction to Nineteenth-Century Russian Slavophilism. K. S. Aksakov. Vol. 3. Princeton, 1982. P. 205–208.

1823

Walicki A. The Slavophile Controversy: History of a Conservative Utopia in Nineteenth-Century Russian Thought. Oxford, 1975. Р. 272.

1824

Понятие «мир» зачастую использовалось как синоним общины, если речь шла о крепостных крестьянах.

1825

Аксаков К. Опыт синонимов. Публика – народ // Бродский Н. Л. (Ред.). Ранние славянофилы. М., 1910. С. 121–122. Аксаков не принимает в расчет нерусское недворянское население Российской империи, для которого русский не был родным языком (см. последний раздел главы 1).

1826

Аксаков К. С. Князь Луповицкий, или Приезд в деревню. М., 1856. Краткий анализ пьесы представлен в: Christoff. K. S. Aksakov. P. 272–273. Она также рассматривается Анджеем Валицким как пример «народомании» Аксакова, но к вопросам языка и его выбора Валицкий не обращается (см.: Walicki. The Slavophile Controversy. P. 269–271; рус. пер.: Валицкий А. В кругу консервативной утопии. Структура и метаморфозы русского славянофильства / Пер. с польск. К. Душенко. М., 2019. С. 320–323).

1827

Аксаков. Князь Луповицкий. С. 8.

1828

Аксаков. Князь Луповицкий. С. 16–17.

1829

Там же. С. 9–10, 11.

1830

Там же. С. 7.

1831

Там же. С. 13–14.

1832

Там же. С. 12, 14.

1833

Там же. С. 15. Староста тут же отвергает предложение Луповицкого.

1834

Там же. С. 32. Следовательно, Луповицкий – весьма состоятельный помещик.

1835

Там же. С. 45.

1836

Там же. С. 53–68.

1837

Там же. С. 74–83. В дальнейшем в своих публицистических текстах Аксаков с восхищением описывал мир, где крестьяне сообща решают свои дела, как «хор», в котором люди отказываются от своих личных интересов ради общего блага. Аксаков К. С. Краткий исторический очерк земских соборов // Бродский Н. Л. (Ред.). Ранние славянофилы. С. 108.

1838

Аксаков. Князь Луповицкий. С. 55–56.

1839

Там же. С. 44.

1840

Там же. С. 27–28.

1841

Замена «б» в польской фамилии «Лубовицкий» на «п», фонетически напоминая слово «глупый», намекает на то, что герой неумен.

1842

Аксаков. Князь Луповицкий. С. 8.

1843

Там же. С. 15.

1844

Там же. С. 7.

1845

Там же. С. 27.

1846

Там же. С. 29. Луповицкий возвращается к этой мысли, когда в первый раз обращается к изумленным крестьянам с речью (с. 46).

1847

Там же. С. 84.

1848

Там же. С. 88.

1849

Аксаков. Князь Луповицкий. С. 42, 69.

1850

Там же. С. 18–20.

1851

Современному читателю может показаться, что идея Аксакова предвосхищает интерпретацию русской истории в трудах Александра Эткинда, согласно которым чуждая в культурном отношении элита предприняла попытку внутренней колонизации страны (см.: Etkind. Internal Colonization). Краткий анализ приложения Эткиндом ориенталистской парадигмы Эдварда Саида к русской истории см. в: Schönle, Zorin. Introduction. P. 13. Мы изложили собственные сомнения о схематичности идеи «двух Россий», возникшей в философии русских культурных националистов.

1852

См. четвертый раздел главы 4.

1853

Архивный источник цит. по: Tipton. Multilingualism in the Russian Nobility. P. 199.

1854

ОР РГБ. Ф. 183. Оп. 1. Д. 1089.

1855

См.: Offord D., Rjéoutski V. Xenophobia in French: Count Andrei Rostopchin’s Reflections in the Catalogue of his Library. URL: https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Andrei%20Rostopchin%20introduction.pdf (последнее обращение – 12.06.2021).

1856

О языке Строгановых см.: Rjéoutski, Somov. Language Use among the Russian Aristocracy. Об А. С. Строганове см. p. 64–71; о его сочинении («Lettre à un Ami sur les Voyages») см. p. 68.

1857

Ibid. P. 76–77.

1858

В качестве сравнения можно привести голландскую элиту, среди которой в конце XVIII века франко-голландский билингвизм считался идеалом, а в XIX веке многоязычие воспринималось как черта национальной идентичности, см.: Van Strien-Chardonneau. The Use of French among the Dutch Elites. P. 171–173.

1859

О включении знания западноевропейских языков в новое представление о русскости в царствование Екатерины II см.: Bruce S. The Pan-European Justification of a Multilingual Russian Society in the Late Eighteenth Century // Offord, Ryazanova-Clarke, Rjéoutski, Argent (Eds). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2. P. 16–30. О Вольтере см. p. 22.

1860

Tourgueneff. La Russie et les Russes. Vol. 2. P. 4. Стародум, образец благоразумия в фонвизинском «Недоросле», уважительно отзывается о Фенелоне во втором явлении четвертого действия комедии.

1861

Карамзин. Письма русского путешественника // Карамзин. Избранные сочинения. Т. 1. С. 418 (курсив Карамзина).

1862

Актуальный пример подобного феномена кратко освещен в статье Майкла Кенни в «The Observer» от 19 марта 2017 года (p. 9), где автор указывает на подъем английского национализма в XXI веке вместо мнения, согласно которому английская идентичность, как считалось в определенные моменты на протяжении долгого времени, была связана с Британской империей, Великобританией, Британским содружеством или англосферой.

1863

Насколько нам известно, в главных исследованиях, посвященных русскому роману, этот вопрос либо рассматривался лишь поверхностно, либо не рассматривался вообще. См., однако: Виноградов В. В. О языке Толстого (50–60-е годы) // Литературное наследство. 1939. Т. 35–36. С. 117–220; и Lubenow M. Französische Kultur in Russland: Entwicklungslinien in Geschichte und Literatur. Köln; Weimar; Wien, 2002.

1864

Mirsky D. S. A History of Russian Literature / Transl. by Francis J. Whitfield. New York; London, 1949. P. 172.

1865

Milner-Gulland R. The Russians. Oxford, 1997. P. XIV.

1866

Карамзин. Письма русского путешественника. С. 416–418.

1867

Достоевский. Письмо А. Н. Майкову. 16 (28) августа 1867 // Достоевский. Полн. собр. соч. Т. 28. Кн. 2. С. 211.

1868

Достоевский. Бесы // Достоевский. Полн. собр. соч. Т. 10; см., напр., с. 70 и далее; С. 170. О Кармазинове и ссоре Достоевского с Тургеневым см.: Peace R. Dostoevsky: An Examination of the Major Novels. Cambridge, 1971. P. 157–160.

1869

Тургенев. Предисловие к романам // Тургенев. Полн. собр. соч. и писем. Сочинения. Т. 12. С. 303.

1870

Тургенев. Рудин // Тургенев. Полн. собр. соч. и писем. Сочинения. Т. 6. С. 271.

1871

Там же. С. 252, 255, 256, 279.

1872

Там же. С. 253, 255, 263, 270, 274.

1873

Там же. С. 273.

1874

Там же. С. 275. Имеется в виду Джордж Каннинг, бывший министром иностранных дел Великобритании с 1822 по 1827 год.

1875

Тургенев. Первая любовь // Тургенев. Полн. собр. соч. и писем. Сочинения. Т. 9. С. 64.

1876

Там же. С. 20, 44.

1877

Тургенев. Вешние воды // Тургенев. Полн. собр. соч. и писем. Сочинения. Т. 11. С. 135. В данном случае героиня, говорящая по-французски, не имеет дворянского происхождения (Полозова – богатая дочь откупщика), но, поднимаясь по социальной лестнице, она выучила этот язык.

1878

Тургенев. Предисловие к романам // Тургенев. Полн. собр. соч. и писем. Сочинения. Т. 12. С. 304.

1879

Тургенев. Рудин // Тургенев. Полн. собр. соч. и писем. Сочинения. Т. 6. С. 342–368.

1880

Тургенев. Дворянское гнездо // Тургенев. Полн. собр. соч. и писем. Сочинения. Т. 7. С. 213–214.

1881

Там же. С. 231–233.

1882

Там же. С. 231.

1883

Тургенев. Дворянское гнездо // Тургенев. Полн. собр. соч. и писем. Сочинения. Т. 7. С. 162–163.

1884

Там же. С. 233.

1885

Там же. С. 239–244.

1886

Там же. С. 259.

1887

Там же. С. 233.

1888

Там же. С. 262–267, 283.

1889

Там же. С. 265.

1890

В определенном смысле роман Тургенева «Дым» является ответом на идеи так называемого почвенничества, сформулированные в «Зимних заметках о летних впечатлениях» Достоевского (см. последний раздел этой главы). О неприязненном отношении к «Зимним заметкам», нашедшем отражение в персонаже тургеневского «Дыма» Потугине, см.: Генералова Н. П. Иван Сергеевич Тургенев. Россия и Европа. Из истории русско-европейских литературных связей. СПб., 2003. С. 322–326.

1891

Тургенев. Дым // Тургенев. Полное собрание сочинений и писем. Сочинения. Т. 9. С. 144.

1892

Там же. С. 145–146.

1893

Там же. С. 147, 144.

1894

Там же. С. 203, 205.

1895

Там же. С. 205.

1896

Там же. С. 144.

1897

Там же. С. 227.

1898

Тургенев. Дым // Тургенев. Полн. собр. соч. и писем. Сочинения. Т. 9. С. 180.

1899

Там же. С. 185.

1900

Там же. С. 190.

1901

Там же. С. 190–191.

1902

См., напр.: Тургенев. Дым // Тургенев. Полн. собр. соч. и писем. Сочинения. Т. 9. С. 220, 248.

1903

Там же. С. 217.

1904

Там же. С. 292.

1905

Там же. С. 306–307.

1906

Там же. С. 307–308.

1907

Там же. С. 310.

1908

Там же. С. 328, 327.

1909

Там же. С. 251, 252, 297.

1910

Там же. С. 319.

1911

Там же. С. 170.

1912

Тургенев. Дым // Тургенев. Полн. собр. соч. и писем. Сочинения. Т. 9. С. 236.

1913

Там же. С. 171–172.

1914

См. пятый раздел главы 4.

1915

Толстой. Казаки // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 89–90.

1916

Там же. С. 7.

1917

Там же. С. 41.

1918

Там же. С. 11–12.

1919

Виноградов. О языке Толстого. С. 123. Роман «Война и мир» выдержал много изданий, и они отражают колебания Толстого относительно того, на каком языке, французском или русском, следовало писать определенные фрагменты книги. Первая публикация ранних частей романа известна как сочинение «Тысяча восемьсот пятый год», появившееся в 1865–1866 годах, а в 1868–1869 годах вышло два первых полноценных издания «Войны и мира», которые содержали большое количество французского текста, включая диалоги, письма, а также многочисленные отдельные слова и фразы. Однако в третьем издании, опубликованном в 1873 году, и в четвертом (1880) эти фрагменты Толстой заменил русским переводом. (К этому времени Толстой начал заботиться о распространении своих сочинений среди представителей более низких социальных классов, многие из которых не владели французским.) В пятом издании (1886), подготовленном женой Толстого, французские фрагменты второго издания были восстановлены (перевод давался внизу страницы). В шестом издании (также 1886), рассчитанном на более широкую аудиторию, иностранный язык вновь был заменен русским (замена производилась по пятому изданию), то же произошло и с более поздними изданиями 1887, 1889 и 1897 годов. (Эта информация взята из предисловия редакторов к: Толстой. Полн. собр. соч. Т. 9. С. VII–XIV.) Пятое издание, включавшее французские диалоги из первых двух изданий, было выбрано каноническим текстом редакторами так называемого Юбилейного собрания сочинений Толстого в девяноста томах, и именно это собрание сочинений мы использовали в нашей книге. Для нас не столь принципиально доказать важность использования Толстым французского в ранних изданиях романа по сравнению с поздними, в которых он заменил французский русским. Показывая, что его герои говорят по-французски и комментируя использование ими языка, Толстой вводит в свой роман метаязыковый дискурс.

1920

Толстой. Несколько слов по поводу книги «Война и мир» // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 16. С. 8–9.

1921

Толстой. Война и мир // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 10. С. 159. Это шуточный намек на якобинский руководящий орган 1793 года.

1922

Там же. Т. 11. С. 182.

1923

Там же. С. 114.

1924

Там же. Т. 10. С. 110.

1925

Там же. С. 166. О том, как Толстой оценивал французский язык Сперанского, см. также в предпоследнем параграфе главы 4.

1926

Толстой. Война и мир // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 250.

1927

Там же. С. 161.

1928

Там же. Т. 12. С. 53.

1929

Толстой. Война и мир // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 10. С. 315.

1930

Там же. Т. 9. С. 3.

1931

Там же. Т. 10. С. 86.

1932

Там же. С. 87, 85.

1933

Там же. Т. 9. С. 4.

1934

Там же. Т. 10. С. 177–179.

1935

Зачастую Санкт-Петербург изображается как город, устроенный на западный манер, а Москва – как оплот русских традиций, и в романах «Война и мир» и «Анна Каренина» это противопоставление также присутствует. Однако, возможно, эта разница в атмосфере городов не слишком сильно сказывалась на языке их высшего общества. Французские землячества Москвы и Петербурга были примерно равны по размерам, и значительная часть французов обеих столиц находилась в услужении у русской аристократии в качестве учителей, поваров, секретарей, камердинеров и т. п. О французском землячестве Москвы и Петербурга см.: Ржеуцкий В. С. История французского землячества в России в XVIII–XIX веках. Дис. … канд. ист. наук. СПб., СПбИИ РАН, 2003. В то же время в конце XVIII века в Петербурге было без сомнения больше эмигрантов из революционной Франции, чем в Москве.

1936

Толстой. Война и мир // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 83.

1937

Там же. С. 105.

1938

Там же. С. 84, см. также с. 177.

1939

Там же. С. 181.

1940

Там же. С. 179.

1941

Там же. С. 127–128.

1942

Там же. С. 128–131.

1943

Толстой. Несколько слов. С. 13. Примеры в романе см., напр.: Там же. Т. 11. С. 9, 25, 27, 32.

1944

Толстой. Война и мир // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 10. С. 178, 179.

1945

Там же. С. 88.

1946

Там же. Т. 9. С. 4.

1947

Там же. Т. 10. С. 89, 138–139, 304.

1948

Там же. С. 140.

1949

Там же. С. 204.

1950

Этот эпизод дал название книге: Figes. Natasha’s Dance: A Cultural History of Russia.

1951

Толстой. Война и мир // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 12. С. 266–267.

1952

Виноградов. О языке Толстого. С. 150, 157.

1953

Толстой. Несколько слов. С. 8.

1954

Толстой. Война и мир // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 10. С. 302.

1955

Там же. Т. 12. С. 121.

1956

Там же. С. 4.

1957

Там же. Т. 10. С. 340.

1958

Там же. С. 330.

1959

Там же. С. 336–337.

1960

Толстой. Война и мир // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 10. С. 338.

1961

Там же. С. 364.

1962

Толстой. Несколько слов. С. 13.

1963

Толстой. Война и мир // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 99–104, 202–203, 207.

1964

Толстой. Юность // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 194; см. также с. 191.

1965

Толстой. Несколько слов. С. 8.

1966

Толстой. Война и мир // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 10. С. 306.

1967

Там же. С. 304–305.

1968

Там же. Т. 11. С. 345. См. также с. 350. Толстой здесь имеет в виду историю Верещагина, русского, воспитанного иностранцем, которого Ростопчин на спорных основаниях обвинил в измене. Судя по всему, Верещагин всего лишь перевел два французских текста о Наполеоне для личного пользования. Об этом см.: Земцов В. Н. 1812 год. Пожар Москвы. М., 2010 (глава 2.1).

1969

Толстой. Война и мир // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 350, 351.

1970

На самом деле Мишо не был французом, но его семья происходила из Савойи. Сам он родился в Ницце и, прежде чем поступить на российскую службу, служил королю Сардинии. Мы признательны Мари-Пьер Рей за указание на этот факт, свидетельствующий о готовности Толстого вольно поступать с историческим материалом, если того требовали его цели. См.: Rey M.-P. Alexandre 1er. Paris, 2009. P. 469–470.

1971

Толстой. Война и мир // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 12. С. 10, 12, 13.

1972

Толстой. Война и мир // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 365, 369.

1973

Там же. С. 371.

1974

Толстой. Несколько слов. С. 7.

1975

Толстой. Анна Каренина // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 141, 142.

1976

Там же. С. 311.

1977

Там же. С. 84.

1978

Там же. С. 237.

1979

Там же. Т. 19. С. 208, 213.

1980

Там же. С. 27, 127, 242.

1981

Толстой. Анна Каренина // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 71. В «Анне Карениной», как и в «Дыме» Тургенева, показано, что в моду в высшем обществе также входит английский. Три дочери Щербацких в детстве должны были говорить через день по-французски и по-английски (Там же. С. 25). У Облонских также есть английская гувернантка для детей. И Анна, и Вронский, кажется, хорошо говорят по-английски. Анна, вернувшись в Санкт-Петербург после своей роковой поездки в Москву, читает английский роман (Там же. С. 117). Левин читает английский научный трактат (Там же. С. 102) и говорит на ломаном английском (Там же. С. 282). Очевидно также, что английские имена (Бетси, Долли) стали использоваться наравне с французскими.

1982

Такая Россия может быть воссоздана в роскошном особняке в поместье богатых дворян, например в таком, где мы видим Вронского и Анну (Там же. Т. 19. С. 183–221).

1983

Там же. Т. 18. С. 181–182, 17.

1984

Там же. С. 40.

1985

Там же. С. 218.

1986

Там же. С. 141.

1987

Там же. С. 135.

1988

Толстой. Анна Каренина // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 286.

1989

Там же. С. 145.

1990

Там же. С. 67.

1991

Там же. Т. 19. С. 120.

1992

Там же. С. 164. То же оправдание использовала Мария Полозова в «Вешних водах» Тургенева.

1993

Там же. С. 155, 158, 160, 190. Весловский также прекрасно говорит по-английски (С. 151).

1994

Там же. С. 176.

1995

Толстой. Анна Каренина // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 222.

1996

Там же. С. 225.

1997

Там же. С. 299.

1998

Там же. С. 299–300.

1999

Там же. С. 196–197.

2000

Там же. Т. 19. С. 115.

2001

Там же. С. 329.

2002

Browning G. Peasant Dreams in Anna Karenina // The Slavic and East European Journal. 2000. 44:4. P. 525–536.

2003

Толстой. Анна Каренина // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 375.

2004

Толстой. Анна Каренина // Толстой. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 381. Этот кошмар снова снится Анне в ночь перед самоубийством (Там же. Т. 19. С. 332).

2005

Там же. Т. 19. С. 52.

2006

Там же. Т. 18. С. 38.

2007

Там же. С. 177 и Т. 19. С. 174.

2008

Там же. Т. 19. С. 129.

2009

Там же. Т. 18. С. 286.

2010

Там же. С. 369.

2011

Достоевский. Зимние заметки о летних впечатлениях. Т. 5. С. 75, 90–91.

2012

Напр., «faire fortune» («составить состояние»; Там же. С. 77), «suffrage universel» («всеобщее избирательное право», с. 86), «le tiers état c’est tout» («третье сословие – это всё», с. 74), «liberté, égalité, fraternité» («свобода, равенство, братство», с. 78), «l’ Etat c’est moi» («государство – это я», с. 86).

2013

См.: Offord D. Beware the Garden of Earthly Delights: Fonvizin and Dostoevskii on Life in France // The Slavonic and East European Review. 2000. Vol. 78:4. P. 625–642, и Idem. Journeys to a Graveyard, главы 2 и 7. Достоевский упоминал Фонвизина в «Зимних заметках».

2014

См.: Budgen. Pushkin and Chaadaev. P. 36, n. 14.

2015

См., напр.: Достоевский. Бесы // Достоевский. Полн. собр. соч. Т. 10. С. 31, 49, 50, 51, 60, 61, 91, 99, 127, 151 и т. д.

2016

Там же. С. 33, 47, 48, 75, 97, 98, 99, 100, 151, 171, 264, 377, 483.

2017

Напр., там же. С. 49, 76, 98.

2018

Там же. С. 33, 47, 49, 53, 101, 327, 332, 334, 388.

2019

Там же. С. 99, 171, 263, 351.

2020

Там же. С. 52, 98, 135.

2021

Там же. С. 23; см. также с. 53, 65 и особенно с. 327–334.

2022

Там же. С. 32, 499.

2023

Там же. С. 25.

2024

Там же. С. 53.

2025

Достоевский. Бесы // Достоевский. Полн. собр. соч. Т. 10. С. 171–172.

2026

Там же. С. 8–9, 12. О соотношении образа Степана Трофимовича Верховенского с личностью Грановского см.: Peace. Dostoevskii. P. 143–144, 320–321 (n. 5–9); Offord D. Portraits of Early Russian Liberals: A Study of the Thought of T. N. Granovsky, V. P. Botkin, P. V. Annenkov, A. V. Druzhinin and K. D. Kavelin. Cambridge, 1985. P. 76–78, а также Idem. The Devils in the Context of Contemporary Russian Thought and Politics // Leatherbarrow W. J. (Ed.). Dostoevsky’s «The Devils»: a Critical Companion. Evanston, 1999. P. 75–76.

2027

Достоевский. Бесы // Достоевский. Полн. собр. соч. Т. 10. С. 489, 506.

2028

Там же. С. 75, 94. Нигилист Лебезятников в «Преступлении и наказании» также не очень связно выражается на родном языке. См.: Достоевский. Преступление и наказание // Достоевский. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 307.

2029

Достоевский. Бесы // Достоевский. Полн. собр. соч. Т. 10. С. 473.

2030

Достоевский. Русский или французский язык? // Достоевский. Полн. собр. соч. Т. 23. С. 77–80.

2031

Достоевский. На каком языке говорить отцу отечества? // Там же. С. 80–81. Лексическое отождествление языка с народом – не настолько исключительный случай, как думает Достоевский, см.: Burke P. Languages and Communities in Early Modern Europe. Cambridge, 2004. P. 161.

2032

Достоевский. На каком языке говорить отцу отечества? // Достоевский. Полн. собр. соч. Т. 23. С. 82.

2033

Там же.

2034

Достоевский. На каком языке говорить отцу отечества? // Достоевский. Полн. собр. соч. Т. 23. С. 83–84.

2035

Достоевский. Братья Карамазовы // Достоевский. Полн. собр. соч. Т. 14. С. 6.

2036

Там же. С. 7.

2037

Там же. С. 16.

2038

Там же. С. 10.

2039

Там же. С. 31.

2040

Там же. С. 31, 32.

2041

Там же. С. 10.

2042

Там же. С. 11.

2043

В Миусове видели также явный намек на Чаадаева, см.: Budgen. Pushkin and Chaadaev. P. 36, n. 14.

2044

Достоевский. Братья Карамазовы // Достоевский. Полн. собр. соч. Т. 14. С. 82; см. также с. 122, 124. Повтор и игра с фразой «plus de noblesse que de sincérité» указывает на связь полемических идей, высказанных Достоевским в упомянутых выше статьях из «Дневника писателя», с его художественным осмыслением темы франкофонии в «Братьях Карамазовых».

2045

Достоевский. Братья Карамазовы // Достоевский. Полн. собр. соч. Т. 14. С. 23, 214.

2046

Там же. Т. 15. С. 48. Мы благодарны Е. П. Гречаной, обратившей наше внимание на этот факт.

2047

Там же. С. 53–54.

2048

Там же. С. 70, 73–75, 84.

2049

Там же. С. 77, 76.

2050

Там же. С. 81.

2051

Там же. Т. 14. С. 28, 268.

2052

Там же. С. 269–270.

2053

Достоевский. Братья Карамазовы // Достоевский. Полн. собр. соч. Т. 14. С. 268.

2054

О бунте Ивана и его поэме «Великий инквизитор» см.: Там же. С. 215–241.

2055

Там же. С. 257–294.

2056

Достоевский. Зимние заметки о летних впечатлениях // Достоевский. Полн. собр. соч. Т. 5. С. 78–81.

2057

Классическим примером выражения этой идеи Достоевского является его речь, произнесенная во время торжества по поводу открытия памятника А. С. Пушкину в Москве. См.: Достоевский. Пушкин // Достоевский. Полн. собр. соч. Т. 26. С. 136–149.

2058

Возможно, следует сказать «снова сблизить ее с Европой», так как во времена Киевской Руси контакты восточных славян с остальной Европой, вероятно, были более плодотворными, чем в раннее Новое время, после освобождения русских земель от монголо-татарского ига и окончания эпохи Возрождения на Западе.

2059

Haugen E. Language Fragmentation in Scandinavia: Revolt of the Minorities // Haugen E., Derrick McClure J. D., Thomson D. S. (Eds). Minority Languages Today. Edinburgh, 1981. P. 114; см. в: Romaine. Bilingualism. P. 322.

2060

Пример подобного вывода см. в книге Файджеса, который – опираясь на Лотмана – пишет, что в XVIII веке «обращение к французскому и русскому языкам разграничивало две полностью отделенные друг от друга сферы: французский относился к сфере мысли и чувств, а русский – к сфере повседневной жизни» (Figes. Natasha’s Dance. P. 103).

2061

О положении немецкого языка в землях Габсбургов см.: Khavanova O. Multilingualism versus Proficiency in the German Language among the Administrative Elites of the Kingdom of Hungary in the Eighteenth Century // Rjéoutski V., Frijhoff W. (Eds). Language Choice in Enlightenment Europe: Education, Sociability, and Governance. Amsterdam, 2018. P. 87–110; и Horbec I., Matasović M. Voices in a Country Divided. Linguistic Choices in Early Modern Croatia // Rjéoutski, Frijhoff (Eds). Language Choice in Enlightenment Europe. P. 111–142.

2062

Zhivov. Language and Culture. P. 371 (в переводе на с. 446).

2063

Fumaroli. When the World Spoke French. P. XXV–XXVI.

2064

Lamarche Marrese. «The Poetics of Everyday Behavior» Revisited. P. 716.

2065

Достоевский. Зимние заметки о летних впечатлениях. С. 51.

2066

Идея о том, что в XVIII веке нация подверглась губительному разделению вследствие культурного заимствования, предполагает существование в допетровской Руси некоего органичного сообщества, о котором говорили славянофилы, сообщества, в котором социальное единство ощущалось сильнее, чем в послепетровской империи. Это предположение не представляется реалистичным.

2067

Элиас Н. О процессе цивилизации: Социогенетические и психогенетические исследования. М.; СПб., 2001. С. 7.

2068

Barbour. Language, Nationalism, Europe. P. 15.

2069

Lieven. The Aristocracy in Europe. P. 2.

2070

Lodge. French. P. 184.

2071

Здесь стоит повторить, что идею об исключительности, при всех ее плюсах и минусах, на практике невозможно доказать, потому что она основана на предположении о том, что мы можем обладать всесторонним знанием об устройстве обществ, существовавших в других местах и в другие эпохи, ни в одном из которых – если случай России действительно уникален – явлений, подобных русским, не наблюдалось.

2072

Lamarche Marrese. «The Poetics of Everyday Behavior» Revisited. P. 719.

2073

См., напр.: Лелонг А. К. Воспоминания А. К. Лелонг // Русский архив. 1914. Кн. 2. С. 393, ссылка в: Figes. Natasha’s Dance. P. 56; Фигнер В. Н. Запечатленный труд. Воспоминания: В 2 т. М., 1964. Т. 1. С. 77–78.

2074

См.: Достоевский. Книжность и грамотность // Достоевский. Полн. собр. соч. Т. 19. С. 29; Он же. Два лагеря теоретиков // Там же. Т. 20. С. 6; см. также: Т. 19. С. 149.

2075

Достоевский. Зимние заметки о летних впечатлениях. С. 59.

2076

Schönle, Zorin. Introduction. P. 2.

2077

В этом отношении, как и в других, о которых шла речь выше, русский дворянин не был уникален, если рассматривать его в европейском контексте, что было отмечено в работе М. Ламарш Маррезе: Lamarche Marrese. «The Poetics of Everyday Behavior» Revisited. P. 720.

2078

Добролюбов Н. А. Что такое обломовщина? // Добролюбов. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 4. М.; Л., 1962. С. 307–343, особенно с. 314.

2079

Lieven. The Aristocracy in Europe. P. 19, 179.

2080

Figes. Natasha’s Dance. P. 54.

2081

Burke. Languages and Communities. P. 108.

2082

М. Ламарш Маррезе также приходит к выводу о том, что именно «усвоение европейских культурных норм побудило образованных русских в конце XVIII века начать продолжительные поиски „русской традиции“ и обвинить своих предшественников в том, что они были „иностранцами“ в родной стране» (Lamarche Marrese. «The Poetics of Everyday Behavior» Revisited. P. 739).

2083

Forster L. The Poet’s Tongues: Multilingualism in Literature. Dunedin, 1970. P. 41.

2084

Названия дел даются в той форме, в какой они приведены в описях, кроме тех случаев, когда название стоит в квадратных скобках.

Content

Дерек Оффорд, Владислав Ржеуцкий, Гезине Арджент
Французский язык в России. Социальная, политическая, культурная и литературная история

Предисловие

Благодарность

Список иллюстраций

Введение

Распространенные представления о франко-русском двуязычии в России

Россия и «Запад». Две России

Империя, нация и язык

Социолингвистический подход

Вопросы методологии

Литература как первоисточник

Глава 1. Исторический контекст русской франкофонии

Распространение французского языка в Европе в XVII–XVIII веках

Вестернизация России в XVIII веке

Знакомство с иностранными языками в России XVIII века

Золотой век дворянства

Наполеоновские войны и восстание декабристов

Литературное сообщество и интеллигенция в николаевскую эпоху

Глава 2. Преподавание и изучение французского языка

Обзор преподавания французского языка в России

Французский/немецкий

Французский/латынь

Французский (и английский)/русский

Овладение социальными и культурными кодами с помощью изучения французского языка

Глава 3. Французский при дворе

Открытие сферы общения

Французский язык как показатель статуса русского двора

Французский как язык двора в эпоху правления Екатерины II

Французский язык при дворе в XIX веке

Французский – язык царей

Глава 4. Французский в высшем обществе

Место французского в языковом репертуаре дворянства

Французский в местах общения дворян

Атмосфера высшего света и социальные отношения в нем

Франкофония и социальная идентичность

Французский в провинциальной России

Глава 5. Французский язык в дипломатии и других официальных сферах

Посольский приказ и обучение российских дипломатов иностранным языкам

Постепенное распространение французского языка в дипломатических договорах

Обращение к французскому в российской дипломатии

Французские заимствования в языке российских дипломатов

Язык внутренней переписки дипломатов

Триумф французского языка в дипломатии и пределы его использования

Французский и русский в других официальных сферах

Французский язык в Академии наук

Глава 6. Русские пишут по-французски

Типы текстов и выбор языка

Выбор языка в личной дворянской переписке

Язык дневников, путевых заметок, мемуаров и альбомов

Писать по-французски, чтобы стать европейцами

«Записки» графа Ростопчина

Место женщин в литературной деятельности

Женская художественная проза начала XIX века

Глава 7. Французский как язык культурной пропаганды и политической полемики

Изменение образа России

Культурная пропаганда на французском языке в эпоху Екатерины II

Русская пропаганда и франкоязычная пресса в царствования Екатерины II и Александра I

Популяризация и перевод русской литературы

Первое «философическое письмо» Чаадаева

Геополитическая полемика конца 1840-х годов

Полемические сочинения на французском после Крымской войны

Глава 8. Отношение к языку

Споры о языке и их место в дискурсе о национальной идентичности

Развитие русского языкового сознания

Языковая галлофобия в комической драме XVIII века

Языковая полемика Карамзина и Шишкова

Галлофобия Ростопчина

Размышления о франкофонии в русской литературе 1820–1830-х годов

Взгляд славянофила на русскую франкофонию: Константин Аксаков

Глава 9. Размышления о двуязычии в русской классике

Расцвет русского романа и отражение в нем чувства национальной идентичности

Иван Тургенев

Лев Толстой: «Война и мир»

Лев Толстой: «Анна Каренина»

Федор Достоевский

Заключение

Функции французского языка в Императорской России

Французская речь в меняющейся атмосфере эпохи

Культурные заимствования и язык в нарративах о русской культуре

Список сокращений

Библиография

Неопубликованные источники

Опубликованные источники

Исследования

Примечания