Биби Истон

Финансист

B.B. Easton

SUIT

Copyright © 2018. Suit by B.B. Easton

Published by arrangement with Bookcase Literary Agency

and Andrew Nurnberg Literary Agency

Cover design by B.B. Easton

Перевод с английского Анны Бялко

© Бялко А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Этому поганцу Кену

Предисловие

Признание: Я не знаю, о чем я думала, когда решила, что посвящу по книге всем четырем парням из своих мемуаров, 44 главы о 4 мужчинах. Первые три романа окончились расставаниями, а последний, вот этот, будет о самом скучном мужике во всей Америке.

И он об этом знает. Когда я сказала Кену, что мне нужны идеи для новой книги, он, черт возьми, заржал надо мной – он заржал! – и сказал: «Удачи. Я скучный, как дерьмо».

Да, блин, козел, я знаю.

Ну и что мне было делать?

Мне же надо было написать хоть что-то.

Семья и дети? Типа, ребята, вы за этим сюда пришли? И они жили долго и счастливо? История о том, как придурочная, взбалмошная Биби с розовыми волосами влюбилась в отвратительно спокойного куклу-Кена без единой эмоции? Фу. Ладно. Я расскажу вам, как это случилось, но, если будет скучно, чур, меня не винить.

Вините во всем Кена.

Я лично всегда так и делаю.

Часть I

1

26 января 2003-го

Моя задница сидела в углу шикарного кожаного дивана в квартире Джейсона, но разум мой весь был в доме напротив, через парковку, в пустой квартире. В той, которую я раньше называла домом. Той, где жила со своим парнем, рок-звездой Гансом, пока не поймала его в постели со своей лучшей подругой, которую я вышвырнула за дверь, а потом ушла оттуда, забрав с собой все, что не было приколочено.

Ну, может, и часть того, что было приколочено, тоже.

Прошло шесть недель после этого адского разрыва, и, хотя я все еще не была готова снова посетить место, где развернулась одна из худших сцен в моей жизни, мой друг и бывший сосед Джейсон устраивал вечеринку по поводу Суперкубка, а мне дико надо было выпить.

Джейсон жил в новейшем, самом высоком и самом крутом доме в квартале Мидтаун Вилледж. В его квартире все было отделано стеклом и сталью. В моей же были пластиковые шкафы и невероятное нашествие муравьев. В те месяцы, когда я мерила шагами линолеум на полу, размышляя, куда же, на хрен, запропастился мой парень, квартира Джейсона стала для меня домом вдали от дома. А его друзья – моими друзьями. А на его мягком диване из итальянской кожи – всегда занятом парнями, пьющими пиво, мужиками, пьющими виски с содовой, и еще одним парнем, пьющим витаминный напиток, – было гораздо удобнее горевать, чем в моей пустой квартире.

Джейсон плюхнулся рядом со мной на диван и обхватил меня за плечи. От него пахло дизайнерским лосьоном после бритья, а отглаженные брюки почти не помялись, когда он закинул ногу на ногу.

– Я по тебе скучал, детка.

Джейсон был старше меня всего на три года, но уже зарабатывал в год шестизначную цифру в своей компьютерной фирме, да еще время от времени подторговывал наркотиками, «чтобы собрать денег на стартап». Я же была нищей студенткой, которая все еще ходила в майках-алкоголичках и бойцовских ботинках, как будто 90-е не кончились три года назад. Я работала на полставки в «Мэйсис» и даже не могла позволить себе нормальную прическу. Пока я все эти последние недели старалась не заработать нервный срыв, моя когда-то шикарная платиновая короткая стрижка отросла и теперь напоминала собой нечто вроде лохматого двухцветного гриба.

– Да знаю. Я тоже соскучилась. Спасибо, что пригласил.

– Спасибо, что пришла. Я думал, мы сможем залучить тебя только каким-то чертовым чудом.

Я хихикнула.

– Нельзя говорить чертовым и чудом в одной фразе. Это не имеет смысла.

– Сама ты не имеешь никакого смысла, – ухмыльнулся Джейсон, качая головой. – О-о-о-ох… бр-р-р-р… – Он залпом допил свой стакан. Я закатила глаза.

– Пойду налью еще. Тебе принести?

– Не, я в порядке, – улыбнулась я, отхлебывая свой Красный, Синий, Черный или какой там «Джонни Уокер» из стакана, который вручил мне Джейсон.

Я приготовилась целый вечер пялиться в телевизор, притворяясь, что понимаю, что за херня там происходит, и отбиваться от домогательств его наглых подвыпивших дружков, когда мой взгляд упал на что-то, происходящее возле двери.

Нет, не на что-то.

На кого-то.

Время замерло.

Взревели невидимые турбины.

Новый гость Джейсона вошел, танцуя с грацией греческого бога.

Или падшего ангела, если учесть его одежду.

Загадочный гость Джейсона был высоким, стройным и с ног до головы в черном.

Скинув черное пальто, он небрежно повесил его на стул у входа. Под пальто на нем была черная рубашка с закатанными рукавами, открывающими накачанные бицепсы и предплечья. Рубашка была заправлена в идеально сидящие брюки, мягко стекающие с бедер. Проходя через гостиную, он распустил узел стильного узкого черного галстука. Над шеей у него была линия челюсти, сделавшая бы честь Капитану Америка, высокие скулы и коротко стриженные светло-каштановые волосы, слегка торчащие спереди.

Он выглядел как плохой парень с хорошей работой и великолепным телом, и я совершенно точно была в таком заинтересована.

Так что я отменила вечер страданий, проглотила слюну и выработала план. Когда он пойдет обратно, я или рухну к его ногам, симулируя обморок, или притворюсь, что подавилась, чтобы он сделал мне искусственное дыхание. Но в любом случае я была решительно настроена на то, что все это должно кончиться тем, что он спасет мне жизнь и это свяжет нас прочной, неразрывной нитью.

Я уже собиралась ринуться на выполнение своих планов, как услышала где-то в кухне крик Аллена, одного из местных завсегдатаев: «Кен!»

Я обернулась.

«Кен?»

Кена тут не было. Я бы знала. Кен был моим приятелем – вечно пьющим витаминный напиток, вечно в спортивном костюме, вечно отпускающим ехидные замечания, вполне милым, если вам по вкусу резкие шуточки – мне лично не по вкусу. Но он не был…

И тут Аллен с его стрижкой под горшок и очками на лбу появился в гостиной и кинулся к новому гостю Джейсона с распростертыми объятиями. «Привет, братан!» У меня отпала челюсть.

В последнюю секунду, сделав нырок, этот парень ловко избежал попытки Аллена обхватить его, в результате чего его плотный четырехглазый приятель едва не снес стеклянный кофейный столик.

«Черт меня побери. Это Кен. Он здесь».

И он дико крут.

Это как Супермен, который дурил всех вокруг, притворяясь тихоньким репортером. Я не могла поверить, что Кену удалось убедить меня, что он совсем не мой тип, всего лишь надев спортивные штаны и пару кроссовок. Я что, правда такая дура? Он был умным, красивым и забавным – в таком сухом, саркастичном ключе, – а я полностью списала его со счетов, как какого-то прилизанного придурка.

Внезапно я растерялась, не зная, что делать и как себя вести. Кен был моим приятелем, так что я должна была хотя бы сказать: «Как дела?», – но я просто не могла. Я так и сидела, прячась на ровном месте, в ожидании каких-то проявлений Кен-ства.

Я уже видела, как он с ловкостью ниндзя выдрался из объятий Аллена.

«Да, это Кен».

Как пошел и взял витаминный напиток из холодильника.

«Супер-Кен».

И как улыбнулся, наконец заметив меня из-за кухонной стойки.

«О-о-о-о-очень Кен».

Этот сукин сын, словно сошедший со страниц GQ, в черной рубашке, черном галстуке, с шикарной стрижкой и бирюзовыми глазами улыбался… мне. Кажется, я наклонилась вперед и замерла, вздыхая с сердечками в глазах, прежде чем опомнилась и поняла, что должна улыбнуться в ответ… ну или сделать еще что-то.

На диване не было места для него, так что я, подчиняясь инстинкту, встала. Я собиралась подойти к нему и сказать: «Привет». Это же нормально, да? Мы же друзья.

Я сделала три шага в его сторону, но в последний момент струхнула и, резко свернув направо, вышла покурить на балкон. В январе. Даже куртку свою не захватила.

Как полная идиотка.

Снаружи все было совсем по-другому. Готовясь к вечеринке, Джейсон натянул на балконе несколько рядов белых праздничных гирлянд и установил динамики от своего стерео. Внутри было шумно, ярко, тепло и бардачно, а тут, снаружи, темно, холодно, тихо и мелодично. Заканчивалась какая-то тягучая лиричная песня, я села на мягкий балконный диванчик, закурила и стала изо всех сил наслаждаться моментом, медленно умирая от переохлаждения.

Но момента надолго не хватило. Услышав первые три секунды очередной песни, я была готова кинуться с этого балкона. Как будто мало было того, что я сидела тут, замерзая насмерть и глядя через парковку на квартиру напротив, где вся моя прошлая жизнь обернулась дерьмом, вселенная решила, что, раз уж я тут, будет страшно забавно заставить меня послушать «Падающую звезду» «Фантомной конечности» – песню, которую Ганс написал для меня, когда мы с ним только начинали встречаться. Это был их первый и единственный сингл на радио. Вскоре после нашего расставания «Фантомная конечность» вылетела из студийных записей, потому что их первый альбом продавался плохо, но местные станции все равно не переставали крутить «Падающую звезду» с упорством, достойным лучшего применения. Со времени нашего расставания мне удавалось полностью избегать этой песни, но она наконец меня настигла.

Идти мне было некуда, и, вздохнув, я покорилась судьбе.

Но, слушая эти слова – действительно слушая их, я поняла, что и в самом деле слушаю эту песню как будто в первый раз. Она не вызывала во мне тоски. Я даже начала хихикать. А потом рассмеялась. А потом зажала руками рот, чтобы заткнуться и дослушать все до конца.

«Падающая звезда» вовсе не была эпической сагой о предопределенной судьбе и истинной любви, как я почему-то думала. Это была песня про девушку, которая была достойна большего, чем ее возлюбленный. Он пытался удержать ее, но в конце концов она вырвалась и засияла, как сверхновая звезда, став тем, чем всегда должна была быть, и бросив его в пыли.

– Тебе что, нравится эта песня?

Я подскочила, все еще зажимая руками рот, и увидела, как Кен закрывает за собой балконную дверь. На нем было пальто, а в руках он держал мою куртку.

Я расплылась в улыбке. Даже не знаю, кому я обрадовалась больше – Кену или куртке.

Вручая мне мою блестящую бордовую летную куртку, Кен сказал:

– Тебе не кажется, что это уж как-то больно сопливо?

Закутываясь в куртку, как в одеяло, я хрипло рассмеялась.

– Да сопливо до жопы!

Я подвинулась, освобождая Кену место на диванчике, но он, как всегда, отошел в дальний конец балкона.

Всегда на расстоянии.

– А какая у тебя любимая группа? – спросила я, затягиваясь сигаретой, словно не рисковала отморозить себе кончики пальцев.

– Sublime, – без малейшего промедления ответил Кен.

– Sublime? Да ладно, – хрюкнула я.

– А что не так с Sublime?

«Черт. Так он всерьез?»

– Нет-нет, ничего, – сдала я назад. – Отличная группа.

– Так в чем дело-то? – Кен поднял бровь и оперся на балконные перила, явно наслаждаясь видом моих корчей.

А мне нравилось смотреть, как он смотрит на мои корчи.

– Хм, ну, фактически они поют только про то, как чуваки под сорок пьют и курят траву.

– И еще про детскую проституцию, – добил меня Кен.

– Ну да, – хихикнула я. – Как я могла об этом забыть? Это же в «Не том пути».

– Это практически величайшая песня на свете.

– Эй, – сказала я, снова отвлекаясь на его внешний вид. – Мне нравится, как ты одет. Чего это ты такой нарядный?

«Господи, надеюсь, это звучит не так по-идиотски, как кажется».

– Да пришлось зайти на работу. Обычно по воскресеньям я выходной, но куча идиотов сегодня отпросилась из-за Суперкубка, так что мне пришлось туда пойти.

– Вот они, трудности быть начальством, да?

Кен был управляющим в кинотеатре, но отказывался пускать меня бесплатно, потому что я однажды назвала его козлом.

– Ага, особенно если все твои работники чертовы подростки, – ухмыльнулся Кен. – Ничего личного.

– Да подумаешь! – фыркнула я, швыряя в него диванной подушкой. – Я-то уже сколько месяцев не подросток.

Прицелилась я кошмарно, но Кен изловчился и поймал подушку прежде, чем она улетела через перила. Движение было совершенно естественным; казалось, он мог бы сделать это во сне. Улыбнувшись, он сделал вид, что собирается стукнуть меня подушкой, но когда я заверещала и закрыла голову локтями, осторожно сунул ее мне на колени.

Вот козел.

Опустив руки, я поглядела Кену в глаза, пытаясь изобразить выражение «Да иди ты», но один из углов моего рта отказывался сотрудничать. Вместо того чтобы опуститься, он упорно поднимался.

– С такими навыками тебе надо податься в Цирк дю Солей, – сказала я, закатывая глаза и делая вид, что меня совершенно не впечатляют его рефлексы бывшего футболиста. – И тогда тебе больше не придется иметь дела с подростками.

– Ага, только с уродами, которые даже по-английски не говорят, – отрезал Кен.

– Что? Да эти люди великие артисты!

Кен поглядел на меня с минуту со странной полуулыбкой.

– А ты сама там была?

– Что? В Цирке дю Солей? – Я чувствовала, что мой голос практически срывается на визг. – Господи, да это же типа моя самая любимая штука. Всякий раз, как я ухожу оттуда, я чувствую себя такой… ну не знаю… тупой, что ли? Типа, страшно некреативной. Они там такое делают, такое выдумывают, это просто… ах! Ты что, не был?

Кен смотрел на мои восторги, забавляясь, а потом помотал головой.

Я просто ахнула. Громко ахнула.

– Господи, Кен! Тебе понравится! Ты любишь искусство, музыку и Европу – ну, в смысле ты их не любишь, потому что ты ничего не любишь, но… – Кен ухмыльнулся на мою подколку. Это была хоть и шутка, но правдивая. Этот засранец ни к чему не относился всерьез, кроме как к тому, чтобы избегать любых развлечений. – А это – все это вместе, только лучше! И они приезжают каждой весной! Ты должен сходить!

– Ну, может, я и проверю. – Лицо Кена ясно выражало, что он не собирается ничего проверять.

– Боже ты мой, – зарычала я, и в моем голосе послышался гуляющий по моей кровеносной системе «Джонни Уокер». Я махнула в сторону Кена тлеющим огоньком своей сигареты. – Ты не пойдешь, потому что это стоит денег!

Кен рассмеялся, вот прямо по-настоящему, и мне захотелось воздеть этот звук над собой, как трофей.

– Я и забыл, что общаюсь с будущим психологом, – хохотнул Кен.

– Слушай, приятель, ты пойдешь туда, даже если мне самой придется заплатить за твой билет.

– Ладно.

– Ладно?

«Погодите. Что?»

Мы с Кеном погрузились в неловкое молчание, и тут зазвучала песня «Широко раскрыв объятья».

– Господи. Кстати, о сопливых рок-звездах. – Вскочив, я вышвырнула окурок на парковку под нами. – Пошли, – сказала я, хватая Кена за лацкан пальто и таща за собой в квартиру. Это было самое большое приближение к прикосновению, которое, по-моему, он мог мне позволить. – Я не могу больше слушать это дерьмо.

Кен охотно последовал за мной. Я сделала себе заметку на память.

«Не любит обниматься. Но не возражает, чтобы его таскали, как собаку на поводке. Интересно».

Увидев, как мы входим, Джейсон кинулся к нам, как будто что-то случилось.

– Кен! Кен! – Он замер перед нами, пыхтя и сопя. – Братан, как твоя фамилия?

Это был довольно странный вопрос – вот так, ни с того ни с сего, но как только Джейсон это сказал, я поняла, что мне тоже страшно важно узнать ответ. Время словно замерло, пьянка затихла вдали, весь шум вокруг нас заглох, а все клеточки моего тела напряглись и прислушались. Я слушала так, словно Кен должен был сообщить нам выигрышный номер лотереи. Как будто ему удалось создать рецепт пива без калорий. Как будто то, что сейчас сойдет с его губ, как ужасно и непроизносимо это бы ни прозвучало, в один прекрасный день станет и моей фамилией.

– Истон, – сказал он.

«Истон, – подумала я. – Мне нравится».

2

– Ну, и как оно, снова побывать у Джейсона? – Джульет, моя лучшая подруга еще со средней школы, сидела рядом со мной в парикмахерской. Половина ее головы выглядела так, будто она сунула палец в розетку, но другая уже была заплетена в гладкие длинные тонкие черные косички. Джульет буквально устроила стильный прорыв ради того, чтобы затащить меня в этот салон, но теперь, когда я была тут, никто не знал, что можно сделать с моей косматой метелкой.

– Как насчет суперкороткой стрижки? Мы можем просто состричь все это, – предложил стройный элегантный парень, проводя рукой со звенящими на запястье браслетами.

Я поглядела на бедолагу в зеркало и вздохнула.

– Я только что выросла из такой стрижки. Мне бы хотелось что-то другое.

Он поскучнел.

Поднеся руку ко рту, Джульет прошептала на весь салон:

– Она только что рассталась с парнем.

– Ни слова больше, – подмигнул парикмахер. – Стрижка мести. Мне нравится эта идея.

Я обернулась к Джульет, вспомнив ее вопрос.

– Ну да, это было очень странно. Увидеть вот так свою бывшую квартиру… Но потом пришел Кен, и…

– Понял! Как насчет Гвинет Пэлтроу в «Двери закрываются»? – спросил мастер, приподнимая обеими руками волосы у меня на затылке. – Мы можем убрать вот тут, – показал он. – И выпустить такую длинную прядь с одной стороны.

– Такая стрижка у меня тоже была, – пожала я плечами. – Я думала на сей раз оставить побольше длины.

Андрэ – я не помнила его имени, но он выглядел, как Андрэ, – сморщился в ответ.

– Тебе надо покраситься потемнее, – предложила парикмахер Джульет. У нее самой была запутанная копна дредов, выкрашенная в темно-красно-лиловый цвет.

– О, мне нравится ваш цвет!

– Господи, точно! – воскликнул Андрэ. – Бордовый. Идеально подойдет к твоей коже. Мне видится такое гладкое, четкое бордовое каре. Как у тайного агента.

– Не думаю, что ее волосы будут лежать гладко, – заметила Джульет.

– О, милочка, они будут лежать так, как я скажу.

Я повертела головой, перевела взгляд с одного парикмахера на другого и пожала плечами.

– Ладно.

Андрэ отошел развести краску, а Джульет, ухмыляясь, ткнула меня в бок.

– Что? – огрызнулась я.

– Ты назвала его Кеном.

– И? Его так зовут.

– Ты всегда называла его Пижамой.

– Ну, это было раньше, когда он все время ходил в пижаме.

– Балда, это был спортивный костюм, – фыркнула Джульет.

Если Джейсон был для меня как будто братом, то Джульет – злобной старшей сестрой.

Я сложила руки на груди.

– Неважно. У меня тоже есть штаны на резинке. Я покупаю такие в отделе пижам в «Таргете», потому что это долбаные пижамы.

Джульет и ее мастер захихикали.

– Ну, так если он больше не Пижама, что же он носит теперь?

Фыркнув, я уставилась в зеркало перед собой, пытаясь послать своему парикмахеру телепатический призыв поспешить с этой своей краской.

– Ну, не знаю… Не пижаму. Типа… галстук.

Выражение на лице Джульет с веселого сменилось на озадаченное.

– Галстук? С каких это пор тебе нравятся парни в галстуках? Тебе всегда нравились те, которые выглядят так, будто они грабят парней в галстуках. Под дулом пистолета.

Я против воли рассмеялась.

– Я в курсе. Но ты просто его не видела. Это был не просто костюм с галстуком. Это было… не знаю… круто.

– Господи.

– Ну что?

– Он может стать твоей местью!

– Нет. Кен? Он же совсем не мой тип. Он не пьет, не курит, у него ни тату, ничего. Его, небось, ни разу не арестовывали.

Мастер Джульет хихикнула.

– Детка, тебе точно нужен другой тип.

Джульет поглядела на нее.

– Что ей нужно, так это месть. Всем известно, нет лучше способа пережить мужика, чем завести нового.

– И новую стри-и-и-ижку! – Появился Андрэ с миской, полной бордовой жижи. Он резко отвернул мое кресло от Джульет, и наш разговор оборвался.

Пока он там колдовал, мои мысли вернулись к Кену. Надо было признать, что единственным моментом за прошлые шесть недель, когда я не перебирала в памяти все печальные детали нашего с Гансом разрыва, были те несколько минут, что я провела вчера с Кеном.

Но разве с ним можно всерьез встречаться? Ну, в смысле он же Пижама. У нас нет ничего общего. Да и кроме того, я его почти не знаю. Ну ладно, я знаю почти всех его друзей, и где он работает, и что мы с ним ходили в одну школу, и что он бросил футбольную команду, потому что ему не нравилось, что на него орал тренер. Еще я знала, что он путешествовал по Европе и был во всех музеях, куда хотела бы попасть я, и что он знает о Древнем Египте и истории больше, чем я, потому что он помогал мне готовиться к экзаменам. И я точно знала, что Кеннет Истон не пьет, не курит, не употребляет наркотики, не ест шоколад, не признает праздников, дней рождений, обнимашек, нормальных отношений и даже фразу «Спаси Бог», потому что он упрямый, унылый атеист.

Так почему я не могу перестать о нем думать?

Три часа спустя вся голова Джульет была в длинных тугих черных косичках; а у меня было гладкое, остроугольное бордовое каре; а все в этой парикмахерской теперь наверняка умрут от рака – столько всякой химии пришлось вылить на мою голову, чтобы избавиться от кудряшек.

Мы с Джульет обнялись на прощание на парковке и разошлись по машинам, я – в свой десятилетний черный «Мустанг», на котором когда-то, еще до того как смогла покупать себе сигареты, гоняла на треке за деньги, а Джульет – в старый минивэн, который ей отдала мама, когда она в шестнадцать лет забеременела от своего дружка-наркодилера.

Ах, добрые старые времена.

Теперь же мы с ней были двумя уставшими одинокими женщинами, тратящими все свое время только на то, чтобы прорваться сквозь учебу.

Но теперь у нас хотя бы были потрясные прически.

Мы с сияющими улыбками и сигаретами в руках одновременно выехали с парковки у парикмахерской. Джульет повернула на шоссе направо, в сторону маминого дома, где жила со своим четырехлетним сыном. Я свернула налево, направляясь в сторону опиумной курильни, которую называли домом мои предки-хиппи.

С каждой новой милей я чувствовала, как депрессия, с которой я боролась все время после разрыва с Гансом, поднимает голову и покусывает краешки моего сознания.

«Только поглядите на Биби, вся такая из себя, а ехать ей некуда», – дразнилась она.

Я включила радио.

«Одна только трата денег».

Я сменила станцию с поп-музыки на хард-рок.

«Ради кого ты стараешься, а?»

Я прибавила громкость.

«Ради родителей? Все равно сегодня вечером ты больше никого не увидишь».

Как раз когда я начала раздумывать, вывернуть ли мне рычажок громкости на полную мощность или же рулевое колесо вбок, вмешалась Вселенная.

– Цирк дю Солей объявил, что его фирменное желто-голубое Большое Шапито возвращается в Атланту этой весной с «Варекай», его последним представлением. Глубоко в лесу, у подножия вулкана, существует потрясающий мир – мир, где возможно все. Этот мир называется… «Варекай». Премьера «Варекай» состоится 6 марта, но продажа билетов начинается уже сейчас.

Прежде чем я успела придумать план или хотя бы задуматься, я выхватила из сумки телефон и прижала его к уху плечом.

– Что за…

– Джейсон! – заверещала я. – Мне надо, чтобы ты прямо сейчас позвонил Кену, дал ему мой телефон и сказал, что он ведет меня в Цирк дю Солей!

– Какая стри-и-и-ижка! – воскликнула мама, едва я успела войти в дом. Помахав мне из кухни, она подошла и потрепала мой новый бордовый боб. – Ой, он такой прекрасный, блестящий и прямой. Пообещай, что больше не будешь его сбривать.

Я рассмеялась.

– Ну, если смогу поддерживать его в таком состоянии, то да, обещаю.

Папа в гостиной играл на своем «фендерстрате» песню Джимми Хендрикса. Музыка прекратилась, и папа крикнул: «Отлично выглядишь, Скутер!» Наверно, он видел, как я подходила к дому.

– Ой, какие красивые, – сказала я, увидев на столе новую вазу с белыми лилиями. – Откуда они…

– Это Ганс прислал. – При звуке его имени мамин голос сник, а мое лицо вытянулось.

Кинув на нее взгляд, от которого с бампера могла облезть хромировка, я схватила хрустальную вазу, подошла к помойке и нажала на педаль, открывающую крышку.

– Нет! – закричала мама, выхватив у меня вазу в последний момент. – Они такие красивые. Дай я хотя бы заберу их в школу. Может, мы нарисуем с них натюрморт, прежде чем они завянут. Детям понравится.

Вздохнув, я отпустила крышку.

– Ладно.

– Детка…

«Дудлл-дудл-дудл-ду-у», – зазвонил из сумки мой телефон.

Мое сердце замерло, я схватила сумку со стола и начала рыться в ней в поисках маленькой блестящей «Нокии».

«Дудлл-дудл-дудл-ду-у!»

Схватив телефончик, я вытащила его и взглянула на экран. Во второй раз за какие-то считанные минуты у меня вытянулось лицо.

Выключив звонок, я кинула телефон обратно в сумку. Цветы от Ганса, бесконечные звонки от Рыцаря… Не хватало только, чтобы Харли вышел из тюрьмы, и Жуткое Трио будет в комплекте.

Взглянув на маму с выражением, которое говорило: «Нет, это был не Рональд Макнайт», – я попыталась вспомнить, о чем мы только что говорили.

– Это был он, да?

– Кто? – невинно улыбнулась я.

– Ты знаешь, кто. – Она никогда даже не произносила его имени. Как будто Рыцарь был настолько ужасен, что мама боялась его воплощения. – Когда ты сменишь свой номер?

– Мам, – фыркнула я. – Все в порядке. Я же даже не отвечаю.

«Больше не отвечаю».

– Нет, не в порядке. Я видела, как он торчал тут на прошлой неделе на своем мотоцикле и пялился на наш дом! – Она взмахнула рукой в сторону двери и улицы за ней. – Ты же знаешь, мы с отцом смотрели передачу про таких, как он. Их называют луркеры… Нет, сталкеры. Таких называют сталкеры, говорят, что они опасны, у них нет никаких тормозов и они ни перед чем не остановятся, чтобы получить то, что хотят.

Мне захотелось рассмеяться. Если бы она только знала. Да Рыцарь терроризировал меня четверть всей моей жизни. В пятнадцать он разогнал всех моих друзей, угрожая каждому, кто только заговорит со мной, познакомил меня со связываниями и кровопусканием, оскорблял и унижал меня всеми возможными способами, а потом разбил мое сердце, записавшись в морской десант. У меня были небольшие передышки во время двух его командировок в Ирак, но он всякий раз возвращался еще более агрессивным и непредсказуемым, чем раньше.

Последним развлечением Рыцаря стали злобные, полные ругани сообщения, но, как бы ужасно это все ни было, я не могла сменить номер. Просто… не могла.

Рыцарь не был сталкером.

Все было гораздо хуже.

Он был моей первой любовью.

Мама открыла один из кухонных ящиков и что-то вытащила.

– Вот, – сказала она, поворачиваясь и вручая мне маленький черный предмет на кольце для ключей.

Я взяла это, провела пальцами по слову «Мейс», выдавленному на кожаном чехле.

– Папа хотел дать тебе одно из своих ружей, но я решила, что тебе еще нет двадцати одного, чтобы носить оружие. Может, на твой день рождения…

– Мам! – Я закатила глаза и кинула газовый баллончик в сумку. – Я не буду ходить с ружьем.

– Ну, мне было бы гораздо спокойней, если бы ты ходила. Ты погляди на себя. Ты же от бумажного пакета не отобьешься.

«Ну, началось».

– Ладно, спасибо за баллончик. Я пошла к себе наверх. – Я поднялась и взяла сумку, стараясь уйти до того, как начнутся разговоры про мой вес, вернее, про его отсутствие. Так всегда кончались подобные беседы. Неважно, с чего начиналось, но кончалось всегда…

– Ты сегодня ела?

– Угу, – соврала я, отступая из кухни.

– Хорошо, – крикнула она мне вслед, когда я буквально взлетала по ступенькам. – И обязательно бери баллончик в университет. Знаешь, в центре каждый день грабят четырнадцать человек!

3

Той ночью мне снился цирковой шатер, акробаты и таинственный принц, весь в черном. На нем была маска, так что он ходил среди простолюдинов неузнанным, но я знала, что это он. Я шла за ним в шатре сквозь толпу зевак, а у меня под ногами хрустели скорлупки фисташек и зерна попкорна.

Всякий раз, как я встречалась взглядом с его яркими голубыми глазами в прорези маски, он снова исчезал в толпе. Я нашла его где-то в тени, за покрытой песком ареной, и уже почти протянула руку к его маске, как вдруг меня схватил цирковой клоун. Он зажал мне рот своей потной лапищей и, хихикая, утащил меня от моего принца. Я боролась с ним, пихала его локтями и брыкалась, но все было бесполезно. Он был сильным, а я – легкой.

Слишком легкой, как говорили врачи.

Когда толстый клоун вытащил меня на арену на своем плече, туда же вышла шеренга танцоров в белых халатах и масках и выстроилась в ряд, тыча в меня своими пальцами.

«Дудлл-дудл-дудл-ду-у», – раздался каскад электронных звуков, вырывая меня из одного кошмара в другой.

Я выбрала себе самый радостный рингтон из всех, но это было неважно. Этот звук все равно каждый раз взрывал мне мозг, как атомная бомба.

Открыв глаза, я взглянула на часы на столике у кровати. Было уже за полночь.

«Черт».

Так поздно мог звонить только Рыцарь. Обычно он делал это после того, как его вышвыривали из бара за то, что он в приступе ярости пытался убить кого-то разбитой пивной бутылкой. Я не могла разговаривать с ним в таком состоянии. Я вообще не могла больше с ним разговаривать. Не только потому, что он был раздражен и иррационален, но еще и по другой причине.

Я была единственной, кто знал эту причину.

Телефон снова зазвонил, и пока я несла его по своей детской спальне, светящийся экран освещал мне дорогу таинственным зеленым светом. Не знаю, как это вышло, но даже в своем полубессознательном состоянии я ощущала его присутствие, чуяла нотки корицы от его одеколона, чувствовала жар и ярость, исходящие от его массивного тела. Еще до того как выглянуть в щелку между своими заляпанными жалюзи я знала, что увижу его стоящим под фонарем на улице.

Но это не подготовило меня к тому ужасу, который я испытала, действительно увидев его.

Мои пальцы выпустили жалюзи, и они закрылись. Моя рука прижалась к открывшемуся в ужасе рту. Дорожка к нашему дому была длинной, и с обеих сторон росли деревья, но я бы узнала эту темную фигуру, стоящую в конце нее, где угодно. Это было то, от чего я просыпалась в ночи. Это был монстр под моей кроватью. В последний раз, когда он показал мне, кто я такая, когда пересек черту, я поклялась, что больше никогда не подпущу его к себе настолько близко, чтобы он смог пересечь ее снова.

– В чем дело, Панк? – Рыцарь приближался ко мне, и его голос был зловещим. Хищным.

Я всегда парковалась на дальней стороне боковой улицы неподалеку от концертного зала, где играла группа Ганса. Но сегодня после концерта моя машина оказалась не единственным знакомым предметом, поджидавшим меня на Мэйбл Драйв.

– Что-то ты как-то не рада, – ухмыльнулся Рыцарь.

Я сделала шаг назад и натолкнулась спиной на бампер его адской машины.

– Ты же сама так говорила, нет? Что ты теперь гораздо счастливее? – Сделав еще шаг, Рыцарь остановился прямо передо мной и швырнул мне мои же собственные, сказанные раньше слова.

Он вытянул вперед руку, и не успела я моргнуть, как он обхватил мою челюсть своей мясистой лапой.

Рыцарь сунул большой и все остальные пальцы в кончики моего рта и развел их в стороны, приподымая уголки рта в насильной улыбке.

– Ну же, улыбнись, Панк. Покажи мне, как он, на хер, делает тебя счастливой. Я хочу это видеть.

Я попыталась отшвырнуть его руку. По моему застывшему лицу пролились горячие слезы.

– Иди к черту! – промямлила я своим искаженным ртом, толкая его обеими руками в грудь.

Рыцарь покачал головой из стороны в сторону.

– Тц-тц-тц. Не очень-то вежливо, принцесса.

– Не смей меня так называть! – заорала я, пиная его по голени.

– Но тебе же нравится быть маленькой принцессой. Ты сказала, ты от этого счастлива. – Рыцарь еще сильнее потянул вверх уголки моего рта.

Закрыв глаза, отчего у меня по щекам потекло еще больше слез, я прошептала сквозь стиснутые зубы:

– Я тебя ненавижу.

Наклонившись, Рыцарь прислонился лбом к моему лбу. Он пах «Южным успокоителем» и «Кэмел лайтс».

Так же, как я сама.

– Хорошо, – прошептал Рыцарь.

Не отпуская моей жуткой улыбки, он прижался ртом к плотно сжатому шву моих губ.

Я ждала искры. Того электрического удара, который пронизывал меня, как молния, с головы до ног всякий раз, когда меня касались его губы.

Но ничего не случилось.

Вместо этого я ощутила себя униженной. Оскорбленной. Слабой. Бессильной. Я чувствовала, как руки Рыцаря сдергивают мои виниловые штаны к щиколоткам. Как звякают колечки в моих сосках, когда он сдернул мой лифчик и майку. Но я не чувствовала, как он входит в меня. В этот момент мое сознание улетучилось куда-то еще. Куда-то, где мы были счастливее.

Телефон в моей руке, на несколько секунд замолчавший, зазвонил снова. Мое сердце забилось о торчащие ребра.

«Биби, не смотри туда. Иди и ложись в постель. Может, это не он. Пожалуйста, не надо…»

Без всякого согласия мои пальцы протянулись вперед и приподняли одну из хлипких пластиковых полосок жалюзи, чуть-чуть, на долю сантиметра. Мотоцикл Рыцаря так и стоял под фонарем снаружи, но его самого больше не было рядом с ним.

«Дудлл-дудл-дудл-ду-у!»

В панике я приоткрыла щелку пошире, чтобы оценить величину темноты между улицей и моим окном на втором этаже. Рыцаря не было на дорожке. Не было у входной двери. Мой взгляд заметался по темному двору, перепрыгивая от дерева к дереву, пока в тени не блеснули знакомые, почти бесцветные голубые глаза.

Бледная кожа Рыцаря, казалось, светилась во тьме. Его когда-то такие мягкие, стриженные под машинку волосы отросли и были зализаны назад. А вместо камуфляжных штанов на нем были черные джинсы и кожаный мотоциклетный жилет. Новый, байкерский образ Рыцаря был таким же жутким, как и военный, но в отличие от него не давал даже иллюзий на то, что он был хорошим парнем.

Рыцарь был чертовым адским страшилищем.

Он никак не мог увидеть меня. У меня был выключен свет, а жалюзи были закрыты так плотно, что в щелочку мог выглянуть только один из моих расширенных от страха и темноты зрачков, но Рыцарь все равно уставился на эту щелочку. Как будто бы он чуял мой страх.

«Ни хрена не шевелись. Он не может тебя увидеть. Ты в порядке. Он не может тебя увидеть».

Я затаила дыхание. Рыцарь прищурился на мое окно и прорычал что-то в свой телефон. В темноте я не могла прочесть по губам, но мне и не надо было. Мой телефон в ту же секунду звякнул, говоря, что пришло сообщение на автоответчик.

Кинув в мою сторону последний убийственный взгляд, Рыцарь сплюнул на землю перед домом, засунул телефон в карман и пошел по дорожке обратно, тихий, как тень.

Глядя, как он садится на мотоцикл и уносится вдаль, я нащупала дрожащими пальцами кнопку автоответчика и нажала на «Удалить» так же, как сто раз до того. Я и раньше знала, что Рыцарь звонит мне по ночам, оставляя эти безумные, злобные сообщения.

Я только не знала, что он делает это, стоя под окном моей спальни.

Практически полная луна выглянула из своего потайного места за кронами сосен. Очевидно, она тоже боялась Рыцаря.

– Не бойся, – прошептала я ей дрожащим и неуверенным голосом. – Я вытащу нас из этого.

4

Я провалялась всю ночь, пялясь на светящиеся в темноте звезды, наклеенные на потолок моей спальни, встала по первому звонку будильника и потащила свою усталую, тоскливую задницу в университет.

Университет Джорджии гордится своей столичностью. Его кампус расположен в самом центре Атланты, на расстоянии пешей ходьбы от Олимпийского парка, Арены Филипс, Центра CNN и нескольких самых криминальных кварталов страны. Один из моих семинаров проходил в переоборудованной крытой парковке. Буквально. Туда надо было подниматься с этажа на этаж по бетонным рампам вместо лестниц. Разговаривать по пути можно было с трудом – уличный шум, грохот строек, непрерывный вой сирен «скорой помощи» и полиции, – впрочем, вам все равно не особенно хотелось там задерживаться. Задержись вы на одном месте хоть на секунду дольше, чем нужно, – и к вам тут же начинали приставать очень агрессивные нищие.

А про метро даже не начинайте.

Я как раз прошла через Лонгдейл-Холл и уже убирала свой перцовый баллончик обратно в сумку, когда у меня зазвонил телефон. У меня тут же вспотели ладони, а когда я вытащила телефон и увидела незнакомый номер, то и давление тоже подскочило.

«Господи! Это же может быть Кен!»

«Уймись. Это не Кен. Не прошло и двадцати четырех часов, как ты попросила Джейсона дать ему твой номер. Парни обычно ждут пару дней, прежде чем позвонить».

«Но это не может быть Рыцарь. Сейчас, – я взглянула на время на экране над незнакомым номером, – одиннадцать утра. А он никогда раньше полудня не звонит».

«Ну… телемаркетинг?»

«Точно. Это совершенно точно телемаркетинг».

Сделав глубокий вдох, я нажала на кнопку ответа. Сказав «Алло», я зажмурилась и приготовилась выслушать канонаду злобных выкриков или пулеметную очередь преимуществ таймшера.

Но вместо этого я услыхала сухой, невыразительный голос:

– Ну, я тут услышал, что веду тебя в цирк.

У меня вырвался взрыв нервного смеха, а лицо расплылось в такой улыбке, что все печальные, нервные студенты вокруг уставились на меня, как на ненормальную.

Прижав телефон к уху, я направилась в сторону следующего класса.

– Верно, – сказала я. – Я назначила тебе собеседование. Им нужен новый жонглер подушками.

– А они выполняют 401-й пункт Трудового кодекса? Какова их политика поощрений?

– Даю гарантию, что не выполняют.

– Черт. Думаю, тогда мне придется пойти только зрителем. Хочешь со мной?

«У меня заныло лицо. Отчего оно ноет? Неужели от улыбки? Это я так долго улыбаюсь?»

– Конечно, – выдавила я.

– Тогда я сегодня возьму билеты. Представление будет в марте. Ты представляешь свое расписание на март?

– Ага, я или учусь, или работаю каждый день, кроме воскресенья.

– Воскресенье. Я понял. Подходит.

«Я понял. Подходит».

Надо отдать ему должное, с Пижамой было просто.

Я прислонилась к стене возле нужного кабинета, чтобы закончить разговор.

– Эй, спасибо, что пригласил, – сказала я более серьезным голосом. – Я верну тебе деньги за билет, когда мы встретимся.

– Ты будешь у Джейсона в пятницу?

Я улыбнулась тому, как быстро был задан вопрос.

– Ага. А ты?

– Я наверняка буду.

– Отлично, – просияла я.

– Ладно.

Мы оба минуту помолчали, прежде чем я вспомнила, где нахожусь.

– Эй, мне пора, – вздохнула я. – У меня начинается лекция.

– Какая?

– История египетского искусства.

– Забавно. Кажется, у меня тоже есть такой курс. Одна моя знакомая заставляет меня просматривать все карточки перед каждой контрольной. Теперь я знаю всех фараонов из всех династий.

– Ты лучше попридержи язык, а то я заставлю тебя помогать мне готовиться к статистике.

Кен хихикнул.

– Я с удовольствием помогу тебе учить статистику.

– Не может быть. Это нудно, а ты ничего не любишь, – ухмыльнулась я.

– Ну, я нудный, и я люблю статистику.

– Как же, врунишка. Мне пора.

– Ладно.

– Ладно.

«Ну, вешай трубку. Первым. Нет, ты первым».

– Пока, Брук.

Я прикусила губу, чтобы убрать свою идиотскую улыбку.

– Пока, Кен.

С тем же успехом я могла бы так и оставаться с ним на связи вместо того, чтобы идти на занятия. К концу дня моя тетрадка была вся изрисована каракулями, там было записано от силы три фразы, сверху стояла неверная дата, а снизу огромными объемными буквами было написано «ПЯТНИЦА».

5

Я обходила бильярдный стол Джейсона, вытаскивая шары изо всех карманов. Мои глаза то и дело метались в сторону входной двери.

«Да прекрати уже, черт возьми».

«А что, если он не придет?»

«Сегодня же пятница! Конечно, придет!»

«Господи, а что, если он придет? Что мне делать? Обнять его?»

«Что? Нет! Ты же знаешь, что Кен это не любит. Он даже Аллену не дает обниматься».

«Но мы типа теперь встречаемся».

«У вас назначено единственное свидание, и то через месяц. Уймись».

Мои уши уловили звук открывающейся двери даже сквозь музыку, телевизор и шум болтовни. Выкатывая шары, я взглянула на вновь пришедшего гостя. Потом испустила глубокий вздох, увидев, что это был всего лишь очередной сотрудник Джейсона в брюках хаки.

Изобразив на лице пластиковую улыбку, я поглядела на Аллена и указала на стол.

– Не хочешь разбить?

– Не-а. Начинай сама. Мне надо быстренько позвонить Эми. – За стеклами очков большие круглые глаза Аллена казались красными и опухшими.

Я пожалела его. Не знаю, что уж у него там происходило, но было видно, что ничего хорошего.

Бильярдный стол Джейсона стоял там, где должна была быть столовая, так что для того, чтобы ударить кием, не проткнув дырку в стене, приходилось долго маневрировать. Шары раскатились, но только один упал в лузу.

– Ты играешь?

Резко обернувшись, я обнаружила в проходе между гостиной и столовой Кена с самодовольной улыбкой на заросшем щетиной лице. Он, должно быть, снова пришел прямо с работы. Рукава серо-голубой рубашки были закатаны до локтей. Шелковый серо-голубой галстук распущен. А мягкие серые брюки сидели на бедрах на несколько сантиметров ниже, чем было принято на работе. Он был не в черном, и это вроде бы не должно было выглядеть так уж круто, но во всем его виде была такая аура «идите к чертям», что это все равно меня заводило.

– Привет, – просияла я.

– Привет, – сказал Кен, с полуулыбкой скрещивая руки на груди.

«Так, значит, никаких объятий».

– Ты играешь в бильярд? – указал он на стол движением подбородка.

– Не очень хорошо, – рассмеялась я. – Но да, у родителей дома есть стол.

– Тогда хорошо, ты сможешь сыграть с Алленом.

Лучший друг Кена ходил туда-сюда вдоль другой стороны стола, размахивая кием и прижимая телефон к уху.

Кен подошел и повернулся к Аллену спиной. Понизив голос, он сказал:

– На прошлой неделе Эми его бросила и уехала жить в Аризону к своей сестре.

Моя рука прижалась ко рту. Взглянув из-за плеча Кена на беднягу с телефоном, я прошептала:

– Господи! Они же были вместе лет пять!

Кен повернулся.

– Аллен, давай, твоя очередь.

Аллен вздрогнул. Кивнув Кену, он прижал телефон плечом и сделал худший в мире удар. А потом снова начал расхаживать.

– Как он? – спросила я, глядя, как он протирает дыру в ковре.

Кен пожал плечами.

– Не знаю. Говорит, собирается поехать в Аризону и привезти ее обратно.

Подойдя к приятелю, Кен забрал у него кий. Аллен даже не заметил. Кивнув на стол, Кен показал, что теперь моя очередь.

– Типа как пещерный человек? – спросила я. – Перекинуть ее через плечо и притащить домой? – Я прицелилась и взмолилась богам спокойствия, чтобы все получилось. У меня получилось, и я облегченно выдохнула. И тут же промазала по следующему шару.

– Ну типа того, – ответил Кен, наклоняясь над столом с зажмуренным глазом. – Я говорил ему, что это плохая идея. – Стук. – Если она не хочет быть с ним, – стук, – значит, не хочет. – Стук. К концу своей фразы Кен закатил красный, лиловый и желто-полосатый шары.

«Показушник».

– А почему ты думаешь, что она не хочет? – спросила я, прицеливаясь.

– Потому что она уехала от него в другой конец страны.

– Эй, а можно мне задеть твой шар, чтобы…

– Нет, – ухмыльнулся Кен.

– Нет? – Я надулась, но Кен только головой помотал.

«Козел».

Я попыталась выкатить оранжевый шар из-под стенки так, чтобы не задеть шар Кена, но неверно рассчитала угол и стукнула другой его шар.

– Вот черт.

– Спасибо, – хихикнул Кен, используя ситуацию.

– Знаешь, может, она уехала, потому что ее достало ждать, пока он сделает ей предложение. Я знаю, он твой друг, но… Пять лет, а кольца так и нет? Ну, в смысле сколько она еще должна была ждать?

Изготовившись к удару, Кен приподнял бровь.

– Думаешь, она бросила его, потому что хотела за него замуж? – Я прямо видела, как в его мозгу замигали микросхемы, пытаясь осознать то, что я сказала. – Но это не имеет смысла. – Кен ударил по шару чуть слабее, чем нужно, и тот замер прямо над лузой.

– Ха! – заорала я, указывая на его ошибку.

Я перешла на сторону Кена, откуда мне было удобнее бить. Я думала, что он отойдет, как делал всегда, когда кто-то собирался нарушить его здоровенный пузырь личного пространства, но он не отошел. Остался там, где стоял. И смотрел, как я приближаюсь.

Едва я заступила в зону его невидимого силового поля, волоски у меня на руках встали дыбом. В такой близости от него било электричеством. Может, потому, что он своего рода робот.

Я уперла конец кия в пол и взглянула ему в лицо.

– Можно тебя спросить… Аллен сделал что-то не так?

Светло-кашатновые брови Кена сошлись на переносице.

– Что ты имеешь в виду?

– Он ее обманул? Ударил? Украл ее машину и продал за наркотики?

– Нет.

Улыбнувшись, я поглядела на лучшего друга Кена, который теперь сидел на барном стуле, закрыв лицо руками.

– Эй, Аллен, – позвала я, выглядывая из-за туловища Кена, пахнущего свежевысушенными простынями.

Плотный парень в майке «Фальконов» и в очках поднял на меня несчастное лицо.

– Твоя девушка хочет выйти замуж.

Слабая, печальная улыбка мелькнула в уголках его рта.

– Ты так думаешь?

– Ну да, – кивнула я. – Кен говорит, ты собираешься поехать за ней.

Аллен потер глаза за очками и перевел взгляд с меня на Кена.

– Я подумывал об этом.

– Если поедешь, лучше возьми с собой кольцо.

Аллен расплылся в улыбке.

– Ты уверена?

– Да, ты уверена? – повторил сомневающийся голос Кена. – А что, если она скажет «нет»?

Я увидела, что он улыбается так же широко, как Аллен.

– Мужики, да вы ни хрена не понимаете в девушках. Повезло вам, что я тут.

Во время этого разговора случилось нечто неожиданное. Наверное, когда я ворвалась в непроницаемое поле Кена, я как-то повредила его. Потому что весь оставшийся вечер он не отходил от меня дальше, чем на длину руки. Я то и дело проверяла его границы, касаясь его то так, то этак, но он ни разу не поморщился. Когда я решила выйти покурить, то схватила его за галстук и вытащила за собой. И он охотно пошел. Я смеялась и хлопала его по груди, когда он отпускал какое-нибудь саркастичное замечание. Я хватала его за мускулистый локоть и шептала ему на ухо, когда хотела сказать что-нибудь о ком-то из присутствующих. И он позволял мне все это, улыбался, смотрел мне в глаза и наклонялся поближе, чтобы рассказать что-то о людях, которых я не знала.

Когда пора было уходить, Кен схватил свою пустую бутылку из-под витаминов – которую, как я знала из наших прошлых бесед, он всегда выкидывал в бак для перерабатываемого мусора, возвращаясь домой, – кивнул на прощание друзьям и проводил меня вниз по всем четырем этажам до самой парковки. И всю дорогу мы касались друг друга локтями.

Мое сердце так и колотилось – и вовсе не из-за лестницы. Кен Истон позволил мне дотронуться до него. Этот человек, живущий в пузыре личного пространства размером со всю планету, казалось, вовсе не замечал моего вторжения. Что было очень хорошо, потому что мне понравилось в пузыре Кена. Там было тихо и тепло, но энергия была просто электрической. Я знала, что не должна испытывать судьбу, но когда Кен проводил меня до машины, остановился больше чем в полуметре от меня и поглядел вот этак – словно бросая мне вызов, – я решила, «Черт с ним».

И, сделав бросок, обхватила его руками за шею.

И он, со своими рефлексами ниндзя, поймал меня.

Когда сильные руки Кена схватили меня за талию, у меня от изумления распахнулись глаза, его лицо – грубое из-за небритой вечерней щетины – оказалось прижатым к моей шее, а кончики моих туфель болтались сантиметрах в двадцати над асфальтом.

Возможно, впервые в жизни я ощутила твердую почву под ногами, даже не касаясь земли.

Как раз когда я начала думать, что могла бы провести остаток жизни на Кеннете Истоне, он медленно опустил меня на ноги.

– Ты же завтра работаешь, да? – Опустив глаза, он поправлял свое пальто.

– Ага, – ответила я, оглядываясь вокруг в поисках, что бы такое пнуть. – Эй, а может, ты зайдешь пообедать со мной? – Мой голос, лицо, даже брови приподнялись в надежде и ожидании.

Но Кен не поддержал мой энтузиазм. Вытаскивая из кармана ключи от машины, он опасливо взглянул в мою сторону.

– Возможно. – После чего без единого слова или нового объятия повернулся и ушел.

6

– Так, ты что-то затеяла, – заявил Джамал, оглядывая меня с ног до головы.

По вторникам и четвергам я работала в секции повседневной одежды «Мэйсис» одна, но по субботам Джамал составлял мне компанию. Он был всего сантиметров на пять выше меня, но весил как минимум вдвое больше, и это были сплошные мышцы. Я всегда могла сказать, когда в качалке по утрам были хорошенькие девушки, потому что тогда Джамал качал мышцы изо всех сил, а потом на работе с трудом мог поднять над головой стопку джинсов.

– В смысле? – спросила я, делая вид, что поглощена складыванием свитеров.

Джамал поднял указательный палец.

– Прежде всего, у тебя новая прическа. Кстати, офигенно.

– Спасибо, – улыбнулась я, не глядя на него.

– Во-вторых, – поднял он следующий палец. – Ты торчишь тут, складывая эти тряпки, которые вообще не нужно было складывать, уже больше часа.

– Ну и что? И потом, всего пять минут.

– Угу-угу. И в-третьих. – К первым двум присоединился очередной толстый палец. – Всякий раз, как я ни посмотрю, ты все пялишься во-о-он туда. – Джамал дернул пальцем в направлении главного прохода, идущего по центру магазина. – Так кто же он? С кем ты на сей раз спуталась?

– Ты что, серьезно?

– Это Фредди? Фредди из мужского парфюмерного, да? Круто. Он классный.

– Господи! – Я повернулась к Джамалу, безуспешно пытаясь казаться оскорбленной. – Я не сплю с Фредди из мужского…

Мое лицо просияло. Джамал тут же повернулся и через плечо посмотрел на вошедшего.

Он так и переводил взгляд с меня на парня в темно-синем свитере и низко сидящих хаки, идущего в нашу сторону, а потом снова на меня.

– Так вот кого ты выглядывала, да? Я так и знал.

– Ш-ш-ш, заткнись, – прошептала я сквозь зубы, не отрывая от Кена глаз.

Я никогда раньше не видела, как он ходит. По крайней мере, издали. Мы всегда торчали в квартире Джейсона или шли рядом по парковке. А видеть Кена на расстоянии было совершенно новым ощущением.

Он был такой красивый, высокий, загорелый и ловкий, но совершенно не выпендривался. Он двигался, как будто был уверен, что на него никто не смотрит, что было далеко от истины.

Мы с Джамалом так и пялились.

Когда Кен встретился со мной взглядом, уголки его рта приподнялись. Мне захотелось отшвырнуть Джамала с дороги, промчаться по проходу и снова кинуться на Кена.

Конечно, я не сделала этого. Не только потому, что попытки кидаться на людей во время смены не понравились бы начальству, но еще и потому, что Кен, прежде чем подойти, засунул руки в карманы.

«Никаких объятий».

Ухмыльнувшись, Кен глянул вниз, на мои руки.

– Нет, спасибо. Мне это великовато.

Поглядев вниз, я поняла, что держу за плечики мужской свитер размера XL. Я покраснела и бросила свитер на стол.

– Кен, это Джамал. Джамал, Кен.

Джамал протянул Кену руку.

– Как дела?

Я увидела, как по лицу Кена промелькнуло сомнение, прежде чем он принял протянутую руку. С напряженной улыбкой он крепко пожал ее, ответив кратко:

– Привет.

«Господи. Он что, даже руки пожимать не любит?»

Я метнулась к кассе взять пальто и сумку. Пробивая карточку, я смотрела, как болтают Кен с Джамалом. Я не слышала, о чем они говорят, но, что бы это ни было, когда я подошла к ним, Кен смеялся.

Я взглянула на Джамала, пытаясь телепатически передать ему, что, если он посмеет опозорить меня, за мной не заржавеет врезать ему по яйцам.

Через десять минут мы сидели на моей любимой скамейке на улице, я закуривала свою первую сигарету, и у каждого из нас было по большому стакану смузи.

– Значит, ты ненавидишь холод, но проводишь свой перерыв на улице, в феврале, с ледяным напитком? – Кен отхлебнул из своего стакана.

– Так потому я тут и сижу, – улыбнулась я, указывая кончиком сигареты на солнце над головой. – С этой стороны молла градусов на десять теплее. Но, если хочешь, можем пройтись вокруг. Я так делаю, когда совсем замерзаю.

Кен улыбнулся и помотал головой.

– Я просто тебя дразню.

Это было хорошо, потому что, когда мы тут сидели, глядя друг на друга, моя нога касалась его, и это было лучшим моментом дня.

– Как тебе это манго-папайя? – спросила я, показывая глазами на его пенопластовый стакан.

– Совершенно замечательно, – отрезал Кен.

– Дай попробовать, – сказала я, зажимая сигарету в зубах, чтоб протянуть к нему руку. Кен встретил мой взгляд и сделал очередной глоток, качая головой.

– Нет? Но почему? – рявкнула я.

– А ты не сказала волшебного слова.

– Какого? Пожалуйста? Это волшебное слово?

Кен кивнул, не выпуская соломинки изо рта. Он был одновременно таким клевым и так бесил. Мне пришлось подавить желание швырнуть его стакан на землю и зацеловать его до смерти.

Сделав страшные глаза, я сказала, изображая свой лучший акцент английской сиротки.

– Мистер Истон, ну пожалуйста? Можно мне, пожалуйста, попробовать глоточек вашего смузи, сэр?

Губы Кена торжествующе изогнулись вокруг соломинки.

«Вот козел».

Выхватив стаканчик у него из рук, я заменила его своим. Наградив Кена убийственным взглядом, я отхлебнула, и мои глаза непроизвольно закатились под лоб.

– Черт, это правда вкусно. – Я отхлебнула еще. – Я оставляю его себе. Можешь взять мой. Там все равно больше осталось. Выходит, это более выгодное соотношение в долларах за унцию. Ты не можешь с этим поспорить.

Улыбнувшись, Кен стукнул своим новым стаканчиком по моему.

– Только потому, что это лучшее соотношение.

Я смотрела, как он берет в рот соломинку, побывавшую в моем рту. Тут не было никакой брезгливости. Никаких следов бактериофобии.

«Не любит касаний. Не возражает против обмена слюной. Интересно».

Пока мы сидели и болтали, я заметила, что постоянно трогаю свои волосы. У меня была масса разнообразных нервных тиков. Мои руки и рот почти всегда были заняты – курить, болтать, грызть колпачок ручки, жестикулировать, смеяться не к месту, выдирать нитки из одежды, грызть ногти, крутить волосы. Но в процессе светской беседы с Кеном Истоном они еще усилились.

– Господи, я не могу перестать трогать волосы. Я так облысею, – рассмеялась я, садясь себе на руку. – Я не привыкла, что они такие прямые. Обычно я даже пальцы не могу в них запустить.

Кен с интересом поглядел на меня, но ничего не сказал.

– Ты заметил? – Я повертела головой из стороны в сторону, мой бордовый боб взметнулся и упал на место. – Я сделала это несколько дней назад.

– Я заметил.

И это все, что он сказал. Ни улыбки. Ни намека. Просто – «я заметил».

Мое лицо вытянулось.

– Тебе не нравится?

– Это неважно, нравится мне или нет. – Лицо Кена было серьезным. Как будто он действительно не собирался сказать мне, что моя чертова новая прическа прелестна.

– Почему? – огрызнулась я, чувствуя, как мои замерзшие щеки заливаются жаром.

– Потому что ты – Брук Бредли. – Кен опустил стакан и повернулся ко мне лицом. – Когда я впервые увидел тебя, у тебя была бритая голова. Тогда тебе было плевать, что подумают люди, так зачем начинать думать об этом сейчас? Тебе самой нравится?

Я моргнула. Потом еще раз.

– Хм… да. Я ее обожаю.

– Ну вот только это и важно. – Кен облокотился на спинку скамьи и отхлебнул из своего почти опустевшего стакана. Звук «ш-ш-шрх-х-х» добавил столь необходимой легкости.

Никто никогда прежде не отказывался вот так наотрез делать мне комплименты. Ганс говорил мне, что я прекрасна, каждый божий день всех наших двухлетних отношений. Ну, каждый из тех, когда он не забывал позвонить мне или явиться домой. Мои родители осыпали меня похвалами со дня моего появления на свет. Мы с моими друзьями непрерывно поглаживали эго друг друга. Но каким-то образом, не сказав мне того, что я хотела, Кен заставил меня почувствовать себя более особенной, чем если бы он это сказал.

Тут Кен приподнялся на сиденье и вытащил из кармана вибрирующий телефон.

– Да, привет. – Он нахмурил брови. – Черт. Не знаю. – Взглянув на меня, он добавил: – Хочешь, Брук тебе поможет?

«Брук». Никто меня так не называл, кроме профессоров, проводящих перекличку на первом занятии.

Прикрыв пальцами микрофон, Кен прошептал:

– Аллен тут неподалеку. Он выбирает кольца, и ему нужна помощь.

У меня распахнулись глаза.

– Кольцо на помолвку?

Кен даже не успел кивнуть, как я уже вскочила на ноги и заплясала на месте, дожидаясь, чтобы он указал мне, в какую сторону бежать.

– Ювелирный Бейлса, – прошептал он, указывая подбородком в сторону входа в молл.

Через тридцать секунд я уже обнимала и тискала Аллена, а Кен только появился в дверях ювелирного.

– Как тебе это? – постучал Аллен по стеклянной крышке, на которую мы глядели.

– Милое, – улыбнулась я. – Но мне кажется, это платина.

– И что?

– А то, что платина стоит гораздо дороже белого золота, а выглядит точно так же.

Продавщица за стойкой прокашлялась своим покрытым украшениями горлом.

– Вообще-то платина гораздо более стойкий металл и никогда не теряет своего естественного белого блеска.

– А белое золото теряет? – встревожился Аллен, переводя взгляд с меня на продавщицу. – Я не хочу, чтобы оно… поблекло, верно?

Бедняга. Такой беспомощный.

– Ничего. Если оно вдруг начнет тускнеть и желтеть, просто принесешь его сюда, и его снова отполируют, – подняла я глаза на эту женщину с фальшивой улыбкой и большой фальшивой же грудью. – Правда же, – я взглянула на табличку с именем, с трудом держащуюся на этой груди, – Карен?

Пластиковая улыбка Карен стала еще шире.

– Да, мэм.

У нас на Юге «мэм» – это такой код для «вот стерва».

– А ты знаешь, какой формы камни ей нравятся? – С Алленом я говорила совсем по-другому. Как с напуганным животным. Или с младенцем.

Казалось, он сейчас начнет задыхаться. Кен же, который стоял чуть поодаль, похоже, собирался заснуть.

– Э-э-э… квадратные? Мне кажется, ей нравились квадратные.

Я сладко улыбнулась Карен.

– Пожалуйста, покажите нам, что у вас есть в огранке «принцесса» и в белом золоте… – Я снова повернулась к Аллену. – Какой у тебя бюджет?

Его огромные глаза стали еще больше.

– Э-э…

– Сколько ты получаешь в месяц?

– Черт. Ну, скажем, две штуки? Наверное?

Кивнув, я снова повернулась к Карен.

– В пределах четырех тысяч, пожалуйста.

Пока Карен вытаскивала кольца из коробочек, выкладывая их на бархатную подставку, Аллен поглядел на меня, подняв брови выше верхнего края своих толстых очков.

– Откуда ты все это знаешь?

– Мой папа работал ювелиром… И в гитарном магазине, а еще продавал машины, и стереосистемы, и покрытия на пол. Так что я получила кучу бессмысленной информации благодаря тому, что он не удерживался ни на какой работе.

Аллен слабо улыбнулся.

– Если эта информация вернет Эми, то она не бессмысленна.

– Вернет, – широко улыбнулась я.

Кен снова куда-то отошел. Оглянувшись через плечо, я обнаружила, что он лениво изучает стойку с дорогими часами. Руки в карманах, небритая квадратная челюсть, темно-синий свитер обтягивает плечи и бицепсы. Если бы я не была с ним знакома, я б захлебнулась слюной. Там, у Джейсона, он был просто одним из парней, но тут, на воле, когда на него можно было посмотреть со стороны, он был просто потрясающим.

– Вот, – объявила Карен с фальшивой улыбкой, выкладывая перед нами черную бархатную подставку. – Это все, что у нас есть в белом золоте с уже вставленными камнями огранки «принцесса» в вашем ценовом диапазоне. Но мы всегда можем заменить…

Больше не слушая ее, я схватила с подставки кольцо и надела себе на палец. Я никогда в жизни не видела ничего подобного. Обруч белого золота был выложен крохотными квадратными бриллиантиками, но в отличие от обычных помолвочных колец большой центральный бриллиант был приподнят в лапках так, что возвышался над всем кольцом. Прозрачный чистый камень был виден со всех сторон, даже снизу было пространство, и он как будто парил.

– Тебе нравится это? – спросил Аллен, щуря глаза и присматриваясь к камню на моей левой руке.

– Угу, – пробормотала я, завороженно следя за камнем на своей руке.

– Покажи-ка. – Аллен нагнулся разглядеть получше, но я отдернула руку и оскалилась на него, как Голлум, охраняющий свою «прелес-с-с-сть».

– Только не это, – вырвалось у меня. – Оно… Это не в стиле Эми. Вот совсем. Я уверена, оно ей не понравится и она снова пошлет тебя куда подальше.

– Ой. Ну конечно, – пробормотал Аллен, а я указала на подставку с другими, совершенно подходящими помолвочными кольцами.

Спустя десять минут, после многократных заверений моих и Карен, Аллен выбрал для Эми два кольца – прелестное помолвочное кольцо из белого золота с романтическим филигранным узором и подходящее к нему обручальное кольцо.

Кен, как по волшебству, появился рядом в момент оплаты, чтобы устроить Карен допрос про проценты в рассрочку и те или иные подробности выплат по кредитной карте магазина, которую она пыталась всучить Аллену.

Очевидно, «двадцать один процент» было неверным ответом, потому что Кен выхватил заявление на кредитную карту из рук Аллена, как будто оно могло самоуничтожиться.

После чего полез в свой бумажник и вручил Карен свою кредитку.

Когда Аллен спросил, какого хрена он делает, Кен ответил:

– Сберегаю твоей жопе пару тысяч на процентах. Отдашь мне, когда будешь при деньгах.

Это было очень мило – ну в манере Кена.

Когда мы вышли из магазина, Аллен, держа в руках маленький черный пакетик, обнял меня. Но когда он направился обнять Кена, то замер на полпути.

– Спасибо, братан, – сказал он, опуская руки с дурацкой улыбкой. После чего, переводя взгляд с меня на него и обратно, добавил: – Я подожду тебя у машины.

Обратно в «Мэйсис» я плыла на заряженном электричеством облаке. Я была рада за Аллена, но в основном я была в восторге от того, что моя рука всю дорогу касалась Кена.

Это было как-то нелепо. Это был не мой тип. Он никогда ко мне даже не приставал. И он был эмоционален примерно как огурец. Но вокруг него были какие-то захватывающие потоки энергии, которыми я не могла насытиться. Я знала, что эти электрические заряды должны отпугивать людей, но я с детства была непослушной. Я всегда разворачивала все подарки еще до Рождества, потому что родители просили этого не делать. Я всегда нажимала красные кнопки с надписью «не трогать». И, когда мы вернулись в мой отдел, я обняла Кеннета Истона, хотя он никогда не обнимался.

Не знаю, то ли оттого, что мы были на публике, то ли я вообразила наше объятие вчера вечером, но, так или иначе, Кен стал жестким, как накрахмаленные воротнички рубашек, лежащих через проход.

– Спасибо, что зашел, – прошептала я ему на ухо хриплым низким голосом.

– Ага, – ответил Кен, выпрямляясь, отчего мои руки соскользнули с его шеи.

Несмотря на болезненный удар отказа и неловкость, окрасившую розовым мою шею и щеки, я выдавила улыбку.

– Я, хм… – Кен засунул руки в карманы. – Я завтра заканчиваю в шесть. Если вдруг захочешь со мной поужинать.

– А?

Я кивнула, высоко подняв брови.

– Конечно. Ага. По воскресеньям я свободна, так что…

– Я знаю, – перебил Кен.

– А. Ну да, – улыбнулась я.

– Да, – отозвался Кен.

Я дождалась, чтобы он дошел до отдела мужской парфюмерии, прежде чем испустить громкий драматический вздох, который до тех пор сдерживала.

– Ну да, он клевый, но тебе надо поработать над объятиями. Это как-то совсем уж через жопу.

Обернувшись, я уставилась на своего коллегу, который неодобрительно качал головой.

– Заткнись, Джамал. Тебя забыли спросить.

7

На следующий день я въехала на парковку перед кинотеатром, где работал Кен, готовясь к тому, что наше свидание начнется так же, как все остальные встречи с Кеном – каким-нибудь ехидным замечанием и полным отсутствием контакта.

Припарковав «Мустанг», я погляделась в зеркальце заднего вида и прочла сама себе небольшую лекцию, чтобы убедиться, что мои ожидания тихи и малы.

«Слушай, дурында. Тут нет ничего особенного. Ты войдешь, Кен тебе что-то такое выскажет, что ты типа опоздала на пять минут, после чего вы с ним поедете в неловком молчании в какое-нибудь сетевое кафе, где он заставит тебя взять комплексный обед, потому что у него есть купон на второй бесплатный. Никакой романтики не будет. И особо весело тоже не будет. Но это все равно лучше, чем сидеть дома и пялиться в экран телефона. Наверное».

Довольная своей прической и косметикой, с которыми провозилась весь день, я схватила сумку и захлопнула дверь.

«Ничего такого, – повторяла я про себя, идя по парковке, засунув кулаки в карманы своей летной куртки. – Просто обычный дружеский ужин».

Я вышла на тротуар и прошла мимо окна кассы.

«Он, может, даже поедет на моей машине, чтобы сэкономить на бензине».

Ухватившись за ледяную ручку тяжелой стеклянной двери, я налегла на нее всем своим сорокачетырехкилограммовым телом, чтобы она распахнулась.

Я вошла внутрь, и мне в лицо ударил теплый воздух. Вдоль обеих сторон большого открытого фойе стояли киоски, и там, посередине, объясняя что-то кучке прыщавых подростков, стоял Кен в своей затянутой в черное ипостаси. Марк Маккен.

Он был таким же потрясающим, каким я запомнила его на вечеринке Суперкубка у Джейсона – гладко уложенные муссом светло-русые волосы, руки в карманах свободно сидящих черных брюк, торчащие из-под закатанных рукавов узкой черной рубашки бицепсы и чертов тонкий черный галстук.

Кен с самым серьезным выражением объяснял что-то своим недорослым подчиненным, но, едва он заметил меня, у него поднялись и брови, и уголки рта. Сказав что-то, отчего мелюзга разбежалась врассыпную, он пошел через фойе туда, где я изо всех сил пыталась удержать слюну внутри собственного рта.

– Привет, – улыбнулся Кен.

– Привет, – улыбнулась я.

– Готова?

– Угу, – кивнула я в три медленных, подчеркнутых кивка.

Распахнув дверь, словно она вовсе не весила пять тонн, Кен придержал ее, пока я, спотыкаясь, выходила наружу.

«Никаких ехидных замечаний».

«Никаких упреков, что опоздала».

«Но и никаких объятий».

«Два из трех – неплохо».

– Ну, куда бы ты хотела? – спросил Кен, подходя к своей маленькой бордовой машинке-кабриолету, стоящей на ближнем почетном месте.

Я хотела бы быть спокойной и расслабленной, как крутые девушки, или сдержанной и скромной, как хорошенькие, но все это просто было не в моей манере. Я была упрямым, избалованным единственным ребенком без тормозов, и, когда мне предоставлялась возможность поступить по-своему, я ее использовала. Всегда. Каждый. Чертов. Раз.

– Я люблю итальянскую кухню, – ляпнула я.

– Правда? – спросил Кен, встречаясь со мной взглядом над верхом машины. – Итальянская – моя любимая.

К моему огромному изумлению, мы не поехали в сетевое кафе. Мы поехали в домашний итальянский ресторанчик, где никто из нас раньше не бывал. И поездка вовсе не была неловкой и неуютной. Все было… просто. И даже весело. Пока Кен вел машину – не превышая скорость больше чем на десять километров, – я порылась в его ящике с дисками, вереща от радости над каждым альбомом в этой коллекции. Там был андеграунд-панк, поп-панк, скей-панк, пауэр-поп, поп-рок, гранж-рок, классический рок, альтернативный рок и еще эмо. Наши музыкальные вкусы совпадали. Думаю, мы могли бы обменяться коллекцией дисков и даже не заметить этого.

– Ни фига себе, – ахнула я, прижав руку ко рту.

– Что? – с интересом поглядел на меня Кен.

Я уставилась на него широко раскрытыми в изумлении глазами.

– Вот что! – Я подняла тяжелую, черную коробочку из-под диска. – У тебя есть «Marvinthe Album Frentel»?

– Ну да, пришлось, – хихикнул Кен. – Они делали каверк…

– «Bizzare Love Triangle»! Конечно! Он потрясающий!

– Я даже не помню, когда впервые его услышал. Кажется, на MTV, еще давно, когда…

– Они еще показывали видео, – ахнула я. – А сейчас там только чертов «Real World», и «Road Rules», и…

– «Fucking Cribs», – добавил Кен.

– «Fucking Cribs». – Мое хихиканье сменилось новым вскриком, когда начала играть следующая песня на диске, который мы слушали. – Господи, обожаю эту песню! Это же про нас с Джульет!

Улыбаясь моим восторгам, Кен немного прибавил громкость. Мы слушали альбом «Weezer’s Pinkerton», про который я думала, что его больше нет ни у кого на свете, и как раз заиграла «El Scorcho», дурацкая, слова в которой идут почти скороговоркой, с припевом, как крики в баре.

– Чертовы полуяпоночки! – начала я подпевать Риверсу Куомо.

– Делайте так всегда, – тихонько подхватил Кен, косясь на меня из-за руля.

«Что за…»

Потрясенно обернувшись к нему, я ухмыльнулась и затянула третий куплет, про рыженьких.

А Кен тут же начал четвертый, тихо, и гораздо лучше попадая в ноты. Его жесткий рот слегка изогнулся, но, когда начался припев, Кен расплылся в полноценной улыбке, и остаток песни мы уже допевали вместе, причем Кен все время смотрел на меня краем глаза.

«Черт возьми! Кен, враг веселья, по-настоящему веселится!»

– Слушай! Да ты должен как-нибудь пойти со мной в караоке! – выпалила я, когда песня кончилась. Это показалось мне отличной идеей. Я любила петь. А Кен пел отлично. – Мы сможем петь дуэтом!

Лицо Кена помрачнело, и он въехал на стоянку возле траттории «Густо».

– Я не пою в караоке.

– Но почему? У тебя так здорово получается!

Он захлопнулся прямо у меня на глазах. Лицо побледнело под моим взглядом, и он явно раздраженно остановил машину и выключил двигатель.

– Это классно! – продолжала давить я.

Кен резко дернул ручник.

– А если тебе неловко петь, можно читать рэп. Я так и делаю. Никто не заслуживает слушать, как я пою в настоящий микрофон.

Не говоря ни слова, Кен открыл дверцу машины и вышел, так что мне пришлось тоже выскочить и побежать его догонять.

– Эй, так ты действительно не хочешь идти в караоке?

– Нет, – отрезал он.

Я поглядела на него так, словно он отрастил вторую голову, а он открыл и придержал для меня деревянную дверь. Под моим пристальным взглядом его лицо немного смягчилось.

– Я не люблю внимания, – объяснил он, когда я проходила мимо него.

«Как это кто-то может не любить внимания? Это же моя самая любимая вещь».

– Добро пожаловать в «Густо». Столик на двоих? – спросила нас молодая брюнетка за столиком администратора, переводя взгляд с меня на Кена.

Я помолчала, ожидая, что Кен как мужчина будет говорить за нас обоих, но он ничего не сказал. Когда я взглянула на него, он кивнул подбородком в сторону девушки, чтобы я ответила ей.

– Ну да? – сказала я, вовсе не собираясь задать вопрос. Обернувшись к девушке, я сказала уже яснее. – Да, столик на двоих.

В «Густо» было темно, все излучало такое европейское очарование, а пахло тут так, как будто они перед тем, как построить все это, вымочили все доски в чесночном масле.

У меня не было особой привычки есть – строго говоря, я предпочитала воздерживаться от еды до тех пор, пока не начинала терять сознание – но у меня была слабость к итальянской кухне.

Рот у меня наполнился слюной, а ладони вспотели в предвкушении того, что же будет дальше. Всего того вреда, который я сейчас проглочу. Вины, которую буду испытывать после.

– Это мой новый любимый ресторан, – пробормотала я, глядя, как официант ставит перед нами корзинку с чесночными булочками, посыпанными мелко натертым пармезаном.

Кен, демонстрируя больше элегантности, чем я когда-либо могла обрести, одобрительно кивнул, отщипнул кусочек этого воздушного счастья и отправил к себе в рот.

Борясь с желанием запихнуть свою булочку в рот целиком, я откусила ее с краю, точно яблоко, и немедленно ощутила, как по моему телу пронесся дофаминовый взрыв. Закатив глаза, я погрузилась в свое самое греховное наслаждение – углеводы.

После первого же куска меня сорвало. Я хотела сожрать все. Свою булку, булку Кена и все остальные прекрасные золотисто-коричневые шары греха в этом заведении, но я должна была притворяться нормальной. Улыбаться, дышать и вести светскую беседу с моим милым, тихим партнером.

– Ну? – Я опустила надкусанный комок теста на свою тарелку и подняла взгляд. – Как же вышло, что такой… стеснительный человек оказался управляющим кинотеатром? Ведь на такой работе тебе постоянно нужно быть в центре внимания? – Я старалась как можно осторожнее подбирать слова, не желая случайно его обидеть.

– Не особо, – пожал плечами Кен, прихлебывая воду из стакана. – Я в основном сижу в офисе, занимаюсь бумагами. А если возникают проблемы с посетителями, я отправляю разбираться кого-то из помощников.

– Неплохо, – рассмеялась я.

– Это работа. – Кен бесстрастно приподнял и опустил плечо. – Но я могу бесплатно смотреть все новые фильмы, так что получается неплохо.

– А какая была бы работа твоей мечты? – спросила я, в очередной раз неизящно вгрызаясь в булку.

– Не знаю, – отрезал Кен. – Смотреть целыми днями кино и не работать.

– То есть ты хочешь сказать, что у тебя нет никаких амбиций? Только смотреть кино и ничего не делать?

– Ну да, – ответил Кен без малейшей тени сарказма.

– Ну ладно, а если бы тебе все же пришлось работать? Кино больше нет, и тебе надо искать новую работу. Что бы ты хотел делать?

Кен уставился на меня с таким выражением, словно с трудом удерживался, чтобы не закатить глаза. А затем вздохнул.

– Не знаю. Может, финансовое планирование? Или бухгалтерия?

– Точно! Тебе очень подходит! Я бы точно тебя наняла… если бы у меня были деньги, – хихикнула я.

Это вызвало у Кена крошечную полуулыбку.

– Ну а ты? – спросил он меня. – Работа твоей мечты – это психология?

– Наверное, – ответила я. – Ну, то есть я ее люблю, но еще я люблю рисовать и писать стихи. Думаю, я выбрала из любимых вещей то, что будет оплачиваться. – Я пожала плечами. – Ну, может, в следующей жизни, я смогу стать фотографом для National Geografic. Разве не классно было бы путешествовать по миру, делать фотографии и за это еще и получать деньги?

– Мне кажется, реинкарнация работает не так, – поддразнил Кен.

– Ты считаешь, что она вообще не работает, – замотала я головой из стороны в сторону, как обиженный ребенок.

– Именно, – улыбнулся Кен, чокаясь со мной, как последний противный атеистический урод, каким он и был.

Пока мы обсуждали, что будет с нами после смерти, официант вернулся с нашими заказами. Мне принесли баклажан в пармезане, а Кену – цыпленка под пармезаном. И это была идеальная метафора. У нас были те же вкусы, но под поверхностью мы не были из одного и того же материала.

После того, что с большим отрывом стало лучшей трапезой в моей жизни, официант упаковал то, что осталось, принес чек на маленьком серебряном подносике и поставил его перед Кеном. Хихикая про себя, я смотрела, как он проверяет счет, и ожидала, что будет – сейчас он попросит меня заплатить за свою половину или все же сперва лопнет от смущения. Едва официант ушел с его кредиткой, я залезла в сумку и бросила на стол кучку смятых двадцаток.

Кен тут же нахмурился, его брови сошлись.

– Это за мой билет в цирк, за ужин, и половина чаевых… ну, если у тебя нет купона на второй ужин бесплатно, о котором я не знаю.

Я готова была заплатить шестьдесят баксов только за то, чтобы еще раз увидеть это выражение лица. Губы Кена приоткрылись, плечи расслабились, а ярко-голубые глаза засияли, как два огонька.

– Нет, купона нет, – улыбнулся он, забирая купюры со стола. – Но цыпленок в пармезане был сегодняшним блюдом дня, я прочитал на доске, когда мы вошли.

Рассмеявшись, я покачала головой. Может, Кен и был дешевым засранцем, но с учетом того, что мой последний парень просаживал все деньги на кокаин и стриптиз-бары, взрослый мужик с хорошей кредитной историей внезапно взлетел очень высоко в моем рейтинге достоинств.

– А в этом месяце, платя кредиткой в ресторане, я получаю двойной кэшбэк.

– Боже мой! – рассмеялась я, пиная его ногой под столом. – Я начинаю думать, что теперь ты мне еще и должен!

Кен подмигнул мне, когда официант принес ему карточку.

– Как насчет поужинать со мной завтра? – Он подписал чек и вернул его, не отводя от меня взгляда. – У меня есть купон на бесплатный салат-бар в «Руби Тьюздей».

Я рассмеялась еще сильнее и кинула в Кена своей сложенной салфеткой.

– Если это бесплатно, значит, ты не заплатишь за меня, балда!

Кен поймал ее без малейших усилий, и его улыбка стала еще шире.

– А если я буду есть салаты?

– Ладно. Договорились. – Кивнув, я протянула руку через стол.

Кен пару секунд поглядел на нее так же, как было накануне с Джамалом.

«Черт. Я забыла, что он не любит…»

Поднимаясь, Кен взял мою протянутую руку и помог мне выйти из-за стола. Я почувствовала, как теплый электрический заряд охватил меня, притянул и всосал в его пузырь. Атмосфера сменилась с кокетливой на напряженную. Кен сжал мою руку в медленном крепком пожатии.

– Договорились, – выдохнул он, отпуская ее.

8

На обратном пути к моей машине Кен больше не пел со мной и вообще, казалось, слушал мою болтовню только вполуха, что для него было крайне необычно. Сперва я не возражала, потому что, пока Кен был поглощен своими мыслями, я могла пожирать его глазами со своего сиденья. У него был прекрасный профиль. Потрясающий. Завиток волос на лбу отражал форму легкого изгиба кончика носа, а тот поднимался под тем же углом, что выступ подбородка и выдающиеся скулы. Но, когда Кен остановился на парковке кинотеатра возле моей машины, не сказав за всю дорогу и пяти слов, я начала беспокоиться.

Кен не был особо болтлив, но что-то определенно пошло не так.

Остановив машину, он повернулся ко мне. В темноте я не могла толком разглядеть его лица, но мне и не надо было. Кен все равно ничего не выдавал.

– О чем ты задумался? – спросила я, не делая попыток выйти из машины.

Кен взглянул на меня и затаил дыхание, а я с ужасом ждала, что же будет. Он передумал. Он не хочет завтра идти со мной в «Руби Тьюздей». Он вспомнил, что его купон просрочен, и не знает, как мне об этом сказать.

Его грудь поднялась, а легкие наконец впустили в себя воздух. С каменным лицом он спросил:

– Хочешь посмотреть мой дом?

«Хочу ли я посмотреть его дом? Что за дурацкий вопрос. Он имеет в виду зайти туда или же просто проехать мимо и посмотреть на него?»

– Ты хочешь, чтобы мы зашли? – спросила я, стараясь не выдать свою неловкость.

– Если ты хочешь.

– Что, прямо сейчас?

Кен медленно кивнул.

Я не могла прочесть его намерений. Может, он просто волнуется и боится пригласить меня, а может, хочет расчленить меня там и сожрать мой мозг. Но в любом случае напряжение было заметным.

– Ну…

«Да черт с ним. Он клевый».

– Ладно, – выдавила я с натянутой улыбкой.

Кен предложил мне поехать за ним на своей машине, так что я в любой момент могла уехать, если захочу. Думаю, он пытался сделать так, чтобы мне было удобнее оказаться с ним в незнакомом доме, но в результате добился только того, что я начала задаваться вопросом, стоит ли мне оказываться наедине с ним в незнакомом доме. Ну, в смысле как там было в «Серийном убийце 101»? Завлеките вашу жертву в удаленное место под предлогом заботы о безопасности?

«Кен запросто может оказаться серийным убийцей», – думала я, следуя за его кабриолетом из центра в какие-то пригороды.

«Вспомни Кристиана Бейла в «Американском Психе». Он был красивый, и аккуратный, и тихий тоже… много работал… носил галстук… Господи, меня наверняка сейчас прибьют топором».

«Ш-ш-ш… успокойся. Может, и нет. Сперва изучи это место. Если ты увидишь прозрачный плащ, маску на лицо или кровать для загара, тогда можешь убегать».

На всякий случай я оставила на автоответчике Джульет сообщение о том, куда я поехала.

Мы проезжали по каким-то бесконечным извилистым улочкам, покрытым деревьями, мимо конских пастбищ и начальных школ, пока Кен не свернул в очаровательный небольшой квартал с названием «Озеро в Сосновом Лесу». Не знаю, что я думала о его местожительстве, но уж точно это не был пригородный поселок с озером и теннисными кортами.

Это не место для холостяка.

Когда мы проезжали по улице, я заметила большой двухэтажный белый дом. Он стоял на небольшом холме и хорошо освещался уличными фонарями, буквально светясь в темноте на фоне остальных домов. Все окна были оправлены темными ставнями, а под ними были ящики с цветами. Спереди по всей длине первого этажа шла крытая веранда, заканчивающаяся восьмиугольной застекленной башенкой на углу. И когда я уже думала, что мы уезжаем, у Кена загорелись тормозные огни.

«Погоди-ка».

«Что?»

Кен въехал в просторный гараж на две машины, а я запарковалась возле дома, стараясь осознать, что за чертовщина тут происходит.

«Кен живет тут? Как? Даже у моих родителей нет такого прекрасного дома».

«Господи. Ну я идиотка. Родители. Он просто живет с родителями. Вон что».

«Ну и ладно. Это ничего. Я вон тоже живу с родителями».

«Нет, балда. Оглянись. Ты видишь тут другие машины?»

Я не видела. Я была в полувосхищении, полуужасе от мысли оказаться наедине с Кеном. Я выскочила из своего «Мустанга», подсознательно нащупывая в сумке газовый баллончик, и пошла туда, где Кен ждал меня, залитый светом из открытой двери гаража.

– Вау! – закричала я. – Ты тут живешь! Тут так красиво. А эта башенка просто прелесть! – Левой рукой я указала на фасад дома и вдруг поняла, что продолжаю держать в ней зажженную сигарету.

Губы Кена слегка изогнулись.

– Спасибо. Прошлым летом я поставил там качели. Хочешь посмотреть? – Кен прошел мимо, направляясь по боковой дорожке к входной двери.

Обернувшись, я смотрела ему вслед. Затем пустилась вдогонку.

Мы поднялись по белым ступенькам парадного входа на белую деревянную веранду, прошли мимо двух кресел-качалок и вошли в маленькую белую угловую башенку, где тихонько покачивались белые качели.

Едва увидев их, я заверещала от радости. Я знала, что у меня есть примерно пять минут до того, как мои зубы начнут стучать на февральском морозе, но я отказывалась уйти, пока не посижу хоть немного на этих чертовых качелях. Застегнув свою летную куртку до подбородка, я прыгнула на раскачивающуюся скамью, оставив Кену достаточно места возле себя.

Он, конечно, так и не сел. Он стоял в двух метрах от меня, опершись о перила в своем неприкосновенном пузыре личного пространства.

«Черт побери».

Я как раз собиралась оттолкнуться ногами, чтобы раскачаться, но Кен протянул ногу и слегка подтолкнул качели. Я в удивлении улетела и в предвкушении вернулась обратно, мои колени проникли за край его магнитного поля. Пока я приближалась и улетала, Кен молча смотрел на меня, он снова затих. Я видела, как вертятся мозговые колеса за его полуприкрытыми глазами.

– А теперь о чем ты думаешь? – поймала я себя на том, что второй раз за вечер задаю этот вопрос. Будущий психолог во мне бесился из-за неспособности прочесть его мысли.

«Ты думаешь, какими на вкус будут мои мозги?»

«Ты думаешь, какая я красивая?»

«Черт. А может, у меня томатный соус на подбородке?»

– Я думаю о том, какой вес могут выдержать эти качели.

Рассмеявшись, я фыркнула. Мое замерзшее лицо расплылось в улыбке.

– То есть ты вот так стоишь и вычисляешь, да?

Кен криво усмехнулся.

– Всегда.

– Не переживай, – улыбнулась я, пытаясь скрыть панику. – Если они порвутся, мы подадим в суд на тратторию «Густо» и слупим с них компенсацию. Я уверена, что только из-за их булочек прибавила за вечер пять кило.

Когда мои мысли начали крутиться вокруг моего веса и того, что мне придется сделать завтра, чтобы не набрать его, до меня вдруг дошло, что если Кен думает о весовых пределах, то это не потому, что я такая корова, а потому, что ни разу до сих пор не сидел на этих качелях с кем-то еще.

И от этой мысли мне сразу стало тепло изнутри.

А потом тело Кена оказалось рядом с моим и согрело меня снаружи.

В отличие от моих ноги Кена были такой длины, что доставали до земли, но он не стал нас раскачивать. Мы просто сидели, и ему это не мешало, как никогда не мешало молчание.

Кену было хорошо в покое.

А мне, конечно же, нет.

Едва у меня закончилась сигарета, я спрыгнула с качелей, дотянулась до перил и ткнула свой окурок в землю под кустом роз в ящике под окном.

– Ну, – обернулась я к Кену, едва не подпрыгнув на месте. – А внутри тоже покажешь?

Кен кивнул и повел меня к парадной двери, которая не была ни белой, как весь дом, ни черной, как ставни.

– Как мне нравится твоя красная дверь, – пропела я, пока Кен вставлял ключ в замок. – А это что-нибудь означает? Красные двери должны защищать тебя от злых духов или чего-то такого?

Открывая дверь, Кен хохотнул.

– Я тоже об этом думал, так что проверил. – Пропуская меня в дом, он пояснил: – В Шотландии это значит, что ипотека за дом выплачена.

Хихикнув, я вошла внутрь. Пока Кен включал свет, я размышляла, кто же, на фиг, выплачивает его ипотеку.

Обстановка была безупречной. Со вкусом. Не имеющей ни единого личного штриха или даже фотографии.

«Боже мой, это же даже не личное жилье! Это какая-то модель дома! Кен меня завлек! Наверняка он приводит сюда всех своих жертв!»

Входная дверь открывалась в изящно обставленную гостиную, выкрашенную в уютный серо-зеленоватый цвет. Направо от входа была лестница, ведущая на второй этаж. Выложенный камнем камин занимал почти всю левую стену. У дальней стены стоял диван, обтянутый бежевой замшей. С обеих его сторон открывались выходы в кухню и в столовую.

Изящные лампы были стальными. Кофейный столик – деревянным. На стенах висела эклектичная подборка акварелей и несколько чернильных набросков Эйфелевой башни.

«Нет, серьезно. Кто тут, на фиг, живет?»

– Э-э… Мне нравится цветовая гамма, – выдавила я, изучая обстановку.

– Спасибо. Красил я сам, но папа помог мне с лепниной на потолке.

«Ага! Я знала!»

– О, он живет тут с тобой? – Я расстегнула куртку и подошла рассмотреть рисунки Эйфелевой башни.

– Нет, только сестра. Она снимает у меня большую спальню и место в гараже.

«Так тут все же живет женщина. Это объясняет Эйфелеву башню».

– Здорово. Это она помогала тебе с обстановкой? – спросила я, любуясь одной особенно красивой акварелью с собором Нотр-Дам после дождя. Мокрые тротуары блестели, как зеркало.

– Нет. Я сам все красил и обставлял. Она переехала только несколько недель назад.

– Правда? – Я повернулась к Кену с раскрытым ртом и полуснятой курткой. – Так, значит, ты купил этот дом, покрасил и обставил? И все это сделал сам? Это так… – «хозяйственно, здорово» – прекрасно!

Кен скромно улыбнулся. Держа в одной руке свое пальто, он протянул другую за моей курткой. Я вывинтилась из нее окончательно и отдала ему.

– А откуда эти рисунки?

– Я привез их из Парижа, – ответил он, вешая мою куртку на деревянную вешалку. – Там на каждом углу стоят уличные художники и целыми днями рисуют все знаменитые места. У них потрясающие работы. – Кен закрыл шкаф и с улыбкой повернулся ко мне. – И это ни хрена не дорого.

Меня охватило странное чувство дежавю. Только вместо того чтобы ощущать, что я смотрю в прошлое, я чувствовала, будто заглядываю в будущее. Кен украшал этот дом не для себя; он украшал и обставлял его для меня. Это не имело смысла, но я это чувствовала. Я это знала. Моя душа увидела этот дом и сказала: «дом». Но когда мои глаза уведали этого закрытого, умного, красивого, с хорошей работой, ответственного человека без татуировок, они сказали: «дом?» С совершенно другой интонацией.

Кен не был моим типом, но может, пришло время как-то пересмотреть свой тип.

Шум въезжающей в гараж машины вывел меня из транса.

– Это твоя сестра? – спросила я, внезапно чувствуя неловкость, что я стою тут посреди гостиной, ничего не делая.

Кен прошел за моей спиной к дивану.

– Наверное, нет. Она чаще остается у своего бойфренда.

«Наверное, нет? А кто же это, на фиг?»

Кен сел на диван и включил телевизор. Открылась дверь, и кто-то прошел на кухню. Через секунду из кухни в гостиную вошла крошечная азиатка. Она казалась примерно моего возраста, может, немного моложе, и была не выше полутора метров. Когда она заметила, что Кен не один, она смущенно отвела глаза и быстро поднялась по лестнице.

Я повернулась к Кену с универсальным выражением «Какого хрена?» на лице.

Заметив мой ужас, Кен усмехнулся и пояснил:

– Это Робин. Она работает в кинотеатре, и ей негде было жить, так что я сдал ей одну из дополнительных спален.

– Сколько же спален в этом доме? – спросила я на удивление ядовитым тоном.

– Четыре.

– И у тебя есть еще жильцы?

Улыбка Кена стала еще шире.

– Пока нет, но, если ты узнаешь, что кто-то ищет жилье, дай мне знать.

Закатив глаза, я присоединилась к нему на диване.

– Сколько тебе лет? – спросила я, меняя тему и стараясь удержаться и не предложить ему себя в постояльцы.

– Двадцать три. – Кен не отрывал глаз от перечня каналов на экране. – Ты видела «Мой мальчик»? Его наконец-то показывают на HBO.

Я покачала головой. Одновременно отвечая на его вопрос и не веря, что кто-то такой молодой может быть настолько взрослым.

– Ты не видела? Он чертовски хорош. – Кен выбрал фильм и положил пульт на столик. – Хью Грант – мой любимый актер.

Я фыркнула.

Рассмеявшись, Кен повернулся ко мне лицом, безуспешно пытаясь спрятать улыбку.

– Я тоже так думал, пока однажды не понял, что мне нравятся все фильмы, где играет Хью Грант. Даже «Мелкие мошенники», а я терпеть не могу Вуди Аллена. И до меня дошло: «Бли-ин, наверное, Хью Грант – мой любимый актер».

Улыбка Кена была заразной.

– То есть ты хочешь мне сказать, что тебе нравится «Дневник Бриджет Джонс»? – подколола я.

– Ага.

– «Любовь с уведомлением»?

Кен кивнул.

– «Ноттинг Хилл»?

– Да ты шутишь? «Ноттинг Хилл» вообще лучше всех. Мы будем смотреть его после этого. Ну, то есть, – Кен кашлянул и обвел глазами комнату, – если ты захочешь.

Я улыбнулась тому, каким неожиданно милым оказался Кен Истон. Отчаянно желая успокоить его и очарованная его умилительной привязанностью к британским романтическим комедиям, я потянулась вперед и робко чмокнула его в губы. Я вообще ни о чем не думала. Я просто… сделала это.

И тут же об этом пожалела.

В секунду, когда наши губы соприкоснулись, Кен застыл – и с ним застыл весь воздух в моих легких, пока я целую неловкую вечность ожидала, чтобы он сделал хоть что-нибудь.

«Миссисипи – раз, Миссисипи – два…»

Но Кен просто сидел, замерев во времени, не моргая, едва дыша, а мои губы так и были прижаты к его закрытому, плотно сжатому рту.

Желая избавить его от неловкости громким чмоканьем, я попыталась отыграть назад и сделать вид, что это все была лишь невинная шутка.

«Это что еще за фигня? Он просто сидел. Зачем он меня сюда позвал, если не хочет даже пристать ко мне?»

Пока я теребила вылезшую из дырки на джинсах нитку и пыталась придумать убедительный предлог, почему мне прямо сейчас нужно уйти, Кен выключил лампу у дивана и включил кино. Поскольку мои глаза были опущены, я, несмотря на то что движение было почти незаметным, все же определенно уловила, что, когда свет потух, Кен поправил ширинку на своих штанах.

Я прикусила губу, чтобы не улыбнуться.

«Может, я все же останусь… чуть-чуть подольше…»

Через несколько часов я проснулась в темной гостиной Кена, лежа на его замшевом диване. Жмурясь на светящийся в темноте экран телевизора и пытаясь понять, где нахожусь, я осознала, что мое полностью одетое тело лежит у Кена на коленях. А моя голова – на подлокотнике, а Джулия Робертс стоит в книжном магазине.

Я, блин, была в ужасе. Я заснула и упала на него, но кажется, он не возражал против контакта. Наоборот, пока я возилась и прижималась к нему, пытаясь устроиться поудобнее, я почувствовала, как выпуклость, которую ни с чем не спутаешь, набухает и удлиняется рядом со мной. Мои гормоны взыграли, пробуждаясь к жизни и готовые к действиям, которые обычно следуют за подобным явлением, но, к моему изумлению, Кен не стал прижиматься ко мне. Вместо того чтобы лапать меня, он убрал руки, предоставляя мне свободу движений.

Сохраняя полный контроль над своим телом, Кен позволял мне полностью распоряжаться контролем над ситуацией.

Это был дар, которого мне раньше не доставалось.

По моему опыту, все мальчишки были козлами, хватающимися за любую возможность. Даже самые милые. Дай им палец, и они тут же лишат тебя девственности.

Но, как я поняла в тот вечер, Кен не был мальчишкой. Он даже и мужиком не был. Он был редкой разновидностью, известной как «джентльмен», о существовании которой я до тех пор даже не подозревала.

А он скрывался на ровном месте.

Когда Джулия Робертс взглянула на Хью Гранта со слезами на глазах и улыбкой, застывшей на прелестном лице, тихий голос Кена наизусть произнес следующую реплику:

«А еще я просто девушка, стоящая перед парнем с просьбой о любви».

Хихикнув, я поднялась и села. Кен оторвал взгляд от экрана ровно настолько, чтобы встретить мой восхищенный взгляд. Его веки были опущены, лицо спокойно, губы с одной стороны улыбались.

– Это самый лучший момент, – кивнул он на экран.

Я улыбнулась еще шире, чем Джулия Робертс, и покачала головой. Кен был забавным. И очаровательным. И он только что позволил мне трогать его… Даже не знаю, как долго.

– А сколько времени? – спросила я, озираясь в поисках часов.

Кен зашевелился и вытащил из кармана телефон. Глядя на светящиеся цифры, он сказал:

– Двенадцать пятьдесят восемь.

– Черт. – Я вскочила, и комната качнулась вниз от резкого движения головы, но я все равно помчалась к шкафу. – Мне надо бежать. У меня с утра занятия.

Кен сонно кивнул и проводил меня через безукоризненно чистую белую кухню, мимо стола для завтраков, уютно стоящего возле широкого окна, и через гаражную дверь. Когда мы шли мимо его кабриолета и «хонды» Робин, я заметила, что Кен, должно быть, скинул ботинки, пока я спала. Не знаю, почему, но от вида Кена в носках мне стало весело.

Остановившись возле моей машины, Кен повернулся ко мне. Его маска апатии была снова на месте и скрывала от меня его мысли. В холодном воздухе были видны струйки пара нашего дыхания – они вились и сливались между нами.

– Ну… – сказала я, пытаясь заглянуть в его мозг. – Значит, завтра в караоке?

Небольшая улыбка пробилась сквозь серьезное выражение.

– Прости. – Он пожал плечами. – Но у меня свидание с салатным баром.

– Ах да, – рассмеялась я. – Тогда увидимся.

Улыбка Кена поблекла.

– Увидимся.

«Поцелуй его, балда! Что ты на него пялишься?»

«Нет! Я хочу, чтоб он теперь сам меня поцеловал».

«Ну, а я хочу стать солисткой группы «No Doubt», раз уж Гвен Стефани теперь выступает одна, но этого ни хрена не будет, так что сделай уже что-нибудь».

– Так я… снова заеду за тобой в кинотеатр?

«Вот так. Отлично. Давай. Потом будет не так неловко».

– Конечно. Я заканчиваю в шесть. – Кен потер замерзшие ладони и засунул их в карманы своих черных брюк. Галстук был расслаблен, но все еще висел у него на шее.

«Так. Отлично. Теперь он убрал руки в карманы. Это знак: „Не смей меня обнимать“».

«Да он просто замерз!»

«И именно поэтому тебе надо поцеловать его и отпустить обратно в дом, эгоистичная сука!»

«Он не пытался меня лапать и не уговаривал остаться на ночь. А что, если я ему вообще не нравлюсь?»

«Ну и ладно. Не буду его целовать».

«Но я не могу не поцеловать его!»

– Отлично. Тогда до встречи. – Я медленно потянулась рукой к дверце машины, вглядываясь в лицо Кена в поисках каких-то следов симпатии и изучая язык его тела в поисках пропущенных приглашающих сигналов, но момент, настигший нас на диване, прошел. Кен снова был холоден, изнутри и снаружи.

Кивнув, моя мечта в галстуке повернулась и ушла в гараж, а оттуда – в дом.

«Что за фигня? Серьезно? Вот так, не обнявшись?»

Когда я уже была готова хлопнуть дверцей машины так громко, что все соседи бы повскакали, Кен высунулся из двери, ведущей в кухню.

– Эй… Брук?

– Да? – обнадеженно отозвалась я с водительского сиденья с такой громкостью, что все окрестные собаки должны были бы взвыть.

– Позвони мне, когда доберешься домой, ладно?

– Ладно, – вздохнула я, закрывая дверцу с легким щелчком.

9

– Помнишь эту серию в «Сексе в большом городе»? Ну, где ты ему просто не нравишься? – Выпустив струю дыма, я стряхнула пепел в направлении переполненной пепельницы по соседству.

Джульет прищурила свои подведенные глаза и нахмурила нарисованные брови. Вся ее косметичка состояла из черного карандаша для подводки. Если бы не ее трихотилломания – необоримая потребность выдирать свои ресницы и брови, – она бы, наверное, вообще не красилась. Джульет вообще перестала трахаться. Полагаю, так бывает, если ты рожаешь ребенка, когда ты сама еще ребенок. Несмотря на то что она залетела в пятнадцать от местного торговца наркотиками, Джульет сумела вовремя закончить школу и поступить в Колледж бизнеса при Университете Джорджии. Конечно, она гораздо лучше вписалась бы в Университет Штата Джорджия, где все ходили в черном, заигрывали с веганством и курили одну за одной, но я не сердилась на ее выбор. В УД парни были гораздо круче, а бары – лучше, особенно тот, в котором она подрабатывала.

Бар и гриль «Фаззи» был дырой, не выдающейся особо ничем, кроме того что это было место смерти всяких деревянных вещей. Стены тут были обшиты деревянными панелями. Полы покрыты самым обшарпанным в мире деревом. И все столы, стулья и прочие поверхности тоже были из чего-то коричневого и занозистого.

Но черт меня побери, если все это не притягивало самых роскошных уродов.

Десятидолларовые кувшины дешевого пива привлекали сюда татуированных рабочих парней, которым было начхать на местных студентов. Они приходили ради дешевой выпивки. Завсегдатаи любили Джульет, что вообще-то было удивительно, учитывая, какой стервой она была, и никого не волновало, что она время от времени наливает своей несовершеннолетней подружке с лиловыми волосами стаканчик-другой бесплатно.

Так что это был рай, замаскированный под внутренности старого гроба.

Джульет протянула мне стакан колы с изрядным количеством виски в нем и выхватила у меня сигарету.

– Ты права, – сказала она, затягиваясь, пока я делала первый глоток. – Ты просто ему не нравишься.

– Тьфу ты, – ругнулась я, отбирая у нее сигарету. – Я так и знала, что ты это скажешь.

– Слушай, ну я что вижу, то и говорю, – пожала она плечами, совершенно игнорируя нетерпеливые взгляды других посетителей. – Ты была у него дома уже раз пять, а он даже в спальню тебя не позвал. Это же ненормально.

– Вот скажи, ненормально, да? – всплеснула я руками. – Да я бы уже давно его послала, если бы у нас не было этих чертовых билетов в Цирк дю Солей. А теперь мне нужно тянуть все это дерьмо еще три недели.

Мужик за соседним столом кашлянул, отчего тоненькие брови Джульет взлетели на лоб.

Оглянувшись через плечо, она прокричала, перекрикивая шум, идущий от собравшейся у телевизора в другом конце бара кучки хоккейных фанатов:

– Одну минутку, сэр! – После чего, понизив голос, шепнула мне: – Вот козел!

– Объясни-ка мне еще раз, почему у тебя всегда больше чаевых, чем у меня.

К нам подошел парень с улыбкой на сто мегаватт и каштановым ирокезом и встал позади Джульет. На нем были белая рубашка и темно-серый жилет, но эта формальность компенсировалась татуировками, видневшимися у горла и из-под закатанных рукавов.

И они делали его в сто раз круче.

– Это называется сиськи, Зак.

– Ах да. – Он улыбнулся мне, хотя говорил с Джульет. – А я-то думал, это твоя лучезарная личность.

Джульет закатила глаза, а я прыснула.

– Би, это наш новый бармен, Зак. Зак считает, что у него есть чувство юмора.

Я пожала плечами, глядя на Зака.

– Ну, так оно и есть.

Джульет протиснулась мимо него и отправилась обслуживать очередных посетителей, делая вид, что ничуть не впечатлена мощным облаком излучаемой Заком харизмы.

Опершись руками о барную стойку, Зак наклонился ко мне и спросил:

– Она всегда такая стеснительная?

Я захихикала. Черт возьми, я правда захихикала.

– Она… Она просто сука, мужик. Я не могу это скрывать. Однажды она спихнула меня под машину на проезжую часть.

– Эй! – крикнула Джульет с расстояния пяти метров, где она принимала заказы у целого стола байкеров. – Я тут же снова вытащила тебя на тротуар! Не надо драматизировать!

Я закатила глаза и повернулась к новому бармену.

– У нас сложные отношения.

Зак рассмеялся.

– Похоже, у вас в отношениях в последнее время немало проблем.

Я сделала глоток, чтобы скрыть свой ужас.

– Ты все слышал, да?

Зак кивнул. Один из хоккейных фанатов протянул в нашу сторону руку с двумя поднятыми пальцами. Зак вытащил с полки над головой две стеклянные кружки и начал наполнять их пивом.

Глядя на меня через плечо, он сказал:

– Это не мое дело, но у меня есть одна теория, если тебе интересно.

– Теория насчет парня, с которым я встречаюсь?

Зак поставил полную кружку и принялся наливать вторую.

– Нет. Просто теория насчет парней в общем.

– Мужик, мне нужна любая помощь. Валяй.

Широко улыбнувшись, Зак отнес пиво и вернулся на свое место передо мной.

– Готова? Я сейчас поделюсь с тобой серьезной научной теорией, блин.

Я с энтузиазмом закивала.

Оглядевшись по сторонам, Зак наклонился ко мне.

– Члены… они как голден-ретриверы.

Я недоуменно нахмурилась.

– Вот это и есть твоя теория?

– Ага, – ухмыльнулся Зак, скрещивая руки на груди. – Подумай. Они возбуждаются, когда видят то, что хотят. Они хреново выражают свои мысли. Но, если ты им нравишься, они будут таскаться за тобой, пока ты наконец не плюнешь и не поиграешь с ними.

Я фыркнула, отчего мой нос заполнился колючими пузырьками.

– И чем это должно мне помочь?

– Ну, теперь, когда ты знаешь, как работают члены, тебе надо только смотреть. Если ты нравишься парню, он найдет причины быть поближе к тебе.

– На случай, если я решу погладить его голден-ретривера?

– Именно, – просиял Зак. На его левой щеке была ямочка, которую я раньше не замечала. – Ты же не можешь их гладить, если тебя нет рядом, да? Так что они захотят, чтобы ты была как можно ближе.

Я отметила, что в этот самый момент именно Зак был близко от меня. Очень близко.

Мою шею и щеки захлестнуло щекотным теплом, и я опустила глаза. Уставившись на его толстые мужские пальцы, лежащие на барной стойке между нами, я прочитала выбитые у него на костяшках слова «РАБОТА» и «ИГРА».

– Значит… – Сглотнув, я заставила себя встретить его взгляд цвета виски. – А что, если этот парень находит способ оказаться ко мне поближе, но потом, когда мы вместе, все, что он хочет, это смотреть кино, пока я не засну на его диване?

– Ха! Очень просто, – воскликнул Зак. – Он – гей.

– Господи! – заверещала я, хлопая по занозистой стойке обеими руками. – Гей! Почему я сама про это не подумала? Все это время я думала, что он – серийный убийца!

– Эй! – гаркнула Джульет из дальнего угла бара. – Геи тоже могут быть серийными убийцами, балда!

10

Как-то, когда Кен еще был просто Пижамой, я напилась на одной из вечеринок у Джейсона – как обычно – и спросила у него, почему он не отмечает праздники и дни рождения. И у нас состоялся примерно такой разговор.

– Я не верю во все эти покупки барахла вслепую только потому, что на календаре какое-то очередное число. Типа Дня Валентина. Кто сказал, что мы все должны хором покупать все это дерьмо с сердечками только потому, что наступило 14 февраля? Эту фигню придумали торговцы. Это массовая промывка мозгов.

Я закатила глаза.

– А что думает об этом твоя девушка?

Кен равнодушно пожал плечами.

– У меня никогда ее не было.

Я подняла один палец.

– Так, поправь, если я ошибаюсь. Ты не куришь, не пьешь, не играешь и не веришь в праздники, в религию и, очевидно, в обычаи. Теперь еще скажи мне, что ты и шоколада не ешь.

– Ну, вообще-то… – покосился на меня Кен краешком глаза.

– Господи! – заверещала я. – Не может быть! Да ты и взаправду враг всякого веселья! А как насчет кофеина!

– Не-а.

– А секс?

Едва я расслышала собственный вопрос, как у меня расширились глаза. Я уже собралась извиниться, но Кен обернулся ко мне с ухмылкой, говорящей, что он ничуть не обижен.

– Я – фанат секса.

– А-а, так значит, фанат, – ухмыльнулась я в ответ, приподнимая бровь.

Салютуя ему своей полупустой бутылкой пива, я сказала.

– Ну что ж, тогда за секс и ругань, две вещи, которые нас объединяют.

Кен улыбнулся и приподнял свой витаминный напиток.

– Ура. – Его пластиковый сосуд с унылым звуком чокнулся с моей бутылкой.

Пока я ехала в тратторию «Густо» на ужин с Кеном по поводу 14 февраля, я снова и снова прокручивала в голове этот старинный разговор и убеждала себя не питать особых надежд. Я говорила себе, что мы встречаемся всего несколько недель и у нас не было ничего, кроме неловких поцелуев на его диване, и то однажды. Я снова и снова проигрывала в голове его ясное утверждение, что он не отмечает праздники, не соблюдает обычаи и даже не ест шоколада. И я старалась максимально снизить свои ожидания от этого вечера.

Ужин прошел хорошо. Еда была превосходной. Я, как всегда, обожралась и проклинала себя за это. И, хотя Кен никак не отметил, что это был Валентинов день, он, по крайней мере, оплатил счет, что, как я знала, было ему неприятно.

В общем, все шло лучше, чем я ожидала, – до тех пор, пока я не вручила Кену подарок.

Я сама сделала открытку, помня, что он говорил насчет торговых корпораций. Спереди я нарисовала кельтский узел, который любила рисовать, а если всмотреться, то там среди сложных завитушек можно было разглядеть буквы К, Е и Н. Даже не помню, что я написала на самой открытке, возможно, что-то ехидное. Потом я вложила ее в конверт и прилепила его клейкой лентой к красиво завернутому диску «All-American Rejects». Мне не хотелось делать дорогой подарок, просто небольшой сувенир, и, поскольку на прошлой неделе мы в машине подпевали одной из песен оттуда, я решила, что это будет прекрасный подарок.

Подарок…

Который Кен…

Отказался…

На хрен…

Открыть.

– Ты не должна была этого делать, – сказал он почти сердито, глядя на мой подарок.

– Но почему? – возразила я, снова сунув подарок ему.

«Потому что я тебе не нравлюсь? Потому что со мной можно встречаться, но я недостаточно хороша, чтобы позвать меня наверх в спальню или нарушить свои дурацкие правила? Потому что ты серийный убийца и не хочешь иметь ничего с моими отпечатками пальцев?»

– Потому что, если я что-то захочу, я куплю себе сам.

– Нет, не купишь.

– Может, я это и не хочу.

– Хочешь.

Кен смотрел, как я дуюсь, так же, как измученные родители смотрят на истерику своего двухлетки. Вся его сущность вопрошала: «Ну можно не сейчас?» и «Ты уже закончила?»

Но я не закончила. Я была чертова Брук Бредли, избалованный единственный ребенок родителей, которые, сами того не желая, научили ее, что «нет» означает только то, что я пока не причинила им достаточного неудобства. Кен мог ничего не хотеть, но я-то точно знала, что он хочет.

– Послушай, – огрызнулась я, как только официант ушел с кредиткой Кена. – Или ты откроешь это сам, или это сделаю я, но мы не уйдем отсюда, пока ты не увидишь этот свой чертов подарок.

Кен вздохнул и опустил плечи, признавая поражение, но не сделал ни одного движения в сторону подарка.

– Ладно, – прошипела я. Резче, чем нужно, оторвав конверт от упаковки, я разорвала его и вытащила самодельную открытку. – О, только взгляни на это! – воскликнула я с самым наисладчайшим южным акцентом, хлопая глазами, как диснеевская принцесса. – Разве это не самое прелестное, что ты когда-нибудь видел? – Ахнув, я прижала руку к сердцу. – Боже мой, кажется, тут даже написано твое имя. – Я хлопнула открыткой по столу возле тарелки Кена. – Но это еще не все! – Я сорвала с диска серебряную упаковку и повернула его к Кену лицевой стороной. – «All-American Rejects». О, я их просто обожаю! Какой прекрасный подарок, Кен! – Положив диск рядом с открыткой, я вышла из роли и скорчилась на своем месте. При взгляде на него в моих венах начинал струиться напалм, и я воображала тысячу и один способ покалечить Кена, используя все доступные столовые приборы.

– Ну, мы уже можем идти? – спросил Кен, явно не впечатленный моим представлением.

Натянув на себя личину стервы на отдыхе, я схватила сумку и подарок Кену.

– Отличная мысль.

В дополнение к празднику, созданному американскими компаниями по выпуску открыток, Валентинов день был еще и днем рождения Джейсона. Он устраивал у себя праздник по этому поводу, и мы обещали туда прийти.

– Ты к Джейсону-то пойдешь? – спросил Кен откуда-то сзади, пока я мчалась по темной парковке к своему «Мустангу».

Я уловила в его голосе нотки раскаяния. Ну, или, может, это было опасение, потому что я вела себя как полная психопатка.

– Да, – ответила я без выражения, когда Кен нажал на своих ключах кнопку, чтобы открыть машину.

Фары его «Эклипса» мигнули в нескольких метрах от нас, и, прежде чем я успела подумать, я припустилась бегом. Я подскочила к его машине, распахнула пассажирскую дверцу и швырнула диск и открытку внутрь. Захлопнув дверь, я повернулась и, печатая шаг, пошла к своему «Мустангу».

«Вот, засранец, теперь это все твое. Подавись».

Кен наблюдал за мной с выражением полной скуки на прекрасном лице.

Я оказалась на шоссе прежде, чем Кен успел завести мотор. Даже при том, что я километров на тридцать превышала скорость, поездка через Атланту, казалось, заняла целую вечность. Я провела это время, перебирая про себя все мелочи своего Валентинного свидания, после чего перешла к психоанализу наших отношений. И успела прийти к целым двум выводам.

Первое, Кен – упрямый, ригидный, ограниченный козел.

И второе, я была права – я ему не нравлюсь.

Тормознув на парковке возле дома Джейсона, я поднялась по лестнице на четвертый этаж, не дожидаясь прибытия Кена. При том, как он ездил, я должна была опередить его на добрых десять минут.

Джейсон открыл дверь примерно на пятнадцатом ударе, источая запах крепкого спиртного и улыбаясь от уха до уха.

– Как дел-л-ла, малыш-ш-ш-шка? – промямлил он.

Я подняла руки и обняла его за шею.

– С днем рожд… ах! – заверещала я, когда Джейсон подхватил меня на руки и закружил.

Пинком закрыв дверь и едва не уронив меня в процессе, Джейсон повернулся и понес меня в гостиную, где кучками сидело еще больше народу, чем обычно. Все пили и орали, перекрикивая жутко громкую электронную танцевальную музыку, орущую из супернавороченной системы Джейсона.

– Смотрите, что я нашел, засранцы, – объявил Джейсон, не обращаясь ни к кому конкретно.

Поставив меня на ноги, он, спотыкаясь, направился к дивану и схватил по пути с кофейного столика полупустой стакан виски. Рухнув на диван, Джейсон расплескал вокруг янтарную жидкость.

Я нырнула на свободное место рядом с ним и, сжав руками высокий стакан, не дала Джейсону вылить на себя остатки виски.

– Эй, именинник, полегче. Сбавь обороты. Ты же еще даже свечки задуть не успел, – улыбнулась я Джейсону, но он не ответил мне тем же.

– А какой, на хрен, смыс-с-сл? – пробурчал он. Взгляд его остекленевших сонных глаз блуждал в поисках моего лица, но остановился где-то на плече. – Всем пофиг.

– Эй, ну что ты такое говоришь? – сказала я, ободряюще кладя руку ему на плечо. – Погляди, сколько народу пришло к тебе на праздник. Никому не пофиг. Ты чего вообще?

Я никогда раньше не слышала, чтобы Джейсон говорил что-то негативное. Я вообще никогда раньше не слышала, чтобы он обсуждал свои чувства. Обычно я видела его весело-пьяным, потом мутно-пьяным, потом пьяным-в-отключке, но никогда не грустно-пьяным.

Ну, и не трезвым, если уж так.

Джейсон попытался сделать очередной глоток, но ткнул стаканом себе в подбородок.

«Господи».

Я взяла у Джейсона стакан – виски там было больше, чем я могла выпить за час – и аккуратно поставила его на кофейный столик. Озираясь в поисках помощи, я встретилась взглядом с единственным трезвым человеком в этой квартире.

Кен стоял в кухне и разговаривал с Алленом, но смотрел при этом на меня.

Встретив мой отчаянный взгляд, Кен пересек гостиную, ответил на мой жалобный взгляд своим вечно-спокойным аквамариновым взором и положил руку на плечо Джейсона.

– Эй, мужик? Ты в порядке?

Голова Джейсона резко упала на грудь, из открытого рта потекла струйка слюны.

– Черт. – Кен поглядел на меня. Из-под внешней невозмутимости проглядывало искреннее беспокойство. – Давай-ка его положим. Может, лучше на бок, на случай, если сблюет.

– Да, конечно. – Я стояла рядом и смотрела, как Кен осторожно укладывает печальное, безжизненное тело Джейсона на диван. – Я принесу таз! – Я побежала в ванную и тут же вернулась с белым пластиковым тазиком.

В отличие от чертова валентинского подарка, Кен взял у меня тазик без всяких колебаний и поставил его на пол под головой Джейсона.

Я оглянулась, надеясь встретить в чьем-нибудь взгляде сожаление насчет состояния нашего именинника, но на нас не смотрело ни единой пары глаз. Все смеялись, орали, пили и плясали, как будто ничего не случилось. Никто даже не заметил, что тот, кого все они должны были поздравлять, напился до бессознательного состояния.

Может, Джейсон все-таки был прав насчет их всех.

Я не могла просто стоять там и смотреть, как он спит, но мне казалось неправильным развлекаться, когда было неясно, получил ли мой друг алкогольное отравление.

Однако я могла закурить. Я всегда могла закурить.

Я полезла в сумку, но обнаружила, что оставила сигареты в машине.

– Эй, я сейчас быстренько сбегаю в машину.

Меня страшно взбесило, что я почувствовала себя обязанной сообщить Кену, что собираюсь сделать, и еще больше взбесило то, что он почувствовал себя обязанным пойти со мной. Мы даже парой не были – за ужином он совершенно ясно дал мне это понять, – но он все равно пошел со мной, захватив по пути свое черное пальто с вешалки в прихожей.

Мы спустились вниз, не обменявшись ни словом. Я обошла здание и раздраженно заметила, что бордовый «Эклипс» Кена стоит возле моего «Мустанга». Кен встал между ними и смотрел, как я открываю машину и достаю свое курево.

– Черт, как тут холодно, – пожаловалась я, вытряхивая сигарету из картонной пачки.

– Тебе лучше бросить курить, – заметил Кен, приподнимая бровь. Его руки были сложены на груди, а плечи приподняты до ушей.

Я знала, что ему тоже холодно; он просто был слишком упрям, чтобы признать это.

Я сунула сигарету в рот и закатила глаза, прикуривая. Теплый, грязный дым наполнил мои легкие, и я сразу расслабилась. Делая длинный восхитительный выдох, я ответила ему, как всегда отвечала всем врачам, своим родителям, своим начальникам – практически всем ответственным взрослым в своей жизни, когда они приставали ко мне, чтобы я бросила свое любимое занятие.

– Я брошу, когда забеременею.

Вторая бровь Кена присоединилась к первой.

– А когда ты забеременеешь?

«Выдохни, козел».

– Ну, типа лет через десять, – предположила я.

По его лицу растеклось видимое облегчение.

«Боже мой. Можно подумать, я прямо мечтаю о твоих апатичных младенцах. Тоже мне».

– Сколько денег ты тратишь на курево в месяц? – спросил Кен, когда я делала очередную затяжку.

Лучше бы он ушел и дал мне спокойно насладиться моей дурной привычкой.

– Ты что, серьезно?

– Да. – И по его невозмутимым чертам пробежала искорка чего-то похожего на интерес.

Я мысленно прикинула и охнула.

– Господи. Что-то типа сотни баксов.

– Блин, – помотал головой Кен. – Да если бы ты каждый месяц вкладывала столько на биржу, а потом вкладывала бы еще и проценты, ты могла бы, – он помолчал, глядя куда-то вверх и вбок, пока прикидывал цифры, – получить примерно миллион к моменту выхода на пенсию.

– Заткнись ты на фиг, – закашлявшись, выдохнула я. – Откуда ты знаешь?

Кен пожал плечами.

– Инвестиции – это мое хобби.

– Инвестиции – хобби? – фыркнула я. – Да ты вообще не знаешь, что такое увлечение.

На лице Кена появилась редкая улыбка, смягчившая его серьезное, такое американское лицо с квадратной челюстью. Он открыл было рот для готового остроумного ответа, но мы никогда так и не услышали его, потому что в ту же секунду его тело рванулось вперед и врезалось в мое.

Взвизгнув, я уронила сигарету и ударилась бедром о край своей машины.

– Какого хрена? – заорала я в подмышку Кена, который прижимал меня к пассажирскому окну.

Вытянув шею назад, я увидела, что он наклоняется надо мной с вытянутыми вверх руками, как будто только что поймал пущенный с тридцати метров мяч. Только вместо коричневого кожаного мяча у Кена в руках был коричневый кожаный мокасин.

Следуя за его взглядом, мои глаза поднялись вверх, выше, выше, по стороне здания, пока я не увидела источник летающего объекта.

Там, на перилах балкона четвертого этажа, сидел именинник собственной персоной. Голова Джейсона была опущена. А ноги свисали вниз, и одна из них была без мокасина.

– Господи. Кен…

Подняв руки рупором ко рту, Кен заорал Джейсону.

– Мужик, сиди там! Мы уже идем!

Джейсон пробурчал что-то невнятное, но мы уже убежали. Прыгая через две ступеньки, мы с Кеном взлетели обратно к 441-й квартире и ворвались в дверь. Народ танцевал под пульсирующую техно-музыку, но мы с Кеном, протолкавшись через толпу этих безразличных козлов, которых Джейсон считал друзьями, выскочили на балкон.

Закрывая за собой дверь, я облегченно выдохнула, увидев, что мы не опоздали. Джейсон все еще сидел на узких деревянных перилах, глядя на парковку внизу. Но долго он так бы не продержался. Гравитация стаскивала его вниз. Я буквально видела, как она дергала его за ноги. Одно неверное движение, и она украдет его у нас навсегда.

Пока я стояла, замерев в дверях, пытаясь перевести дух и понять, что же, на фиг, сказать или сделать, Кен на цыпочках подобрался к Джейсону.

– Не подходи! – заорал Джейсон, протягивая руку в нашу сторону.

Кен замер на месте и поднял руки.

– Джейсон! – закричала я. – Ты что! Не дергайся так! Ты же свалишься!

– Нет, ни фига, – пробурчал он, опуская руку и снова возвращаясь взглядом к асфальту внизу.

– Милый, я не знаю, что такого ты сегодня принял или что происходит, но ты не в себе. Это не ты. Пошли в квартиру. Ну пожалуйста?

Джейсон резко повернул голову, не в состоянии разглядеть меня своими остекленевшими глазами.

– Эт-т-т-то я. С-с-самый нас-с-стоящ-щ-щий. Ты не п’нимаеш-шь. Тебе нас-срать. – Джейсон попытался обернуться, чтобы указать на Кена, который был уже почти возле него, все его тело сдвинулось на пару сантиметров, и мое сердце остановилось. – Ты приш-ш-шла ради него. – Его голова снова опустилась, и он уставился на парковку внизу. – Не ради меня. Никто не приш-шел ради мня… – Его слова стали почти неразличимыми, потому что зубы начали стучать, а все тело затряслось.

«Биби, делай уже что-нибудь!»

– Джейсон, – заикаясь, выдавила я, потому что при виде моего друга, балансирующего между жизнью и смертью, у меня в голове все спуталось. – Конечно, я пришла ради тебя. Ты – один из лучших моих друзей. Да я в прошлом году переехала в этот квартал из-за тебя. Тебя все любят. Я люблю…

Все произошло в одну секунду, но мне казалось, что я вижу все это в замедленной съемке. Прежде чем эти три слова вылетели у меня изо рта, Джейсон повернулся, готовый начать со мной спор. Я увидела, как его лицо из рассерженного стало испуганным, потому что вращательный момент выбил его из равновесия. И он, опоздав на одно мгновение, понял, что происходит.

Нечто, чего он никогда не сможет исправить.

Я рванулась вперед, инстинктивно протягивая к нему руки, отказываясь признавать разумом тот факт, что я была слишком далеко, чтобы успеть его спасти.

Но Кен был близко.

В один момент испуганные карие глаза Джейсона умоляли меня о помощи, пока его руки хватались за пустоту, а уже в следующий Кен схватил его за руки и втащил на безопасное место. Кен сдернул Джейсона с перил с такой силой, что они оба покатились кубарем и рухнули на бетонный пол. Затаив дыхание, я в ужасе смотрела, как Джейсон вырывается, пинается и дерется с Кеном, но Кен его не выпускал до тех пор, пока тело Джейсона не затихло, а лицо не сморщилось, признавая поражение.

Как только Джейсон перестал сопротивляться, я кинулась к нему, причитая, что все в порядке и гладя его руки, плечи, лицо.

Он свернулся в позу эмбриона и уткнулся лицом мне в колени. Его тело дрожало на ледяном бетонном полу, а тихие, жалобные всхлипывания разбивали мне сердце.

Гладя его короткие каштановые волосы и стараясь не заплакать, я поглядела поверх него на Кена. Он отполз от нас как можно дальше и сидел, привалившись спиной к дальней стене балкона, вытянув перед собой одну ногу. Другую, согнув в колене, он прижимал к груди. Его глаза были такими вытаращенными, какими я не видела их никогда в жизни, и не отрываясь смотрели на меня в темноте.

Я потрясенно уставилась на него.

Кен, человек, не признающий подарков, только что вернул мне моего друга.

Поскольку Кен был трезвым, он оставался начеку. Поскольку Кен был таким отвратительным джентльменом, он поперся со мной на улицу. Поскольку Кен был таким ненормально спокойным, он остался спокойным в критический момент. А поскольку Кен был атлетом, ему хватило скорости реакции и сил вытащить взрослого мужика. Все, что я считала недостатками, все качества, на которые я закатывала глаза, внезапно показались мне неоспоримыми достоинствами. Именно благодаря им голова Джейсона сейчас лежала у меня на коленях, а не была разбита об асфальт.

Я смотрела, как Кен смотрит на нас – как ему неловко рядом с выражением эмоций, как он не знает, что делать теперь, когда время решительных действий миновало, – и меня захлестнула волна признательности. К нему. Как к человеку. За все, чем он отличался от всех остальных. Все остальные веселились там, в гостиной, а Кен – нет. Кену было плевать на веселье. Кен думал о важных вещах, типа искусства, музыки и своего кредитного рейтинга.

И очевидно, о своих друзьях.

– Ты в порядке? – спросила я.

– Ага, – немедленно ответил Кен. Лицо снова непроницаемо, голос холодный, как камень.

– Думаю, он отрубился, – сказала я, глядя на прижатое к моим ногам лицо Джейсона.

– Давай отнесем его внутрь, – деловито сказал Кен, поднимаясь и подходя к нам. Наклонившись так, что мы оказались лицом к лицу, Кен подхватил Джейсона подмышки и приподнял.

Открыв огромное мокрое пятно на его брюках.

«Господи боже!»

Я метнулась через балкон к французскому окну, ведущему в спальню. Повернув ручки, я облегченно выдохнула, когда они подались и окно распахнулось. Мы оказались в огромной, безукоризненно убранной спальне Джейсона. Кен затащил его бессознательное тело на кровать и аккуратно уложил на бок. Я торопливо подняла на матрас его ноги, сняв оставшийся мокасин. Укрыв Джейсона одеялом и подставив под кровать мусорное ведро, мы с Кеном на цыпочках выбрались в коридор.

– Ты спас ему жизнь, – шепотом вырвалось у меня в ту же секунду, как за нами защелкнулась дверь.

Кен со спокойным лицом пожал плечами.

– В жизни не видел, чтобы он так надирался.

Он совершенно не принимал похвал своему героизму. Он вообще его не признавал. Я добавила это к длинному списку вещей, которые научилась ценить в эту ночь в Кене Истоне.

– Я тоже. – Пульсирующий ритм техно, доносящийся из гостиной, совпадал с ритмом сердца у меня в груди. – Может, нам стоит остаться, последить за ним, пока он не протрезвеет?

Мы стояли в полуметре друг от друга в темном коридоре. Глаза Кена с трудом различались в тени.

– Хорошо.

– Хорошо. – Я поглядела на него, и меня охватило пульсирующее тепло его пузыря. – Ну и что мы будем делать?

Я даже не понимала толком, что спрашиваю. «Что мы будем делать остаток ночи? Что мы будем делать с Джейсоном? Что мы будем делать с этой странной фигней, которая происходит между нами?»

Но это было неважно, потому что ответ Кена на все три вопроса был бы одним и тем же.

Пожав плечами, он сказал:

– То, что ты хочешь.

«То, что ты хочешь».

«А что, если я хочу тебя поцеловать?»

«Что, если я хочу поехать к тебе домой, заниматься любовью, провести с тобой ночь, а завтра весь день ходить по музеям, любуясь французской живописью?»

«Что, если я хочу большего?»

Был лишь один способ выяснить это. Привстав на цыпочки, я медленно потянулась вперед, ясно обозначив свои намерения. Я была готова к тому, что мои губы коснутся непреклонного мрамора, в который умел иногда превращаться Кен, когда я до него дотрагивалась. Я была готова к очередному эмоциональному удару, к еще одному безответному порыву. Но я не была готова к тому выбросу адреналина, который ворвался в мою кровеносную систему, когда Кен ответил на мой поцелуй.

Вцепившись руками в лацканы его пальто, я прижала Кена спиной к двери в спальню Джейсона. Электронная музыка сотрясала тонкие стены вокруг нас, я прижималась грудью к его груди, но руки Кена едва скользнули по моим бокам. Я втянула в рот его нижнюю губу и обвела его язык своим, но его поцелуй оставался легким как перышко. Мне так хотелось, чтобы он сделал что-то, от чего мне стало бы лучше. Чтобы я забыла свой страх за Джейсона, свой разрыв с Гансом, свои разборки с Рыцарем, да черт побери, свое собственное имя, но Кен не помогал мне в этом. И это так бесило!

И я укусила его.

Я не хотела. Это просто произошло. Но в ту секунду, как мои зубы вонзились в его пухлую нижнюю губу, Кен застонал и прижал мои бедра к своей впечатляющей эрекции.

«Фух».

Мой пульс ускорился. Мои руки скользнули под его узкий пиджак, схватились за его шелковистый галстук. А когда мои зубы поймали его язык, член Кена дернулся в районе моей промежности.

Я уже была готова оторвать все пуговицы с его рубашки, как вдруг с другой стороны двери раздались звуки, словно кого-то рвало, и это вернуло нас обоих в реальность.

«Джейсон».

«Вот черт».

11

Пока я возилась с Джейсоном, а Кен занимался уборкой после его поганых друзей, пятница кончилась и наступила суббота.

А по субботам мне надо было работать.

Проклиная каждый розовый и оранжевый лучик восходящего солнца, пронизывающий небеса, я поцеловала Кена на прощание. И он поцеловал меня в ответ. И открыл мне дверцу машины, и сказал, чтобы я ехала осторожно.

Я опоздала в «Мэйсис» на десять минут, приехав туда со вчерашней косметикой на лице, и весь свой обеденный перерыв проспала на стопке джинсов в подсобке. Мне надо было бы сказаться больной, поехать домой и выспаться, но, какой бы усталой я ни была, моя постель меня больше не привлекала.

Я хотела спать в другой постели.

В постели того, кто был красивым, загадочным, ехидным и спокойным.

В постели того, чьи поцелуи отдавали спортивным витаминным напитком.

Чьи джентльменские манеры говорили мне «нет», а мужское тело – «да».

Я вернулась после работы домой лишь затем, чтобы сложить сумку на ночь. После чего направилась прямо к дому Кеннета Истона, где сама себя пригласила в спальню на втором этаже.

Лежа рядом с Кеном на его просторной двуспальной кровати – наши спины опирались о кучу подушек, а тела, жесткие, словно статуи, освещались экраном телевизора в спальне, – я думала: «Это была жутко идиотская идея».

Может, мы с Кеном и были вдвоем во всем доме, но моя спортивная сумка на полу его спальни словно бы жила своей жизнью. Очень заметной. С тем же успехом вместо нее там могла быть поющая и виляющая задом драг-квин, раскачивающая диско-шар перед мигающей неоновой вывеской со словами: «БИБИ ХОЧЕТ ТЕБЯ ТРАХНУТЬ».

«Только погляди, как он напряжен. Он, кажется, уже в третий раз листает меню телевизора. Он с тобой даже не разговаривает».

– Ты уже видела «10 причин моей ненависти»? – спросил Кен, соскакивая с кровати и пересекая комнату. Открыв верхний ящик комода, он, судя по звуку, начал рыться в мусорном ящике старых видеокассет.

«Видишь? Ему не только дико неловко, но в первом же названии кино, что пришло ему на ум, есть слова «моя» и «ненависть».

– Нет, не видела. Хорошее?

«Почему он меня не касается?»

– Потрясное.

«А сама ты чего застыла?»

– Там, небось, играет Хью Грант?

Кен сунул кассету в видеоплеер, стоящий возле светящегося телевизора, и обернулся ко мне.

– Оно даже без Хью Гранта хорошо. Вот какое оно отличное.

И совершенно не спеша пошел обратно к кровати. На нем все еще были белая рубашка и темно-серые брюки, в которых он был на работе, а на шее висел серебристо-серый галстук.

«Господи. Он даже чертов галстук не снял! Ступай домой, Биби. Вот просто возьми сумку и свой дурацкий мешок с дерьмом и ступай домой. Ты устала, а этот парень совершенно точно не собирается тебя трахать».

– Э-э… мне нравится твоя комната, – сказала я с улыбкой, полной надежды, когда Кен вернулся на свою сторону кровати. И это была правда.

Поскольку самую большую спальню он сдавал сестре, то сам жил в дополнительной спальне над гаражом. Стены и потолок из-за изломов крыши имели множество углов, а почти всю стену над кроватью занимало огромное полукруглое окно.

– Спасибо, – улыбнулся Кен. – Когда я сюда въехал, тут был чердак. Я переделал его в комнату, чтобы увеличить цену дома.

Я подавила смешок.

– Ну конечно.

– Ну, и тем самым стало больше места для жильцов.

Я закатила глаза.

– А если я останусь на ночь, ты представишь мне счет?

«О боже! Я что, сказала это вслух?»

– Не-а, – ухмыльнулся Кен. – Первая ночь бесплатно.

По моим венам пронеслась волна восторга, в животе распустилась надежда, я подползла и пролезла под тяжелую правую руку Кена. Он позволил мне прижаться щекой к своей обтянутой мягкой тканью груди, и мы оба уставились в телевизор, притворяясь, что смотрим кино.

«Он позволил мне остаться на ночь!»

«Он позволил себя трогать!»

«На нем столько лишней одежды!»

Поскольку Кен отнюдь не спешил решать проблему лишней одежды, я сделала глубокий вдох, помолилась про себя и взялась за узел его галстука. Чувствуя, как колотится в груди сердце, я тянула его вниз до тех пор, пока он не развязался у меня в руках. Я покосилась на лицо Кена, ожидая увидеть, что он стоически пялится на экран, игнорируя или вовсе не замечая моих поползновений, но это было не так. Его настороженные голубые глаза смотрели на меня не отрываясь.

В теплоте его взгляда, в изогнутом уголке рта, в приподнятой брови было нечто, что воодушевило меня. Он вовсе не выглядел как человек, который меня не хочет.

Он выглядел как человек, который не хочет, чтобы я останавливалась.

Расхрабрившись от этого молчаливого вызова, я провела рукой по груди Кена, расстегнув гладкую белую пуговку у самого горла. Его кадык дернулся под моими пальцами, когда я открывала воротник. Его легкие расширились у меня под рукой, когда я расстегивала вторую и третью пуговицы. А когда я вытаскивала рубашку и майку под ней из-под пояса брюк, выпуклость под ремнем выдала, что не так-то он и холоден.

Стряхнув рубашку с плеч, Кен стянул майку через голову, обнажив полный набор накачанных мышц, на груди покрытых короткими волосами. Скинув на пол верхнюю часть своего наряда, Кен снова оперся на подушки, обнаженный и настороженный.

Я не могла понять его толком, но довольное выражение его лица и полностью вставший член, выпирающий из штанов, давали понять, что происходящее ему нравится.

«Он что, хочет, чтобы я сама все сделала? Он настолько ленив?»

«Но он не кажется ленивым. Только погляди на эти мышцы».

«Может, он хочет, чтобы я обслужила его и ушла?»

«Вот козел. Так бы его и треснула».

«Не бей его».

«А что мне делать? Я же не могу раздеть его догола. Я и сама еще одета».

«Ну… Так, может, ты тоже разденешься?»

«Тьфу!»

Вместо того чтобы врезать ему или раздеть его догола, я наклонилась и в наказание осквернила его поцелуем. Так же, как накануне, Кен пассивно разрешил мне это, и так же, как накануне, мое отчаяние взяло верх. Я прикусила его губу и почувствовала, что этот засранец улыбается. Я вцепилась ему в волосы и услыхала низкое рычание у него в глотке. А когда я оседлала его, прижавшись к набухшему выступу в его штанах, Кен осторожно положил руки на мои обтянутые джинсами бедра.

– Почему ты меня не трогаешь? – наконец прорычала я, пылая от желания и от ужаса.

Кен тут же ответил, и его хриплый голос сильно противоречил его незаинтересованному поведению.

– Я не хотел давить на тебя…

– Кен! – Я отстранилась ровно настолько, чтобы он смог разглядеть сосредоточенное выражение моего лица. – Я же пришла сюда с сумкой на ночь не потому, что хотела просто переночевать.

– Я понял. – Кен прищурил глаза. – Но, может, ты сперва хотела устроить тут бой подушками.

У меня вырвался смех. Я схватила его правой рукой за лицо, стиснув этот ехидный рот в маленькое сердечко, и обрушилась на него с жадным, отчаянным поцелуем. Кен ответил на это тем, что обхватил обеими руками мою задницу, направляя ее в предыдущую позицию наездницы.

Он нарочно меня злил. Это было единственным объяснением. Чем злее и агрессивнее я становилась, тем шире он улыбался и тем активнее становился.

«Я же говорила, этот засранец хочет, чтобы его ударили».

«Заткнись! Мы не будем этого делать!»

Все, что я делала, вызывало у Кена равную встречную реакцию. Когда я, вцепившись в пряжку его ремня, сорвала ее и расстегнула молнию, он расстегнул на мне джинсы. Когда я сорвала свою майку, как профессиональный борец, Кен протянул руку и ловко расстегнул мой лифчик. Когда я обхватила его член сквозь ткань боксеров, он ласково погладил мою крошечную грудь и проколотые соски.

Он не просто позволял мне вести; он заставлял меня это делать.

А меня никто никогда не заставлял.

Когда мы оказались совсем голыми, я обхватила Кена за плечи и перекатилась так, чтобы его стройное атлетическое тело оказалось поверх моего. Было так классно ощутить на себе его вес – стук его сердца, тепло его кожи. Наконец он оказался там, где я и хотела – прямо у меня между ног.

«Ну вот. Я согласна, засранец. Давай же».

Но Кен не давал. Он продолжал издеваться надо мной, проводя всей длиной своего члена туда и сюда вдоль моего проколотого скользкого клитора. Снова и снова, с каждым движением, Кен касался входа, вынуждая меня с надеждой приглашающе вздымать бедра перед тем, как он снова откажет мне.

Не понимающая, что происходит, злая и пыхтящая от желания, я схватила его за лицо в поисках объяснений.

«Он что, боится трахать меня без презерватива?»

«Сказать ему, что я чистая и на таблетках?»

«Или он-таки ждет, что я его ударю? Потому что я уже готова на это».

Но Кен ничуть не выглядел обеспокоенным. Он выглядел самодовольным сукиным сыном. Он победил, и я это знала. Никогда в жизни я не думала, что встречу кого-нибудь еще упрямее, чем я, но вот он, во всей красе своего накачанного тела.

Подчиняясь его невыносимо жесткой воле и своим полыхающим гормонам, я протянула между нами руку и погладила его скользкое достоинство. Оно было твердым, готовым и так хорошо легло мне в руку. Направляя его вперед, я принимала свое поражение сантиметр за восхитительным сантиметром.

Не знаю, то ли потому, что этот член был прямо создан для меня, то ли потому, что мне пришлось так потрудиться, чтобы заполучить его, то ли потому, что мы оба были трезвыми – что для меня было впервые, – но в тот момент, когда мы соединились, я ощутила, что между нами возникло мощное эйфорическое поле. В одно движение мы из двух бодающихся баранов, сцепленных рогами, превратились в двух любовников, сжимающих друг друга в объятиях.

Я только надеялась, что он тоже это почувствовал.

Когда мы начали двигаться, стало ясно, что Кен определенно чувствовал – или не чувствовал – нечто. Его тело было еще более напряженным, чем до того, движения – медленными и осторожными, и между нашими телами был целый океан расстояния, когда он возвышался надо мной. Каковы бы ни были его намерения, его поведение выводило меня из себя. Я потеряла девственность, будучи связанной. Все мои эрогенные зоны были проколоты в шестнадцать лет. Меня поливали медом, сбрызгивали текилой, раскрашивали моей собственной кровью.

И мне все это нравилось.

У Кена внутри тоже сидел извращенец; его просто надо было выпустить на волю.

Поверив своим инстинктам, я потянулась и вцепилась зубами в мышцу, выступающую между шеей и плечом Кена. Вместо того чтобы вскрикнуть, дернуться или стряхнуть меня, Кен растекся по мне, и его жесткие сухожилия между моими зубами превратились в пластилин.

«Интересненько».

Потом я укусила его за мочку уха, практически проткнув ее своими острыми клыками. Кен ответил тем, что закинул мои бедра себе на спину, наполнив меня практически до предела.

«Так».

Запустив руки ему в волосы, я дернула. Сильно. Кен добавил напора.

Чем больше боли я ему причиняла, тем больше исчезал его ограничивающий самоконтроль. Но лишь когда я запустила свои острые ногти в мышцы его плеч, ритм Кена стал безудержным. Он задолбил меня чуть не до потери сознания. Его рот впился в мой. Его руки вцепились в мои бедра, задницу, грудь.

И я наконец получила кайф, которого так жаждала.

Захваченная моментом и желая только получить еще, я провела своими когтями, все еще погруженными в мышцы его спины, вдоль всей длины позвоночника. Это было жестоко. Дремуче. Наверное, я разодрала его до крови. Но Кену… это… понравилось.

Когда я располосовала ему спину, Кен зарылся лицом мне в шею, обхватил мое тело руками и кончил так, что у меня в глазах запрыгали звезды.

«Мама дорогая».

Задыхаясь, я вцепилась в него, изображая фальшивый оргазм. Но эмоционально я пережила его по-настоящему. Кен, воплощенная картина самодисциплины, только что кончил во мне, не задавая никаких вопросов. Он доверился мне. Он обнимал меня. Он показал мне свой пунктик. А самое главное, он наконец отдал мне то, что ценил превыше всего – контроль.

Так же, как свою ДНК, которая, я уверена, теперь навсегда впечаталась мне под ногти.

С опустошенным членом и спиной, располосованной, как призовая индюшка, Кен стал другим человеком.

Следующие несколько часов мы провели, обнимаясь, болтая, щекоча и поддразнивая друг друга, а когда я оседлала его для второго раунда, мой оргазм стал не просто настоящим. Он стал откровением.

Откровение состояло в том, что я была полностью трахнутой.

12

Той ночью мне приснилось, что я оказалась в прошлом, в 1600-х, и меня хотели казнить как ведьму в какой-то богом забытой мелкой деревне. Меня привязали к столбу на центральной площади, и все эти доисторические люди бегали вокруг с факелами, крича, что я – отродье Сатаны.

– Еретичка! – вопили они, потрясая кулаками. – Изыди!

Я так и не узнала, в чем же я провинилась, потому что за секунду до того, как я проснулась, они сгрудились вокруг, читая молитвы, и поднесли свои пылающие палки к куче соломы у меня под ногами.

Я вскрикнула и резко села в постели. Одеяло Кена было горячим на ощупь, когда я дотронулась до своих ступней сквозь пухлую ткань, и мой полубессознательный мозг решил, что кровать и вправду горит. В панике оглянувшись, я поняла, что все-таки не должна вот-вот погибнуть. Изножье кровати было горячим потому, что лучи солнца, проходящие через полукруглое окно над кроватью, фокусировались и светили прямо в это место.

Кену же явно было плевать на этот эффект увеличительного стекла; он спал, свернувшись клубком где-то в верхнем углу кровати, куда солнце не доставало. Он лежал ко мне спиной. Его руки стискивали подушку. И между нами было расстояние как минимум в метр.

Вот такие ночные объятия.

Я взглянула на часы на прикроватном столике. Было чуть больше половины девятого. Слишком напуганная, чтобы снова заснуть, я свернулась рядом с Кеном, прижимаясь к его теплому телу, и поцеловала его в плечо.

– Кен… – прошептала я.

– Хм-м-м-м…

– На это окно надо повесить какие-то жалюзи.

– Не-а, – Кен помотал головой и плотнее свернулся вокруг своей подушки.

– Но почему? – прошептала я.

– На заказ, – буркнул он. – Дорого до жопы.

Я надулась, хоть он меня и не видел. Если я буду ночевать тут достаточно часто, придется проявить фантазию. Может, завесить окно простыней? Или газетой? Так поступают все серийные убийцы, да? Кену понравится.

– Эй, – прошептала я чуть погромче. – Хочешь пойти сегодня в музей? Там у них выставка из Парижа…

Кен хрюкнул и сел в постели, повернувшись ко мне спиной. Лучи утреннего солнца осветили все красные вспухшие царапины, которые я сотворила на нем прошлой ночью. При виде этого моя рука прижалась ко рту, а сердце провалилось куда-то в желудок.

– Не могу, – зевнул Кен, потирая лицо. – Мне надо на работу.

– Кен, твоя спина! – выкрикнула я себе в ладонь. – Боже! Прости меня!

Кен сонно потянулся и встал, отчего стало видно еще больше царапин, идущих по его подтянутой, тугой заднице.

«Боже святый. Я какой-то монстр».

Обернувшись, Кен впервые за утро поглядел на меня. Его глаза были сонными, лицо – спокойным.

– Ничего.

Я моргнула.

– Тебе больно?

Кен посмотрел на меня, как будто я задала тупейший в мире вопрос, и слегка наклонил голову набок. Его брови чуть-чуть приподнялись.

– Ты не можешь сделать мне больно, – заявил он. Как будто это было очевидно. Как будто я сама должна была это знать. После чего пронес свое высокое, стройное, прекрасное тело через комнату и исчез за дверью.

«Ты не можешь сделать мне больно».

Я уставилась в открытую дверь, моргая от обиды, вызванной этим небрежным замечанием.

«Ты не можешь сделать мне больно».

Его слова все еще звенели у меня в ушах, когда я услышала доносящийся откуда-то из коридора звук льющейся воды.

«ТЫ… не можешь… сделать мне больно».

Я понимала, что это, скорее всего, относилось к его болевому порогу, и в этом не было ничего личного, но я воспринимала это именно так.

Это было как пощечина.

С утра я предоставила Кену максимум личного пространства. Я подождала, пока он выйдет из ванной, прежде чем пойти чистить зубы. Я долго возилась, нанося лишний слой подводки на глаза и так и сяк укладывая свой взлохмаченный бордовый боб, не в силах решить, зачесать ли его за одно ухо или просто перекинуть вперед и спрятаться за ним, как Кузен из Семейки Аддамс.

В конце концов я остановилась на ухе и изрядной порции фальшивой бодрости. Натянув драные джинсы и черную майку, я сделала глубокий вдох, высоко подняла голову и спустилась по лестнице, как крутая панк-рок принцесса, которую всегда пыталась изображать.

«На фиг этого Кена Истона. Кто он вообще такой? Подумаешь, умный красавчик с убойным телом и офигенным домом. Да плевать. У него даже татуировки нету. Я отказываюсь переживать из-за парня, у которого набито меньше, чем рукав. И у которого нет хотя бы трех пирсингов».

– С добрым утром, – разулыбалась я, входя из гостиной в кухню.

Кен сидел за залитым солнцем столом и ел хлопья из миски. Его волосы были мокрыми после душа. Я чуяла запах мыла «Ирландская весна» через всю комнату. На нем была светло-голубая рубашка, и глаза поэтому казались двумя тропическими лагунами.

Глаза, которые были прикованы к телевизору в гостиной, где мужик в костюме оглашал биржевые новости.

– Хрустики с корицей? – поддразнила я, кинув осуждающий взгляд на коробку, стоящую на столе. – А я-то думала, что ты парень «десяток-яиц-на-завтрак».

Голубые глаза Кена повернулись ко мне.

– Завтрак чемпиона, – ответил он с кривой улыбкой. – Хочешь?

Мой желудок заурчал – нет, зарычал в ответ. Я ответила на обжорство, случившееся в траттории «Густо» в День Валентина, полным воздержанием от пищи на следующий день, но сейчас уже шел день второй, и это было на грани. Даже для меня.

Я почувствовала, как мой рот наполняется слюной, а руки начинают дрожать при виде этой коробки на столе, полной пустых калорий. С этого простого вопроса во мне началась привычная борьба. Борьба между основным инстинктом выжить и моим нерациональным желанием быть Кейт Мосс. Клыки голода впились в стенки моего желудка, но не произвели на меня желаемого эффекта. Мне нравилась боль. Мне нравилось смотреть, сколько я могу вынести, пока она не станет невыносимой.

Может, мы с Кеном, в конце концов, не так уж и отличались друг от друга.

– Нет, спасибо, – ответила я, сглотнув полный рот слюны.

Кен прищурился.

– Ты из тех, кто не завтракает?

– Ага, – ответила я на его вопросительный взгляд упрямым вызовом.

Кен пожал плечами и отнес свою миску в раковину.

С момента, как мы проснулись, он до меня не дотронулся. Блин, да он едва заговорил со мной.

Я стояла посреди кухни, ощущая себя неловкой и нежеланной, а Кен поставил миску и ложку в посудомойку. Открыв соседний ящик, он начал вынимать оттуда всякие мелочи, рассовывая их по карманам своих низко сидящих штанов – ключи от машины, бумажник, синюю ручку, кажется, пачку жвачки. Потом, вынув из ящика последний предмет, он помедлил.

– Мне надо идти, – сказал он, кладя этот предмет на кухонный стол. – Ты запри, когда будешь уходить, ладно? – И Кен убрал руку, оставив на столе… один… серебряный… ключ.

У меня отвисла челюсть. Вытаращенные глаза так и впились в него. А мой мозг визжал на высокой ноте одну-единственную букву, которая звучала довольно похоже на слово «КЛЮ-Ю-Ю-Ю-Ю-ЮЧ»!

Я изо всех сил закивала, вереща:

– Ладно!

А потом бросилась на него.

Отправив Кена, всего измазанного в прозрачной губной помаде, на работу, я заперла дверь, повернулась и оказалась в стране Оз. Солнце грело мою бледную кожу. Птички распевали хором. Куст веселых желтых ромашек начинал цвести под огромным грушевым деревом в палисаднике Кена. Чертова зима наконец убирала от меня свои руки.

В декабре наши отношения с Гансом рухнули и сгорели, захватив с собой нескольких близких друзей и мой первый опыт взрослой независимой жизни. В январе я вернулась в надежную раковину родительского дома, снова став ходящим в джинсах, пишущим контрольные, изучающим психологию призраком студента. Но сейчас, в феврале, возвращаясь домой и восхищаясь блестящим новеньким ключом, висящим на кольце рядом с газовым баллончиком, я ощущала то, чего не испытывала уже давным-давно.

Надежду.

* * *

Я попыталась прокрасться через порог родительского дома на цыпочках, но это было бесполезно. Меня засекли.

– Брук Бредли, иди сюда и садись. – Мама стояла в дверях кухни, уперев одну руку в бок, а другой указывая на стул и демонстрируя обычно несвойственную ей строгость. Ее длинные рыжие волосы были убраны в высокий пучок, на ней был ее обычный воскресный наряд из спортивных штанов и выкрашенной кругами майки.

Повесив голову, я пристыженно прошла по коридору.

Сев там, где мне велели, я бросила свою сумку под наше жалкое подобие кухонного стола.

– Все эти ночные возвращения, когда тебе только вздумается, должны прекратиться, – заявила мама. – Я знаю, что ты уже взрослая, но, когда ты не приходишь вовремя, я не могу уснуть. Я всю ночь не сплю и волнуюсь за тебя. – Она начала расхаживать по линолеуму, размахивая руками. – Если ты собираешься жить тут с нами, нам просто… Ну, не знаю… Надо будет вернуться к какому-то времени отбоя…

Когда я уже решила, что она закончила, она добавила:

– И ты должна есть. Ты выглядишь… истощенной.

Я прыснула. Я не могла удержаться. Она была такой милой, когда сердилась.

– Мам, – начала я, подняв руки и стараясь не рассмеяться. Поглядев по сторонам, чтобы убедиться, что папа нас не слышит, я сказала: – Я приходила домой посреди ночи только потому, что засыпала на диване у Кена.

– Значит, ты должна оставаться там, если так хочешь спать. Небезопасно ездить так поздно, на дороге в такое время полно пьяниц и копов.

– Я так и сделала. Прошлой ночью.

– Ну… тогда ладно.

– Ладно.

– Хорошо.

Я приготовилась к очередной лекции насчет презервативов, но вместо этого мама испустила облегченный вздох и плюхнулась на стул напротив меня.

– Значит… – улыбнулась она, опираясь веснушчатым подбородком на руку, сухую от многих лет возни с глиной и краской, – Кен. Это тот самый, что помогал тебе готовиться к контрольным по курсу истории искусств, да? Кто он вообще?

Я рассмеялась.

– Он… Не знаю. Но он не моего типа. Вот совсем.

– Это хорошо, – улыбнулась мама. Глаза у нее были усталыми. – Потому что твой тип отвратный.

Мы обе расхохотались, отчего папа закричал из гостиной:

– Эй, девушки, потише там! – Очевидно, наш смех мешал ему полностью сосредоточиться на тоскливых глупостях CNN.

Заглушая смех рукой, мама встала, чтобы взять свою чашку кофе со стола у раковины.

– Знаешь, если ты волнуешься, просто позвони мне, – сказала я, тоже поднимаясь.

Мама сделала большой глоток.

– Я так и сделала.

Вытащив телефон из сумки, я увидела, что у меня там не один, а три пропущенных звонка.

– Вот черт. Я, наверно, оставила сумку внизу на всю ночь. Прости, мам.

Она посмотрела на меня с выражением, которое я видела тысячу раз. Оно говорило: «Если бы это было разрешено законом, я выдрала бы тебя как сидорову козу прямо на месте».

Выскользнув из кухни с виноватой гримасой на лице, я повернулась и взбежала по лестнице в свою детскую спальню. Когда я переехала к Гансу, мама отремонтировала ее, содрав все мои плакаты и картины и выкрасив стены в страшно унылый пастельно-голубой цвет. Но хуже, чем цвет, был размер комнаты. В эту комнату не влез бы даже «Фольксваген», а я умудрилась засунуть в эту обувную коробку все свое барахло плюс все то дерьмо, которое вывезла от Ганса, когда мы расстались. Кастрюли и сковородки свисали с потолка, как бликующие шары. Занавески для душа, просто занавески и оконные жалюзи торчали из-под кровати. Вилки, ложки и ножи делили ящик комода с моим нижним бельем. А пульт от огромного телевизора Ганса лежал на книжной полке как трофей.

Если жизнь с Гансом была адом, то жизнь с родителями – чистилищем.

Плюхнувшись на незастеленную кровать, я закурила, оперлась о подголовник и прослушала сообщения.

Суббота, 15 февраля, 23.50. «Би-и-иби-и-и, это мама. Хотела спросить, когда ты будешь дома. Перезвони мне. Целую».

Воскресенье, 16 февраля, 2.06. «Да, блин, я оставлю чертово сообщение».

Ясный, низкий голос Рыцаря вырвался из трубки, как удар в живот. Я закашлялась и выпрямилась, чувствуя, как сразу забилось сердце от этих шести коротких слов.

«Я хочу сообщить, что ты трусливая мелкая сучка, которая не отвечает на чертовы… – Дальше шел белый шум слившихся в одно невнятных криков, ругани, звяканья пивных бутылок. – Да ухожу уже, пидор, – раздался на расстоянии голос Рыцаря, явно говорящего с кем-то еще. – Только посмей до меня дотронуться, пидор. Вот только тронь и увидишь, что будет». – После чего раздался шорох, хрип, громкий удар, и запись прекратилась.

Я сидела, застыв, стараясь убедить свою нервную систему, что я в безопасности, когда включилось третье сообщение.

Воскресенье, 16 февраля, 7.42. «Биби, это снова мама. Немедленно возвращайся домой. Тебя не было всю ночь, и ты так и не перезвонила. Я страшно за тебя беспокоюсь. Ясно? Хорошо, пока».

Я медленно опустила телефон на колени и долго моргала в пустоту, пытаясь переварить бурлящие во мне эмоции. Обожание мамы сменялось страхом перед Рыцарем, который уступал злости на него, которая возвращала меня к сожалению о том, как я поступила с мамой, – и тут внезапно сквозь все это на поверхность вырвалось новое, неожиданное чувство – веселый девчачий восторг.

Нажав комбинацию цифр, которую я знала наизусть, я затаила дыхание и ждала, чтобы моя лучшая подруга взяла трубку.

– Да, Би?

– Джулс! Господи, только угадай, что?

– Сама скажи.

– Кен никакой не гей и не серийный убийца. Он мазохист!

Я услышала, как Джульет закатывает глаза.

– Мазохист.

– Угу, – яростно закивала я.

– То есть у тебя с Пижамой теперь будут садо-мазо отношения?

– Угу. И он дал мне ключ от своего дома! – заверещала я.

– Что ж, звучит совершенно нормально и совсем даже не быстро.

– Заткнись, – хихикнула я. – Ты просто сучка.

– Пожалуйста, скажи, что он зовет тебя Госпожа Би.

– Блин, да зачем я вообще с тобой разговариваю?

– Госпожа Би, Королева Тьмы. Тебе надо бы покраситься в черный.

– Ненавижу.

– И прикупить прищепок для сосков.

– Тут не я мазохист.

– А они и не для тебя.

– Я вешаю трубку.

– Пока, Госпожа Би. Удачной порки!

13

– Ой, Кен! Ты купишь мне вина? Тут продают вино!

– Смотри, а вон тетенька с программками. Мне нужна программка!

– Боже мой! Ты видел эти майки?

– И топики.

– И кофейные чашечки!

Я как заведенная вертела головой по сторонам, пока Кен вел меня за локоть сквозь лавку сувениров большого шатра Цирка дю Солей. Снаружи этот шатер в спиральные густо-синие и ярко-желтые полосы был размером с городской квартал, а внутри это была страна чудес, цвета, звука, запахов и сувениров, а ведь мы еще даже не добрались до своих мест.

– За эти деньги можно купить бутылку вина.

– Эти программки стоят пятнадцать баксов.

– Нет.

– Ты в жизни это не наденешь.

– Ты же даже кофе не пьешь.

Когда мы добрались до своих мест, я скукожилась до размеров капризного двухлетки. Я сидела, сложив руки на груди, и хмурилась, когда в зале погас свет и зажглись огни на сцене. Ганс скупил бы мне все, чего только ни пожелало бы мое сердечко… Ну конечно, пока его кредитка не заблокировалась бы. Но только не Кен. Не-е-е-е-ет. Он всегда такой ответственный, блин.

Шум леса, и крики зверей, и племенные барабаны, и оперное пение охватили зал, а акробаты, одетые, как фантастические доисторические рептилии, выползли на сцену и расползлись по залу. Одна особенно хищная птица-женщина пробиралась по нашему ряду, она остановилась возле нас и щелкнула на меня клювом. Человек с белоснежными ангельскими крыльями спустился из-под купола, и две шелковые ленты, разматываясь, падали в зал, а его почти обнаженное тело вращалось вокруг своей оси.

А я все дулась.

Акробаты вертелись.

Жонглеры жонглировали.

Гимнасты прыгали, делали колесо и взбирались друг на друга.

А я все дулась.

Я продолжала дуться и даже не заметила, как Кен встал со своего места, пока в поле моего зрения не появился пластиковый бокал, полный золотистой жидкости. Обернувшись влево, я обнаружила сидящего возле меня спокойного хорошо одетого мужчину, глаза которого не выдавали никаких эмоций. В одной руке он держал бокал шардонне, а в другой – что-то большое, прямоугольное и плоское в пластиковом пакете.

Я протянула к своему добру обе загребущие ручонки, и мое лицо расплылось в бессовестной улыбке. С ловкостью акробата Кен в последний момент убрал руку с бокалом вина.

– А что надо сказать? – спросил он с легкой довольной ноткой в бархатном голосе.

Я закатила глаза, но все равно не могла сдержать улыбку.

– Спаси-и-ибо, Ке-е-ен, – проурчала я, растягивая все гласные.

Удовлетворенный моим урчанием, Кен вручил мне вино и программку. Когда я забирала их, наши пальцы соприкоснулись, и по моей руке и по всему телу промчался электрический разряд. Образ его прекрасного обнаженного тела встал у меня перед глазами. С нашей первой ночи прошла неделя. Неделя, полная учебы, работы, уроков и сложностей в расписании, но Кен все равно умудрялся видеться со мной каждый день. Если он дежурил ночью, то приходил пообедать со мной. Если у меня были занятия, он брал меня поужинать вместе по пути домой. А если мы были оба свободны вечером, то он звал меня к себе, прекрасно зная, что я приду не для того, чтобы устраивать чертов подушечный бой.

Если бы я не знала, с кем имею дело, я бы могла подумать, что Кен – мой бойфренд.

Но ведь он не признавал всех этих глупостей.

Глядя на его опустевшую руку, я почувствовала, как мой рот увлажняется. Если уж нельзя обниматься, то хотя бы держаться за руки тоже было бы неплохо. Мне так хотелось снова ощутить этот разряд. Мне было это необходимо. Такая малость, чтобы помочь мне продержаться вечер до того, как я смогу содрать с него этот галстук и привязать его им к кровати.

Осушив для храбрости свой бокал вина, я поглядела, как правая рука Кена спокойно лежит на колене. Я хотела схватить ее, переплести наши пальцы и завладеть ею, но в последний момент струсила и только обхватила его мизинец указательным пальцем.

«Что за фигню ты тут делаешь?»

«Отстань! Сама не знаю!»

«Это же ненормально».

«Да! Я в курсе!»

Я уже готова была извиниться и умереть от ужаса, когда Кен медленно повернул руку, подставляя мне открытую ладонь.

Я недоверчиво уставилась на нее, а мою кожу защипало тысячей крошечных укольчиков-стрелок с сердечками на концах. Прижав свою ладонь к его ладони, я прикусила губу и внутренне заверещала от восторга, когда Кен переплел свои теплые пальцы с моими ледяными.

До конца представления я пребывала в своем собственном мирке, перелистывая глянцевые, красочные страницы программки, прихлебывая белое вино, которое Кен покупал мне, как только замечал, что мой стакан опустел, и делая вид, что смотрю куда угодно, только не на наши соединенные руки.

Когда представление закончилось, я осознала, что мне трудно сфокусироваться на своих ногах, стоящих на земле. Когда я попыталась выйти из шатра, земля закачалась и начала куда-то ускользать. Мы с Кеном поужинали перед началом представления, но я заказала только салат, и тот умудрилась распихать по краям тарелки, чтобы это выглядело так, будто я что-то съела. Мой желудок был переполнен дешевым вином с добавкой дорогущего листового салата, и меня просто рубило с ног.

– Кен, – прошептала я, опираясь на него, чтобы не упасть. – Ты меня напоил.

– На здоровье, – подмигнул он, обводя мимо парочки, которая фотографировалась у выхода.

– О-о-о-о! Давай тоже сфотографируемся! – Я заставила Кена остановиться и вытащила из сумки свой маленький фотоаппарат.

Всучив его этой милой парочке, я обхватила Кена за талию и улыбнулась на камеру. Когда фотография была сделана, мне не захотелось отпускать его, и я не отпустила. Так и отправилась, спотыкаясь, в сторону парковки, зарывшись как можно глубже в Кена и его пузырь личного пространства. Мне там так нравилось.

– А ты знаешь, что прижиматься к тебе – все равно что сидеть в сушилке? – икнула я.

– В сушилке? – Кен указал вперед. – Осторожно, бордюр.

– Угу, – хихикнула я, сходя с тротуара и переходя улицу. – Ты такой теплый и тихий, и пахнешь отдушками для белья, и вокруг тебя такое тихое щекотное напряжение.

– Статическое? – Кен потянул меня за руку. – Бордюр.

Мы зашли на парковку и прошли туда, где Кен поставил свой маленький «Эклипс».

– Не-а, – возразила я, с излишней силой мотая головой. – Ты электрический, – хихикнула я, внезапно вспомнив слова песни «Электро-Буги»: – Ты чувствуешь! Ты электрический! Буги-вуги-вуги!

Кен рассмеялся, и этот низкий бархатный звук согрел меня до костей.

– Это все происходит совсем не так, – хихикнул он, нажимая кнопку на брелоке. – Ты будешь ночевать у меня? – спросил он, открывая дверцу с моей стороны и убеждаясь, что моя задница опустилась на сиденье машины, а не на асфальт возле нее.

– Угу, – кивнула я с улыбкой от уха до уха.

– Вот и хорошо. Потому что я все равно не позволил бы тебе рулить в таком состоянии.

Я попыталась нахмуриться, пока он обходил машину.

– Ну не настолько уж я пьяна.

Пытаясь скрыть довольную улыбку, Кен завел мотор и включил заднюю передачу.

Фыркнув, я направила палец на его чертово прекрасное лицо.

– Эй! Я все видела. Ты нарочно это сделал, да? Чтобы я набралась, а ты потом надрал мне жопу?

Заставить рассмеяться Кеннета Истона всегда будет одним из величайших достижений моей жизни. С очаровательным румянцем, хихиканьем и белозубой улыбкой, Кен просто помотал головой и выехал с парковки.

– Что, не надерешь? – надулась я.

Кен не смотрел мне в глаза, но продолжал улыбаться.

– Ты мне нравишься, когда пьяная.

«Ты мне нравишься…»

Эти три слова отдались у меня в ушах, закрутились в моем мозгу и радужными конфетти осыпали мое сердце…

«Ты мне тоже…»

– Эй! Если тебе нравится, когда я пьяная, то выпей как-нибудь со мной. Будет так здорово!

Улыбка Кена исчезла. Он помолчал с минуту. Красные тормозные огни передних машин освещали его серьезное лицо. Я видела, как дернулся его кадык, когда он наконец сказал:

– Я тебе пьяным не понравлюсь.

– Почему?

Не глядя на меня, Кен выехал на шоссе. Я бесстыдно пялилась на его безупречный профиль, думая, что же может не понравиться мне в человеке, которому он принадлежит.

– Пьяный я становлюсь… бешеным.

– Правда? – вырвалось у меня. Я потянулась к нему. – Но ты же всегда такой… – «отвратительно тихий… сдержанный до ненормального…» – спокойный.

Глаза Кена предупреждающе сверкнули.

– Теперь – да, но в старших классах школы… – Его голос дрогнул при этом воспоминании. – Я напивался у родителей в подвале, а потом выходил на улицу и устраивал всякое. Я был депрессивным и разрушительным. И только когда меня арестовали, я понял, насколько вышел из-под контроля.

– Тебя? Арестовали?

– Ага. И если бы я напился, меня снова арестовали бы… прямо сейчас.

Когда Кен произнес это, я заметила, что к красным отблескам, пробегающим по его лицу, присоединились голубые. Поглядев вперед, я увидела источник этих огней. Шоссе перед нами было перегорожено полицейской машиной для выборочных проверок на алкоголь.

– Блин! Я несовершеннолетняя! А что, если меня тоже проверят?

Кен пожал плечами, явно не взволновавшись.

– Без понятия. Может, ты просто притворишься, что спишь?

План был неплохим. Закрыв глаза, я опустила голову на пассажирское стекло. Но даже в своем пьяном состоянии я сообразила, что если бы не Кен, то это я могла бы сейчас попасть под проверку.

«Я должна брать его с собой повсюду».

Я почувствовала, как Кен пошевелился, и мое лицо залил яркий луч света.

– Это ваша подружка?

– Да, сэр.

– Как ее имя?

– Брук Бредли.

– Откуда вы едете?

Полицейский задал еще с десяток вопросов, прежде чем отпустить нас, но я их не слышала. Я была слишком занята тем, что стискивала кулаки и закусывала щеки, чтобы не затянуть песню и не пуститься в пляс прямо на месте.

«Да, сэр!»

«Он сказал: „Да, сэр!“»

«И даже не задумался!»

«Это ваша подружка?»

«Да, сэр!»

Едва Кен проехал через барьер, я выпрямилась, и мое лицо расплылось в широченной улыбке подвыпившей девицы.

– Так ты там еще не спишь? – спросил Кен.

– Не-а, – захихикала я.

– А что смешного?

– Да так, только что услышала забавные новости насчет твоих отношений кое с кем.

– А, правда? – переспросил Кен, и его голос слегка дрогнул в конце фразы. – И что, хорошие новости?

Я кивнула.

– Это были просто отличные новости.

14

На следующее утро я проснулась, чувствуя себя в жопе. Медленно приходя в сознание, я внутренне перебирала все свои части тела.

«Ноги? Жарятся под чертовой лупой».

«Желудок? Напоминает бурлящую кислотную ванну».

«Рот? На удивление свежий».

Подтянув колени к груди, чтобы спастись от испепеляющих лучей в изножье кровати, я перекатилась на бок и потянулась к Кену. У меня в голове маячили смутные воспоминания, как он держал мне волосы, пока я блевала, как искал щетку в моей ночной сумке, как снимал с меня ботинки, пока я, закрыв лицо руками, причитала: «Не смотри на меня».

«Самолюбие? Растоптано».

Когда моя рука вместо человека дотронулась до матраса, я открыла глаза. Кена не было, а часы на ночном столике показывали, что было 11:11 утра.

«Черт!»

По воскресеньям Кен начинал работать с одиннадцати.

Вскочив, я споткнулась о мусорное ведро, которое кто-то поставил с моей стороны кровати, и скинула с прикроватного столика на ковер стакан с водой и две крошечные оранжевые пилюли.

«Черт, черт, черт!»

Я побежала по комнате, которая вращалась вокруг меня, стукнулась плечом о косяк двери, выругалась всеми известными мне бранными словами, спускаясь по лестнице, и намертво застыла, оказавшись на нижней ступеньке.

Кен был еще дома.

Он сидел за кухонным столом.

И разговаривал с очаровательной блондинкой.

В последний раз, когда я обнаружила в своем доме нежданную бабу, ничего хорошего не вышло. Но на сей раз это был не мой дом. И эта баба не была в постели с моим бойфрендом и не надевала его майку.

На сей раз чужая майка была на мне.

И кроме нее, ничего.

Дернув подол майки Кена вниз, я смущенно улыбнулась, когда они оба повернулись к помятой девице с бордовыми волосами, которая прервала их беседу.

Загадочная баба, стоявшая у кухонной стойки, улыбнулась. Я везде узнаю эту улыбку. Именно ее мне приходится вымогать у мужика, сидящего рядом с ней.

– А ты, должно быть, Брук.

«Брук».

Вытирая потные ладони о майку ее брата, я сделала несколько шагов вперед.

– Привет. Да, но меня можно называть просто Биби. – Я выразительно посмотрела на ее брата, как бы говоря: «Ты тоже можешь называть меня Биби», – и протянула ей руку. – А ты тогда Челси. Так приятно наконец познакомиться. Я уже начинала думать, что Кен тебя выдумал.

Челси с мягким смешком пожала мне руку.

– Да, я теперь тут редко бываю. Наверное, мне надо бы прекратить оплачивать аренду. – Она, ухмыльнувшись, взглянула через плечо на брата. Кен ответил гримасой. – Моего бойфренда недавно перевели на летную базу в Иглин, так что я теперь много времени провожу во Флориде. Он купил там дом на пляже, но, когда дошло до обстановки, он оказался совершенно беспомощным. – Ее голос был сухим и ровным, точно как у брата, но то, чего не хватало в интонации, восполнялось сиянием улыбки, которую она не могла скрыть.

– Это прекрасно! – воскликнула я. – Если вам нужна помощь, только скажите! Я уже сто лет не бывала на пляже.

Челси метнула на брата телепатический сестринский взгляд, от которого Кен кашлянул и сказал, не глядя на меня:

– Я, хм, ну, думал… Может, ты хотела бы съездить на весенних каникулах. – Глаза Кена наконец оказались на моем лице. – Челси сказала, мы могли бы остановиться у них.

– Правда? – Я завертела головой с одного Истона на другую. – Ты возьмешь меня на пляж?

Возможно, почувствовав, что я готова напасть на ее брата, Челси схватила со стойки свою сумочку.

– Ну, мне пора. Рада была познакомиться, Биби.

– И я, Челси! Спасибо! – просияла я, обращая свою улыбку к Кену, едва за Челси закрылась дверь в гараж. – Ты возьмешь меня на пляж? – снова спросила я. Внезапно мне стало страшно жарко в тонкой футболке Кена.

– Если захочешь, – ответил он, заинтересованно глядя, как я подкрадываюсь к нему.

– А почему ты не на работе? – спросила я, делая очередной хищный шаг.

– Я взял выходной, – ответил Кен, отодвигая свой стул от стола.

– Почему это ты вдруг взял выходной?

– Потому что моя подружка хочет сходить в музей, а она еще не протрезвела с прошлой ночи, чтобы ехать туда самой, – ухмыльнулся Кен, когда я положила руки ему на плечи. На нем была темно-синяя рубашка без галстука.

Мне не хватало галстука. Я бы могла схватить его и затащить Кена в спальню.

– Похоже, повезло этой твоей подружке, – рассмеялась я, обхватывая его штаны своими голыми ногами.

– Да, она такая. – Кен подхватил меня гладкими ладонями под задницу. Его руки легли на ее половинки и слегка сжали их. – Я слышал, она хочет, чтоб ей надрали задницу, так что решил закрутить с ней поближе.

Я размахнулась, делая вид, что сейчас дам ему в морду, как вдруг услышала тоненький голосок: «Ой, простите!» – и хлопанье гаражной двери.

Я застыла, глядя на Кена с раскрытым ртом.

– Это что… Робин?

Кен кивнул, подмигивая мне.

– Господи! – Я прижала руку ко рту, чтобы заглушить рвавшийся из меня неуместный смешок. – Кен, ты же ее начальник.

– И домовладелец.

– И домовладелец! – подавилась я. – Прости! Это не смешно!

Глядя, как я хохочу, Кен улыбался. Его обычно холодные глаза лучились теплом.

– Да нет, пожалуй, смешно.

– Это ужасно смешно! – вырвалось у меня. – Она думает, я тебе врезала!

– Может, и стоило врезать. – Улыбка Кена исчезла. – Ну, знаешь, чтобы не вводить ее в заблуждение.

Улыбнувшись, я покачала головой.

– Нет, я не буду тебя бить. Это насилие.

Плечи Кена разочарованно опустились.

– Господи, да ты правда хочешь, чтоб я тебя побила. – Вздохнув, я оглядела кухню. – Можно, я хотя бы тогда возьму деревянную ложку? Мне как-то неловко бить тебя руками по лицу.

Улыбка Кена вернулась с десятикратной мощью.

– Бери, что только захочешь.

– С тобой точно что-то не так, – хихикнула я, поворачиваясь, чтобы легко поцеловать его в изгиб губ.

Кен поцеловал меня в ответ, коснувшись языком кончика моего языка и слегка прикусив мою губу. Выпустив ее с тихим чпоканьем, он сказал:

– Это же ты хочешь побить меня деревянной ложкой.

– Эй, придержи язык, а то я побью тебя пластиковой лопаткой.

Ровные брови Кена приподнялись.

– Дразнишься.

– Ладно, поганец. Сам напросился. – Я соскочила с коленей Кена, делая вид, что не замечаю ни прекрасной выпуклости, ни блестящего влажного пятна на ней. Пройдя через всю кухню, я выдвинула ящик для приборов… И вытащила его из шкафа целиком. Держа перед собой ящик, полный ложек, лопаток, венчиков и резиновых мешалок, я повернулась и направилась к лестнице, даже не обернувшись на Кена. Мне и не надо было видеть, что он идет за мной как приклеенный.

Я чувствовала его дыхание у себя на затылке.

Снова оказавшись в его спальне, я резко опустила ящик в изножье кровати. Приборы издали металлический звон. Развернувшись, я подбоченилась и уставилась на человека перед собой яростным взглядом. Госпожа Би была готова к работе.

– Ты. Раздевайся, – велела я, прикусывая щеки, чтобы не выйти из роли.

Уголок рта Кена восхищенно приподнялся, но он послушался. Я наблюдала, как он лениво, пуговицу за пуговицей, расстегивал и снимал свою рубашку, брюки-хаки, трусы-боксеры, аккуратно раскладывая все предметы одежды на полу, чтобы они не помялись.

Внезапно почувствовав, что как-то глупо стоять среди всего этого в майке не по размеру, я сорвала свою единственную одежду через голову и тоже швырнула на пол. Мои проколотые соски отвердели, как бриллианты, при виде обнаженного тела Кена и его члена, покачивающегося передо мной.

Его поза была расслабленной. Он не стоял передо мной, расправив плечи и выпятив грудь, как какой-нибудь Адонис. Он стоял, как человек, оставивший свое эго за дверью. Открытый, уязвимый, готовый к боли.

Но лишь физически.

Эмоционально Кен был настороже. Его лицо было напряжено. Казалось, он наблюдает за мной откуда-то издалека, из глубины бункера своей неуязвимости.

«Нен-ни-нен-ни бу-бу. Не поймаешь», – как бы выстукивало его сердце из своей неприступной крепости, высовывая нос из-за прикрытия пуленепробиваемых окон.

«Вызов принят, засранец», – огрызнулось в ответ мое сердце, вздымая вверх средний палец.

– Вот что мы будем делать, – объявила я, изо всех сил изображая голос госпожи. – Ты выберешь инструмент, а я выберу место для удара.

Глаза Кена восхищенно заблестели.

Шагнув вбок, я сделала широкий приглашающий жест в сторону ящика.

Кен смотрел, как я приближаюсь к нему. Господи, как он хорошо пах. От его тела исходил сосновый запах «Ирландской весны». Протянув руку к ящику, Кен вытащил железный молоток для отбивания мяса, с шипами на одном конце.

– Пожалуйста, скажи, что ты пошутил.

По маске Кена пробежала усмешка.

– Положи это обратно, сегодня я никого не убиваю.

Пожав плечами, Кен вернул молоток обратно в ящик, вынув вместо него большую пластмассовую ложку.

– С прорезью? – переспросила я, неохотно принимая прибор. – Ты ненормальный.

Я указала ему на стену.

– Вставай в позу, негодяй. – Кен ухмыльнулся, склонил голову набок и приподнял бровь.

– Фу, – сделала я страшные глаза. – Пожалуйста. Пожалуйста, встань в позу.

Удовлетворенный моими манерами Кен охотно встал возле стены, довольный, как гусь.

– Руки, – рявкнула я, указывая на стену избранным Кеном орудием пытки. – Пожалуйста.

Кен положил пальцы на стену перед собой, явно не ожидая, что ему понадобится…

ШЛЕП! Размахнувшись ложкой изо всех сил, я шлепнула его по бедру, оставив на нем три белых полосы, окруженные зарумянившейся розовой кожей.

Он слегка фыркнул носом.

ШМЯК! На сей раз я попала ему по спине, прямо между широких, ровных плеч.

Сукин сын даже не дернулся.

ХЛОП! По левой половине задницы.

Кен повернул голову налево-направо, лениво потягивая шею.

ХРЯП! Вдарила я ему по ребрам, держа ложку, как чертову бейсбольную биту.

Кен согнулся пополам, как я сперва понадеялась, от боли, но вскоре выяснилось, что он хохотал, держась за бок.

«Какого хрена? Ему что, щекотно?»

Отшвырнув ложку, я кинулась на него, вытянув руки, и впилась пальцами Кену в ребра, безжалостно щекоча его.

– Ах-х-х, – закричал Кен, уворачиваясь от моих рук. – Стоп! Стоп!

– Ой, кому-то щекотно, – пропела я, вырываясь и снова нападая на него.

– Черт! – рявкнул он между приступами хохота. – Прекрати!

– А я думала, ты крепкий орешек. Ты что, не можешь вынести немного щекотки?

– Р-р-р-р-рах! – Прорычал Кен, изворачиваясь и прижимая мои руки к бокам. Его ярко-голубые глаза сияли огнем, которого я никогда в них не видела. Что-то напоминающее… восторг. – Черт. Остановись, – выдохнул он, улыбаясь от уха до уха.

– Ладно, – хихикнула я, ловя его взгляд.

– Ладно?

– Если ты скажешь, что я победила.

– Ты победила.

– Вот. Видишь? Это не так уж сложно, – ухмыльнулась я, поворачивая нас так, чтобы я прижалась к стене. Мои руки все еще были несвободны, так что я закинула ногу Кену на бедро, приглашая его наказать меня совершенно другим способом.

И, пока Кен трахал меня этим воскресным утром, прижав к стене своей спальни с распахнутой настежь дверью, у меня в голове пронеслись слова «Я тебя люблю».

«Слишком скоро», – сказала я им, откидывая голову назад, на стену.

«Слишком уж скоро, на хрен».

Часть II

15

Апрель 2003-го

Родители Эми были так рады ее возвращению, что устроили огромный праздник по случаю ее помолвки. Все происходило в старинном особняке с прелестным садом с множеством маленьких лужаек, тропинок и фонтанов вокруг пруда с водяными лилиями. Здание в основном стояло пустым, и его только иногда сдавали под празднование свадеб.

Ну или вот таких знаменательных помолвок.

– Это все так офигенно круто, – вздохнула Джульет, глядя через пруд на самую счастливую в мире пару.

Аллен и Эми, наряженные в сочетающиеся по цвету костюмы, сидели на краю фонтана, позируя фотографу.

– Потише ты, – взглянув на четырехлетку, сидящего у меня на коленях, я закрыла ему уши ладонями.

Джульет закатила глаза.

– Расслабься. Я уверена, что первое слово, которое он услышал, было слово «блин». Я визжала «блин», пытаясь его родить.

– Ну, знаешь, я тоже там была, и я уверена, что это я визжала это слово.

– Ага, перед тем, как отрубиться, – расхохоталась Джульет.

Я покачала головой.

– Ну еще бы, если бы ты увидела то, что видела я…

– Что ты увидела, тетя Би? – Ромео поднял голову и заморгал на меня прекрасными миндалевидными глазами, точно такими же, как у его мамочки.

– Я, хм… ну…

Джульет прыснула, глядя, как я пытаюсь превратить жуткие наблюдения за родами в пятнадцать лет в нечто радужное и светлое.

– Я увидела тебя, малыш. Я увидела тебя раньше, чем твоя мама.

– И как я выглядел?

«Как склизкая, покрытая кровью морская свинка».

– Ты выглядел как крошечный маленький ангел.

Довольный моим ответом, Ромео продолжил таскать вкусняшки из кучи крекеров, фруктов, крошечных бутербродиков и кусочков сыра, которые мы принесли из буфета, чтобы занять его.

– Ты меня на всю жизнь напугала, – прошептала я его матери.

– Да ладно, – закатила она глаза. – Ты еще родишь миллион младенцев.

– Пш-ш-ш. Только одного. И все. Ну, если только это не будут близнецы. – У меня сжалось в животе. – Ой, мамочки. А что, если у меня будут близнецы?

И Кен выбрал именно этот момент из всех неподходящих моментов, чтобы появиться рядом. Он сел на другом конце нашего стола и поставил на него два пластиковых стаканчика: один – с водой, другой – с пуншем, который, как я надеялась, был с водкой. Подвинув стакан с красным напитком в мою сторону, он взглянул на меня с выражением, которое говорило, что он услышал больше, чем хотел бы.

– Выдохни. Я не беременна, – закатила я глаза, делая глоток.

«Черт. Никакой водки».

– У нее в семье были близнецы, – пришла на помощь Джульет.

Брови Кена приподнялись.

– Тем хуже для тебя.

– Хуве, – промямлил Ромео с полным ртом сыра.

– Как, Кен, ты не хочешь близнецов? – спросила я сладчайшим, самым ехидным голосом.

– Если я чего хочу, так это вазэктомию, но врачи сказали, что не будут делать ее мне как минимум до тридцати лет.

Подавившись пуншем, я закашлялась.

– Как, ты уже пытался сделать вазэктомию?

– Да, блин, – ответил Кен.

– Да, блин, – повторил Ромео.

Зажав рукой его замурзанный крошками рот, я ахнула.

– Дай угадаю; ты и в семейную жизнь не веришь, – предположила Джульет.

– Нет, – сказал Кен как ни в чем не бывало, уставившись на нее безо всякого выражения. А потом обернулся ко мне. – Но она у меня есть.

– Ах вот как, есть? – И я сделала очередной глоток, чтобы скрыть обиду.

– Ну да. Люди стремятся к надежности. – И Кен взглянул через пруд на своего лучшего друга, сияющего от уха до уха и пытающегося сделать вид, что кидает свою невесту в фонтан ради снимка.

– То есть, когда ты смотришь на них, ты видишь пару, стремящуюся к надежности? – спросила я несколько резковато. – А я вот вижу двух людей, которые делают друг друга ужасно счастливыми и хотят быть всегда вместе.

– Что такое над-жность? – пробубнил Ромео мне в ладонь.

– Пойдем-ка в туалет, дружок. – Джульет подхватила своего сына, глядя на меня с выражением: «Уймись, психопатка».

Они ушли, и остались только я, мой парень и слон в саду.

«Кен не хочет жениться и заводить детей».

Мне надо было встать, пожелать ему всего доброго и уйти навсегда от этого противника любви. Мне надо было прислушаться к мудрым словам: «Когда кто-то показывает тебе, кто он такой, поверь ему с первого раза». Мне надо было найти себе нормального парня с рукавом тату и простой работой, который дал бы мне все свадьбы и всех детей, которых бы я захотела.

Но знаете, что я сделала вместо этого? Конечно, знаете.

Я взглянула на прекрасное безрадостное лицо Кена, распрямила спину и подумала: «Ну, это мы еще посмотрим, козел».

Когда вечеринка закончилась, я обняла на прощанье Аллена и Эми, еще раз восхитилась ее кольцом и, обернувшись, обнаружила Кена стоящим в двух метрах от меня с руками, засунутыми в карманы черных брюк.

Он давал понять счастливой паре, что он не обнимается.

Снова взглянув на Аллена, я увидела, что он огорчен, и решила, что Кену надо как-то себя превозмочь.

– Ой, милый, постой-ка, – сказала я, заходя ему за спину. – Кажется, я вижу пушинку на твоем… Аллен! Давай! – Я схватила Кена сзади за руки и держала его, пока Аллен обнимал его.

Кен без малейших усилий вырвал у меня руки, но Аллен успел получить добрую секунду обнимашек от своего лучшего друга.

Аллен, Эми и я истерически хохотали, а Кен ушел в другую часть фойе с кулаками в карманах и гримасой на лице.

– Это как скакать на быке, – выдохнула я, стараясь отдышаться. – В другой раз постараемся удержаться пару секунд.

Пока мы продолжали смеяться, Кен прошел мимо нас к выходу, но готова поклясться, что, когда он шел мимо меня, я видела на его лице тень улыбки.

Я поспешила за ним, смахивая слезы со щек и пробираясь на каблуках по плохо освещенной парковке, засыпанной гравием. Я надевала шпильки только на свадьбы и похороны, и это чувствовалось.

– Эй, погоди, – сказала я, наконец догнав Кена и хватаясь за его руку для устойчивости.

Бицепс Кена напрягся под моей рукой, но он не стал вырываться. Он замедлил шаг, чтобы мне не пришлось рвать задницу.

Я ожидала, что он будет злиться из-за насильственного объятия, но, к моему изумлению, он вообще об этом не думал.

– Слушай, я что-то не видел Джейсона, а ты?

По моим венам промчался холодный ужас.

– И я не видела.

Кен открыл пассажирскую дверцу.

– Может, ты позвонишь ему?

«Да. Позвонить. Конечно».

Я раскопала в сумке телефон, рисуя себе искалеченное тело Джейсона на тротуаре под его балконом.

«Сегодня воскресенье. Блин. Мы не были там в эти выходные. Мне и в голову не пришло».

Я нашла номер и нажала кнопку вызова.

«Пожалуйста, ответь. Пожалуйста, ответь. Пожалуй…»

– В чемдло, детка? – раздался заплетающийся голос Джейсона на фоне какого-то шума.

– Эй, Дж! – Я заткнула другое ухо, чтобы лучше слышать его, и повысила голос. – Нам не хватало тебя на помолвке Аллена и Эми. У тебя все в порядке?

– Я в «Перл Джам», – заорал Джейсон в телефон.

– В «Перл Джам»? – Я поглядела на Кена, который выруливал с парковки. – Да билет туда стоит типа двести баксов.

– Двести пятьдесят, – поправил Джейсон.

– И где мой билет, козел? – рассмеялась я.

Но Джейсон меня не слышал. Он начал со всей дури подпевать припеву из звучавшей на фоне песни.

Я уже почти отключилась, когда он вернулся в трубку и сказал:

– Эй, Би?

– Ну?

– А ты на той неделе придешь?

Чувство вины стерло улыбку с моего лица.

– Да, братан. Приду.

Музыка в трубке зазвучала громче, и голос Джейсона начал завывать в такт последним нотам куплета, как будто он включил громкую связь. Я моргнула и повесила трубку.

– Все с ним в порядке, – сказала я, кидая телефон в сумку. – Он в «Перл Джам».

– Поганец, – хохотнул Кен. – Мог бы нанять меня своим шофером.

– Но ты же мой шофер, – захлопала я ресницами.

– Кстати, – взглянул на меня с улыбкой Кен. – Ты можешь собраться и приехать ко мне к восьми утра? Хотелось бы не попасть в утренние пробки.

– Так точно, – кивнула я, ухмыляясь.

16

На следующее утро я, визжа тормозами, подлетела к дому Кена в 8:52, с мокрой головой и ненакрашенная.

Всю дорогу мы с ним пели, подпевая всем дискам его коллекции – включая «All-Amеrican Rejects», вот спасибо-то, – и сбились с дороги всего каких-то три раза. Всякий раз была виновата я, потому что не смотрела на указатели. И всякий раз Кен просто разворачивался на следующем съезде, как будто в этом не было ничего такого и нам не пришлось ехать лишних пятнадцать минут не в ту сторону – опять.

Когда мы припарковались возле прелестного домика Бобби, я почти жалела, что надо вылезать из машины.

Бобби был до мозга костей сельским парнем – начиная от оленьих голов, развешанных по стенам, до флага на пряжке ремня его джинсов «Wrangler». Он радостно встретил нас и, не замолкая, провел по всему своему новому дому. Челси шла за нами в своей майке-поло и снежно-белых шортах, улыбалась и кивала.

А я-то думала, что это мы с Кеном полные противоположности.

– Так. Ну что, вы хотите на пляж или нет? – спросил Бобби, вскрывая банку «Будвайзера». – Лучше пойти сейчас, чтобы не возвращаться затемно. – Бобби указал на меня большим пальцем и хмыкнул. – Эта такая мелкая; местные гаторы запросто могут ее сожрать.

Пляжные развлечения реднеков всегда состоят из пива, липкой ленты и импровизаций.

Бобби плюхнул на песок алюминиевый шезлонг, примотал к нему липкой лентой зонтик для гольфа, вытащил из переносного холодильника очередную банку «Будвайзера» и протянул ее мне.

– Спасибо, – сказала я, протягивая покрытую солнцезащитным кремом руку.

Кен взял банку вместо меня. В темных очках и простых черных плавках он выглядел совершенно сногсшибательно.

Я улыбнулась своему отражению в его очках и намазала лосьоном свои тощие, покрытые веснушками руки. Я надеялась, что Кен смотрит на меня, потому что я нравлюсь ему в новом леопардовом бикини. Но тут он открыл рот и сказал: «Ты забыла кончики пальцев». И я поняла, что он просто следил, как я мажусь, чтобы убедиться, что моя тупая жопа не пропустила ни сантиметра поверхности.

Ж-ж-ж-ж-жух! Бобби оторвал очередной длинный кусок липкой ленты и пошел приматывать очередной большой зонтик ко второму шезлонгу.

В моем воображении мы с Кеном должны были наслаждаться долгими романтическими выходными на пляже, гуляя босиком по песку, взявшись за руки, а хор чаек пел бы нам свои песни.

Вместо этого оба Истона схватили свои доски для серфинга и ломанулись в воду, бросив нас с Бобби пить теплое пиво под жарким солнцем Флориды.

Я покорно присела на шезлонг рядом с Бобби, стараясь не смотреть на примотанный к нему зонтик, и сделала большой глоток пива.

– Так что, Челси тоже такая зануда, а?

– Блин, да, – сплюнул на песок Бобби. – Да если бы не она, я бы провалил все тесты Воздушных сил. Эта девушка каждое утро выдирает меня из койки и заставляет бегать вместе с ней. Бегать! Как парочка чертовых яппи.

– Кен тоже бегает, – хихикнула я. – Я этого не понимаю. Единственное, что заставило бы меня побежать, это один из тех гаторов, о которых ты говорил.

Бобби рассмеялся. Я смотрела, как Кен и Челси, бок о бок, ловят волну и мчатся на ней в сторону берега. Я с трудом поняла, что пялюсь на него, раскрыв рот. Кен встал на ноги и встряхнул потемневшими от воды волосами. Потом улыбнулся своей голливудской улыбкой сестре, когда следующая волна сбила ее на песок. Кен не помог ей встать, а она его и не просила. Она просто поднялась сама, и оба Истона снова направились в океан, таща доски подмышкой.

– А что, Челси тоже такая странная насчет контактов? – спросила я у Бобби, не отрывая глаз от парочки в воде.

– В смысле? Типа микробы и всякое такое?

– Нет, я думаю, это скорее в смысле личного пространства, – повернулась я к своему новому другу. – Кен никогда не касается других. Он позволяет мне обнимать его – «и насиловать его в постели», – но никогда сам не инициирует человеческих контактов без острой необходимости. Это же странно.

– Знаешь, когда ты об этом сказала, я понял, да, Челси тоже такая. Она классная девчонка, но она не про обнимашки. Большинство девчонок, без обид, – Бобби поднял вверх руку без пива, – им это прям надо. Ну, ты понимаешь?

Хмыкнув, я кивнула.

«Еще бы мне не понимать».

– Но Челси – ни фига. Ей ничего такого не нужно. – Сделав долгий глоток, Бобби поглядел на свою подружку, стоявшую по пояс в океане и разговаривавшую с братом.

«Возможно, о том, сколько всего надо мне».

– Да, вот и Кен такой же. Он мне даже не позволяет купить ему подарок.

– Ну, я надеюсь, Челси все же не из таких. А то я собираюсь скоро сделать ей большой подарок.

У меня загорелись глаза.

– Кольцо-о-о-о-о-о? – пропела я.

– Ш-ш-ш, – предупредил он, встревоженно глядя на меня. – Не так громко.

Я просияла и закричала шепотом:

– Это так здорово! – Но потом я подумала про ее сходство с братом, и мое лицо померкло.

– Что? Что-то не так?

Я изобразила улыбку.

– Да нет… Просто… Кен вот не хочет жениться. Он говорит, что не верит во все это. – И я округлила глаза.

– Пш-ш-ш, – небрежно махнул рукой Бобби. – Все парни так говорят. Блин, да я не знаю, верю ли я сам в это, если честно. Разве мне надо, чтоб правительство выдало мне кусок бумаги в доказательство, что я люблю свою бабу? Да это не их чертово дело. Оглянуться не успеешь, как они позапихают в нас микрочипы и попытаются отобрать наше оружие.

Я фыркнула на его дремучую честность.

Но его раздражение быстро утихло, сменившись мечтательной улыбкой.

– Но моя девушка этого хочет, а я готов сделать для этой женщины все, что ей только угодно. – Бобби допил пиво и смял банку в кулаке. – А вот скажи мне… Что, Кенни говорил, что он не будет жениться?

– Да мы встречаемся-то только пару месяцев, так что пока не обсуждали…

– А это неважно. Вот когда он говорил, что не верит в это, он говорил, что не будет этого делать?

Я попыталась вспомнить разговор на помолвке Аллена.

– Ну… нет.

Бобби вскрыл очередную банку и приподнял ее, салютуя мне.

– Ну вот.

* * *

– Ты точно не хочешь, чтоб я тебя понес? – дразнился Бобби, пока я, хромая, тащилась в темноте к его дому.

– Все нормально, – отнекивалась я, стыдясь, что не послушалась Кена. Мои ноги внизу так обгорели, что я не могла даже шлепки на них надеть.

Отдав свою доску и полотенце сестре, Кен отошел на обочину дороги и опустился передо мной на колени. Не было никаких «я же говорил», никакой радости от своей правоты. Он даже не посмеялся над моим жалким состоянием.

Он просто вздохнул и сказал:

– Залезай.

Улыбнувшись, я обхватила руками его загорелые плечи, вдыхая морской запах, идущий от его волос. Когда Кен подхватил меня под коленки и поднялся, чтобы отнести домой, Бобби окинул меня заговорщицким взглядом.

«Ты видел, видел эту фигню? – едва не заверещала я вслух. – Кен тащит меня домой на закорках!»

Когда мы подходили к дому Бобби по темным, сонным улицам Форт Уолтон Бич, я, улыбнувшись, поцеловала Кена в мокрые волосы.

«Ну и к черту все эти прогулки по пляжу», – подумала я, чуть плотнее стискивая ногами его тело.

По дороге мы смеялись, что Челси свалилась в воду и что Бобби черный, как фермер, но я только вполуха принимала участие в разговорах. Другая моя половина была сосредоточена на той части моих бедер, где лежали руки Кена. Ну, ладно, не половина. Семьдесят пять процентов. Этого было достаточно, чтобы не услышать назойливого «ду-удл-ду-у-удл-ду-у-удл-ду-у-у», исходящего из дома.

– Чей это телефон там надрывается?

С колотящимся в груди сердцем я сползла со спины Кена и протащилась через скромную гостиную Бобби в его кухню в стиле 80-х годов. Пошарив по стене, я отыскала выключатель и наконец схватила со стола свою сумку.

Пока я, запустив туда руки по локоть, рылась в своем барахле, ужас обеими руками вцепился в мой позвоночник. Я боялась, что это опять окажется Рыцарь. Я боялась, что мне придется объяснять всем остальным, почему я не отвечаю на звонок. Я боялась, что мне будет неловко.

Как бы я хотела, чтобы это ограничилось только неловкостью.

Когда я наконец вытащила телефон из сумки, у меня в руках пропищал сигнал автоответчика. Что-то подсказало мне, что лучше присесть перед тем, как выслушать сообщение. Но я не присела.

Понедельник, 7 апреля, 18.14. «Привет, Биби».

Голос на том конце трубки не был ни злобным, ни низким. Он не назвал меня ни сукой, ни шлюхой. Он был женским и знакомым. Низкие рычащие нотки Девы-Гота вызвали во мне волну нежеланных воспоминаний. У меня перед глазами тут же пронеслись образы ее длинных черных волос, разметанных по моей подушке, ее пухлых сисек, торчащих из старой майки Ганса, и ее молочно-белой кожи, краснеющей под моими ударами, когда я врезала ей как следует.

«Я знаю, ты меня ненавидишь, но… – Ее голос сорвался на высокий писк, похожий на всхлип. – Но мне надо, чтобы ты перезвонила. Ладно?»

Понедельник, 7 апреля, 18.59. «Биби… – Дева-Гот всхлипнула и испустила тяжелый вздох. – Случилось что-то очень плохое, понимаешь? Пожалуйста… перезвони мне».

Там было еще одно сообщение. Включив его, я встретилась глазами с Кеном, стоящим в другом конце комнаты. Бобби и Челси ушли. Кен остался, чтобы узнать, какие плохие новости я должна была услышать.

Понедельник, 7 апреля, 20.21. «Ладно. Можешь не отвечать, на фиг. – Голос Девы-Гота звучал нечетко, как будто она выжрала полбутылки водки со времени своего последнего звонка. – Я просто позвонила, чтобы сказать тебе, что Джейсон, на хрен, умер, поняла? Он упился вусмерть в «Перл Джам» и разбился на машине по дороге домой. – Ее голос прервался всхлипом, который унес с собой часть ее злости. – Прости. Похороны будут в среду. Может быть, встретимся там».

Я даже не моргала, пытаясь осознать это слезное и пьяное сообщение Виктории. Я даже не опустила телефон. Я просто глядела, ничего не видя, на Кена, который внимательно рассматривал ковер.

– Джейсон? – спросил он.

Мой подбородок приподнялся и упал вниз. Медленно. Механически.

– Да…

Я снова кивнула. Кажется.

Я так и продолжала смотреть в ту точку, где стоял Кен, даже после того как он вошел в кухню. После того, как он остановился в двух метрах от меня, ничего не сказав. После того, как я всем нутром осознала это расстояние между нами.

«Два метра».

Я снова оказалась за пределами пузыря.

17

На следующий день мы с Кеном возвращались из Флориды в полном молчании.

Но мой мозг нисколько не молчал.

«Я же только прошлым вечером с ним говорила».

«Я знала, что он пьян. Мы еще шутили, что Кен мог бы быть его водителем. Блин, мы об этом шутили».

«Я даже не увиделась с ним на прошлой неделе».

«Я о нем даже не думала».

«Господи, с тех пор, как мы с Кеном стали встречаться, я была таким хреновым другом».

«Я должна была как-то вмешаться. Но я не стала. Ни хрена я не сделала, а теперь его больше нет».

Я покосилась в сторону Кена, его лицо расплывалось за стоящими у меня в глазах слезами. С тех пор, как мы узнали про Джейсона, Кен не прикасался ко мне. Мне так хотелось свернуться у него на коленях, чтобы он утешал меня, пока я плачу, но было ясно, что мы с моими гадкими чувствами – нежеланные гости в его стерильном мирке.

«Джейсон бы обнял меня, – думала я, чувствуя, как горькие слезы жгут мне глаза. Я вспомнила, как он хватал меня на руки и кружил в воздухе. – Джейсон всегда был рад меня видеть. Знал ли он, что я тоже рада видеть его? Знал ли, как я буду скучать по его объятиям?»

Апельсиновые рощи перед моими глазами сменялись широкими пастбищами. Маленькие городки перемежались большими торговыми центрами. А когда солнце стало садиться, на горизонте появились небоскребы Атланты. За пределами машины столько всего происходило.

Но единственное, что происходило в нашей машине, это только рост моей боли в тщетном ожидании, что Кен как-то утешит меня. Заметит мое горе. Сделает, блин, хоть что-нибудь.

Когда мы в полной темноте подъехали к дому моих родителей, я была готова взорваться. Затаив дыхание, Кен повернулся ко мне, возможно, ожидая, что я устрою сцену, или разревусь, или еще как-то отравлю его своими мерзкими чувствами, поэтому я ничего такого делать не стала. Я оставила свои чувства при себе. Единственное, что я показала Кену, – так это средний палец в своем воображении перед тем, как захлопнуть дверцу машины и побежать в дом.

Когда мои зревшие целые сутки всхлипывания наполнили нашу прихожую, мама выбежала ко мне.

– Детка, что случилось?

Я уткнулась лицом ей в плечо, намочив слезами ее длинные рыжие волосы.

– Джейсон погиб… автокатастрофа…

– Ой, детка, – ахнула она, гладя жесткой рукой мою костлявую спину. – Мне так жаль. Какой ужас. Какой жуткий кошмар. – Покачав головой, она крепче прижала меня к себе. – Он так тебя любил.

18

Может, я и сидела рядом со своим бойфрендом в похоронном доме «Айви&Сын», но Кен, казалось, был где-то далеко от меня; с тем же успехом он мог быть на другой планете. С этого дня сочетание его черной рубашки с черным галстуком утратит для меня всю свою привлекательность. Это станет лишь напоминанием о том дне, когда он отказался утешить меня, а я сидела в полуметре от него и еле сдерживала слезы.

«Он так тебя любил».

Моя мама видела Джейсона всего-то раз или два, но для нее этого было достаточно, чтобы увидеть то, к чему я была слепа. У Джейсона были ко мне чувства. А я провела последние несколько месяцев в погоне за тем, кто не способен испытывать хоть какие-то чувства.

Чем дольше я там сидела, слушая, как семья и друзья Джейсона изливают свое горе, тем больше злилась. На Джейсона – за то, что он причинил нам столько боли своим уходом. На себя – за то, что не пыталась помочь ему. Но в основном на Кена – за то, что он не обхватит меня своей чертовой рукой. За то, что не любит меня так, как любил Джейсон. За то, что не поднимал меня в воздух и не кружил просто потому, что рад меня видеть.

Едва поминальная служба закончилась, я выбежала оттуда. В черных шпильках, надетых второй раз за неделю, я промчалась, цокая каблуками, по проходу, зажимая в кулаке подол своего короткого черного платья. Мои сожженные солнцем ноги умоляли меня идти помедленнее, но я не могла. И не смогу, пока наконец не останусь одна и не сумею выплакать все это дерьмо.

– Биби, – окликнул меня откуда-то из центра часовни знакомый низкий голос.

Пробегая мимо, я краем глаза заметила этого засранца. Ганс был воплощением рок-звезды в узкой черной майке и черных джинсах, но девица в черном детском платьице, сидевшая возле него и прячущая лицо под длинными черными волосами, была воплощением суки, которой я бы с удовольствием врезала.

Снова.

Я пронеслась мимо Эми, Аллена, братьев Александер и Джульет, но она меня не заметила, потому что была слишком занята тем, что с возмущением смотрела на Эйтана Александера, которому, возможно, хватило наглости пристать к ней на похоронах.

Я примчалась к машине Кена, зажгла две сигареты и закурила их обе одновременно.

«Господи, Биби, успокойся уже».

Я расхаживала по парковке туда-сюда, кроша каблуками асфальт.

«Где, на хрен, этот засранец?»

Мои глаза и горло пылали, но я не собиралась плакать. Не буду, пока не отделаюсь наконец от Кена. Мне и так уже очень больно. Последнее, чего мне не хватает, так это сорваться в присутствии того, кто даже не пытается сделать вид, что ему не плевать.

Я взглянула на двери, откуда медленно начал вытекать поток пар с красными глазами. Пожилые пары, юные пары, пары геев, обычные пары. Все они держались за руки, шли под руки, прижимались друг к другу, давая и получая друг от друга необходимую поддержку.

Я их всех ненавидела.

Особенно ту парочку, которую обнаружила в прошлом декабре у себя в кровати.

Когда Ганс с Девой-Готом вышли из церкви, они немедленно отыскали меня глазами. Она застыла на месте, но он продолжил шагать, направляясь прямо ко мне.

«Блин. Не сейчас. Черт возьми».

Мое сердце забилось, как у загнанного кролика. Я смотрела, как Ганс танцует через парковку на своих длинных, тощих ногах. За время наших отношений он похудел из-за развившейся привычки к наркотикам, но с тех пор, как мы расстались, он, кажется, и вовсе слетел с катушек. Его лицо было запавшим. Когда-то узкие джинсы держались только на клепаном ремне. И он начисто сбрил всю свою такую секси-копну черных волос.

В последний раз, когда я видела Ганса, я пошвыряла в его голову все, что было у нас в доме. С тех пор прошло четыре месяца, но мое желание сорвать с себя шпильки и швырнуть ему в лицо никуда не делось.

А также желание подбежать к нему, и чтобы он обнял меня, пока я буду плакать.

– Эй! – Ганс поднял руки, как бы сдаваясь. Его темные брови сошлись домиком над джинсово-синими глазами, полными раскаяния. – Я знаю, что ты все еще сердишься. Но я просто хотел подойти и сказать, что мне очень жаль… Насчет Джейсона. Я знаю, что вы дружили.

Я стиснула зубы, не в силах сказать ни слова из-за комка в горле, но дрожащий подбородок выдал меня.

– Черт. Эй, это ничего. – Ганс раскрыл руки, и раз – я снова оказалась в них.

В руках у Ганса было не так хорошо, как в руках у Кена. Ганс был слишком длинным и слишком тощим. Его объятие было слишком слабым, и он пах куревом, а не чистым бельем. Но я смогла там заплакать. Гансу нечего было мне предложить, кроме симпатии, и я забрала ее, как и все остальное из нашей квартиры.

– Ш-ш-ш. – Он слишком легко провел рукой по моей спине, и я задергалась. – Ой. Прости. Я забыл, что ты боишься щекотки.

«Он забыл».

Мое тело стало чужим для него, и его тело тоже казалось мне совсем незнакомым.

Отступив на шаг, я вытерла потекшую тушь под глазами и взглянула на двери похоронного дома, где теперь стоял Кен. Казалось, он разговаривает с Эми и Алленом, но его глаза были прикованы ко мне. Кивнув друзьям, он направился к нам, засунув руки в карманы и плотно сжав губы. Его машина позади меня мигнула фарами и пикнула.

– Спасибо, – всхлипнула я, вытирая нос рукой. – Я, э-э, мне пора.

Я шагнула назад, спотыкаясь и царапая асфальт каблуками, пока не нащупала дверцу машины и не распахнула ее. Как только я рухнула на пассажирское сиденье, Кен оказался за рулем рядом со мной. Он выглядел совершенно спокойным и невозмутимым – ни похоронами, ни видом своей девушки в объятиях другого человека, ни потеками туши у меня под глазами, ничем.

– Кто это был? – спросил Кен, переключаясь на заднюю передачу.

– Ганс, – буркнула я, сложив руки на груди и глядя прямо перед собой.

Когда Кен выезжал с парковки, я заметила, что Ганс садится в свой маленький черный «БМВ». Один.

«Похоже, они с Девой-Готом приехали порознь».

Эта мысль стала для меня небольшим утешением.

Я ждала, что Кен начнет ревновать, задавать мне всякие вопросы насчет моего высокого, покрытого тату экса, но он не стал. Я ждала, что Кен заметит, как я расстроена, может быть, спросит, все ли в порядке, но ни фига. Все, что он сделал, так это, не отрывая глаз от дороги, протянул руку и включил… чертово… радио.

Баба-а-а-ах!

Одним простым щелчком Кен, сам того не зная, взорвал бомбу, которая всю дорогу тикала на его пассажирском сиденье.

– Нет, – рявкнула я, протягивая руку и выключая радио. – Нет! Мы не будет сидеть тут и слушать чертову музыку, делая вид, что все хорошо. Все плохо!

– Брук…

Я повернулась лицом к нему. От ярости, кипящей в моих венах, у меня пульсировало в висках.

– Джейсон умер, а тебе наплевать!

Кен ничего не сказал. Он не спорил со мной, не защищался. Он просто стиснул свои квадратные челюсти, уставился вперед и положил последний кирпич в воображаемую стену между нами, полностью отгородившись от меня.

– Отлично, – вскинула я руки. – Ты не касался меня с тех пор, как мы узнали про Джейсона, а теперь ты и разговаривать со мной не будешь? Офигенно. Это так помогает, Кен. Просто не передать.

– Господи, Боже ты мой! Ну чего ты от меня хочешь? – наконец огрызнулся он.

«О, тронулись».

Я наклонилась вперед, приглядываясь к его яремной вене.

– Я хочу, чтоб у тебя были какие-то чертовы чувства! – зарычала я, дергая рукой в сторону Похоронного дома, оставшегося позади. – Я хочу, чтобы ты обнимал меня, когда мне грустно, и держал меня за руку на людях, и поднимал, и кружил в воздухе, когда я прихожу, просто потому, что ты, блин, рад меня видеть!

– Ну прости, что я такой дерьмовый бойфренд! – рявкнул Кен. Я шарахнулась в свое кресло. – Вот поэтому я и не завожу чертовых отношений! – Раздражение в его голосе исчезло так же быстро, как появилось. – Я не знаю, почему я не могу изображать всю эту сопливо-трогательную херню, которую ты хочешь, но я просто… не могу, и все. Я не знаю, что со мной не так. Может, я чертов аутист или что-то в этом роде.

Теперь пришла моя очередь сидеть молча.

«Аутист? Кен? Нет».

Я мысленно пробежалась по списку расстройств из своей курсовой по клинической психологии. Симптомы. Возраст проявления. Прогноз. Методы оценки. Я-то решила, что Кен просто козел, но может, тут было что-то большее. Расстройство аутистического спектра? Расстройство личности? Реактивное расстройство привязанности? Я была почти уверена, что у этого упрямого козла было вызывающее оппозиционное расстройство.

– Я могу тебя протестировать.

В первый раз с начала нашей ссоры Кен поглядел на меня. Его брови были смущенно приподняты. Глаза насторожены и недоверчивы.

– Мне для диплома нужно сделать полное исследование пациента. Я могу провести его на тебе. Если хочешь. Но это займет довольно много времени. Полное психологическое обследование может длиться несколько недель.

Кен бросил взгляд на дорогу.

– А это поможет тебе в учебе?

– Да, поможет.

«Но в основном оно поможет мне разобраться, что за херня происходит в твоей голове».

Вздохнув, Кен снова поглядел на меня. На сей раз его выражение не было настороженным и недоверчивым. Оно было откровенно напуганным.

– Ладно.

Он кивнул и снова отвернулся от меня. Я заметила, как он сглотнул и как дернулся его кадык.

– Если это поможет.

19

Май 2003-го

Я поставила босые ноги Кену на колени. Мы работали, сидя бок о бок в его похожем на бункер офисе в кинотеатре. Там были бежевые стены, гадкий шершавый ковер, два стоящих рядом металлических стола и несколько металлических канцелярских шкафов, а по всем углам были рассованы свернутые киноафиши. После назначения на должность главного управляющего Кен, что очевидно, никакого ремонта тут не сделал.

Он покосился на мои ноги у себя на коленях, но ничего не сказал и снова углубился в расписание, или над чем он там в этот момент работал. Улыбнувшись про себя, я продолжила обсчитывать тест на IQ, который только что провела. Всякий раз, как Кен работал у себя в офисе в вечернюю смену, я устраивала ему какую-нибудь проверку. Это была его идея. После того как он запускал последний фильм, у него было два часа до закрытия кинотеатра, и этого было вполне достаточно, чтобы провести очередной тест.

Кен был страшно умным.

И, удивляясь полученным цифрам, я начала понимать, насколько он действительно умен.

– Кен?

– Ну? – ответил он, не отрываясь от экрана компьютера.

– Кажется, я тут неверно посчитала. Можешь проверить?

Я пододвинула к нему таблицу пересчета и показала, как найти возраст и необработанные баллы по вопросам, чтобы вычислить его невербальный IQ.

– Сто пятьдесят, – сказал он, возвращая мне таблицу и листок с данными.

Я заморгала.

– У меня вышло то же самое.

Пожав плечами, Кен вернулся к работе, как будто я не сказала ему только что, что он чертов гений.

– Кен! – Я сняла ноги с его колен, повернулась к столу, где лежала моя рабочая папка. Вытащив из нее заламинированный листок, я сунула его Кену прямо в лицо. – Ты видишь, что тут написано?

Кен приподнял бровь, отказываясь читать это вслух.

«Упрямый козел».

– Ухщ, – хмыкнула я, убирая лист. – Там написано: «Сравнительная психометрическая таблица». Ты видел колонку, озаглавленную «Стандарты баллов»? Какой там максимальный балл?

Он все еще не сдавался.

– Сто пятьдесят, засранец, – постучала я пальцем по таблице. – По этой сраной таблице у тебя максимальный невербальный IQ. Это зрительная память, математическая логика, пространственная ориентация…

Кен приподнял и опустил плечо.

– Ну да, мне дается математика.

– Нет, тебе не просто дается математика. – Я изобразила пальцами кавычки. – Ты чертов «Умница Уилл Хантинг». Почему ты до сих пор не работаешь в NASA?

Кен открыл было рот для очередного ехидного ответа, но я его перебила.

– И не говори мне, что это потому, что тебе не нравится их космическая программа. Я хочу нормальный ответ.

Закрыв рот, Кен уставился на меня.

– Почему ты работаешь тут? – спросила я, смягчая тон.

– Потому что я не пошел в колледж.

– А почему ты не пошел в колледж?

– Потому что ненавижу учебу.

– Почему ты ненавидишь учебу, если ты такой умный?

С каждым следующим вопросом я подвигалась на несколько сантиметров вперед.

– Не знаю. Я всегда ее ненавидел.

И с каждым ответом непроницаемая стена загадочности Кена становилась крепче и крепче.

– Ты даже в спорте был хорош. Ты мог получить столько стипендий.

– Не все должны идти в колледж, – сложил Кен руки на груди.

– Да, но люди с такими баллами должны. – Я постучала двумя пальцами по листу. – Ты типа обязан с этим что-то делать ради всего человечества. Ты, блин, мог бы найти лекарство от рака. – Я рассмеялась, вспомнив, что, чтобы лечить людей, их надо любить. – Ну… Или, по меньшей мере, изобрести какую-то офигенную экономическую программу, которая сможет ликвидировать национальный дефицит бюджета.

Это заинтересовало Кена. Он приподнял брови, но ничего не сказал. Стена была возведена. Так что теперь Кен мог прятаться за ней сколько угодно.

Я смотрела на него, как на паззл, в котором отсутствовала бо́льшая часть кусочков. Я тестировала его неделями, но все еще даже близко не подошла к тому, чтобы понять его.

– Кен, ну почему ты не пошел в колледж? – практически прошептала я, как будто обращалась к загнанному в клетку животному. – Почему бросил футбольную команду в старших классах? Почему не ходил на свидания?

«Ты же такой умный, красивый и спортивный. Почему ты все это разбазариваешь?»

– Мы же потому тут этим и занимаемся, да? – отрезал Кен, глядя на меня ледяным взором. – Чтобы ты могла сказать мне, что со мной не так?

– Эй! – Я протянула руку и прижала ее к его прекрасной щеке. Вечерняя щетина колола мою ладонь. – Насколько я могу судить, единственное, что с тобой не так, это ты сам.

Кен опустил глаза. Тень от его длиннющих соболиных ресниц упала на высокие скулы.

Я отметила тот факт, что в кои-то веки мое прикосновение скорее успокаивало его, чем раздражало.

Подкатив свой стул поближе, я потянулась и коснулась его губ своими губами.

– Тебе надо пойти в колледж, – прошептала я еще ласковее. – Ты просто подумай об этом, ладно? И если ты найдешь программу, которая тебе понравится, ты не будешь это ненавидеть.

Кен не ответил, поэтому я снова его поцеловала. И целовала до тех пор, пока он не ответил. До тех пор, пока не забыл про невидимую стену, которую построил между нами, и не затащил меня к себе на колени.

Тогда я протянула руку и расстегнула его ремень.

– Что ты делаешь? – спросил Кен с тревогой в голосе.

– Я забыла тебе сказать, – захлопала я глазами, стараясь казаться невинной, пока расстегивала его серые брюки. – Этот тест включает еще и оральную проверку.

Кен немедленно обхватил меня руками и оттолкнулся от стола ногой. Я завизжала. Мы прокатились через всю комнату, остановившись только возле двери. Кен протянул руку и, усмехнувшись, запер ее.

20

Двадцать, блин, один.

Вот как долго я уже живу на этой планете.

Считается, что в этот день надо пойти и ужраться вусмерть, отмечая, что ты наконец стал достаточно взрослым, чтобы покупать спиртное; но учитывая, что я начала свою карьеру пьяницы еще до того, как у меня начались месячные, вся прелесть демонстрации своего удостоверения личности официантке в «Багама Бриз» была для меня утрачена. Так что я решила утопить свою именинную печаль в «Фаззи», баре, где работала Джульет. Грязные пивные кружки и занозистые стулья гораздо лучше соответствовали моему дерьмовому настроению.

Сама не знаю, почему великие двадцать один воспринимались как пинок под зад. Может, я огорчалась, что алкоголь, один из самых любимых мной аксессуаров плохой девчонки, теперь переставал им быть. А становился обычным, законным аксессуаром взрослой тетки. И от этого мне было грустно. Может, я была в тоске потому, что не было Джейсона, с которым можно было бы отпраздновать. А может, ну может, я была в хреновом настроении из-за того, что встречалась с парнем, который не признавал дней рождения и за весь день даже рукой мне не помахал.

Это было как в Валентинов день. Я уговаривала себя, что ждать нечего. Что Кен не отмечает дней рождения, и, сколько ни дуйся, это ничего не изменит. Но, естественно, все это не помешало мне дуться как проклятой.

Я смотрела на людей, собравшихся в «Фаззи» вокруг кучи деревянных столов, которые мы сдвинули вместе, и попыталась ощутить в себе хоть какой-то энтузиазм – ну, или хотя бы признательность своим друзьям, которые приехали даже из Афин, чтобы отметить со мной – но… муэ-э-э. Аллен и Эми строили друг другу глазки, братья Александер приставали к официанткам, Кен усиленно пытался отговорить свою сестру от инвестиций в свободный от налогов аннуитет – что бы это ни было, а Джульет была на пути из бара с очередным отвратительно девичьим напитком, который сделал мне Зак.

– «Секс на пляже» для именинной сучки, – пробормотала Джульет мне на ухо, плюхая бокал на стол передо мной. – Не могу поверить, что ты уже совсем выросла. – Протянув руку, она взъерошила ровное каре, на укладку которого я потратила добрый час.

Хлопнув ее по руке, я разгладила волосы ладонями.

– А я и выросла.

– Еще как выросла. – Подняв руку, Джульет начала считать, загибая длинные тонкие пальцы. – Ты почти закончила колледж. Ты практически живешь с Кеном. Ты достаточно взрослая, чтобы покупать спиртное… – Джульет всхлипнула и сделала вид, что утирает слезу со своего подведенного глаза без ресниц. – А кажется, я только вчера учила тебя, как надо нюхать.

Я закатила глаза.

– Ты типа на полгода старше меня.

Джульет собралась было ответить, как вдруг огромный плюшевый медведь обхватил меня сзади руками за плечи.

– Как дела, худышка?

От этого знакомого голоса мое лицо впервые за день расплылось в улыбке. Я вывернула шею и обнаружила, что мне улыбается мой любимый коллега.

– Ты пришел! – заверещала я, поворачиваясь на стуле и привставая, чтобы обнять своего накачанного приятеля.

Джульет кашлянула.

– Джулс, – повернулась я к ней, одной рукой продолжая обнимать Джамала за шею. – Это Джамал. Джамал, это Джульет, моя лучшая подруга.

– Какого хрена, Би? – огрызнулась Джульет. На секунду я решила, что она действительно злится, но ее выдала улыбка. – У тебя что, есть другие черные друзья? И когда ты собиралась рассказать мне об этом?

– Господи, я тебя ненавижу, – пробормотала я, отпуская Джамала, чтобы закрыть лицо руками.

– Вот и я говорю, – хихикнул Джамал, подходя и садясь на свободный стул рядом с Джульет. – А я-то думал, я особенный.

И эти двое начали шутить и смеяться надо мной, пока я возилась с отвратительно сладкой мешаниной в своем бокале. Все за этим огромным столом счастливо разбились на парочки и занялись болтовней. Кроме меня.

Схватив свою сумку со стола, я по локоть залезла в нее в поисках чего-нибудь интересного. Я надеялась на пачку сигарет, ну, или на набор метательных ножей, но вместо этого моя рука наткнулась на жужжащий, вибрирующий телефон.

За десятую долю секунды я угадала, кто это звонит, даже не глядя на высветившийся номер. Я уже получила свой традиционный, состоящий из пиццы и кривого домашнего именинного кекса обед с родителями, бо́льшую часть которого, как всегда, скормила собаке – так что я знала, что это не они. Все мои близкие друзья сидели от меня в радиусе пяти метров, так что я знала, что это не они. Я была совершенно уверена, что Ганс уже позабыл о моем дне рождения, а Харли все еще был в тюрьме.

Но Рыцарь… Рыцарь никогда ни хрена не забывал.

– Пойду, покурю, – буркнула я, отодвигая стул от стола.

Кен повернулся ко мне и взглянул на уже замолчавший телефон у меня в руке. Подняв глаза к моему лицу, Кен сказал:

– Ты можешь курить и тут. – Его тон был обвиняющим. И он соответствовал его точеному каменному лицу.

– Не хочу, – огрызнулась я, запихивая под стол скрипучее старье, на котором сидела.

«Господи, что ж я такая сука. Кен не сделал ничего плохого».

«Вот именно. Это твой день рождения, а Кен не сделал ничего. Вообще. Рыцарь хотя бы все еще звонит тебе в твой день рождения».

«Ага, звонит и только орет на меня».

«Вот именно».

Я распахнула входную дверь, весившую больше, чем я сама, и снова почувствовала, как телефон завибрировал у меня в руке, что означало, что Рыцарь оставил сообщение. Прислонившись к кирпичной стене, я уставилась на экран, думая, прослушать его или стереть. Обычно я стирала их так быстро, как будто обезвреживала бомбу. Но сейчас мне было особенно тошно.

Когда мой палец нажал на кнопку play, я услыхала звук мотора мотоцикла, ревущего где-то на улице. Ахнув, я поглядела вперед, и в моем стянутом ужасом горле застрял сдавленный вскрик – на парковку въезжал дядечка средних лет с пивным пузом, на стареньком «Харли-толстяке». Я огляделась по сторонам в поисках сумасшедшего бывшего десантника в мотошмотках, но увидела только подвыпивших студентов в майках-поло, заправленных в шорты-хаки.

«Ты в порядке».

«Его тут нет».

«Ты в полном порядке».

«Его тут нет».

Но я, очевидно, не ощущала себя в безопасности, потому что, взглянув на телефон, вдруг поняла, что сжимаю в другой руке свой газовый баллончик.

«Удалить».

Я как раз запихала все обратно в сумку и успела выровнять дыхание почти до нормы, когда дверь рядом со мной снова распахнулась.

Татуированный, с ирокезом, делающий фруктовые коктейли Зак вышел наружу с улыбкой на множество мегаватт.

– С днем рождения, убийца.

«Убийца». Очень подходяще, с учетом моего настроения.

– Спасибо. – Я снова вытащила из сумки пачку сигарет.

Искра из зажигалки Зака вылетела в тот же момент, как я засунула сигарету в рот. Улыбнувшись, я опустила кончик сигареты в огонь.

– Ну, это и есть тот парень, а? – кивнул Зак на дверь, пока я затягивалась.

– Какой парень?

– Парень, который приглашает тебя смотреть кино.

Я фыркнула, выпуская дым из ноздрей, как дракон.

– Ага. Это он. Как выяснилось в конце концов, он не гей.

– Ты выиграла, – пожал плечами Зак. – Он – серийный убийца.

Я рассмеялась, хоть и не сильно. Но это было хорошо.

– Кстати, об убийствах, эта твоя подружка каждый день пытается придушить клиента.

– Ну да, – ухмыльнулась я. – Дай знать, когда надо будет прятать труп.

– Без обид, но не похоже, чтоб от тебя была большая помощь. – В желтом свете фонарей на тротуаре в глазах Зака, скользнувших по моему телу, мелькнули золотые искорки.

Я покраснела и снова затянулась, чтобы скрыть свой интерес.

– Может, мне и не хватает грубой силы, но я компенсирую это лидерскими качествами, – выпустила я дым. – Я отлично умею руководить.

Зажав сигарету в зубах, он протянул в мою сторону мощную татуированную руку.

– Отлично. Вы приняты.

Я с улыбкой вложила в нее свою вечно ледяную ладошку.

– Специальный управляющий похоронными делами Биби к работе готова.

Зак задержал мою руку на пару секунд дольше, чем положено просто приятелю, и я с отвращением отметила, какой восторг это вызвало у меня. А еще больше я ненавидела то, что мой собственный парень не смотрел на меня и не касался меня так, как это только что сделал бармен Зак.

Наконец отпустив мою руку, Зак вздохнул и отшвырнул окурок сигареты.

– Ну, мне пора обратно. Ты докурила?

Я кивнула и подняла то, что еще осталось от моего «Кэмела».

– Почти.

Через секунду дверь за барменом захлопнулась. Я сделала долгий дрожащий выдох, надеясь, что вместе с ним улетучится часть моей вины.

«Лучше бы мы пошли в чертов „Багама Бриз“».

Сделав последнюю затяжку, я бросила окурок на тротуар и раздавила его своим старым, потрепанным бойцовским ботинком. Собрав все силы, я потянула за ручку тяжелой дубовой двери, отделяющей меня от друзей, но на сей раз она как-то слишком легко распахнулась. Я отлетела назад, а из нее вышел Кен, внося в жаркий влажный воздух волну прохлады.

– Ты тут в порядке? – спросил он, подозрительно глядя, как я привожу себя в порядок.

– Ага, нормально. – Я выпрямилась. – Я как раз уже шла обратно.

– Что ты до сих пор тут делаешь? Народ уже спрашивает, куда ты пропала.

– Сдерживаюсь, чтобы не побить тебя. – Когда я поняла, что сказала это вслух, у меня широко распахнулись глаза. Надо думать, весь этот «Секс на пляже» наконец пробрал меня.

Ухмыльнувшись, Кен приподнял бровь.

– Я не против.

– Фу ты, – прорычала я, закатив глаза. – Так ты что, нарочно злишь меня, чтобы я тебя стукнула? Кен, это мерзко.

– Злю тебя? – Тень его улыбки исчезла. – Что я на этот-то раз сделал?

– Ничего! – заорала я, вскидывая руки. – Ничего! В том-то и дело! Это мой двадцать первый день рождения, и ты не сделал ничего! Ничегошеньки! Ни вечеринки. Ни торта. Ни подарков…

– У меня есть для тебя подарок.

Я замерла на полуфразе и уставилась на него.

– Что?

Кен сунул руку в задний карман своих темно-серых штанов и вытащил белый конверт.

– У меня есть для тебя подарок. Я хотел подождать и отдать его, когда мы вернемся домой, но… – Кен нахмурился. – Вот.

Нахмурившись, я взяла у него конверт. Перевернув его, я увидела слово «Брук», написанное спереди мелким, корявым почерком Кена.

Я только хотела, чтобы он как-то отметил мой день рождения, но теперь у меня в руках был подарок. Мне вдруг стало страшно его открывать. Я практически видела, как у нас над головой пляшут в воздухе мои надежды. Они были слишком высоки. А что, если там внутри нет ничего, кроме купона на бесплатный салат в «Руби Тьюздей»? Мне придется убить Кена, а потом возиться, руководя тем, как Джульет с Заком будут закапывать труп в мой день рождения, а ведь никому неохота надрываться в собственный день рождения.

Кен стоял, серьезный и молчаливый, пока я заставляла себя открыть клапан. Я улыбнулась, хотя это скорее напоминало гримасу, сунула руку внутрь и вытащила какую-то глянцевую, яркую брошюру.

«Что за херня?»

Перевернув, я прочитала на обложке:

ЕВРОПЕЙСКИЕ КРУИЗЫ

10-ДНЕВНЫЙ ТУР ПО БРИТАНСКИМ ОСТРОВАМ

АНГЛИЯ – ИРЛАНДИЯ – УЭЛЬС

Я не могла вздохнуть. Я не знала, что происходит, я только знала, что ни хрена не могу дышать.

– Ты сказала, чтобы я взял бы тебя с собой, когда в следующий раз поеду в Европу. Ну, вот…

Подняв глаза, которые, наверное, выкатились у меня из орбит от кислородного голодания, я лихорадочно всматривалась в лицо Кена в поисках сарказма. Не может быть, чтобы он говорил всерьез. Но твердая линия его рта заявляла, что он даже серьезней, чем сердечный приступ, который вот-вот у меня случится.

Я раскрыла брошюру и почувствовала, что мои глаза щиплет от слез; я глядела на картинки с доски моих мечтаний – Тауэр, Букингемский Дворец, Биг Бен, Стоунхендж, маленькие домики с черепичными крышами и белыми пушистыми овечками вокруг, ровные зеленые холмы и каменистые берега Ирландии, пабы на улицах Дублина и место, попасть куда я хотела больше всего на свете, – Замок Бларни.

– Это просто находка. – Голос Кена слегка дрогнул.

Я поглядела на него блестящими глазами, молясь, чтобы он не сказал мне, что это дурацкая шутка.

«Пожалуйста, не прикалывайся надо мной, – молила я. – Только не прикалывайся».

Кен сделал вдох.

– Я знаю, что ты берешь летние курсы, и я не хотел, чтобы ты пропускала учебу, так что… Тур будет только в следующем мае. Когда ты закончишь университет.

Я моргнула.

«В следующем мае».

Я сглотнула.

«В следующем. Мае».

– Кен! – Я снова моргнула, стряхивая одну большую, здоровую, огромную слезищу с глаза. – Но это же почти через год.

– Ну да, – улыбнулся он. – Мы можем считать это твоим деньрожденным подарком и на будущий год тоже.

Я рассмеялась. Нет, я закашлялась и зарылась лицом ему в грудь.

Кен неловко обхватил меня за плечи, пока я плакала, икала и хихикала, уткнувшись в него.

– А может, заодно и на Рождество, и на выпускной, раз уж мы об этом, – предположил он, видимо расслабляясь в моих объятиях.

– И на святого Валентина? – хихикнула я, косясь на его квадратную упрямую челюсть.

Ровный рот Кена приподнялся с одной стороны, и я догадалась, что он сейчас скажет.

– К чертям святого Валентина.

Я улыбнулась.

«Точно. К чертям святого Валентина».

21

«С днем рождения вас. С днем рождения вас. С днем рожденья, Кен и Челси. С днем рождения вас!»

Спустя неделю я сидела в парадной столовой мистера и миссис Истон, а хозяйка дома выносила роскошный белый, сделанный на заказ именинный торт. Она поставила его в центре стола, стараясь не помять старинную кружевную скатерть, и улыбнулась своим взрослым детям. Я рассмеялась про себя, глядя на то, как Кен стоял, скрестив руки на груди, и упрямо отказывался помогать сестре задувать их общие именинные свечи.

Но, когда вся торжественная суета закончилась, Кен помог своей маме нарезать торт и раздать всем тарелки.

Я увидела, что у меня нет вилки, и прошла на кухню, где мистер Истон наливал себе в стакан холодный чай из кувшина, стоящего на столе.

– Чем я могу вам помочь, мисс? – спросил он с очаровательным, как в фильме «Унесенные ветром», южным акцентом, которого больше нигде не услышишь.

– Мне просто нужна вилка. Пожалуйста, – улыбнулась я.

Мне нравились родители Кена. Они были настолько же консервативными и традиционными, насколько мои были эксцентричными и необычными, но они все равно приветливо относились ко мне, невзирая на мои бордовые волосы, плохие манеры и тот факт, что я, совершенно очевидно, спала с их сыном до свадьбы.

– Вот она. – Мистер Истон открыл ящик и вытащил оттуда серебряный столовый прибор. – Знаешь, – сказал он, косясь в сторону гостиной и понижая голос, – когда Кен родился прямо в день рождения Челси, я так расстроился. Я думал, каждому нужен свой день рождения. Но потом Кен решил не праздновать, и получилось, что у Челси есть свой день рождения. И это как-то грустно. Это вот первый раз, когда мы видим его на его дне рождения, за… господи… четыре или пять лет.

– Правда? – прошептала я, распахнув глаза и забирая у него вилку. – А почему он не празднует?

Мистер Истон пожал плечами.

– Не могу сказать точно, но думаю, это связано с тем, что он ненавидит быть в центре внимания. Он стеснительный, Кен. Когда он был маленьким, он прятался в капюшоне своей кофты всякий раз, как забивал мяч, потому что терпеть не мог, что на него все смотрят.

Засунув кончик вилки в рот, я потянулась к нему, впитывая каждое слово.

– Но вы-то его семья.

– Я знаю. Это звучит довольно глупо, правда? – Мистер Истон выглянул в столовую и кому-то кивнул. – Тише, – прошептал он. – Миссис смотрит на меня с выражением. Лучше нам вернуться туда. – Он взглянул на меня и добавил: – Я только хотел поблагодарить тебя. Уж не знаю, как тебе это удалось, но мы очень рады видеть нашего мальчика дома в его день рождения.

Следуя за более старшей, мягкой и седой версией Кена обратно в столовую, я не могла убрать с лица улыбку. Я действительно что-то сделала? Я исправляю его?

За тортом мы вели приятную светскую беседу, после чего «перешли в гостиную на чашечку кофе». Я вошла в гостиную и с ужасом увидела там не одно, не два, а типа восемь роскошных кресел. Два клетчатых – тут, два кожаных – там, два – возле телевизора…

«А где диваны?»

«Почему у них нет диванов?»

Все расселись, расположившись как минимум в паре метров друг от друга, и начали пить кофе из миниатюрных чашечек с блюдцами.

Кроме нас с Кеном, мы пили воду.

– Какая жалость, что Бобби не смог уйти с работы, чтобы присоединиться к нам, – сказала миссис Истон.

– Ничего. На выходных он везет меня в поездку-сюрприз в честь моего дня рождения. – Мы с Кеном обменялись понимающими взглядами, а Челси покраснела.

Бобби собирался сделать ей предложение в Диснейленде. Почему именно там, я представления не имела. Может, потому что произвести впечатление на кого-то из Истонов можно только в «самом счастливом месте на Земле».

– Брук…

«О, черт. Это ж она со мной…»

Выпрямившись, я уставилась на миссис Истон, как ученик, которого вызвали к доске.

– Кен сказал, что ты учишься в Университете Джорджии на школьного психолога? Это верно?

– Угу. – «Черт». – В смысле, да, мэм. На будущий год я иду в аспирантуру.

– И сколько же лет нужно учиться, чтобы стать школьным психологом? – спросил мистер Истон, глядя на меня поверх маленьких круглых очков.

– Семь. – «Сэр! Скажи – сэр!» – Семь лет, сэр. Мне осталось еще четыре.

– И тогда ты будешь самой образованной в семье, – улыбнулся мистер Истон, не понимая, какой совершает промах, но все женщины в комнате затаили дыхание и посмотрели на Кена.

Особенно я.

Из-за чего Кен, естественно, встал и вышел из комнаты.

«…Он ненавидит быть в центре внимания. Он стеснительный, Кен».

Родители Кена тоже поднялись, и, разглаживая складки на своих выходных нарядах, проводили нас до двери.

– Было очень приятно познакомиться, Брук, – сказала миссис Истон, вежливо улыбаясь.

Она была учительницей, как моя мама, но в отличие от мамы, которая преподавала в переполненной бедной общественной школе, где ей позволяли носить на работу «биркенштоки» и выцветшие футболки, миссис Истон выглядела так, как будто работала в дорогой частной школе, где учителям разрешалось бить учеников линейкой по пальцам.

– И мне тоже, – просияла я, с готовностью раскрывая руки для объятия, которого, естественно, не последовало.

Когда миссис Истон поняла, что я собираюсь сделать, ее глаза расширились от ужаса, а руки прижались к бокам. Покраснев, я опустила руки, и повернулась к мистеру Истону.

Нахмурив брови, словно не зная, как со мной поступить, папа Кена поднял руку и похлопал меня по плечу. Дважды.

– Ну, хорошей вам дороги.

– Э… Спасибо, что пригласили меня, – сказала я, отвлекаясь на Кена, который где-то там, на краю моего поля зрения, повернулся и пошел вниз по ступенькам, даже не попрощавшись. – Торт был прекрасным, – промямлила я, спускаясь по лестнице задом наперед. – С днем рождения, Челси! – крикнула я в сторону дома, прежде чем повернуться и поспешить за Кеном.

Он как раз открывал пассажирскую дверцу, и я нырнула на сиденье.

– Что это была за фигня? – спросила я, когда он завел мотор и задним ходом выехал на улицу.

– Какая фигня?

– Эта! – махнула я рукой в сторону его родительского дома. – Ты взял… и ушел! Вы даже не обнялись, не сказали «Я тебя люблю» или что-то в этом роде?

Кен пожал плечами, переключая передачу.

– Мы так не делаем.

– Как это, «мы так не делаем»? – не поняла я.

Кен раздраженно поглядел на меня.

– Вы что, не обнимаетесь?

– Нет.

– Никогда?

Кен посмотрел предупреждающе.

– Господи. – Я потрясенно откинулась на спинку сиденья.

«Все эти кресла».

С болью в сердце я подумала о маленьком Кене, растущем в этом доме. Без диванов, на которых валяться и обниматься. Без прикосновений. Без щекотки.

– Но они хоть говорили, что любят тебя?

Не отводя взгляда от дороги, Кен поджал губы.

– Возможно.

– Возможно? – ахнула я. – Ты что, даже не помнишь?

Кен бросил на меня короткий резкий взгляд.

– Это не так важно. Они хорошие родители. Ясно?

– Да-да. Конечно. – Я подняла руки. – Они очень милые, и…

– Если что-то не так, как ты привыкла, это еще не значит, что оно плохо, – оборвал меня Кен. Он никогда раньше не перебивал меня.

Я повернулась к нему лицом.

– Прости. Я знаю, это твои родители, и они чудесные люди, но получается, что ты прожил всю жизнь, не слыша слов «Я тебя люблю»… Это совершенно ужасно неправильно.

Не отрывая глаз от дороги, Кен не произнес больше ни слова. Было совершенно ясно, что эта тема больше не обсуждается.

Я не сказала ему «Я тебя люблю», глядя сбоку на его прекрасное бесстрастное лицо, но я думала об этом.

Я думала об этом изо всех сил.

22

Июль 2003-го

Не знаю, почему в тот день я оказалась дома. Я старалась бывать там как можно меньше с тех пор, как увидела Рыцаря под окном своей спальни. Но почему-то в тот день я сидела в своей комнате наверху, куря одну за другой и делая наброски Эйфелевой башни, которую я хотела нарисовать для стены с французскими картинками у Кена. Вдруг я услыхала телефонный звонок. И это был не мой телефон – не милое чириканье «ду-у-у-удл-ду-у-удл-ду-у-удлду-у-у». Нет, это был громкий звонок домашнего телефона, от которого мне хотелось спрятаться под одеяло и заткнуть уши.

– Мам! – крикнула я, не вставая с кровати. – Ты возьмешь? Я занята.

«ДЗы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ыНь!»

– Мам!

«Да черт возьми».

Я бросила карандаш и, пробираясь мимо куч гансова барахла, напиханных в мою крошечную спальню, добралась до пластиковой беспроводной трубки, висящей на стене возле моей кровати.

– Алло? – пропыхтела я.

– Привет, Скутер, – ответил мой папа. – А мама дома?

– Ага, сейчас, – сказала я, спотыкаясь о гитарную подставку и ударяясь башкой о свисающую с потолка медную сковородку. Вырвавшись в коридор, я зажала трубку рукой и заорала изо всех сил: «Мам!»

Но в ответ услыхала только тихий кашель откуда-то снизу.

А потом стон.

– Пап, погоди секунду.

Держа телефон в одной руке, я слетела с лестницы, едва касаясь перил.

– Мам?

Повернув за угол прихожей, я завертела головой по сторонам и вдруг увидела пару ног, лежащих на линолеуме кухни.

Одна – в ботинке. Другая – без.

– Мам! – Я кинулась туда и обнаружила маму, лежащую без сознания на полу кухни.

Падая, она уронила стул, а ее голова попала в миску с кормом Ринго.

Я кинулась к маме, приподняла ее голову, отодвинула миску, а мама закашлялась, сглотнула и поглядела на меня широко раскрытыми испуганными глазами.

– Мам? Что случилось? Ты в порядке?

Ее рот с трудом приоткрылся и закрылся снова, но, кроме раздраженного хрипа и стонов, из него не вырвалось никаких звуков.

– Ты можешь пошевелиться? Сожми мою руку. – Схватив ее холодные пальцы, я ощутила слабое пожатие. – А этой рукой? – Я потянулась к другой руке, прижатой весом тела к боку, и высвободила ее.

Ничего.

– Мам, сожми мою руку.

Ничего.

«Черт!»

Я осторожно опустила ее голову обратно на пол и собралась звонить в 911.

– Скутер? – сказал папин голос из телефонной трубки, которую я бросила на кухонном полу. Я совсем забыла, что он ждал меня.

Я схватила трубку.

– Пап! Кажется, у мамы случился удар!

– Звони 911, я встречу вас в больнице. – Я никогда не слышала, чтобы он так властно разговаривал. – И, Скутер, не смей там плакать. Ты поняла? Ты напугаешь маму.

– Хорошо, – кивнула я, чувствуя, как при взгляде на моего самого любимого на свете человека, лежащего на полу, парализованного и не способного сказать ни слова, у меня начинает дрожать подбородок. – Не буду.

Парамедики примчались мгновенно; я все еще разговаривала с диспетчером 911, когда они постучали в дверь.

Я не помню, как ее грузили на носилках в машину. Не помню, как ехала за ними в больницу. Не помню, сколько времени понадобилось папе, чтобы добраться туда.

Все, что я помню, это то, что единственное слово, которое мама смогла произнести, лежа там в ожидании врача, было «Брук».

И еще «дерьмо». Она еще смогла выговорить «дерьмо».

Благодаря курсовой работе по нейропсихологии я знала, что у мамы сейчас афазия Брока. Это состояние, когда тромб возникает в той части мозга, которая отвечает за превращение мыслей и чувств в слова и предложения. А причина, почему люди с афазией Брока все же способны ругаться, состоит в том, что эти слова хранятся у нас в другой, более примитивной, части мозга.

И то, что моя мама хранила мое имя там же, где слова «сука» и «жопа», показалось мне совершенно естественным.

Врачи сказали нам, что маме исключительно повезло, что я сумела доставить ее в больницу так быстро. Как они обнаружили, прошло не более двух часов с момента инсульта, а это означало, что она с большой вероятностью сможет полностью восстановиться после лечения. Я должна была радоваться, но, честно говоря, чувствовала себя хреновой дочерью. Если бы не папин внезапный звонок во время обеденного перерыва, моя мать могла бы пролежать на полу несколько часов, получив непоправимые повреждения мозга, пока я сидела в своей комнате, занятая собой, куря, рисуя и страдая по парню.

Моя мама верила в ангелов-хранителей, так что я молилась ее ангелам, чтобы они помогли ей поправиться.

«Пожалуйста, – просила я, пока врачи увозили ее, чтобы сделать то, что могло вернуть ее нам. – Если она поправится, я буду лучше стараться. Буду проводить с ней больше времени. Клянусь. Мы будем ходить в музей, запишемся на йогу, мы наконец научимся играть в пинг-понг – все, что она захочет. Пожалуйста. Только дайте мне еще один шанс».

После операции нужно было только ждать. Папа сказал, что я буду дежурить первой, потому что ему надо вернуться домой и погулять с собакой. Я знала, что он имеет в виду. Ему надо было вернуться домой и надраться, потому что он не выносил трудности, ненавидел больницы и у него зашкаливала тревожность.

Я просидела возле нее всю ночь, откинувшись в этом богоспасаемом кресле, глядя одну из четырех программ больничного телевидения и проверяя во время рекламных перерывов признаки жизни у мамы. Медсестры приходили и уходили. Писали что-то на табличке у ее изголовья и стирали это. Приносили подносы с едой и уносили их нетронутыми. И все это время моя мама спала.

Папа появился уже сильно после восхода солнца, он был в темных очках и со стаканом кофе.

«Хорошо, – подумала я. – Ты выглядишь так же, как я себя чувствую».

Я оставила его рядом с мамой без уверенности, что она сможет когда-либо снова позвать его по имени, и уехала. У меня было лишь одно место в жизни, где мне хотелось оказаться, и я не могла дождаться, когда попаду туда.

Я позвонила Кену ночью из приемного покоя больницы и рассказала, что случилось. В этот момент он был на работе, так что мы не могли толком поговорить, но он сказал, что ему очень жаль, и предложил помочь, если мне что-то понадобится.

Ну и мне понадобилось. Мне понадобилось, чтобы он обнял меня, ведь мне так плохо.

Я остановилась возле дома Кена и, задумавшись, сняла ногу с педали сцепления, отчего моя машина вся затряслась и заглохла со страшным скрежетом. И тут я поняла, что мне действительно плохо. Мне надо было поспать. Поесть. Выпить. Поплакать. Мне был нужен Кен. Причем прямо сейчас, немедленно.

Прежде чем я сумела открыть красную входную дверь, моему измученному, вздрюченному, убитому организму потребовалось три попытки на то, чтобы вставить в замок нужный ключ. Войдя, я в ужасе застыла на месте, увидев Кена сидящим слева от дивана и глядящим по телевизору утренние новости – в новехоньком долбаном откидном кресле.

Мой рот наполнился желчью.

«Кресла».

«Кресла».

«Целая комната кресел».

«Вот как оно начинается».

«Кен больше не хочет, чтобы я к нему прикасалась».

«Вот же диван. Это мое место».

«А у Кена теперь новое место. Отдельное. В ДОЛБАНОМ КРЕСЛЕ».

– Откуда это, на хрен, взялось? – указала я рукой на его новейшее приобретение.

– Ну… – Кен наклонил голову и приподнял бровь. – В «Лейзи-Бой» была летняя распродажа, и я…

– Ты слышал, как я пытаюсь войти? – рявкнула я, маша рукой в сторону двери. – И просто вот так и сидел?

Кен посмотрел на меня с выражением. С долбаным выражением, которое говорило: «Я собираюсь отвечать тебе только коротко, потому что ты взвинчена и не признаешь никаких резонов».

– У тебя есть ключ. Я не думаю…

– Неважно! – перебила я его, проходя в кухню и швыряя сумку на стол. Нагнувшись над раковиной из нержавейки, я поочередно то пила прямо из-под крана, то плескала себе водой в лицо. Когда я закрыла кран и вытерлась, то, обернувшись, обнаружила, что в кухне пусто.

Ворвавшись обратно в гостиную, я уставилась на этого засранца в коричневом кожаном кресле. Он выглядел свежим и отдохнувшим, в чистой майке и спортивных штанах. Он выглядел как гад, которому совершенно насрать на то, что его девушка не спала всю ночь, бегая по больнице и волнуясь, что ее мама может никогда больше не заговорить и не сделать ни единого шага.

– Ну и чего? Начинаем все снова-здорово? – вопросила я, упирая руки в свои тощие бедренные кости.

– Что начинаем? – нахмурил брови Кен, словно бы не имея ни малейшего представления, по какому поводу я могу быть расстроена.

– Снова играть в игру, когда я действительно, на хрен, чем-то всерьез расстроена, – я сморщилась, – а ты отстраняешься от меня как можно дальше до тех пор, пока все это не кончится. – Мой голос сорвался. Плотину прорвало. Плотину, которая сдерживала мои эмоции из-за маминого инсульта, но рядом со мной не было никого, кто мог бы помочь мне построить плотину заново.

Я стояла посреди гостиной Кена, захлебываясь рыданиями, а он старался осознать, что, блин, со всем этим можно поделать.

– Брук…

– Заткнись! – выкрикнула я, закрывая лицо руками.

И Кен не только заткнулся, но еще и встал, и вышел, на хрен, из чертовой комнаты.

Когда он ушел, мой плач перешел от тихих всхлипываний в жалобный вой. Я скорчилась на диване, поджав коленки к груди, и обнимала сама себя, пока наконец не заснула.

Я проснулась от звонка своего телефона. На улице было еще светло, но Кена нигде не было видно.

Влетев в кухню, я ответила на едва ли не сотый звонок.

– Скутер! Мама очнулась и говорит, не переставая. Правда, она болтает, как пьяный пират, – хихикнул папа. На заднем плане мама бормотала что-то малоприличное. – Но доктора говорят, что через несколько дней она будет совсем в норме.

– Как здорово, пап. – И я действительно так думала, хотя наверняка мой голос звучал не так радостно.

– Скутер, ты в порядке?

– Ага. Прости. Ты меня разбудил, так что я слегка в отключке.

– Ну ладно, ты прогуляй Ринго и давай греби сюда, захватив по дороге какую-нибудь пиццу. Мама сказала сестре, что тутошняя еда на вкус, как собачье дерьмо. – И он снова хихикнул.

– Ладно, – зевнула я. – До скорого.

Кидая телефон в сумку, я заметила лежащий рядом с ней блокнот, на верхнем листе которого была записка.

«Брук,

Мне надо на работу. Мне очень жаль, что такое случилось с твоей мамой. Надеюсь, она будет в порядке.

Кен».

Схватив ручку, лежавшую совершенно параллельно блокноту, я вырвала листок с запиской и написала в блокноте свою.

«Дорогой Кен,

Иди на хрен.

Вместе со своим креслом.

ББ».

Потом я вырвала из блокнота второй листок, смяла их оба и швырнула в помойное ведро в гараже.

23

Эту ночь я у Кена не ночевала. И следующую тоже. И еще одну. Мы несколько раз говорили по телефону, но наши беседы были скомканными. Кен не извинился за то, что был эмоционально отчужден, а я не извинилась, что наорала на него. Он спросил, не хочу ли я приехать или, может быть, поужинать вместе, но я наврала, что должна ухаживать за мамой. На самом деле с ней все было хорошо. Она пока восстановилась не на все сто процентов, но дело шло к этому.

Мне же, напротив, было плохо.

После похорон Джейсона мне казалось, что у нас с Кеном случился своего рода прорыв. Казалось, что он начал открываться, начал впускать меня. Казалось, что он старается. Но после маминого удара у меня появилось чувство, что мы оказались там же, где начали.

Кен продемонстрировал, что может быть рядом со мной во всех смыслах, кроме одного. Я думала, что смогу исправить это единственное упущение, но вот спустя месяцы выяснилось, что я даже не определила его причину.

Так что у меня не только были уродские отношения, но я еще, кажется, оказалась довольно хреновым психологом.

«Ну, охренеть».

Мой режим вернулся в привычный цикл «работа – учеба – сон – учеба – уроки – сон», как было в то время, когда Кен был еще просто Пижамой. Мои волосы снова вернулись к своему кудрявому/лохматому состоянию, что и раньше, только теперь они были длиной до плеч. Я поняла, что могу собирать их верхнюю часть в неопрятный пучок на макушке, и решила «Черт с ним», достала свои старые заколки и сбрила на хрен всю нижнюю часть, не попадающую в пучок.

Я обещала маме, что не буду снова брить волосы, если смогу содержать их в таком гладком и прямом виде. Но я не смогла. Очевидно, я ничего не могла содержать в порядке достаточно долго.

В ту ночь я уже несколько часов пыталась готовиться к экзамену по поведенческой психологии, но мой мозг совершенно отказывался со мной сотрудничать. Мои глаза снова и снова пробегали по знакам на листе, просто восхищаясь видом букв, а мозги в это время разбегались по миллиону различных направлений.

«Что, и вот это теперь моя жизнь?»

«Может, продать все это барахло из моей бывшей квартиры и принять тот факт, что я буду жить тут всегда?»

«Разорвать ли мне с Кеном?»

«Он хоть скучает по мне?»

«Я никогда не выйду замуж».

«Надо принять это и заморозить свои яйцеклетки».

«Интересно, сколько стоит заморозить яйцеклетки?»

Знакомый утробный шум прорвался сквозь мои мысли и вернул меня в реальность. Взглянув на окно, я поняла, что, пока я тут растекалась, наступила ночь, а мои жалюзи были совсем открыты. Звук моих личных кошмаров отчетливо приближался. Я отодвинула книжки, откинула покрывало с голых ног, выбралась из постели и потянулась к пластиковой палочке, свисающей с заляпанных никотином жалюзи.

И оторвала ее с концами.

Я стояла там, в короткой маечке и трусах, сжимая отвалившуюся палочку, а мотоцикл Рыцаря подкатил и остановился под фонарем неподалеку от моего дома.

«Черт!»

Бросив бесполезную палку, я метнулась к тумбочке, выключила лампочку и подхватила с пола свою сумку. Ее ремень зацепился за угол видеокассетника Ганса, я споткнулась и врезалась в стену возле окна. Сползая вниз, чтобы Рыцарь меня не заметил, я вытряхнула содержимое сумки на пол в поисках телефона. Я хотела отключить его на фиг, чтобы неизбежный звонок сразу пошел на автоответчик, но Рыцарь оказался быстрее меня. Телефон засветился и задрожал у меня под ногами.

– Ах-х-х, – выкрикнула я, пытаясь прихлопнуть его, как таракана.

«Ду-у-удл-ду-у-удл-ду-у-удл»…

Я ткнула его пальцем, целясь в кнопку отключения, но он вибрировал, и я промахнулась, попав вместо этого на кнопку ответа.

– Панк! – услышала я командный голос Рыцаря, одновременно и в трубке, и из окна.

Я знала, что, если повешу трубку, он так и будет звонить до тех пор, пока я не сдамся и не отвечу или пока за ним не приедет полиция.

С дрожащим вздохом и еще сильнее дрожащими руками я поднесла телефон к голове, держа его в нескольких сантиметрах от лица. Как будто боялась, что Рыцарь укусит меня прямо из телефона.

– Да? – выдавила я.

– Выйди, блин, на улицу.

Я смотрела на светящиеся в темноте звезды на потолке своей комнаты и мечтала куда-нибудь провалиться.

– Нет уж, спасибо.

– Я же извинился, да? Просто выйди и поговори со мной.

В его речи были такие легчайшие намеки на невнятность, вот там, где звуки «с» переходили в «т», и я поняла, что тут надо поаккуратнее. Никто другой просто не заметил бы ничего этого, но я расслышала. Я провела последние шесть лет своей жизни, анализируя любое мельчайшее изменение в поведении Рыцаря, в его позе, настроении, тоне и выражении в поисках признаков опасности. И вот эта легкая невнятность была одним из них.

– Не могу. Отец еще не спит, и если он узнает, что ты тут, то вызовет копов, – соврала я.

– У тебя хотя бы есть чертов отец!

Я прислонилась спиной к стене. Я буквально чувствовала, как ярость Рыцаря проникает с той стороны сквозь деревянные доски стен.

– Рыцарь… – Сделав глубокий вдох, я рассеянно провела пальцем по кожаному чехольчику, в котором лежал мой газовый баллончик. – Чтобы поговорить с тобой, мне необязательно идти на улицу. Мы можем поговорить и так. Но я просто хочу, чтобы ты успо…

– Он умер!

Я выпрямилась.

– Кто умер?

– Мой чертов отец!

Я протянула руку над головой, нащупала свисающий шнурок и, резко дернув, подняла жалюзи. Потом повернулась, высунулась из окна и поглядела на пьяного, горюющего психопата внизу. Призрачные, бесцветные глаза Рыцаря тут же впились в меня взглядом. Даже в темноте я могла точно сказать, что они были покрасневшими и налитыми кровью.

– Рыцарь, я… Мне очень жаль.

Отец Рыцаря был успешным бизнесменом в Чикаго, и у него была идеальная, как на картинке, семья. Эмоционально нестабильный внебрачный сын выглядел не слишком привлекательно, так что он никогда и не признавал Рыцаря своим сыном. Они даже никогда не встречались.

А теперь уже и не встретятся.

Зарычав, Рыцарь указал свободной рукой сперва на меня, потом на землю.

– Блин, спускайся сюда!

Я прижала кулак с все еще стиснутым в нем кожаным мешочком к стеклу. Мне хотелось выйти к Рыцарю. Мне хотелось обнять и успокоить его так сильно, как мне всегда чего-то хотелось, но я понимала, что ему от меня нужно не это. Рыцарю была нужна не моя ласка. Он хотел моей плоти. Крови. Сломанных костей. Он хотел использовать мое тело, чтобы избавиться от своей боли, а потом, поняв, что наделал, бросить его, истекающее кровью, на улице.

– Я тут, – прошептала я, голосом и глазами умоляя его успокоиться. – Ты можешь со мной разговаривать. Видишь? Я же здесь.

– Я ни хрена не хочу разговаривать!

– Я знаю, но это может помочь.

– Гр-р-р-р-р-р! – прорычал Рыцарь, с такой силой стискивая в руке телефон, что я услыхала, как на другом конце линии трещит пластик. – Иди к черту! Спускайся сюда!

– Не могу, – прошептала я, прижимаясь лбом к стеклу.

Рыцарь подскочил к дому и свободной рукой ударил в стену. Я почувствовала, как задрожало стекло у меня под щекой.

– Панк, выходи, на хрен!

– Прекрати! – Я смотрела сверху на его макушку. Его зачесанные назад светлые волосы упали на лоб, когда он ударил в стену. – Рыцарь, ты так разобьешь себе руку, а ты же чертов татуировщик. Успокойся.

Рыцарь снова ударил в стену, и в этот момент я поняла, каково это – быть Кеном.

Я же знала, что значит – быть в серьезных отношениях с тем, с кем ты не можешь справиться. С тем, кто чувствует и переживает гораздо глубже, чем ты сам. Я знала, каково это – заботиться о том, кто требует больше, чем ты можешь дать ему, а потом срывается на тебя за то, что ты не можешь этого сделать.

Я шесть лет занималась именно этим.

Может быть, проблема была вовсе не в Кене?

Может быть, мне, как и Рыцарю, просто надо было самой отвечать за свои чертовы чувства?

– Рыцарь, – сказала я тихо, делая ровно то, что сделал бы Кен, если бы я стояла перед его домом, устроив пьяную истерику посреди ночи. Я перестала сжиматься. Я выпрямила спину. И сказала:

– Мне очень жаль, что так вышло с твоим отцом. Очень, очень жаль. Но я не могу разговаривать с тобой, пока ты пьян и не в себе, так что я вешаю трубку и вызываю тебе такси.

24

Сентябрь 2003-го

– Кен, передай мне вон тот чайник. – Я протянула руку через простирающийся по всему заднему двору Кена ряд фанерных столов и складных металлических стульев.

Мы покрыли их белыми скатертями, чтобы это выглядело как один длинный элегантный стол, но, поскольку мы ничего не могли сделать с разномастными стульями, я просто решила обыграть это.

Кен взглянул на ящик с такими же разномастными чайниками, которые я закупила у всех старьевщиков и во всех антикварных лавках в округе.

– Который?

– Вон тот, бело-голубой, – нетерпеливо щелкнула я пальцами.

Кен приподнял бровь и поджал губы.

– Тьфу ты! Пожалуйста!

С удовлетворенным взглядом Кен передал мне чайник.

За два месяца, прошедшие после нашей размолвки, у нас с Кеном установился довольно уютный образ жизни. Я оставалась у него почти каждую ночь. В те дни, когда у меня была учеба, он с утра собирал мне ланч. Когда у него был просвет на работе, я проводила с ним психологические тесты. По воскресным вечерам он смотрел со мной «Секс в большом городе». Жизнь была на удивление хороша, а ведь единственное, что изменилось, – это мое восприятие.

Мы с Кеном провели утро, собирая полевые цветы на ближайшем поле, и теперь расставляли их во все собранные мной чайники.

Когда я спросила, поможет ли он мне устроить предсвадебную вечеринку для Эми с Алленом, Кен не задумываясь сказал «да». Но естественно, его часть помощи состояла в том, чтобы занять все столы и стулья у соседей, выменять у управляющего местной пиццерией доставку бесплатной еды на пропуска в кинотеатр и закупить по оптовым ценам через тот же кинотеатр все напитки, тарелки и салфетки. Кажется, вся вечеринка обошлась ему дешевле, чем в сотню баксов.

– Я там оставил эту твою анкету на твоем рюкзаке, – сказал Кен, передавая мне очередной чайник с цветами. – Ту, в которой все эти придурочные вопросы.

– Ну да, ту, которая оценивает все типы забавных нарушений, – рассмеялась я.

– Писаться в постель? Серьезно?

Я усмехнулась.

– Ну да, писаться в постель, устраивать поджоги, воровать в магазинах, жестоко обращаться с животными… что там еще?.. Пускать кровь… – И тут, вспомнив кое о ком, кто полностью соответствовал этому описанию, я помрачнела. – Все это могут быть симптомы детской травмы или психического заболевания.

– Ну, тогда я спокоен. Единственное, на что я ответил «да», было самоистязание, и то только потому, что ты это делать отказалась.

– Господи! – вскрикнула я, замахиваясь на него через стол. Мои пальцы коснулись мягкого хлопка его майки. – Да ты просто мазохист. Вот какой будет результат. Там получится «Кеннет Истон – полноценный мазохист. Спасайся, пока можешь».

Я увидела, как радостная улыбка сползла с лица Кена, но в этот момент через заднюю дверь ворвалась Эми с громким криком: «Приве-е-е-ет!» За собой она тащила своего жениха, лучшую подругу и сестру из Аризоны.

В какой-то момент во дворе собралось человек двадцать пять: с одной стороны – парни, вопящие у вытащенного Кеном на улицу телевизора всякий раз, когда Джон Смольц кого-то вырубал, а с другой – девушки, охающие и ахающие над папкой со свадебными планами Эми толщиной в десять сантиметров. Фонари с лимонной коркой отпугивали москитов, мы пили розовый пунш – с изрядным количеством алкоголя, слава Тебе Господи – и восхищались ее подборкой образцов материи, фотографий свадебных платьев, образцов приглашений и вырезок из журналов.

Я улыбалась и кивала, делая вид, что радуюсь за нее, но все это время я мечтала о том дне, когда буду заполнять свою собственную папку на кольцах. Поглядывая на тот конец стола, я наблюдала за Кеном, который улыбался своей голливудской улыбкой и смеялся с друзьями. Нашими друзьями.

«Мы же можем устраивать такое во все выходные», – думала я.

Я оглядела темный лесистый двор с порхающими светляками и цветущими кустами азалий и попыталась представить, куда мы поставим качели. Я взглянула на свой безымянный палец и вообразила на нем подмигивающий мне квадратный бриллиант.

Я была счастлива тут, с Кеном. Он смешил меня, и сердил меня, и делал из меня лучшую версию самой себя. Но самое главное – он заставлял меня хотеть того, чего, возможно, он не мог мне дать. Того, во что он не верил.

Ну, вроде свадеб, детей и волшебства.

Зато я сама верила в них за нас обоих.

Часть III

25

Я проснулась с привычным ощущением, что мою ногу поджаривают на газовой горелке.

Все это время меня беспокоили солнечные лучи, проходящие через выпуклое окно и пытающиеся сжечь меня по утрам заживо. Я умоляла Кена заказать туда шторы или жалюзи. Я даже как-то исхитрилась, вырезала полукруглый кусок фанеры и пристраивала его на ночь в верхней части окна, но после того, как он однажды ночью отвалился и рухнул своим острым углом мне прямо на лоб во время сна, я сдалась.

Но я больше не возражала против того, чтобы просыпаться с пылающими ногами. Потому что это значило, что я просыпаюсь рядом с Кеном.

Я повернулась и прижалась к его крепкой спине. Он всегда спал в позе эмбриона, так что все пылающие-в-ногах-кровати-адские-лучи-смерти нисколько его не волновали.

Я обхватила его за талию, просунула руку между ним и подушкой, которую он прижимал к себе, и поцеловала в затылок.

– Ты проснулся?

– Нет.

Я подняла свою раскаленную докрасна ногу и прижала к его лодыжке.

– А теперь?

Но этот поганец даже не шевельнулся.

– Знаешь, что? Я думаю, у нас сегодня полугодовой юбилей, – улыбнулась я в его шею. – Ну, сегодня ровно шесть месяцев, как мы ходили в Цирк дю Солей. Вообще-то мы встречались и до того, но это был первый раз, когда ты назвал меня своей подружкой, и – Господи, ты помнишь, как я тогда напилась? – Я хихикнула, вспоминая, как притворялась спящей, когда нас остановила полиция. – Мы должны сегодня это отметить! Стоп. Черт. Ты же работаешь. А мы можем пойти завтра?

Кен слегка кивнул и промычал себе под нос что-то типа: «М-м-м-м-хм-м-м».

Я заверещала и стиснула его всем телом. Он был таким милым, когда был сонным. Обычно Кен был жестким, холодным и серьезным – или ехидным, но спал он, свернувшись вокруг подушки, как плюшевый мишка.

И об этом никто не знал, кроме меня.

Кен отыскал под одеялом мою руку и накрыл ее своей. От этого простого жеста мое сердце забилось, а лицо расплылось в улыбке. Я переплела свои пальцы с его пальцами, готовясь наконец сказать то, что уже месяцами сидело на кончике моего языка. То, что я решила сказать какое-то время назад, в тот вечер, когда листала страницы свадебных планов Эми.

То, про что я в ужасе думала, что Кен не чувствует этого в ответ.

С сердцем, бьющимся где-то в горле, я прижалась лбом к широкой сильной спине и прошептала эту правду ему в плечо.

– Я люблю тебя.

В ту же секунду, как эти три слова вылетели у меня изо рта, теплое расслабленное тело Кена напряглось и обратилось в камень в моих руках.

Прошла секунда.

Потом две.

Потом двести.

Все это время эта человеческая статуя так и лежала, немая и твердая, в моих несчастных объятиях. Подтверждая своей немотой все мои страхи.

Горькие, обиженные слезы жгли мне глаза, пока я ждала, погружаясь в пучину агонии, чтобы что-нибудь произошло. Чтобы Кен заговорил. Чтобы ударила молния. Чтобы зазвонил мой проклятый будильник, и я смогла бы вскочить и убежать.

Секунды, тикая, утекали мимо, а с ними – и мои надежды. Еще одна мечта. Еще одна сверкающая радость из моего воображаемого чертова будущего.

«Тик».

«Он тебя не любит».

«Так».

«Он не верит в брак».

«Тик».

«Он не хочет детей».

«Так».

«Он сказал это тебе прямо в лицо».

«Тик».

«Ты ведь тут не живешь».

«Так».

«Только притворяешься».

«Тик».

«Кен ничего не любит».

«Так».

«Ты знала это с самого начала».

«Тик».

«Би-ип! Би-ип! Би-ип! Би-ип!»

Повернувшись, я хлопнула по будильнику и вытерла сердитые, обиженные слезы тыльной стороной ладони.

«Время вышло».

Я вскочила и кинулась в ванную. Я не могла дождаться, когда уберусь отсюда. От Кена. Из этого дома. От всей лжи, в которой жила.

Я в дикой спешке собралась в университет, красясь тем, что было в моей сумке, и тем, что я держала у Кена в ванной. Я убрала свою бордовую мочалку с пятью сантиметрами отросших рыжих корней в растрепанный пучок и даже не стала возиться с подводкой глаз. Это было бессмысленно. Все равно она потечет и размажется по лицу до того, как я доберусь до университета.

В незашнурованных ботинках я ссыпалась вниз по ступенькам, схватила свой рюкзак, лежащий на полу у дивана, и выскочила за дверь, даже не попрощавшись.

Уверена, что хлопок дверью, от которого задрожали все окна в доме, сказал все за меня.

26

Рассеянно пялясь в окно обшарпанного поезда, я снова и снова прокручивала перед собой события этого утра. До Университета Джорджия Стейт был час дороги, и обычно я проводила его за чтением или подготовкой к занятиям. Но сегодня, глядя, как сосны и пригородные домики сменяются небоскребами и забитыми машинами развязками шоссе, я думала обо всем, кроме своих уроков.

Я думала о прекрасном мужчине в прекрасном доме и в прекрасной жизни, про которых я имела глупость поверить, что все они могут стать моими.

Я провела этот учебный день в состоянии физического и эмоционального кошмара. Глаза жгло. Внутри все сжималось. В груди была черная дыра. Дыра в форме Кена.

Я ни с кем не разговаривала. Ничего не ела. Я сконцентрировала все силы на том, чтобы не начать реветь до возвращения домой. Стиснув зубы, я пробралась по пристанционной парковке, отсчитывая шаги до того момента, как моя задница коснется прожженного сигаретами сиденья моего черного «Мустанга».

И там я позволила себе распасться на куски.

Я ревела, потому что чувствовала себя отверженной.

Ревела, потому что чувствовала себя идиоткой.

Ревела, потому что думала, что больше не буду плакать из-за парней.

Ревела, потому что уже соскучилась по нему.

Ревела, потому что знала, что он-то по мне не скучает, что напомнило мне, какая я идиотка, и отчего я заревела еще сильнее.

Я плакала, пока у меня не кончились все слезы. Тогда я сделала глубокий вдох, зажгла дрожащими пальцами сигарету, выехала с парковки и позвонила единственному человеку, который, я знала, не будет пытаться меня утешать.

– Что, блин, с тобой не так? – спросила Джульет, хрустя чем-то, напоминающим по звуку печенье Ромео с динозаврами, когда я рассказала ей, что случилось. – Ты что, серьезно рыдаешь в машине из-за парня без всякой личности и с полным шкафом галстуков?

– Да-а-а, – взвыла я.

– Господи, Би. Ты просто идиотка. Ну и что, что он тебя не любит? Знаешь, кто тебя будет любить? Буквально… любой… другой… парень. К черту Кена Истона. Да я знаю трех крутых парней, с которыми могу познакомить тебя прямо сейчас.

– Правда что ли? – всхлипнула я.

– Ау! Ты помнишь Зака? Он все время про тебя спрашивает.

– Нет, ты все врешь.

– Еще как спрашивает. Надоел до чертиков. Господи! – вскрикнула Джульет с воодушевлением, какого я давно от нее не слыхала. – Да просто приходи сегодня ко мне на работу! Зак как раз будет там!

Я поглядела в заднее зеркальце на свои опухшие глаза и лохматый бордовый пучок с рыжими корнями.

– Фу. Я выгляжу как жопа.

– Да неважно. Ты просто приходи.

– Ладно, – кивнула я, вытирая слезы со щек. – Приду.

– Класс! Богом клянусь, Би, мы найдем тебе нового мужика еще до конца недели.

– Обещаешь?

– Да блин, на мизинчике клянусь.

Тут я как раз подъехала к дому Кена, и мне пришлось бороться с новой нахлынувшей волной слез при виде белого дома с красной дверью, про который я думала, что однажды назову его своим. Качели на террасе даже слегка покачивались от ветерка, словно маша мне на прощание.

– Ну, скажи же.

– А? – переспросила я, моргая от слез. – Что сказать?

– Ты что, даже не слушаешь? Скажи: «К черту Кена».

– А. К черту Кена.

– А теперь скажи: «Приве-е-е-ет, Зак».

– Кто этот Зак?

– Господи, Би! Это чертов бармен! Проснись уже!

– Ой, прости. Привет, Зак.

– Вот и молодец. Увидимся вечером. Надень что-нибудь блядское. Люблю!

– Я тоже тебя люблю.

Я выключила телефон и уставилась на полукруглое окно над гаражом.

«Понял, Кен? Даже Джульет говорит мне, что любит меня. В чем твоя долбаная проблема?»

Примерно две минуты мне понадобилось на то, чтобы собрать все вещи, которые я держала в доме Кена. Бутылку виски. Несколько банок пива. Зажигалку. Зубную щетку. Пригоршню косметических принадлежностей из-под раковины. В каждой комнате был какой-то кусочек меня, но, как и мое присутствие в сердце Кена, он занимал гораздо меньше места, чем мне казалось.

Единственными признаками того, что я вообще тут была, были наши фотографии в рамочках на каминной полке – те, что я сама туда поставила, – и мой ключ на кухонном столе.

«До свидания, дом, – думала я, закрывая и захлопывая за собой парадную дверь. – Я буду по тебе скучать».

По пути к дому родителей я размышляла: интересно, что подумает Кен, когда придет домой и увидит на столе мой ключ.

Заметит ли он вообще? Ну конечно, заметит. У засранца фотографическая память. Я не могу банку передвинуть, чтобы он не заметил.

Поймет ли он, что это означает, что я его бросила? Возможно, нет. Для этого ему надо как-то истолковать мои чувства, а это все равно что требовать от слепого, чтобы он описал фисташковый цвет.

«Может, вернуться и написать ему записку? Назначить время, чтобы встретиться и обсудить?»

«Знаешь, что? На хрен», – подумала я и протянула руку к сумке.

Я была измучена. Учеба. Работа. И этот постоянный, день и ночь, штурм крепости, которую Кен возвел вокруг своего сердца.

Но, как выяснилось, там не было никакой крепости.

Там и сердца-то не было.

– Кен, привет. Я знаю, что ты работаешь. Я просто… хотела сообщить тебе, что заезжала после учебы и забрала свои вещи. Типа все. Я знаю, что расставаться сообщением на автоответчике считается довольно гадко, но думаю, как раз именно тебе это может понравиться. Таким образом, тебе не придется разговаривать о твоих проклятых чувствах, что ты, очевидно, делать вообще не способен, ну, или, не знаю, может у тебя их просто нет. В любом случае сегодня утром ты ясным образом дал понять, что не чувствуешь ко мне того, что я чувствую к тебе, так что я больше не буду тратить на это свое время. И твое тоже. Мой ключ лежит на столе. Пока, Кен.

Щелк.

Я кинула телефон обратно в сумку и почувствовала легкое дуновение надежды – искорку, крошечный всплеск в океане жалости к себе – но все же. Я пережила очередной разрыв, и на этот раз даже ничего ни в кого не швырнула, никого не ударила, меня не похитили под дулом пистолета, и вообще ничего такого.

Я справлюсь.

Нет, со мной все будет даже лучше, потому что у меня будет другой парень, веселый – который пьет, курит и у которого больше татуировок, чем галстуков в шкафу, – и уже до конца этой недели. И если я что-то и знаю наверняка, так это то, что лучший способ пережить одного мужика – это найти другого.

Так быстро, как только можно.

27

Я стояла лицом к кровати, положив руки на выступающие бедренные кости, пока мама завязывала у меня на спине шелковистые ленточки черного топа в обтяжку.

– Так, погоди, правильно ли я поняла, – сказала она, завязывая бант. – У тебя сегодня свидание с барменом, но Кен пока даже не знает, что вы с ним расстались. – Моя легкая хиппующая мама никогда никого не осуждала, но я ясно расслышала в ее тоне нотки неодобрения.

Обернувшись, я окинула ее убийственным взглядом.

– Он может знать. Я оставила ему сообщение.

Она приподняла одну рыжую бровь.

– И не смотри на меня так! А что я должна делать? Торчать там еще полгода, ожидая, пока он случайно ударится головой и начнет испытывать какие-нибудь чувства? Да ну на фиг!

Мама подняла руки.

– Хорошо. Ладно.

– Прости. – Я виновато улыбнулась и указала на кучу одежды, раскиданную на кровати. Тыча в две пары штанов, я спросила: – Тигровые или кожаные?

Мама поглядела на одежду, а потом указала на штаны питоновой расцветки, валяющиеся на полу у шкафа.

– Змеиные. Это мои любимые.

– Неплохо. – Я схватила с пола тесные виниловые штаны и начала втискивать в них свои бесформенные ноги.

– Но, знаешь… – Мама неуверенно кашлянула. – Бармены часто бывают бабниками. Если у тебя что-то будет сегодня с этим парнем, позаботься о защи…

– Мам! – взглянула я на нее, застегивая штаны.

Ее веснушчатое лицо покраснело, она крутила в пальцах прядь длинных рыжих волос.

– Я знаю. О Господи!

– Я только хочу, чтобы с тобой ничего не случилось, – еще больше покраснела мама.

– Не случится. Все будет в порядке. Боже! – Я сунула ноги в свои бойцовские ботинки и села на край кровати, чтобы зашнуровать их.

– А еще мне не хотелось бы, чтобы ты принесла бедному милому Кену какую-нибудь заразу, когда вы с ним помиритесь.

– Мам! – Я схватила с кровати подушку и кинула в нее.

Хихикнув, мама повернулась, и подушка отлетела, ударившись в ее плечо под выцветшей майкой.

– Иди отсюда! – закричала я, указывая на дверь. – Выйди из моей комнаты! Тебе запрещено сюда входить!

– Скажи Кену, я передавала привет, – подколола мама, маша рукой и исчезая за дверью.

– Мы с ним НЕ ПОМИРИМСЯ! Слышала? – заорала я ей вслед. – К черту Кена Истона!

Я подлетела к своему зеркалу в пол, чтобы в последний раз оглядеть себя перед тем, как поехать в бар и гриль «Фаззи».

«Блин, ну что на нее нашло? – думала я, поправляя свой топ. – Она же всегда была на моей стороне, когда я с кем-нибудь расставалась. А теперь ведет себя так, как будто я это все не всерьез. А я всерьез. Я до смерти серьезна».

Я нанесла новый слой туши и взмолилась, чтобы сегодня было не слишком влажно, чтобы этот двухцветный кошмар, который я укладывала целых полчаса, снова не разлохматился. Почти довольная своим блядским видом, я схватила сумку и направилась к двери с целью заполучить парня в отместку быстрее всех на свете.

«И к черту Кена Истона. Прямо ко всем чертям».

28

Как только я вошла в «Фаззи», глаза защипало от висящего в воздухе дыма, а уши заложило от шума, издаваемого толпой мужиков, вопящих у висевшего над баром телевизора.

Откуда-то слева я услышала крик Джульет:

– Привет, старуха!

Оглянувшись, я увидела, что она стоит возле одного из столов, очевидно, принимая заказ. Ее длинные черные косички были подняты наверх и закручены в пучок, а рабочая одежда состояла из джинсов, майки с рисунком и пары старых ботинок.

Направив на меня ручку, Джульет указала на пустую кабинку позади себя.

– Садись вот тут! – Она ухмыльнулась, отчего ее нарисованные брови резко поднялись. – Я буду через минуту.

Джульет всегда любила командовать, но на работе у нее это еще усиливалось. Никто не рискнет не заплатить официантке, если решит, что она настолько не в себе, что может погнаться за тобой к машине, чтобы вытрясти из тебя эти деньги.

Я села в деревянной кабинке, которая выглядела так, словно вместе с генералом Грантом принимала участие в Гражданской войне, и начала изучать меню.

В котором было примерно десять позиций, включая раздел пива.

– Давненько не виделись.

Подняв глаза, я тут же почувствовала, что у меня запылали щеки, потому что Зак проскользнул на лавку напротив меня. Он выглядел точно так, как в последнюю нашу встречу, – светло-каштановый псевдоирокез, смеющийся взгляд, темно-серая жилетка и тату, видневшиеся в вороте рубашки. Он был просто воплощением секси-бармена.

Но, оказалось, я не помнила, насколько он, черт возьми, был похож на Кена.

«Господи».

Сходство было пугающим. Если бы Кен пил пиво вместо своих спортивных напитков и проводил свободное время в тату-салоне, а не в фитнес-зале, их было бы не отличить. Тело Зака было чуть мягче, и он выглядел чуть отвязнее, а его личность… Ну, у него она была, чего я не могла бы сказать про Кена.

Он и правда был чудесной местью.

– Привет, – прочирикала я, слишком жизнерадостно для такого мрачного места. – Ты же Зак, верно?

«О, отлично, класс. Сделать вид, как будто ты совсем не знаешь ни его имени, ни прочих подробностей».

– Ага, – усмехнулся он. – А ты… – Он потер свой шершавый подбородок и посмотрел на потолок, а потом поднял палец. – Сиси!

Я расплылась в улыбке, как идиотка, и сделала большие глаза. Я улыбнулась впервые за день.

– Ну? Джульет сказала, у тебя сегодня типа тяжелый день.

«Что? Она ему сказала?»

Я метнула в подругу несколько кинжальных взглядов, но эта стерва сделала вид, что не замечает меня.

– Ну, типа да. – Я заправила за ухо прядь волос и посмотрела на Зака, который довольно неубедительно делал вид, что опечален.

Он свел вместе свои темно-каштановые брови, а уголки его пухлых губ опустились.

– Я сегодня рассталась со своим бойфрендом… Но это ничего. Я в порядке. Все обошлось без полиции и всего такого прочего.

Зак расхохотался. По-настоящему, взахлеб, закинув голову.

Кен никогда так не смеялся над моими шутками.

– Напомни мне никогда не расставаться с тобой, если вызов полиции – стандартная процедура в таком случае, – хохотнул Зак.

Я почувствовала, как у меня начало пощипывать кончик носа.

«Господи, да я покраснела до носа!»

– Ла-а-адно, – сказала я, хлопая ресницами и взмахивая волосами, как я надеялась, изящным, как у Бейонсе, движением. – Никогда не смей со мной расставаться. – Кокетливо улыбнувшись, я посмотрела ему в глаза примерно три секунды, после чего ощутила, что вспотела под мышками.

Зак прикусил нижнюю губу.

– Я бы сказал, за это надо выпить, но у тебя нет выпивки. Что тебе принести, убийца?

Внезапно я не смогла припомнить ни одного из десяти пунктов меню, так что пожала плечами и сказала:

– Сделай мне сюрприз.

«О, вот шикарно!»

Зак подмигнул мне – блин, подмигнул! – и выскользнул из кабинки так же ловко, как и залез в нее.

Задница Джульет тут же оказалась на его месте, причем совсем не так изящно.

– Давай сигарету и отчет, быстро.

Не в силах сдержать улыбку, я вытащила из пачки две «Кэмел лайт» и закурила обе. Протягивая одну Джульет, я сказала:

– Ну, в целом, мы влюблены, и он уже обещал никогда не расставаться со мной, так что, думаю, мы и обручены. Я бы сказала, у нас все очень серьезно.

Джульет выпустила из носа дым, а ее рот скривился в злобной, злобной усмешке.

– Что еще? – спросила я, повторяя ее гримасу.

– Блин, люблю оказываться правой.

Тут как раз вернулся Зак, неся какой-то ярко-розовый кошмар, который он украсил всем, что нашлось у него в баре.

– Простите, мисс. Это место занято. – Зак захлопал на Джульет глазами так же, как на меня, и я увидела, как она заерзала на месте.

Никто не рождается с такими талантами. А этот поганец владел этими навыками в совершенстве. Я вспомнила мамино предупреждение о том, что все бармены бабники, и поняла, что́ она имела в виду. Интересно, сколько девушек он затащил в койку этой своей манерой и бесплатной выпивкой.

Трезвая Биби решила, что Заку придется постараться побольше. Потом трезвая Биби выпила пару загадочных напитков производства Зака и спустя какой-то час была готова купить билет в Лас-Вегас, чтобы связать себя нерушимыми узами.

– Слушай, а как твоя фамилия? – внезапно вырвалось у меня. Я была слишком поглощена своими фантазиями и совершенно не слушала, о чем говорит со мной Зак.

– Брукс.

Если бы у меня в этот момент было бы что-то во рту, я бы выплюнула это прямо ему в лицо.

«Брукс? Брукс!»

Я не могла лететь в Лас-Вегас с парнем по фамилии Брукс! Если мы с ним поженимся, меня будут звать Брук Брукс! Брук, блин, Брукс! С тем же успехом я могла бы начать носить хипповское платье в пол, научиться играть на гитаре и вступить в народный ансамбль!

Вот и все. Вечер был испорчен. Зак не был моей судьбой. Он мог бы иметь фамилию Жопкин, или там Пожиратель Младенцев. Все это не для меня.

– Господи, я так устала. – Я потянулась, подняв руки над головой, и зевнула. – Похоже, мне пора. Мне еще столько ехать до дому. Спасибо за выпивку.

Стараясь не замечать удивленного выражения Зака, я поднялась и оглядела бар в поисках Джульет. Она была за барной стойкой, где должен был стоять Зак, наливая пиво одному из орущих у телевизора парней. Увидев, что я встала, Джульет приподняла свои нарисованные брови и подошла обнять меня. Она ничего не сказала о том, что я ухожу, но по ее нахмуренному лицу и суровости объятия я догадалась, что потом огребу от нее взбучку.

Когда я уже почти ушла, Зак вдруг скользнул между мной и дверью, преграждая мне выход.

«Черт».

Я знала, как в этом месте устроен мир. Блядский наряд + выпивка на халяву = ожиданиям. Зак ожидал от меня что-то, но что? Поцелуй? Минет по-быстрому на парковке? Секс?

– Эй, – сказал он, окидывая меня обаятельнейшей барменской улыбкой и прижимая к сердцу татуированную руку. – Я, оказывается, ужасный начальник. Я совершенно забыл взять у тебя телефон, когда нанимал тебя. – Я было нахмурилась, но он добавил: – Специальный управляющий похоронными делами Биби.

Вспомнив, я прыснула от смеха. И облегчения. Он всего лишь хотел взять у меня телефон. Господи, да я дам его кому угодно. Все равно я из-за Рыцаря больше не отвечаю на звонки с незнакомых номеров.

Вытащив из сумки ручку и какой-то старый чек, я написала свой номер и вручила его Заку с фальшиво-суровой гримасой.

– Специальное похоронное управление само собой управлять не будет. Я бы посоветовала вам как-то серьезнее относиться к моей карьере.

Зак поднес руку ко лбу, салютуя.

– Да, мэм!

Вместе с номером я выдала Заку благодарную улыбку и очень осторожное полуобъятие. А потом выскочила за дверь.

Тротуары Атланты кишели студентками в мини-платьях, на фоне которых мой топ на завязках и питоновые штаны были такими же блядскими, как костюм-тройка. С каждым шагом в сторону машины мое веселье от кокетства с Заком развеивалось все больше. Холодный воздух подступающей осени все глубже проникал под мою голую кожу. А реальность обволакивала меня все плотнее, как противное одеяло.

Я была одинока.

И останусь такой навсегда.

Домой я ехала в тишине, предпочитая нарастающий шум своих самоуничижительных мыслей дурацким песенкам про любовь, которые дразнили бы меня по радио. Может быть, любовь – это действительно куча дерьма, которую эксплуатируют все эти популярные песни и поздравительные открытки.

Может быть, Кен все это время был прав.

Как раз когда я свернула с шоссе на проселочную дорогу недалеко от родительского дома, в окружавшую меня тишину ворвался отвратительно бодрый поток дрожащих звуков.

Я нырнула за телефоном в сумку, ожидая увидеть мигающее на экране имя Рыцаря. Ну, или, может, это был Зак, который звонил, чтобы сделать все еще более неловким, чем я уже сделала. Но когда я вытащила телефон из сумки, имя, написанное черными электронными буквами на экране, принадлежало тому, с кем я хотела разговаривать еще меньше.

Вздохнув, я нажала на кнопку ответа.

– Алло?

– Привет.

Нет, никакой не Зак. Кое-кто, кто просто на него похож. Более суровая, холодная, отвратительно упрямая версия Зака. С гораздо более приличной фамилией.

– Я только что услышал твое сообщение. – Его голос звучал… бесстрастно. Как и всегда. Спокойно, холодно и сдержанно. В этом весь Кен. Который даже во время разрыва – и то не может проявить хоть какую-то эмоцию.

«Может быть, потому что он вовсе не любит тебя. Припоминаешь?»

Я вздохнула погромче.

– Мы можем обойтись без этого?

– Без чего?

– Ну, ты понял. Без всех этих чертовых… прощальных разговоров. Этим утром ты ясно дал понять, что ты чувствуешь, ну и ладно. Давай просто… жить дальше.

– Я вообще, на хрен, не понимаю, о чем ты. Что я дал понять этим утром? Я этим утром вообще с тобой не разговаривал.

– Вот ты действительно хочешь заставить меня озвучить это? – Мои щеки запылали от ужаса. – Ладно! Я знаю, ты ни хрена не смыслишь в отношениях, так я тебе скажу. – Следующие несколько слов я произнесла медленно и очень отчетливо. – Я сказала тебе, что я тебя люблю… А ты не ответил… Так что… Я с тобой расстаюсь.

Внезапно почувствовав, что мне жарко, я выключила обогреватель в машине и приоткрыла окно.

– Брук, блин, я вообще спал.

«Брук». От звука моего официального имени на этих чрезмерно официальных губах у меня сорвало крышу.

– Вот только не надо мне этой херни! – огрызнулась я. – Не настолько уж ты спал. Ты меня слышал, и ты, блин, струсил. Позволь, Кен, я объясню тебе, как устроены отношения. Ты или любишь кого-то, или расстаешься с ним. И если ты после полугода так и не любишь меня, то…

– Я никогда такого не говорил. – Голос Кена прозвучал мягче обычного. Даже, казалось, с нотками сожаления.

– Ну, ты никогда не говорил и обратного. – Мои слова повисли в воздухе, словно мольба, чтобы Кен исправил ситуацию.

Я честно дала ему второй шанс сказать то, что он не смог сказать этим утром, а он вместо этого во второй раз за день разбил мне сердце. Я ехала, прижимая телефон к уху, с глазами, залитыми горькими, злыми слезами, снова и снова переживая безмолвный отказ Кена.

Когда тяжесть этого молчания наконец стала невыносимой, я сказала:

– Я рада, что мы все это обсудили.

И повесила трубку.

29

На следующий день я умудрилась отработать все свою смену в «Мэйсис», не сказав никому ни слова. Дети вернулись в школы, так что в моей секции городской уличной одежды не было ни единого покупателя. Компанию мне составляли только бесконечно повторяющиеся песни по внутреннему радио.

Вечером я, избегая общения с родителями, скормила свой ужин Ринго и провела время, изучая различные пищевые расстройства. Глядя на впалые лица и торчащие ребра на страницах своего учебника психологии, я ощущала уколы зависти.

Защипнув крошечную складку кожи, которая появилась у меня на талии с тех пор, как я начала встречаться с Кеном, я думала: «Не начать ли принимать слабительное, чтобы похудеть? Надо попробовать».

Я настолько погрузилась в занятия, что уже несколько часов не думала про Кена. Я чувствовала его, вернее, его отсутствие, но говорила себе, что пустота, которую я ощущаю, это просто мой пустой желудок. Что это чувство успеха. Мне особенно нравилось, когда у меня перед глазами начинало все расплываться, а руки охватывала дрожь. Я уже так давно этого не испытывала. Мне всегда приходилось что-то есть, чтобы Кен отстал.

Но с этим покончено.

«Черт, я все равно про него думаю».

Он как будто услышал меня. Прежде чем я успела изгнать образ его голубых глаз из своей головы, имя Кена зажглось на экране моего телефона. Прямо под цифрами времени – 11:11.

– Алло?

– Привет.

Я даже не ответила. Просто сидела и ждала, когда он перейдет к чертову делу.

– Как прошел твой день?

«Он что, все это всерьез?»

– Ну… Бывало и лучше. А твой? – Я постаралась вложить изрядное количество сарказма в интонацию, чтобы Кен понял, что мне на самом деле насрать.

– Было… как-то странно.

– Странно?

– Ага. Просто… Ну, не знаю. Было странно.

– Ясно.

«Господи, глупость какая-то. О чем мы вообще сейчас говорим? Надеюсь, он слышит, как я закатила глаза».

– Так ты… сегодня работала? По вторникам и четвергам, да?

«Куда он, на хрен, клонит?»

– Угу.

– Ну и как?

– Ну, скучно до жопы. Как обычно. Кажется, единственным посетителем за день был воришка.

– Правда? Ты вызвала охрану?

– Нет, я же не какая-то стукачка.

Кен хихикнул.

Я села в кровати и потянулась за сигаретами.

– А ты возвращаешься с работы? – промямлила я, зажимая в зубах одну.

– Ага.

Я представила его в брюках и нарядной рубашке, с расслабленным узлом галстука, взлохмаченного, и мне так захотелось запустить пальцы в телефон и провести ими по его волосам. А потом вцепиться в них и дернуть изо всех сил.

– Я вдруг понял, что не увижу тебя, когда приеду домой, и мне захотелось позвонить, и… Я не знаю… узнать, как у тебя дела.

– Ну, так они хреново, – огрызнулась я.

– Ага… – ответил Кен. – У меня тоже.

– Хм, слушай, мне пора. У меня с утра учеба, – ляпнула я, отчаянно стремясь как-то вывести этот странный, вымученный разговор на что-то не такое печальное.

– Когда тебе сдавать отчет?

– А?

– Ну, по случаю, с которым ты работала?

– А, я встречаюсь со своим руководителем в пятницу.

– Ясно… Ну, ты скажи, если тебе понадобится какая-то помощь в подготовке.

Мне хотелось заорать на него. Завизжать в трубку: «Козел, расставания устроены не так!» И швырнуть телефон через всю комнату.

Но чертова идиотская надежда велела мне не делать этого. Она шептала мне, что, может, он просто растерян. Что, может, он позвонил потому, что передумал. Может, ну, может быть, Кен все же собирается сказать мне, что любит меня.

– Спокойной ночи, Брук, – вздохнул Кен в трубку.

– Иди к черту, – ответила я и снова повесила трубку.

30

– Ну и вот, этот Бабби изучает политические науки. Он в моей группе по философии, и у него классная прическа. – Джульет скомкала конец фразы и уставилась на дверь «Последнего Звонка», бильярдной, которая была через дорогу от «Фаззи».

– Извини. Как ты сказала – Бобби или Бадди? – переспросила я, забирая у нее кусочек голубого мела.

– Баб-би, – отчетливо произнесла Джульет, наклоняясь над столом и собирая шары.

– Что, блин, за имя – Бабби?

Джульет фыркнула.

– Я спросила у него то же самое! А он сказал, что его младшая сестренка называла его Бабби, и потом вся семья стала так его называть, а потом и все друзья тоже, и теперь он к этому привык, потому что это хорошее прозвище для политика.

– Разве что в Джорджии, – состроила я гримаску.

Оглянувшись через плечо, Джульет сняла пластиковый треугольник с только что выложенной кучи шаров. Проследив за ее взглядом, я увидела, как в дверь вошел парень, одетый так, словно собирался играть в гольф, а не в бильярд. Его нежно-голубая майка-поло сочеталась с бело-голубыми клетчатыми шортами, а светлые волосы были зализаны в укладку, которую, как я полагаю, парикмахеры называют «для бизнесменов».

За ним в бильярдную проскользнул еще один, явно одевающийся в том же магазине и посещающий того же парикмахера, парень с таким же задранным подбородком и с такой же ямочкой.

Мне тут же захотелось уйти. Не потому, что они были такие прилизанные и самоуверенные, а потому, что от них прямо пахло богатством.

А я боялась богатых.

Эти куклы-Кены подошли к нашему столу с улыбками «Голосуй за меня», приклеенными к их свежевыбритым лицам.

Кукла Номер Один уставился на меня голубыми глазами и сказал:

– Ты, наверно, Биби.

Изобразив свою самую лучшую фальшивую улыбку, я кивнула. Потом протянула руку со словами:

– А ты – Бабби.

Испустив утробный смешок, он, совершенно проигнорировав мою руку, обхватил меня за плечи.

– Биби и Бабби наконец-то вместе! – объявил он на весь зал, притискивая меня к себе.

В мой нос тут же ударил смешанный запах дорогого одеколона, лосьона после бритья и маски для волос. Кен никогда не пользовался этой дрянью. От него всегда пахло только мылом «Ирландская весна» и чистым бельем.

Наглость Бабби и его полное пренебрежение к границам вызвали во мне желание изо всех сил наступить ему на ногу каблуком своего бойцовского ботинка. Или сблевать. Или и то и другое. Мне было тошно даже находиться с ним рядом. Его приятель-брюнет казался не таким противным, но Бабби – я передернулась, даже подумав про его имя, – всеми своими безупречно вычищенными порами излучал мерзкую ауру прохвоста.

Я выбралась из его объятий, отступила подальше и быстренько отошла на другой конец стола. Встав рядом с Джульет, я пробурчала:

– Одна игра, и я пойду.

Повернувшись к парням спиной, Джульет прошипела:

– В чем проблема? Мне казалось, тебе теперь нравятся такие пай-мальчики. Ты встречалась с Кеном полгода, а он носит чертов галстук!

«Кен». Он не был пай-мальчиком; он был просто… Кеном. Он носил на работу галстук, потому что был управляющим. А после работы он носил спортивные костюмы, потому что действительно ходил качаться. Он ничего не изображал, и ему было плевать на все такое. Он не пытался привлечь внимание, входя в комнату, потому что стеснялся. И уж точно он не начинал хватать незнакомых девушек.

Он и к знакомым-то еле притрагивался.

– Да, но Кен не такая надутая клизма, – прошептала я в ответ.

Глянув через плечо, я увидела, что Бабби и его прихвостень с улыбкой чокнулись пивом в нашу сторону.

– Тоже мне. Я чего-то не въеду в твой вкус к мужикам. Зак тебе не нравится, этот не нравится…

Я снова повернулась к ней.

– Зак мне нравился больше, чем этот прыщ.

– Ну так пойди, поболтай с ним, коза. – Джульет указала своей бутылкой пива в сторону двери. – Он как раз сейчас работает.

– Но он мне так и не позвонил.

– Пс-ст. Так всего два дня прошло. Как там по правилам? Типа шесть дней. Парни теперь должны подождать шесть дней.

– Девушки, я разобью, вы не против?

Мы с Джульет уставились на будущего политика, который наклонился над столом и начал прицеливаться.

«А Кен бы дал мне бить первой».

Я сыграла одну партию, постоянно отпихиваясь от попыток Бабби прижаться ко мне своей клетчатой задницей во время прицеливания, и сказала, что ухожу. Я собиралась придумать какой-нибудь вежливый предлог, что-нибудь насчет того, что неважно себя чувствую, но Джульет вылезла и объявила, что у меня начались месячные и что это «чисто кошмар».

Я было уставилась на ее ехидно смеющуюся морду, но тут же простила, увидев, как Бабби и Бабби-мл. оба сразу отступили от меня подальше и дали мне уйти даже без обнимашек на прощание.

Идя к двери, я подумала: «А Кен проводил бы меня хотя бы до машины. Уже двенадцатый час».

Выйдя на улицу, я вытащила из сумки сигареты и закурила, застыв и пытаясь решить, не зайти ли сказать «привет» одному симпатичному бармену через дорогу. Медленно выпустив дым, я решилась.

«Да черт с ним. Да? Почему бы и нет? Он клевый. Я одинокая…»

Я как раз сделала первый шаг, когда услышала, как зазвонил мой телефон. Перебежав улицу, я остановилась прямо у входа в «Фаззи» и вытащила чертову штуку из сумки. Глянула на экран, на тяжелую деревянную дверь, снова на экран…

«Черт бы его побрал».

С громким вздохом я привалилась к обшарпанной кирпичной стене и мрачным голосом ответила на звонок.

– Привет, Кен.

– Привет, Брук.

«И тишина».

– Как прошел день? – наконец спросил Кен. Его голос был тихим и искренним.

– Да ничего, наверно. – Мой голос был сдержанным, но немного менее нервным, чем накануне. – А у тебя?

«Господи, как все это глупо».

– Ну… не знаю.

– Дай угадаю… Он был странным?

– Ага. – Если бы я его не знала, я бы подумала, что он грустит. Но я-то знала. Я точно знала, что чувства вроде грусти, злости, счастья и особенно любви были совершенно за пределами механического восприятия Кена.

– А скажи, Кен, – стряхнула я пепел на асфальт, – почему твой день был таким странным?

– Ты где? По звуку кажется, что где-то на улице.

«Ну, конечно. Сменить тему, как только я начала говорить о чувствах. Очень типично».

– В Афинах.

– В Афинах? Господи. Что ты там делаешь?

– У меня свидание.

«Снова тишина».

– Кен?

– Да.

Я услыхала на заднем плане звук открывающейся и закрывающейся гаражной двери. Кен приехал домой.

А я его там не ждала.

– С кем у тебя свидание?

Его ключи с металлическим лязганьем упали на стол. Я представила, как он один ходит по большому темному пустому дому, и улыбнулась.

– С одним парнем, с которым Джульет вместе учится. И еще с одним, который тут работает. Я сейчас с ним встречусь. Ну, чтобы уж не зря ездить так далеко, понимаешь?

«Тишина».

– Кен?

Он кашлянул.

– Да.

– Ты будешь разговаривать, или я тогда пойду?

– На свое второе свидание?

– Ага. А то он уже давно ждет.

Я была жестокой, но мне было плевать. Я собиралась извлечь из этого засранца хоть какие-то чувства, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни.

– А как ты потом доберешься домой? Может, мне стоит за тобой заехать?

«Господи! Что, блин, серьезно? Почему ты не ревнуешь, козел! Ненавижу!»

– Да нет, все нормально!

– Брук, давай я за тобой заеду. Я не хочу, чтобы с тобой вышло, как с Джейсоном.

– Мы сейчас говорим не про Джейсона! Мы говорим про то, что тебе даже плевать, что у меня свидание! Два свидания! У меня сегодня два свидания, а тебе на это насрать! – вырвалось у меня.

– Я этого не говорил.

– Так же, как не говорил, что любишь меня, или что скучаешь по мне, или что я красивая, ничего! Никогда! Именно поэтому мы с тобой и расстались, Кен! Потому что ты… никогда… ничего… не говорил!

Я буквально орала в телефон, размахивая руками на тротуаре посреди ночи. Вот до чего меня довел Кеннет Истон. Разозлил меня до состояния какого-то маньяка.

– Извини.

– Что? Что это было? – огрызнулась я.

– Извини. – Его голос казался далеким шепотом. – Извини, что я такой дерьмовый бойфренд. Что я не… Что не могу… – Он сбился, пытаясь отыскать слова и чувства, которые были ему недоступны. – Ну, в смысле я хотел бы…

– Тьфу! Знаешь, что? Почему бы тебе не понять, что ты хочешь сказать мне, и не записать всю эту херню, а потом, завтра вечером, когда ты снова позвонишь мне безо всякой, на хрен, причины, может, у тебя найдется, что мне сказать?

Я со всей силы вдавила кнопку «отбой» на телефоне, засунула его в сумку и направила свою ищущую приключений задницу прямо в бар и гриль «Фаззи».

31

«Ду-у-удл-ду-у-удл-ду-у-удл-ду-у-у!»

– Гр-р-р-р-р-р-р! – Я попыталась стукнуть по будильнику рукой, стараясь заглушить эти бодрые электронные звуки, разрывающие мне мозг.

«Ду-у-удл-ду-у-удл-ду-у-удл-ду-у-у!»

– Иди на хер, – пробурчала я, хлопая по многочисленному барахлу на своей тумбочке в поисках телефона.

«Ду-у-удл-ду-у-удл-ду-у-удл…»

– Алло? – Голос у меня звучал так, словно я не ложилась всю ночь, курила и пила виски, что было на сто процентов точным описанием.

– Скутер! Ты в порядке?

– Ну… – Я попыталась понять, как ответить на этот вопрос. В порядке ли я? У меня было жуткое похмелье, я была не в восторге от того, что меня разбудил мой слишком бодрый телефонный рингтон, но, насколько я могла судить, я не истекала кровью или что-то в этом роде. – Ага, думаю, да. А что?

– Но ты попала в аварию!

Что ж, это привлекло мое внимание.

Я села и протянула руку к сигаретам на тумбочке.

– Нет, я не попадала.

– Да попала же! Я только что выезжал на работу, и бок твоей машины весь помят.

– Что? – Я вскочила – с незажженной сигаретой в зубах, с майкой, в которой была вчера, закрутившейся у меня вокруг туловища, в одном носке, с полуспущенным вторым – и кинулась к окну.

От быстрого подъема у меня закружилась голова. Я ухватилась за подоконник, чтобы не упасть, и подняла жалюзи. Там, под окном, стоял мой обожаемый черный «Мустанг».

Со вмятиной на водительской дверце размером с крышку от мусорного бака.

«Черт возьми, ни фига себе!»

– Ты прошлой ночью попала в аварию. Ты в порядке? – повторил папа.

– Да нет же, – настаивала я, в ужасе пытаясь отыскать в своем помутненном сознании какие-то подробности прошлой ночи.

«Попала? Я ни хрена не помню. Черт! Биби, думай! Мне не кажется, что была какая-то авария. Я была с Джульет. Потом я была с Заком. А теперь я тут. Не помню точно, как я тут оказалась, но…»

– Скутер!

– А? Пап, я не попадала в аварию. Клянусь! Я… Я запарковалась на улице у работы Джульет, было темно, и может, кто-то стукнул мою машину, пока я была внутри? Должно быть, так и было. А когда я уходила, тоже было темно, и я, должно быть, не заметила.

«В смысле была слишком пьяной, чтобы заметить».

– Ну, слава Богу, что с тобой все в порядке. Я и так уже опаздываю на работу. Последнее, чего мне не хватало, так это таких хлопот.

«Работа! – Я повернулась и уставилась на часы. – Девять тридцать пять? Блин! Да я ж должна была быть на работе пять минут назад».

– Все-мне-надо-бежать-пока! – выпалила я, кидая телефон в сумку и натягивая обратно все тряпки, которые стянула с себя всего несколько часов назад.

Я не пописала. Не почистила зубы. Не взглянула в чертово зеркало. Я вылетела из дома с развевающимися, незавязанными шнурками и нырнула за руль своей несчастной свежепомятой машинки.

Выруливая на шоссе, я попыталась зажечь зажатую в зубах сигарету, надеясь, что это поможет заглушить подступающую паническую атаку, и тут поняла, что у меня на зубах все еще надета ночная капа. Я подумала, что все-таки мои жизненные приоритеты сильно искажены. Я явилась домой настолько пьяной, что не заметила огромной вмятины на двери собственной машины, но при этом умудрилась снять косметику, намазаться кремом и надеть капу, чтобы не получить прыщей и искривления зубов.

Все же я ужасное, ужасное существо.

«Вот и неправда. Ужасное, ужасное существо вчера бы взяло и трахнуло бы Зака, несмотря на то что все еще остаются чувства к Кену».

«Ни фига. У меня нет к нему чувств».

«А тогда почему же ты отворачивалась, когда Зак пытался тебя поцеловать?»

Я все еще чувствовала губы Зака в том месте, где они коснулись моей щеки. Это место продолжало краснеть от остаточной неловкости.

«Ну… не знаю. Заткнись!»

«Уж не потому ли, что ты все еще любишь кого-то другого? Хм-м-м-м…»

«Нет. Это потому, что Зак мне не позвонил. Нет звонка – нет поцелуя».

Я вытащила капу и сунула в рот мятную жвачку, а потом закурила.

«Но ты бы не отвернулась, если бы тебя пытался поцеловать Кен».

«Ну, Кен никогда не пытался меня поцеловать… Так что не знаю».

На этом моя внутренняя стерва заткнулась. Потому что это была правда. Кен никогда меня не целовал. Это я его целовала. Я к нему приставала. Я всучила ему свой телефон, и я заставила его назначить мне свидание. Я перетащила в его дом свое барахло, я пролезла в его жизнь, а он все это время просто… позволял мне все это.

И моя тупая жопа считала это любовью.

То и дело поглядывая в длинный, широкий проход, разделяющий первый этаж «Мэйсис», я, вопреки всему, надеялась, что увижу там Кена, идущего ко мне своей безупречной походкой, со своей вечной ухмылкой. Он иногда делал мне сюрприз и приходил в обеденный перерыв. И всегда появлялся ровно в двенадцать. Я могла даже не смотреть на часы, чтобы узнать, что наступил полдень. Мой стонущий, ноющий, рычащий пустой желудок сообщил об этом и мне, и всем, кто был вокруг, достаточно громко и ясно.

С тяжелым вздохом я направилась к кассе. Взяв сумку, я пробила карточку и пошла на парковку. Может, я успею за время перерыва купить зубную щетку. И что-то от головы. И бутылку виски, чтобы запить это.

– Эй, Биби! – окликнул меня Фредди из отдела мужских духов, опираясь на витрину во всей своей латино-метросексуальной красе. – Ты обедать? Ничего, если я…

– Да конечно, Фредди, – вздохнула я. – Пошли.

32

– Ты готова завтра сдавать свой отчет по исследованию?

– Думаю, да.

Я засунула все таблицы с тестами Кена и социально-эмоциональными анкетами в папку и захлопнула ее. Я и так уже слишком долго пялилась на них, они были разложены по всей кровати.

– Это значит, ты выяснила, что же со мной не так? – хохотнул Кен. Он пытался говорить ехидно, но я расслышала отголосок беспокойства за его словами.

– Нет, – призналась я. – Насколько я могу судить, ты просто очень умный козел.

Кен не ответил.

– Который вырос в доме без единого дивана.

Кен хихикнул.

– И у тебя не было никого, кто обнимал бы тебя или говорил, что любит тебя, до тех пор, пока тебе не перевалило за двадцать.

Молчание. Как всегда.

– Но я могу ошибаться, – продолжила я, сглатывая комок в горле, чтобы остаться в рамках приличий.

Кен пытается остаться мне другом. Может, я тоже могу попытаться.

– Мой профессор должен просмотреть все твои результаты и потом выдать официальный диагноз.

– То есть я даже ни капельки не аутист?

– Нет, просто козел, – подколола я.

Кен не рассмеялся.

– Эй, я завтра не работаю, так что, если у вас возникнут какие-то вопросы во время встречи, ты можешь мне позвонить.

– Почему это ты не работаешь? Ты всегда работаешь по пятницам.

– Я должен помочь кое-кому переехать.

– Господи, какой ты хороший. Я бы попыталась отговориться работой, чтобы не помогать кому-то переезжать.

– Ну…

Я по одному его тону догадалась, что сейчас последует.

– Богом клянусь, если ты спросишь, как прошел мой день, я, на хрен, завизжу.

Я услышала тихий смешок Кена на том конце линии, а после него – звук ключей, падающих на кухонный стол.

– И ничего смешного! Это уже четвертый день подряд ты звонишь мне, чтобы спросить, как прошел мой день. Что за херней мы с тобой занимаемся, Кен?

– Мы разговариваем.

– Значит… ты так и собираешься звонить мне каждый день до конца жизни, чтобы спросить, как прошел мой день?

– Ну, похоже на то.

У меня неожиданно вырвался смех.

– Фу! – прорычала я, злясь на себя за то, что позволила ему победить. – Ненавижу тебя!

Я услышала шорох, с которым, как я знала, он снимал рабочую одежду, и мое сердце пронзил укол тоски. Я могла буквально ощутить тепло, идущее от его мускулистого тела. Легкий запах мыла повис передо мной в воздухе. Я знала, что через несколько минут Кен заберется в постель и свернется вокруг своей подушки, и мне ничего так не хотелось, как тоже забраться туда и свернуться вокруг него.

– Кен?

– Да?

– Я не это хотела сказать. Я совсем тебя не ненавижу.

– Я тоже тебя не ненавижу.

Рев приближающегося мотоцикла снаружи ворвался в мою грудь за секунду до того, как гудок входящего звонка прервал мои мысли.

– Черт. – Протянув руку, я выключила свет. – Мне пора.

33

Я на цыпочках подкралась к окну и выглянула в щелочку между жалюзи. Своим лазерным зрением Рыцарь нашел мои глаза в ту же секунду, как слез с мотоцикла. Не отрывая от меня взгляда, Рыцарь бросил мотоцикл на улице и направился в мою сторону. У него была та же угрожающая манера, что и всегда. То же накачанное тело. Та же мрачная гримаса.

Но хромота была чем-то совершенно новым.

Я никогда раньше не видела, чтобы Рыцарь был поврежден. Никогда. Рыцарь был неуязвим. Он провел две смены в Ираке и вернулся домой без единой царапины. Если уж Рональд Макнайт хромал, то это значило, что вся его нога держалась на ниточке и должна была вот-вот отвалиться – прямо перед домом моих родителей.

– Рыцарь… Что случилось? – Я приоткрыла щелку пошире, чтобы лучше разглядеть его, но там было очень темно.

Я увидела, как он свободной рукой вытаскивает пачку сигарет из кармана джинсов, морщась от боли, и услышала в телефоне шипение.

– Рыцарь, ответь мне.

Крошечное пламя осветило его резкие черты и глубокие морщины. Затянувшись, Рыцарь слегка мотнул головой, отчего струя дыма приняла зигзагообразную форму.

– Приложился на мотоцикле к асфальту.

– Господи! – Мой взгляд метнулся к мотоциклу, который выглядел невредимым, кроме помятой педали.

– Эта дрянь упала мне на ногу. Протащила меня метров тридцать, пока не остановилась.

– Господи боже, Рыцарь, – прошептала я, касаясь пальцами стекла сквозь щель. – Ты в порядке?

– Помнишь те доспехи, что были у меня на спине?

– Ага, – кивнула я, вспоминая огромную татуировку, которую Рыцарь сделал, как только начал работать учеником в тату-салоне.

– Так вот, их больше нет.

Я ахнула. Мои пальцы прижались к губам.

Холодный, мрачный взгляд Рыцаря уперся в меня. На нем была черная майка с эмблемой тату-салона «Терминус», и майка была свободнее, чем обычно. Она, похоже, была XXL. Я попыталась представить, на что может быть похожа спина под ней.

– Больно надевать майку?

– Блин, да мне дышать больно.

– Милый, тебе нужно в больницу.

– Ни хера. – Рыцарь помотал головой, и покачнулся. – Просто спускайся сюда, на хрен.

Вот оно. Зачем он на самом деле явился.

«Просто спускайся. Дай мне трахнуть тебя, сделать тебе больно и унизить тебя, чтобы мне стало легче».

Моя симпатия, те эмоции, на которые он рассчитывал, обратились в злость.

– Рыцарь, а ты когда-нибудь звонил мне, чтобы узнать, как прошел мой день? Как у меня дела?

– Кажется, нет. Я чертов сукин сын. – Рыцарь сплюнул на землю. – А что? Этот твой счетовод так делает?

«Мой счетовод».

Рыцарь никогда раньше не упоминал Кена – хотя я не слушала большую часть его сообщений. Это разозлило меня еще больше.

– Да, делает.

– Хорошо. Он лучше меня. – Рыцарь прислонился к дереву и, казалось, его тело слегка расслабилось. От его слов было больно почти так же, как от вида его мучений. Он снова затянулся. – Ну, скажи, чем еще он лучше меня.

– Рыцарь… – Я почувствовала, что у меня дрожит подбородок.

– Блин, Панк, просто скажи.

Я смотрела вниз на свою первую любовь – злобную, непоправимо искалеченную – и пыталась придумать какой-нибудь способ, которым могла бы починить его. Всеми этими способами Кен сумел починить сам себя.

– Он не пьет, – вырвалось у меня.

Рыцарь закашлялся смешком, и на какую-то секунду, клянусь, я увидела его улыбку. Это был первый, не помню уж, за сколько времени, раз, когда я увидела его улыбку. Не гримасу, не ухмылку, а настоящую улыбку.

Такую, какой он улыбался только мне.

– Это хорошо, – сказал он, слегка запинаясь на букве Т. – Значит, он гораздо лучше меня. Что еще?

– Рыцарь, не надо.

– Панк, скажи мне. Пожалуйста. Я должен знать. – Рыцарь сделал глубокий вздох, за которым последовал другой, короткий и резкий. – Я должен знать, что хоть что-то сделал правильно.

– Ладно, – с трудом прошептала я. Мне свело горло, и я почти не могла говорить. – Он спокойный. И тихий. И вежливый. Он никогда не кричит на меня и не пытается меня напугать. – Мои глаза затянуло слезами, и Рыцарь начал расплываться. – И он любит помогать другим. Он правда хороший. – Мой голос сорвался, и я прижалась щекой к стене. – Ему нравится помогать мне во всем.

Подняв руку, я вытерла с лица слезы, а Рыцарь, откинув голову, уставился в мое окно. Я не могла рассмотреть его лицо в тени дерева, но когда он заговорил, я почти ощутила на вкус его слезы.

– Тогда все было не зря, – выдохнул он, заставляя себя выпрямиться.

Я смотрела, как Рыцарь удаляется от меня, что он делал с тех самых пор, как в первый раз записался в Морской десант, и не могла найти в себе сил сказать ему, что он неправ.

Все это было зря.

Потому что того парня, о котором я ему рассказала, не было.

34

– Ваша работа очень впечатляет, мисс Бредли, – сказал доктор Райнс, глядя на меня поверх своих бифокальных очков и закрывая папку с моим отчетом по исследованию некоего мистера Кеннета Истона. – Очень тщательно. Такое впечатление, что вы применили все доступные вам методы исследования.

С нервным смешком я начала ковырять облупившийся черный лак на ногте.

– Ну да… Я не могла ничего найти, так что просто продолжала поиск.

– Мисс Бредли, это называется стрельбой по площадям. Это когда вы начинаете экспертизу, ища нечто, и продолжаете тестировать, пока не найдете. В данном случае вы хотели найти это нечто?

Мою шею покрыл предательский румянец.

– Ну… Не совсем. Я просто… хотела найти ответ. Кен – мой клиент – выражал обеспокоенность насчет своей неспособности вступать с людьми в эмоциональную связь. У него есть трудности с выражением собственных чувств, он не любит прикосновений, захлопывается в ситуациях, требующих проявления эмоций, и предпочитает физическую боль нежности… в сексуальных контактах. – Мои глаза не отрывались от пятна на ковре, лежащем перед столом доктора Райнса.

– И ваше заключение состоит в том, что он математический гений, чья эмоциональная ограниченность проистекает из семейной истории. Верно?

Я кивнула.

– В основном.

– Мисс Бредли, я думаю, это более-менее аккуратная оценка его текущего состояния. Однако…

Мое сердце рухнуло в пустой, ноющий желудок.

«Блин. Я что-то упустила. Я так и знала».

– Там же есть одна совершенно зияющая зона дефицита, которая, как я думаю, могла бы помочь ответить на ваш вопрос. Помните ту конкретную область, где ваш клиент проявил себя заметно ниже среднего?

– Да, сэр. Он провалил тест на звуковое восприятие, который я проводила. Во всех сферах.

– Должен сказать, мисс Бредли, я был удивлен, что вы вообще решили провести звуковой тест, с учетом того что ваша направленность была в первую очередь эмоциональной, но, увидев результаты вашего клиента, я полагаю, что ключ к ответу на его запрос кроется именно здесь.

– Извините. Я не понимаю, – вздохнула я, покачав головой. – Люди с низкими баллами в звуковых тестах, как правило, демонстрируют низкие способности к обучению, но Кен – мой клиент – набрал совершенно средние баллы в чтении и письме. Основываясь на них, нельзя сказать, что у него какие-то проблемы с обучаемостью.

– Не в настоящее время, – пояснил доктор Райнс с горящими глазами. – Но как, по вашему мнению, вел бы себя пяти- или шестилетка с подобными звуковыми баллами?

– Ну, я бы ожидала проявления классической дислексии и связанного с ней отставания в чтении, письме, произношении и, возможно, отсутствия общего интереса к учебе. – Едва эти слова вылетели у меня изо рта, мои глаза тоже загорелись. – Он говорил, что всегда ненавидел школу, но я не могла понять, почему.

– Мисс Бредли, как ученики с дислексией обычно компенсируют свои слабые способности звукового восприятия?

– Ну… визуальным восприятием, запоминанием…

– И какие у вашего клиента самые сильные когнитивные зоны?

Мой рот раскрылся так же, как и глаза.

– Визуальное восприятие, зрительная память, количественная оценка… Доктор Райнс, вы хотите сказать, что у моего клиента – недиагностированная дислексия?

– Была. Я полагаю, у него была дислексия, но благодаря прекрасному интеллекту он сумел обучить себя читать и писать посредством заучивания и понимания контекста.

– Господи.

– Так что вы были правы в своем поверхностном диагнозе. Поскольку он может читать и писать, он больше не отвечает критериям неспособности к обучению, но базовый дефицит языковых практик никуда не делся.

– И это может объяснять, почему ему трудно выражать себя вербально?

Доктор Райнс подмигнул мне.

– Точно. Для вашего клиента взаимодействие с картинками или цифрами гораздо проще, чем с языком или эмоциями. Я бы предположил, что он склонен по возможности выражать себя невербальными способами.

– Например? Он не рисует и не сочиняет музыку. Он даже не очень ласковый.

– Мисс Бредли, вы когда-нибудь слышали выражение «Поступки говорят громче слов»?

Я откинулась в кресле, пораженная этим откровением.

«Поступки».

Это было совершенно верно. Кену было трудно выражать себя словами, и еще труднее – воспринимать физические прикосновения, так что все это время он вместо этого показывал мне, что ему не все равно.

– Основываясь на профиле вашего клиента, можно предположить, что он – высокоразвитая левополушарная личность, человек действий и резонов.

– Так и есть, – кивнула я, подавляя слезы. – В очень большой степени, сэр.

– Ну, в таком случае я бы рекомендовал мистеру Истону выбрать себе для баланса очень раскованного и вербального партнера, кого-то правополушарного. Типа поэта, художника, или, – он с симпатией улыбнулся, – студента психологии с бордовыми волосами.

35

– Ну как, сдала эту свою работу? – спросила Джульет.

Прижав телефон плечом к уху, я перешла на нижнюю передачу и въехала в квартал родителей.

– Да, вроде все хорошо. А как твоя философия?

– Бабби про тебя спрашивал, – фыркнула Джульет.

Закатив глаза, я проехала мимо десятка домов разной степени обшарпанности и свернула на родительскую улицу.

– Ты сказала этому Бабби, что он может сам себе отсосать?

Сухой смешок Джульет вызвал у меня улыбку.

– Я ему сказала, что ты теперь встречаешься с Заком.

При упоминании Зака моя улыбка перевернулась углами вниз.

– Ну, я думаю, чтобы с кем-то встречаться, надо с ним встретиться. Ну, или хотя бы, блин, поговорить по телефону. – Мой тон был таким ядовитым, что я прямо чувствовала этот противный вкус на губах.

– Биби, прошло только…

– Четыре дня! Я в курсе, в курсе. Крутые парни теперь ждут все шесть. Я поняла.

– Ну, так чего ты тогда злишься? Ты ему нравишься, детка. Он даже сказал мне, что пытался тебя поцеловать в среду. Что с тобой не так?

– Да не знаю я! – заполнил машину мой крик. – Может, мне больше не нужно крутых парней! Может, я хочу парня, который, блин, позвонит мне просто потому, что хочет мне позвонить! Может, мне нужен парень, которого больше волнует, как я провела день, чем как почесать свое чертово дурацкое эго!

Я проехала по длинной узкой дорожке к нашему маленькому квадратному домику, представляя себе мрачную ухмылку на хорошеньком личике Джульет.

– Ну, давай, говори! – рявкнула я.

– Что говорить? – Голос Джульет был каким-то неестественно тонким.

– Что я зациклилась на Кене и теперь так и сдохну одинокой. – Я остановилась на своем месте у дома и подняла рычаг ручного тормоза.

Джульет фыркнула.

– Ты-то, конечно, зациклилась на Кене, но ты не обязательно сдохнешь одинокой. Там у меня в группе по маркетингу есть один парень…

У меня вырвался смех, а сразу за ним – неожиданный поток слез.

– Эй, – спросила Джульет, услышав мои тихие всхлипы. – Ты там чего? Прости. Мне надо бежать…

– Да нет, все в порядке, – всхлипнула я и вытерла нос рукой. – Я просто… Я просто тебя люблю…

– Да-а-а-а. Я тоже люблю тебя, стерва.

Сунув телефон в сумку и захлопнув помятую дверцу машины, я поняла, что с родительским домом что-то не так. Все вроде бы выглядело как обычно. Мамина машина стояла возле гаража. Жалюзи были подняты, передняя дверь закрыта. Пели птички, лучи полуденного солнца пробивались сквозь кроны тридцатиметровых сосен. Но мои чувства все равно были насторожены.

Я стряхнула свою паранойю, списав ее на побочное воздействие эмоционального состояния, и вошла в дом.

Мама стояла, облокотившись на кухонную стойку, и пила свое праздничное «наконец-то-чертова-пятница» пиво. На ней все еще была майка с эмблемой Начальной Персиковой школы, заляпанная красками и кусочками засохшей глины, а длинные рыжие волосы были закручены в растрепанный пучок, заколотый карандашом.

– А ты что тут делаешь? – спросила мама, приподнимая уголок рта.

– Ну, вроде как живу. – Я плюхнула свои сумки на шаткий кухонный стол, а свою тощую задницу – на такой же стул.

Мама покачала головой, стараясь скрыть улыбку.

– Нет, ты больше тут не живешь.

– Правда, что ли? – ухмыльнулась я, кивая на ее почти полную бутылку пива. – И сколько таких ты уже выпила?

– Я серьезно, – сказала мама, совершенно не выглядя серьезной. Она втянула пиво сквозь зубы, безуспешно стараясь скрыть какую-то непонятную радость. – Иди, сама посмотри. – И мама подняла глаза в направлении моей спальни.

– Ну, ла-а-а-а-адно. – Оставив сумки на столе, я вышла из кухни, не отводя глаз от мамы, которая выглядела так, словно вот-вот зайдется в истерике.

Она была худшим в мире хранителем секретов. Она всегда рассказывала мне, какой подарок мне купили на Рождество, как кончится кино, которое она видела, и какой сюрприз они приготовили мне на день рождения. Так что, что бы тут ни происходило, сам факт, что она не выболтала это на месте, означал, что все это чертовски серьезно.

Подойдя к лестнице, я повернулась и взбежала по ней через две ступеньки, повернулась на самом верху и подбежала к открытой двери своей спальни.

И застыла на месте.

Моего комода не было.

Моего стола не было.

Моего компьютера, принтера, одежды на полу, корзинки с косметикой, книжек, кровати…

Всей моей жизни… не было.

Я подбежала к шкафу и распахнула дверцу.

«Пусто».

Я пробежала через комнату к ванной и раскрыла шкафчики.

«Пусто. Пусто. Пусто».

– Мам!

Я слышала, как мама хихикает там внизу, но она не отвечала.

– Мам! Где, блин, все мои вещи? Что вы сделали?

– Я ничего не делала, – крикнула она нараспев, но как-то виновато.

Прыгая через ступеньки, я в ярости влетела в кухню.

– Ты скажешь мне, что тут, на хрен, происходит, или нет?

Мама стояла, прижав кулаки ко рту, а ее обычно усталые зеленые глаза сияли, как два изумруда. – Это так романтично, – прошептала она, раскачиваясь на цыпочках.

– Да что, черт возьми?

– Кен приехал утром и забрал все твои вещи.

Я повернулась на каблуках и обнаружила папу стоящим в проходе между кухней и гостиной. Его выражение было совсем не таким восторженным, как у мамы.

– Он – что? – выплюнула я.

– Он приехал с грузовиком, пока ты была на занятиях. Сказал, что одолжил его у отца. Мы так хорошо, долго поговорили. Не могу поверить, что этот парень в одиночку перетащил твой комод. Эта штука из вишневого дерева.

«Он говорил, что сегодня помогает кому-то переезжать!»

– О Боже! – Я вертела головой от папы к маме и обратно. – Он просто… взял и забрал мои вещи, даже не сказав мне? Ну кто так делает? Почему вы ему позволили?

Мама прикусила губу и улыбнулась. Папа грустно пожал плечами.

– Давай! – Мама замахала руками в сторону двери. – Давай, вали из моего дома. Теперь, если захочешь прийти, сперва позвони.

– Что за херня! – закричала я, вскидывая на плечо рюкзак и сумку. – Да вы тут все спятили.

Прежде чем предоставить меня моей судьбе, родители вместе сжали меня в объятиях.

– Я тебя люблю, детка – сказала мама, когда я открывала дверь.

– И я, Скутер, – пробурчал папа.

Я громко выдохнула и обернулась на них с порога. Родители стояли в прихожей, держась за руки, и махали мне с блестящими глазами. Я не понимала, чего они так расчувствовались, ведь это меня выгоняют из родного дома.

– Я тоже вас люблю, – вздохнула я. После чего захлопнула за собой дверь, как и полагается такой мелкой избалованной дряни.

36

Я гнала к дому Кена с бьющимся сердцем, трясущимися руками и путающимися мыслями.

«Он забрал мои вещи».

«Этот засранец забрал мои чертовы вещи!»

«Я чувствовала себя так, как будто меня продали в сексуальное рабство или что-то в этом роде. Как мои родители могли вот так продать меня? Я только встретила парня, у которого ипотечных кредитов больше, чем тату, а они раз – и уже готовы выдать ему приданое. Что за пара козлов!»

«А Кен? Если он думает, что может вот так заставить меня переехать к нему, значит, он просто не знает, с кем, на фиг, имеет дело!»

«Не буду я!»

«Это на него не похоже».

«Господи, как я по нему соскучилась».

«Прошло всего-то четыре дня, а кажется, что уже месяцы».

«Нет, стой. К черту его!»

«Он не может вот так заставить меня вернуться. Это так не работает. Тут мои правила, черт возьми. А мои правила такие, что он должен, блин, сперва сказать, что любит меня, до того как сделать из меня свою конкубину».

Подъехав к своему самому любимому дому на свете, я заметила, что дверь гаража оставлена открытой. Маленький «Эклипс-кабриолет» Кена стоял слева, а справа было большое свободное место, где ставила машину Челси до того, как она переехала к Бобби. Я никогда раньше не парковалась у Кена в гараже – да и вообще в каком-то гараже, если уж так, – но я решила, что если уж этот козел увез мое барахло, то я могу занять место в его гараже.

Улыбнувшись, я заехала в гараж и ощутила легкий всплеск собственной крутости.

«Границы, шманицы, засранец. А это теперь мой гараж».

Пока я выходила из машины и направлялась к двери, ведущей в кухню, я решила, что правильнее будет ворваться с нецензурной руганью. Так что я распахнула дверь и влетела в кухню с высоко поднятым подбородком, готовая изо всех сил воткнуть палец в прикрытую галстуком грудь этого поганца и тыкать это холодное…

– Кен! – позвала я, вертя головой справа налево.

Телевизор в гостиной был выключен. И свет тоже не горел. Но жалюзи на окне были открыты, и все было залито розовато-оранжевыми лучами солнца, которое как раз начинало заходить за сосны на заднем дворе.

– Кен?

Косые лучи плясали и отблескивали на краях разных вещей, лежавших на столе для завтрака, который обычно был пустым и чистым. Сейчас же он был весь аккуратно выложен бумагами и какими-то мелкими предметами, которые занимали его от края до края, а прямо посередине стояла стеклянная ваза, полная бархатно-алых роз. Кен никогда не покупал цветы – «Пустая трата денег. Они же помрут», – но я узнала эти розы. Это были те самые, которыми я восхищалась всякий раз, когда ходила покурить на качели. Те самые, что отвечали по цвету входной двери дома Кена. Он не покупал эти цветы, он вырастил их.

Я наклонилась и понюхала один крупный цветок, прежде чем начать разглядывать разложенный по столу безупречно ровный ряд вещей.

Ключ, который я оставила тут в понедельник, лежал, нетронутый, точно на том же месте, куда я его положила. Я обвела его двумя пальцами, тоскуя по его весу на моем кольце для ключей. Рядом с ним Кен положил запасной пульт, открывающий дверь гаража. Перевязанный красной ленточкой.

«Черт возьми. – Я ухмыльнулась. – А я-то думала, что захватила его место».

Рядом с пультом лежал лист бумаги, аккуратно сложенный втрое. Оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что я тут одна, я глубоко вдохнула и заглянула в сверток. Я успела пробежать глазами три верхние фразы, и моя неуверенность трансформировалась в абсолютный, пузырящийся восторг.

«Поздравляем Вас, Мистер Истон. Вы приняты на Бухгалтерскую программу нашего Колледжа по управлению бизнесом. Рады приветствовать Вас в Техническом колледже Восточной Атланты».

Я снова и снова перечитывала эти строки, и мою грудь так распирало от гордости, что становилось больно. Даже если из наших отношений не выйдет ничего больше, даже если я развернусь, и уеду, и оставлю все как есть, время, которое я провела с Кеннетом Истоном, будет потрачено не зря. Он будет лучшим на свете чертовым бухгалтером. Его надо было только чуть-чуть подтолкнуть.

Прижав письмо к груди, я скосила глаза на стопку бумаг в конце ряда. Они были разложены безупречным веером, а поперек него лежала синяя ручка.

Я неохотно отложила письмо о поступлении и приподняла верхний лист в стопке.

«Форма смены адреса в Почтовой компании США».

Следующий лист.

«Форма смены адреса в Отделе регистрации автомобилей».

Следующий лист.

«Форма смены адреса в Банке Америки».

– Я бы заполнил их за тебя, но ты же знаешь, какой у меня дерьмовый почерк.

Я взвизгнула и обернулась, стиснув бланки в поднятом кулаке, и увидела, как Кен вошел в кухню и прислонился к стойке в нескольких метрах от меня. На нем были серые спортивные штаны и простая белая майка. Волосы были взъерошенные и еще мокрые после душа, и от него пахло мылом «Ирландская весна» и домом.

– Ты напугал меня до усрачки! – закричала я, размахивая зажатыми в руке бумагами.

– Ну прости, – улыбнулся Кен.

И от этой простой улыбки мое сердце простило его за все, за что он извинялся, и за что только должен был извиняться, и за что он когда-либо будет извиняться.

Но мой мозг за всем этим не поспевал.

– Кен, что за херня? Ты что, думаешь, ты утащил мое барахло, срезал у себя в саду пару цветочков, взял на почте несколько бланков – и я перееду к тебе, как будто ничего не случилось? Дело же не в этом! Ничего из этого, – я махнула рукой в сторону стола, – не имеет значения!

Улыбка Кена исчезла, и я сама себя за это возненавидела.

– Я знаю. – Он поглядел себе под ноги, на стену, потом на потолок – куда угодно, лишь бы не на мое возмущенное лицо. Засунув руку в карман, Кен вытащил оттуда листочек из блокнота, сложенный в безупречный прямоугольник. Развернув его, он сказал: – Ты велела мне записать то, что я хочу сказать. Ну… я так и сделал. – Аквамариновые глаза Кена на секунду встретились с моими и снова вернулись к листку у него в руках. – Я все это время точно знал, что хочу сказать. Я просто… – Кен помотал головой. – Когда я это записал, там оказалось так мало. Всего три предложения.

И Кен посмотрел на меня храбрыми напуганными глазами.

– Десять слов.

Его грудь поднялась, ноздри расширились.

– Я могу сказать десять слов.

Я смотрела, как Кен сражается в одной из тех битв, которые ему приходилось вести всю жизнь. Видела, как он борется, стараясь преобразить свои чувства в слова и заставить эти слова выйти из собственного рта, и это было практически невыносимо. Мне хотелось сказать, чтобы он перестал. Что мне все равно, даже если я никогда этого не услышу. Но я поняла, что он делает это для себя в той же мере, в какой и для меня, так что я стояла и ждала, пока он выйдет из этой битвы победителем.

Кен, глубоко вздохнув, передал мне листок бумаги. Я затаила дыхание.

А потом, засунув руки в карманы и опустив глаза, Кен вымолвил самые милые, самые искренние десять слов, которые только один человек может сказать другому.

– Я тебя люблю. Я по тебе скучаю. Пожалуйста, вернись домой.

Моя радость от того, что я наконец услышала эти десять коротких слов, была совершенно перекрыта гордостью, которую я испытала за Кена. По моему лицу медленно расползлась широкая улыбка, а глаза защипало от слез радости, когда я увидела, как расслабляются его широкие плечи. Глядя, как облегчение освещает черты его лица, поднимая и наполняя их одну за другой, я смаргивала слезы, чтобы его прекрасная широкая довольная улыбка перестала наконец так чертовски расплываться.

Кен вытащил руки из карманов и обнял меня. Он был твердым, чистым, теплым и надежным, и он прижался губами к моей макушке, а я вымазала грязными черными слезами всю его мягкую белую майку.

– Прости, что я не мог сказать это раньше, – пробормотал он мне в волосы. – Я хотел. Каждый вечер, когда я звонил тебе, я говорил себе, что скажу. Просто… – Голос Кена снова сорвался и замер.

– Я знаю, детка. – Я отстранилась настолько, чтобы видеть его милое лицо. – Я знаю. Я сегодня выяснила об этом еще кое-что.

Кен напрягся, и его брови сошлись вместе.

– Так там что-то не то.

– Там было что-то не то, – улыбнулась я. – Но ты это починил. Так же как ты чинишь все остальное. Ты приложил все свои силы и исправил одну свою слабость. Ты исправил себя. – Привстав на цыпочки, я мягко поцеловала его в губы. – И ты исправил нас.

Кен опустил взгляд на мое плечо, и его лоб пересекла глубокая морщина. Казалось, он о чем-то задумался, возможно, пытаясь снова найти в себе нужные слова. Я хотела спросить у него, в чем дело, но решила подождать и дать ему возможность справиться самому.

Он должен был сказать это сам.

– Брук? – наконец произнес Кен, встречаясь со мной глазами.

– Да?

– Ты помнишь, что ты сказала, когда Эми рассталась с Алленом? Про то, почему она уехала?

Мое расслабленное, мягкое тело застыло в его объятиях. Мои легкие пылали, явно решив, что моя потребность услышать то, что собирается вылететь изо рта Кена, явно важнее, чем необходимость кислорода.

– У-гу, – выдохнула я.

– Ты сказала, она… хочет выйти замуж. – Кен прижался лбом к моему лбу и закрыл глаза, возможно, чтобы избежать прямого зрительного контакта. – А ты хочешь выйти замуж?

Бум, бум, бум! – стучало у меня в ушах сердце.

– Кен…

Бум, бум, бум! – бился у меня в горле пульс.

– Ты… делаешь мне предложение?

– Нет, – тут же ответил он.

От такого поворота у меня буквально подогнулись коленки.

– Но сделаю. – Голос Кена звучал твердо и решительно. Он не спрашивал; он сообщал.

– Правда? – К концу вопроса мой голос взлетел так же высоко, как мой восторженный дух.

Кен кивнул, и его лоб, упершийся в мой, заставил меня тоже качнуть головой.

Я кивала, и у меня дрожал подбородок. Это было все, о чем я только могла мечтать, но где-то на задворках моей черепушки тоненький противный голосок говорил мне, что Кен предлагает больше, чем способен дать. Я больше не хотела жить в мире своих фантазий.

Так что, сделав глубокий вдох, я сложила все свои мечты и надежды к его ногам и взамен попросила у него правды:

– Кен, а ты хочешь, чтобы мы поженились?

Он снова кивнул без малейшего промедления.

– Если это нужно, чтобы ты осталась.

Я улыбнулась.

«Если это нужно, чтобы ты осталась».

Это не было романтично. Не было никаких сердечек, радуг и фейерверков. Это была простая, честная правда, и это было все, что я мечтала услышать. Ну, почти…

– А как насчет детей?

– Один.

У меня вырвался неожиданный смешок. Отстранившись от Кена, я, хихикая, поглядела на него одним глазом, смахивая слезу с другого.

– Ты согласишься на ребенка?

– Только на одного, так что пусть он будет хорошим. – Не убирая рук с моей талии, Кен провел меня спиной вперед так, что я уперлась задом в край кухонного стола.

– А если будут близнецы? – рассмеялась я, хватаясь за его плечи, чтобы не упасть. – У меня в семье бывают, ты знаешь.

Перемещая руки с моей талии к застежке моих джинсов, Кен ухмыльнулся.

– Тогда просто придется выбрать, какой тебе больше нравится.

Жжик.

Пальцы Кена коснулись меня поверх трусиков, его рот нашел нежное место у меня за ухом, и я ахнула.

– Кен? – выдохнула я.

– М-м-м-хм-м-м? – промычал он мне в шею.

– Я тебя люблю.

Проведя свободной рукой по моей шее и бритым волосам, Кен придержал мою голову и нежно поцеловал в приоткрытый рот.

– Я тоже тебя люблю.

Слезы счастья потекли у меня по щекам. Я попыталась поцеловать его в ответ, но мои губы просто не слушались. Я никогда не думала, как трудно целоваться с кем-то, когда вы оба улыбаетесь во весь рот, как идиоты.

Наверное, потому, что никогда не была достаточно влюблена, чтобы выяснить это.

Я бы хотела сказать, что Кен одним взмахом мускулистой руки освободил стол и взял меня прямо там, перед поднятыми жалюзи. Но он так не сделал. Вместо этого он повел меня через гостиную, где в углу возле камина стоял мой мольберт с наброском Эйфелевой башни; вверх по лестнице, где с безупречно равными интервалами был развешана серия моих рисунков с фруктами в стиле Уорхолла, которые я рисовала в одиннадцатом классе на уроках искусства; мимо бывшей комнаты Робин, где теперь стояли мой компьютерный стол и книжная полка; и сквозь двери нашей новой большой спальни.

Когда-то бежевые стены бывшей комнаты Челси были теперь густого серо-стального цвета – моего любимого, и Кен обставил ее смешанной коллекцией нашей с ним мебели. Его кровать, мой комод, его тумбочки, мои занавески, его здоровенный телевизор, моя лампа. И мои картины на всех стенах.

Поступки. Везде поступки.

– Я тут живу? – прошептала я, пока Кен вел меня в сторону кровати.

– Мы тут живем, – поправил он, усмехаясь.

Пока мои широко раскрытые, затуманенные глаза впитывали каждую деталь, каждый неожиданно оказавшийся тут элемент моей прошлой жизни, Кен стянул майку и уселся на край матраса.

Когда мой взгляд коснулся его – обнаженная грудь, обнаженные намерения, обнаженные тайны, – это было, как будто я увидала его впервые. Я и раньше думала, что люблю Кена, но то, во что я влюбилась, было лишь проблеском тех качеств, которыми он обладал. Теперь же они были передо мной во всей красе, в хорошем приближении. Его сила. Его самоотверженность. Его доброта. Его любовь.

Я поцеловала принца, и он превратился в еще лучшего принца.

Когда я пробежала рукой по его влажным волосам, я не испытала потребности вцепиться в них. Когда я поцеловала его улыбающиеся губы, мне вовсе не хотелось впиваться в них укусом. И когда я гладила руками его бицепсы и проводила по плечам, я не выпускала когтей. В первый раз за время наших отношений у меня не было потребности вымещать на теле Кена какое-то свое раздражение. Мне просто хотелось любить его.

И на сей раз он позволил мне делать так, как хочется.

Я стояла и медленно раздевалась, наклоняясь поцеловать его после каждого снятого с себя предмета одежды. Небесные глаза Кена следили за мной без малейшего вызова. Его ухмылка исчезла, ее сменили отяжелевшие веки и слегка приоткрытый рот, который я снова поцеловала, вставая у него между ног и гладя его сквозь ткань серых спортивных штанов.

Мне хотелось поцеловать его всюду. За каждый раз, когда кто-то хотел сказать, что любит его, но не сделал этого. Мне хотелось покрыть его таким количеством любви, чтобы он никогда больше не смог отказаться принимать ее.

Я покрыла поцелуями его твердую, упрямую челюсть до мочки уха, и улыбнулась, почувствовав, как шевельнулся его член у меня под рукой. Когда я проникла под резинку его штанов и стиснула его, Кен накрыл ладонями мою грудь. Когда я коснулась своим большим пальцем скользкого кончика, Кен прижал своими руками мои торчащие проколотые соски. Пока я целовала его шею, Кен проводил по всей длине моего тела. И, когда я вела языком по дорожке посреди его живота, обводя выступающие мускулы, его пальцы играли колокольчиком в моем клиторе.

Это не было силовой борьбой. Никто не нападал, никто не сопротивлялся. Никто не был ни садистом, ни мазохистом. Были просто мы – два человека, которые наконец научились говорить на одном языке.

Я доцеловала его до самого члена, наклоняясь над ним и готовая услужить. Но прежде чем я успела взять его в рот, Кен ухватил меня за тощие бедра и приподнял на постель. Заверещав, я приземлилась рядом с ним на руки и коленки, а он откинулся на спину с хищной улыбкой. Мои глаза прошли тем же путем, что мой язык – от его прекрасных сжатых губ до прекрасного блестящего члена. Я взобралась на него, собираясь завершить начатое. Руки Кена сжали мою задницу и развернули меня так, что я оказалась верхом на том, чем только что любовалась.

Поглотив его, я стонала над его гладкой плотью, а он мелькал и порхал языком над моей. Мои ноги задрожали, и я начала двигаться быстрее, стараясь не рухнуть от невыносимых ощущений, и своих чувств, и нарастающего удовольствия между ног. Всего этого было слишком много, и мне не за что было держаться. Мои стоны перешли во всхлипывания, а дрожь – в конвульсии. Прислушавшись к моим мольбам, Кен подчинился.

Перевернув меня на живот, он накрыл мое тело своим, со всем его теплом, тяжестью и электрическими вибрациями. Он превратил меня в живой электрический провод, а когда он наполнил меня сзади, я сжалась вокруг него, вцепилась в простыни и зарыдала в экстатическом восторге, и это зажгло его тоже.

Когда Кен с проклятиями рухнул поверх меня, я улыбнулась даже шире, чем Джулия Робертс в книжном магазине Хью Гранта. Потому что я больше не была девчонкой, стоящей перед парнем и умоляющей его о любви. Я была женщиной, лежащей под мужчиной, который любил ее сильнее, чем это казалось ей возможным.

37

С этого момента на меня снизошел покой, которого я даже вообразить себе не могла. Обещание Кена жениться на мне окутывало меня одеялом надежности и безопасности, успокаивая мою мятущуюся, психованную душу. Всю свою жизнь я проводила в поисках будущего. Агрессивных. Обсессивных. Что со мной будет? Кем я стану? За кого выйду замуж? Где буду жить? Каждое утро, вставая, я снова и снова начинала эти поиски взрослой жизни и каждый вечер ложилась в постель обескураженной, утомленной и раздраженной попытками выбраться из зыбучих песков взросления. Но когда я уже начала терять надежду, Кен протянул ко мне руки и вытащил меня. Отряхнул. И прошептал мне на ухо те ответы, которые я искала, и теперь мы с ним стояли рядом, с восхищением глядя в будущее.

На выходных мы устанавливали свой естественный ритм, создавали новые обычаи. Кен мыл посуду. Я занималась стиркой. Кен работал во дворе. Я сидела на качелях, курила и смотрела, как он работает во дворе. Кен ходил за покупками. Я ходила с ним, но мне было запрещено касаться чего-либо, смотреть на что-либо или даже думать о том, чтобы добавить что-то в тележку, если у нас нет на это купона или на это нет «хорошей скидки».

Утром в понедельник я проснулась от звона будильника, а не от ощущения, что горю заживо – благодаря жалюзи, которые Челси повесила в большой спальне, – и когда я свернулась вокруг спины Кена и сказала, что люблю его, он сжал мою руку и сказал: «Я тоже тебя люблю».

Я летела на занятия на волшебном ковре, сотканном из перьев ангелов и грив единорогов. Я вплывала в классы, окруженная дуновениями ветерка с запахом чистого белья. А когда я после лекций скакала на станцию, горя желанием вернутся домой к своему нареченному, мой телефон чуть не взорвался у меня в сумке.

Звон, свист, блямканье и «ду-у-удл-ду-у-удл-ду-у-у» раздавались из сумки во всех направлениях, когда я бежала по эскалатору на платформу.

– Господи ты боже мой, – пропыхтела я, роясь в сумке в поисках источника всей этой какофонии. Приборчик отчаянно затрясся у меня в руках, выплевывая на экран сообщение за сообщением. Один, два, три, четыре, шесть пропущенных звонков и четыре записи на автоответчике.

Динь, ж-ж-ж, динь, ж-ж-ж.

– Блин, да что же за чертова фигня такая?

Сперва я пролистала пропущенные звонки, все с одного и того же незнакомого номера. Потом, пока ждала поезда, прослушала сообщения.

Вторник, 16 сентября, 1.03. – Биби, как дела? Это Зак. Это мой номер, если захочешь перезвонить. Отлично потусили вчера ночью. Заходи в любое время. При тебе Джульет гораздо меньше на всех кидается.

Вторник, 16 сентября, 20.38. — Привет, Биби. Это Зак. Просто хотел сказать, что на выходных в Театре Джорджии будет идти «Drivin’NCryin», на случай если захочешь сходить. Мой сосед по комнате там барменом, так что выпивка на халяву тоже будет. Надеюсь, ты сможешь.

Четверг, 18 сентября, 17.22. – Биби. Извини, если я вчера был навязчив. Это все виски. – Зак хмыкнул. – Слушай, мой приятель устраивает завтра вечером небольшую презентацию в своем новом ресторане, и я был бы рад пригласить тебя. Я буду безупречным джентльменом, клянусь. Просто дай мне знать.

Воскресенье, 21 сентября, 12.38. – Биби, привет. Это Зак. Джульет сказала, что ты снова вернулась к своему парню. Я, хм… Ну, мне казалось, что у нас что-то есть, но… Похоже, я ошибался. Все нормально. Надеюсь, у тебя все хорошо. Увидимся.

Я уставилась на свой телефон.

Моргнула.

Снова моргнула.

Положила эту штуку обратно в сумку.

И уставилась на рельсы перед собой.

«Зак звонил?»

Хлоп.

«Зак. Звонил».

Хлоп.

«Шесть раз».

Хлоп, хлоп.

«Зак звонил почти каждый день, и ни один его звонок не прошел».

«Кен звонил каждый день, и все его звонки проходили».

Хлоп.

«Зак пытался пригласить меня куда-то».

У меня отвисла челюсть.

«Господи! Что, если бы я получила эти звонки?»

Кто-то, может быть, назовет это божественным вмешательством; кто-то – провидением. Я только знаю, что если у меня и были сомнения насчет ангелов-хранителей, то они разлетелись вдребезги после осознания того, что мои ангелы блокировали все звонки Зака целую неделю. Словно слишком заботливая мать, мои ангелы вежливо принимали сообщения Зака после гудка, но не сообщали мне о них до тех пор, пока не убедились, что я вернулась в безопасную гавань отношений с парнем, который нравился им больше.

– Вот засранцы, – рассмеялась я, качая головой и глядя, как подъезжает мой поезд.

На нем был номер 1111.

Одиннадцать одиннадцать всегда указывало мне путь. И в тот день мои блокирующие ангелы прислали его, чтобы отвезти меня домой.

Эпилог

38

Май 2004-го

– Ты так и собираешься дуться всю поездку?

Я смотрела из окна туристического автобуса на расстилающиеся вокруг зеленые холмы и толстых курчавых овец, мимо которых мы проезжали. У всех овец на задницах были нарисованы краской пятна разного цвета. Мне хотелось улыбнуться, постучать пальцем по стеклу и спросить у Кена, что это означает. Он должен знать. Он действительно слушал все объяснения нашего гида.

Но я была слишком занята игрой в стерву.

– Я перестану дуться, когда ты перестанешь быть таким неромантичным козлом.

Я и вправду сказала это вслух. Я назвала Кена неромантичным козлом во время поездки по Ирландии, которую он оплатил всю целиком.

– Вау. Ясно. То есть я козел, потому что не хочу натрясти песок во всю свою одежду?

Я продолжала смотреть в окно.

– Это был самый красивый пляж, какой я только видела, а ты, блин, даже не захотел пройтись по нему со мной за руку, потому что не хотел насыпать песок в ботинки!

– Если бы я насыпал песок в ботинки, он попал бы в мой чемодан, а значит, он оказался бы везде. Нам же тут негде стирать, Брук. – Он произнес мое имя с тем же выражением, с каким говорят – балда.

Я повернулась к нему лицом.

– И дело не только в чертовом пляже. Ты не захотел подняться на верхнюю палубу парома и посмотреть со мной на за́мки, потому что был слишком сильный ветер.

– Да тебя вообще не должны были туда пускать. Тебя почти сдуло с той палубы!

– А в Лондоне ты не дал мне поносить свою куртку!

– Я говорил тебе: возьми куртку. Если ты не слушаешься, почему я должен страдать?

– А Стоунхендж, помнишь? Там среди развалин росли такие прелестные желтые цветы, а ты мне ни единого не сорвал.

– Брук, эти развалины были огорожены.

– Подумаешь, какая-то тоненькая веревочка. Никто даже не смотрел!

Кен запыхтел и, отвернувшись, уставился в окно с другой стороны.

– Мы всю дорогу окружены романтикой, а мне кажется, что ты нарочно придумываешь все эти дурацкие объяснения, чтобы только не разделять эту романтику со мной. «Слишком много песка. Слишком сильный ветер. Знак это запрещает. Лучше вернемся в автобус». Ва, ва, ва. – Я покачала головой из стороны в сторону, изображая Кена плаксивым хныканьем. – Что уж такого, что я попросила тебя поцеловать меня перед тем за́мком, господи боже?

Кен не ответил. Он просто проигнорировал меня, как всегда делал, когда возникала тема нехватки романтики в нашей жизни. Мы жили вместе уже девять благословенных, тихих, спокойных месяцев, но время от времени эмоциональная глухота Кена вызывала во мне извержение вулкана плаксивой стервозности.

Ну и то, что Аллен с Эми уже поженились, а свадьба Челси с Бобби была через несколько недель, тоже не способствовало спокойствию.

Когда Кен сказал, что сделает мне предложение, я думала, что он имеет в виду – скоро. Но когда Рождество, Валентинов день и мое окончание колледжа наступили и прошли, а никакого кольца так и не появилось, я начала думать, что, возможно, он ждет нашей поездки в Европу.

«Точно! Так оно и есть! Кен собирается встать на одно колено в Вестминстерском аббатстве. О-о, а может, он ждет, когда мы окажемся на самом верху Лондон Ай! Или же он уведет меня на какой-нибудь тихий зеленый лужок где-нибудь на берегу Ирландии во время одной из экскурсий, а может, сделает это на вершине холма в Уэльсе!»

Это было ужасно. Всякий раз, когда мы оказывались в каком-нибудь прекрасном, живописном месте или возле волшебного древнего собора, я оборачивалась к Кену и начинала хлопать ресницами, как бы говоря ему: «Ну же! Сделай это! Вот здесь!»

А он начинал ныть, что забыл в автобусе солнечные очки, или что тут такая толпа, или что идет дождь, и портил весь момент – и так… всякий… раз.

Когда мы наконец подъехали к воротам Замка Бларни, я решила, что про это надо забыть. У меня в плане стояло поцеловать Камень Бларни, и я не собиралась давать шанс ничему, что могло бы испортить это впечатление, и уж особенно это касалось моих собственных нереалистических ожиданий.

«Он так не может, – напоминала я себе, выходя за Кеном из автобуса. – Прекрати мучить его из-за того, чего он не может. Он повез тебя в поездку всей твоей жизни, так, по крайней мере, постарайся хотя бы не быть говном, а?»

Ладно, кивнула я сама себе, пока наша группа шла к замку по посыпанной гравием дорожке. «Приступаем к операции “Не будь говном”. Сейчас».

Я думала, мне будет трудно перестать дуться, но когда деревья впереди расступились и перед нами открылась самая идиллическая картина, которую я только могла себе вообразить, все это – пуф! – исчезло.

Замок Бларни – это не величественная средневековая крепость, полная печальных историй и старых призраков, как все те, что мы уже видели. Это просто очаровательная небольшая каменная башня, осыпающаяся и покрытая пушистым мхом, построенная на травянистом холме возле сверкающего пруда. Это такое место, где хочется соорудить себе скипетр из ветки дерева и играть в королей и королев среди этих опустевших стен.

Я схватила Кена за руку и побежала по дорожке, останавливаясь каждые десять метров, чтобы сделать как можно больше фотографий.

«Прыг. Стоп. Прыг. Стоп. Ох! Ах! Ох! Ах! Щелк. Щелк. Щелк-щелк-щелк».

И все это время Кен таскался за мной, терпеливо и молча, пока я восторгалась бывшим замком.

Время от времени я оглядывалась на Кена, чтобы убедиться, что он еще здесь. Чтобы посмотреть, сердится ли он, что я назвала его козлом. Но он вроде был ничего. Он улыбался в ответ. Смотрел по сторонам. И напомнил мне, что если я хочу поцеловать Камень Бларни, то нам стоит пойти туда, пока автобус не ушел.

– Господи, Камень Бларни!

Я была так захвачена волшебным зрелищем снаружи, что чуть не забыла о том, зачем вообще приехала. Схватив Кена за руку, я помчалась вверх по холму, в замок, с изумлением обнаружив, что изнутри он был таким же солнечным и зеленым, как и снаружи. Крыши совсем не было. Остатки комнат и лестниц, ведущих наверх, прижимались к внешним стенам, но все внутреннее пространство было совершенно открыто весеннему небу.

Пристроившись в рядок других туристов, мы взобрались по узенькой витой лестнице, прошли по осыпающемуся карнизу к другой витой лестнице и вышли на вершину замковой башни. Ветер раздувал мои рыжие волосы, пока я смотрела сверху на пруд и холмы под нами. Тут осталось только четыре внешние стены и узкий каменный выступ, идущий по всему периметру. Выступ, по которому надо было пройти, чтобы поцеловать знаменитый Камень Бларни.

«Поверить не могу, что тут нету ни запрещающих знаков, ни веревок», – подумала я, стараясь не смотреть вниз, на зияющую посреди башни дыру, и продвигаясь маленькими осторожными шажками.

Когда же я наконец добралась до знаменитого камня, то обнаружила, что он вделан в стену.

Которую отделяли от дорожки добрых полтора метра.

Пустоты.

Пустоты, под которой метрах в пятидесяти внизу был зеленый лужок.

И я должна была наклониться и протянуться через эту дыру, чтобы поцеловать камень, а милый старый ирландец крепко держал меня поперек туловища.

Потому что так было надо.

– Господи, зачем только я это делаю? – усмехнулась я этому лепрекону с сияющими глазами, пока он помогал мне дотянуться до камня.

– Ради дара болтовни, – улыбнулся он, покрепче обхватывая меня поперек туловища.

Рассмеявшись, я указала на Кена, который, стоя на узеньком краешке древнего здания в полусотне метров над землей, казался совершенно спокойным.

– Тогда проверьте, чтобы вот он поцеловал его дважды.

Вытянув спину, я прижалась губами к тому самому камню, который целовали мои ирландские бабушка с дедушкой много-много лет назад, и мое сердце преисполнилось благодарности к этому красивому спокойному человеку, который привез меня сюда. Который не хотел набрать песок в свой чемодан. Который тихо и спокойно просто выполнял все мои мечты, ничего не говоря о своих.

Когда настала очередь Кена, ловкого, как всегда, я щелкнула с десяток кадров и рассмеялась, заметив, что он прижался губами к стене по второму разу.

Чувствуя приступ любви, я покрепче вцепилась в руку Кена, когда мы спускались по этим проклятым винтовым ступенькам, – для надежности, чтобы не умереть до тех пор, пока не смогу поблагодарить его за эту поездку.

Едва мы вышли из замка, Кен стянул с меня камеру на шнурке и сказал:

– Погоди. Я попрошу кого-нибудь сфотографировать нас.

«Ах, – подумала я. – Кен хочет нашу общую фотку. Как мило».

Я увидела, как он подошел к группе женщин метрах в десяти от нас. Он что-то сказал им, и у них загорелись глаза – я решила, это потому, что он такой ужасно милый, – а они с улыбками стали переводить глаза с него на меня и обратно.

«Как мне тут нравится. Все такие милые».

Кен вернулся ко мне, а я повернулась лицом к женщине с моей камерой. Я протянула руку, чтобы обнять Кена, но он не стал вставать со мной рядом.

Вместо этого он опустился на колено.

«Ну же, Кен. Эта леди нас ждет. Тебе что, надо завязывать шнурок…»

Я повернулась, чтобы посмотреть, в чем задержка. Кен не завязывал шнурок. И у него не выпала контактная линза. Он не собирался сорвать одуванчик и не делал сотню других вещей, которые пронеслись у меня в голове, когда он в тот день опустился на колено возле Замка Бларни.

Кен стоял на колене, держа в руках черную бархатную коробочку, и жмурился под лучами полуденного солнца.

Мои руки взлетели к раскрывшемуся рту, и я воспарила над землей, удерживаемая только своим неверием в то, что это происходит на самом деле.

Ему понадобилось девять слов, чтобы уговорить меня переехать к нему, и всего восемь, чтобы я согласилась выйти за него замуж.

– Брук, я тебя люблю. Ты станешь моей женой?

Я отчаянно закивала, не в силах отнять руки от лица, и тогда Кен поднялся и открыл коробочку.

И тут я заплакала.

Там, улыбаясь мне, лежало мое кольцо.

Пока Кен надевал его на мой дрожащий палец, я, давясь кусками всех своих вопросов, не могла толком сформулировать ни одного.

– Как ты… Но его не было… Я пошла на другой день… А его кто-то купил…

Кен ухмыльнулся, переводя глаза с моей руки на мое смущенное, счастливое, растекшееся лицо.

– Там была отличная рассрочка. Никаких процентов за первые двенадцать месяцев.

У меня вырвался смех, такой громкий, что распугал всех птиц в округе. Я пыталась уложить у себя в голове то, что он сказал.

– Так это был ты?

Кен кивнул.

– Но… – Я попыталась восстановить в памяти тот день, когда Кен с Алленом пришли ко мне в магазин. – Но, Кен, мы же тогда даже еще не целовались. Я даже не была твоей подружкой.

Пожав плечами, Кен опустил глаза.

– Оно тебе понравилось, а ты нравилась мне. Я не знал, зачем я это делаю, но я подумал, что у меня есть двенадцать месяцев на то, чтобы разобраться.

– Без процентов, – хихикнула я.

– Без процентов, – улыбнулся Кен, опуская свои аквамариновые глаза.

– Эй, вы двое, смотрите сюда! – крикнула женщина с моей камерой, утирая салфеткой затуманившиеся глаза.

Я обхватила своего жениха за талию, мы повернулись и улыбнулись для нашей первой фотографии в качестве мистера и миссис Истон. И, как будто всего этого было недостаточно, Кен сделал еще одну вещь, на которую я уже и не надеялась.

Он поцеловал меня на фоне замка.

39

Июнь 2005-го

Утром собственной свадьбы я встала на весы, как делала каждый божий день после того, как пописала, чтобы быть уверенной, что облегчилась как только возможно, и цифра, которая замигала мне с табло, была даже еще прекраснее, чем тот факт, что я вот-вот стану миссис Брук Бредли Истон.

Сорок килограммов.

Сорок чертовых килограммов.

Так вышло, что время между тем, как Кен сделал мне предложение, и собственно свадьбой оказалось самым напряженным во всей моей жизни. Я знала, что родители не смогут оплатить мою свадьбу, и знала, что мой жених скорее исполнит национальный гимн в прямом телеэфире, чем спустит на празднество несколько тысяч долларов, так что мне пришлось самой планировать и оплачивать все это чертово мероприятие.

Чтобы собрать деньги, я сменила свою работу в магазине на полную ставку преподавателя в специальном подготовительном классе для дошкольников с расстройством аутистического спектра. У меня не было подготовки. У меня даже не было необходимой учительской степени. Но я достаточно много знала про аутизм из своей курсовой работы по психологии и сумела сдать экзамен штата, а в области настолько не хватало специалистов на эту должность, что я ее получила.

И тут же поняла, почему никто другой туда не стремился.

Каждое утро я вставала и наводила на лице полный макияж, и каждое утро я размазывала его слезами по пути на работу, зная, что следующие шесть часов меня там будут бить, пинать, оплевывать, пачкать соплями, на меня будут орать, мне будут сопротивляться, от меня будут убегать и на меня не будут реагировать. Мне выдали девять милых, прелестных, заметно отстающих в развитии маленьких мальчиков и сказали, что я должна научить их разговаривать. Я должна привить им базовые навыки обучения. Я должна научить их пользоваться ножницами, писать свое имя, есть ложкой и вилкой, ходить в туалет, самостоятельно мыть руки, минимально общаться с другими и сидеть за столом дольше пяти минут. И я должна была сделать это, невзирая на их агрессию, различные предубеждения, страхи и полное отсутствие опыта.

А потом, после этого утомительного, выматывающего душу, но жизнеутверждающего рабочего дня я должна была, прорвавшись сквозь пробки в центр города, провести остаток дня за учебой, работая над степенью магистра школьной психологии.

А потом, как будто всего этого было мало, я потеряла своих ирландских бабушку и дедушку и еще дядю, с которым была очень близка, и все это за несколько месяцев до свадьбы.

Мое свадебное платье было нулевого размера, и на последней примерке его пришлось дополнительно ушивать. Этот пятнадцатикилограммовый шар из тюля оставлял синяки на моих торчащих тазовых костях и отчаянно прилипал к грудной клетке, потому что это были единственные выпуклости моего организма, на которых он мог держаться. Но я, несмотря на свой вид, была счастлива. Я была счастлива в своих отношениях, и довольна своими оценками, и рада, что мои дошкольники добились к концу года потрясающего прогресса, и горда, что была такой худой, и в восторге, что день моей свадьбы наконец наступил. Конечно, я была вымотана до предела, и плакала в машине каждый день, и иногда падала в обморок от голода, и постоянно дрожала, и у меня лезли волосы, а мои ноги время от времени немели и покрывались синяками, но это была цена, заплаченная мною за успех.

«И оно того стоило, – говорила я себе. – Ты только посмотри, сколько всего ты добилась!»

Я была больна, страшно больна, но никто об этом не знал. Когда заходил разговор о моем весе, я все списывала на стресс. Когда мне приходилось есть вместе с другими людьми, я ела. А потом старалась побыстрее куда-нибудь смыться и все выблевать. Я никогда не рассказывала Кену, что была в больнице из-за анорексии. Потому что со мной все в порядке. У меня все под контролем.

Коне-е-е-ечно.

Я приехала на место свадьбы – в тот же самый старый особняк с роскошным садом, где Эми и Аллен отмечали свою помолвку, – со своими подружками невесты, с уложенной прической, в свадебной тиаре, пошатываясь на ходу. Это должен был быть лучший день моей жизни. Я спланировала все до мельчайших подробностей. Все должно было пройти как по нотам.

А потом я туда зашла.

Флорист с цветами не явился.

Свадебный торт был похож на пирамиду, а вовсе не на Эйфелеву башню.

Начался дождь, а церемония проходила в саду.

Официант куда-то пропал.

У диджея случилась техническая накладка.

А мои родители накурились до оцепенения.

Когда люди на минутку переставали подбегать ко мне с новыми проблемами или в поисках решения существующих, я выбегала в своем платье на улицу и дышала там изо всех сил, пока не проходило желание завизжать вслух.

Почувствовав мою подступающую паническую атаку, мой милый, милый фотограф – пухлый, лысеющий дядька под сорок, носящий все свои фотопричиндалы в карманах рыбацкого жилета цвета хаки, – сделал мне подарок.

Высунув круглое розовое лицо в боковую дверь, за которой я курила, он сказал:

– Я знаю, что ты не должна видеть жениха перед свадьбой, но я подумал, может, будет неплохо щелкнуть несколько ваших общих кадров перед самой церемонией.

И распахнул дверь, предъявив мне моего будущего мужа в прекрасно сшитом костюме-тройке – черном, с белым шелковым галстуком в тон моему платью.

Кен была причесан, чисто выбрит и выглядел как прирожденная модель для официальных костюмов. Но, что было еще лучше, он выглядел по-настоящему счастливым. Я просияла и подняла вверх руки, как ребенок, который хочет, чтобы его взяли на ручки. Кен в два прыжка приблизился ко мне и обнял. Я прижалась щекой к его груди и почувствовала, как весь мой стресс, беспокойство и саморазрушительный перфекционизм стекают с моих плеч и растекаются лужицей под ногами. Мне стало наплевать, что цветы так и не приехали, что музыкальная система не работает, что родители парят где-то в облаках, а торт выглядит так, словно мы собираемся на медовый месяц в Египет, а не в Париж. Мне стало целиком и полностью на все это насрать. Потому что я выходила замуж за своего самого лучшего друга.

– Привет, – сказала я, размазывая румяна по его пиджаку.

– Привет. – Кен плотнее прижал меня к себе.

Я слышала, как вокруг нас щелкает камера, но даже не подняла глаз. Я просто стояла в теплом, щекотном пузыре Кена и думала, что все остальные могут провалиться в тартарары.

– Ты такой красивый, – улыбнулась я, откидывая голову, чтобы получше его рассмотреть. Я провела пальцами по его гладкой щеке.

Кен усмехнулся.

– Ты тоже.

– Я хорошо выгляжу? – наморщила я нос.

– Женщины иногда хорошо выглядят.

– Но не когда на них сверкающий тюлевый шар и тиара. – Я указала себе на макушку. – Это делали два часа!

– Может быть, тебе стоило нарядиться в фараона, а не в принцессу? Ты видела наш торт?

Я фыркнула.

– Господи. Меня все спрашивают, не едем ли мы на медовый месяц в Египет.

– А в последние четверть часа ты его видела?

Я подозрительно прищурилась.

– Нет. А что?

Улыбка Кена стала еще шире.

– Маленькие жених с невестой скатились с верхушки и полностью свезли глазурь с одной стороны.

Я согнулась пополам, насколько мне позволял тесный корсет, и из меня вырвался поток неженственных хрипов.

– Господи! Это место проклято! – заливалась я. – Я больше туда не пойду!

– Скажи, ты заплатила за бар авансом? – приподнял бровь Кен.

– Отличный вопрос, сэр! – Я поправила тиару и положила руку на подставленный локоть Кена. – Пройдемте.

К моменту начала церемонии мне было вообще плевать, кто там опоздал, или чего не хватает, или где, на фиг, мои цветы. Я была полупьяной и полностью убежденной, что в жизни не принимала лучшего решения.

Когда мы с Кеном посмотрели друг на друга с противоположных концов прохода, мы улыбнулись друг другу, как заговорщики. Когда мы по очереди произносили наши клятвы – обе, конечно, написанные мной, – мы изо всех сил старались не заржать. Когда пришло время поцелуя, наш поцелуй длился столько, что это было уже неприлично. А когда судья объявил нас мужем и женой, мы с Кеном выходили под музыку Битлов «All You Need Is Love», как это было в его новом любимом фильме с Хью Грантом.

Когда обед прошел, и все речи были сказаны, и могила фараона Тутмоса разрезана, диджей превратил внутренности особняка в ночной клуб, полностью оборудованный диско-шаром и светящимися штуками, а его зубодробительный плейлист состоял из поп-музыки, хип-хопа и нескольких джемов из 90-х специально для нас.

Мой папа надел остроконечную шляпу и сплясал канкан. Кто-то нажрался и обоссал цветок в горшке возле танцпола. Джульет вылила свой бокал с шампанским прямо мне на платье примерно за час до того, как я зацепилась каблуком за подол и оторвала его. А Кен, Аллен и братья Александер пели нам серенады – да, Кен пел перед другими людьми, и плевать, что в качестве серенады у них была матерная песня.

В общем, наша свадьба была совершенно провальной и позорной с начала до конца, но, поскольку мы были вместе, мы с Кеном веселились до упаду. И разве не это самое главное в партнере? Чтобы он смеялся, когда подгорает обед, и заказывал пиццу? Чтобы воспринимал твою ошибку с поворотом на шоссе как возможность подольше послушать твою любимую музыку? Чтобы любил тебя в худшем виде, понимая, что ты находишься на пути к лучшему?

Той ночью мой муж перенес меня в порванном, заляпанном платье через порог нашего дома… В волшебный мир, наполненный крошечными свечками и лепестками роз цвета нашей парадной двери. Он помог мне снять платье, которое осталось стоять само по себе, когда я вылезла из него, а я помогла ему снять костюм.

Кен лежал на спине, а я забралась на его обнаженное тело. Он отвечал на мои жаркие поцелуи. Я заскользила вниз, и он приподнялся мне навстречу. Когда я вцепилась в его светлые волосы, он торопливо вытащил из моих волос тиару. Когда я кусала его за мочку уха и шею, Кен осторожно вытаскивал жемчужные булавки из моего пучка, пока все мои рыжие кудряшки не рассыпались по плечам. И тогда, продолжая массировать мой ноющий скальп, Кен вошел в меня, глубоко и медленно.

– М-м-м-м-м-м… – застонала я в экстазе, прикусив средний палец его свободной руки.

Когда я поглядела на Кена, он поймал мой взгляд и приподнял бровь.

– Насколько ты пьяная?

– О-очень пьяная, – промычала я в его палец.

Кен ухмыльнулся, блестя глазами.

– Достаточно пьяная, чтобы надрать задницу?

Я замерла, подумала и кивнула, и рука Кена, зажатая у меня во рту, закачалась вместе с моей головой.

– Точно достаточно.

40

Февраль 2009-го

Следующие несколько лет, пока мы оба оканчивали университет, мы с Кеном были страшно бедны, потому что жили только на его зарплату в кинотеатре и на те крохи, что я получала, будучи интерном, но мы никогда этого не ощущали. У нас было все, что нужно, – друзья, семья, наш прекрасный домик и машины, которые все еще ездили, несмотря на то что Кен вечно жалел денег на какой-то уход за ними.

Но когда я наконец завершила учебу, когда получила свою первую взрослую работу, когда у меня завелись деньги и свободное время… мне захотелось ребенка. И сильно.

К несчастью, мой муж отнесся к этой конкретной идее совершенно однозначно.

– Может, мне перестать принимать таблетки?

– Нет.

– А в следующем месяце?

– Нет.

– А на будущий год?

– Нет.

Я умоляла, торговалась и клянчила у Кена позволения завести ребенка почти два года, потом к процессу подключилась моя новая лучшая подруга и коллега Сара Сноу.

Нас с Сарой одновременно взяли на работу школьными психологами. Мы встретились на занятиях по профориентации для новичков, и это была любовь с первого взгляда. Она – единственная в моем окружении, чье чувство юмора еще более извращенное и отвязное, чем мое. Вот то, о чем я только подумаю, но не скажу вслух… она как раз выскажет.

– Как ты думаешь, меня уволят, если я внесу пункт «пойти и утопиться» в перечень рекомендаций? – Сара с ее огромными карими глазами, длинными черными ресницами и коротенькими афрокосичками, поднятыми в пухлый пучок, выглядела совершенно невинно, но внутри она была воплощением зла.

Я фыркнула прямо в стакан гранатового мартини.

– Вноси. Все равно наши рекомендации никто не читает.

– Ну, если на то пошло, то, может, я внесу туда и «стерилизовать родителей». Знаешь, Биби, у мамы того пацана, – Сара наклонилась ко мне через столик нашего любимого кафе «Багама Бриз» и поглядела мне прямо в глаза, – у нее бесцветная борода. Как у Спенсера Пратта.

Я чуть не подавилась своей розовой водкой.

– Нет!

– И она носит майку с надписью «Пухлая и опасная».

– Замолчи! – закашлялась я.

Ухмыльнувшись, Сара откинулась на спинку скамьи.

– Я тебя не разыгрываю.

– Ну, мне однажды одна мамашка на консультации сказала, что ее сын не может нормально учиться в школе, потому что он Телец.

– Ха, да ты сама когда-нибудь такая будешь. – Сара приподняла в мою сторону свой мартини. – Я вижу тебя с пятью детишками, и все будут названы в честь каких-нибудь созвездий, и ты будешь писать мне в школу записки вроде «Пожалуйста, отпустите сегодня Кассиопею из школы. У нее ретроградная Луна».

– Не смешно. – Я округлила глаза. – Луна не бывает ретроградной.

Сара хихикнула.

– Кроме того, мне повезет, если Кен хоть на одного согласится, – буркнула я. – Он совсем ни хрена не хочет, Сара. Хочет подождать еще лет пять. А когда я наконец забеременею, он наверняка захочет назвать его как-нибудь финансово, типа нам Налик, или Бенджамин, или…

– Доу Джонс? – усмехнулась Сара.

– Именно. – Я с преувеличенной грустью затрясла головой. – У меня будет единственный ребенок по имени Доу Джонс Среднепромышленный Истон. Помолись за него.

– Если тебя утешит, я на той неделе тестировала ребенка по имени Божественная Любовь.

Я хмыкнула.

– Ну, вообще-то да. И как ему живется?

– Без понятия, – пожала плечами Сара. – Я просто называю его Тед.

– Тед! – ахнула я, привлекая взгляды с соседних столиков.

– А на прошлой неделе у меня был ребенок по имени Семмь, с двумя м.

Помолчав, я поднесла к губам бокал.

– Погоди, разве это не из того кино? «Женаты и с детьми»?

– Ну да! – завопила она, опрокидывая последний глоток своего мартини. – Эй, а ты видела это новое, «Джон, Кейт плюс 8»?

– Да я на него подсела.

– Так вот, я думаю, что Кейт надо развестись с Джоном и выйти замуж за того парня из Бенгалии, и они смогут переназвать все это «Кейт Плюс 8 Плюс Очочинко».

Я заржала, с силой опуская стакан на стол.

– Пожалуйста, скажи, что ты никогда не заведешь детей.

– Не-а, думаю, ты поработаешь за нас двоих.

– Ну, если спрашивать об этом Кена, то нет, – закатила я глаза.

Рот Сары расплылся в зловещей ухмылке. Я знала эту ухмылку. И любила ее, потому что за ней, как правило, следовало разрешение сделать именно ту самую плохую вещь, которую я и без того подумывала сделать.

Качая головой, как будто я была мелким несмышленышем, Сара сказала:

– Мы не спрашиваем. Мы ставим в известность.

41

Апрель 2009-го

Я бросила курить. Я перестала принимать противозачаточные. И перестала спрашивать. Я сказала Кену, если он не хочет ребенка, то пусть сам об этом и заботится. А я больше не буду предотвращать то, чего так хочу.

Я была готова к тому, что Кен будет бороться или хотя бы закупит запас презервативов на всю оставшуюся жизнь, но он не сделал ни того ни другого. Он принял свою судьбу с благородной покорностью, и уже через несколько недель я писала на пластиковую палочку.

– Кен, это тут одна полоска или две?

– Две.

– Но вторая какая-то бледная.

– Ты же только что сама сказала – вторая.

– Может, сделать еще один тест? Ну, у меня же даже задержки пока не было.

– Тогда зачем ты вообще делаешь тест?

– Потому что у меня болела голова, и мне все время хочется кого-нибудь убить.

– Так может это просто ПМС?

– Я НЕ ЗНАЮ! Я ПОТОМУ И ДЕЛАЮ ТЕСТ! Прости. Видишь? Я же говорю. Лучше сделаю еще один.

– Смотри. Вторая полоска стала темнее.

– Боже мой. Кен. Я… беременна…

– Поздравляю.

И все. «Поздравляю».

«Сукин сын».

Как только я это обнаружила, я тут же вприпрыжку поскакала к врачу. Лучи солнца заливали мое лицо. Я ждала, что они скажут, что у меня все прекрасно и мой ребенок будет самым умным, милым, здоровым ребенком на свете, и все это благодаря моим знаниям о раннем детском развитии, и что я лучшая мама в мире. А потом приколют мне на блузку голубую ленточку и отправят меня восвояси.

Но все было не так.

– Миссис Истон, – сказал доктор, поднимая на меня строгий взгляд.

Я взволнованно затеребила край бумажного халата.

– Да?

– Вы в курсе, что весите на десять килограммов меньше нормы при вашем росте?

– Нет, – соврала я.

«Всего-то? Вот черт».

Доктор подозрительно оглядел меня.

– Из-за вашего веса мы вынуждены классифицировать вашу беременность как беременность высокого риска.

«Высокого риска?»

– Если честно, вам повезло, что вы в принципе смогли забеременеть.

«Что?»

– Я буду откровенен, миссис Истон. – Врач положил мою карту на стойку и серьезно посмотрел на меня. – Если вы не начнете набирать вес во время беременности, причем делать это надо постоянно, питаясь калорийной пищей, ваш ребенок окажется перед высоким риском родиться преждевременно или с низким весом, что, как вы понимаете, будучи школьным психологом, неминуемо может привести к различным задержкам в развитии и проблемам со здоровьем.

«Задержки? Проблемы со здоровьем? Из-за меня?»

Я вышла обратно на солнечный свет, как в тумане, сжимая одной рукой рецепт на лекарства от тошноты, а в другой – свой впалый живот. Если я и была в чем-то уверена всю свою жизнь – так это в том, что стану прекрасной матерью. Я знала это еще в детстве, когда кормила из бутылочки своих кукол. Я знала это, будучи подростком, когда постоянно оказывалась в роли мамочки для своих отвязных друзей. Я знала это, когда вкладывала душу и сердце в своих дошколят, буквально проливая кровь, пот и слезы, чтобы они добились прогресса. Идея, что я стану прекрасной матерью, никогда раньше не подвергалась сомнениям, и, сидя за рулем своей верной машины и глядя на окно гинеколога, я поклялась, что больше никогда и не подвергнется.

«Вот увидишь, засранец. У меня будет безупречный младенец. Вот погоди».

Я так и продолжила обсессивно следить за тем, что я ем, но теперь я считала не калории, а миллиграммы фолиевой кислоты. Я грела свой обед в микроволновке, чтобы убить все бактерии, и отказалась от кофеина и алкоголя. Я получала достаточно белков и кальция, не ела полуфабрикатов и искусственных красителей.

И на первом же ультразвуке мне сказали, что я на пути к набору нормального веса и что ребенок выглядит идеально.

«Идеально». Это было все, что я хотела услышать, но мои радость и облегчение были омрачены горем и тревогой.

Не из-за ребенка.

А из-за звонка, который я получила два дня назад.

Звонка, которого я ждала с того дня, когда впервые встретила Рональда «Рыцаря» Макнайта.

42

Май 2009-го

Я не видела Рыцаря с тех пор, как переехала к Кену. Хотя он время от времени звонил мне. Когда мы поженились, он сказал, что рад за меня. И это прозвучало искренне. Он сказал, что все еще дерется в барах, что ничуть меня не удивило. Он сказал, что не доживет до тридцати.

И оказался прав.

В новостях Рональда Макнайта описывали как героя-ветерана, который пытался остановить драку на ралли байкеров. Там говорили, что он был застрелен во время драки и умер по пути в больницу. Его фотографию в качестве выдающегося гражданина в синей военной форме показывали в вечерних новостях.

Я не поверила ни единому слову.

Рыцарь, которого я знала, не стал бы никого спасать; он был безжалостным татуированным бандитом с проблемой неконтролируемой ярости и тяжелой формой ПТСР. Он не останавливал драки. Он их начинал. А уж когда он их начинал, остановить его можно было только пулей.

Но может быть, я только хотела в это верить. Может быть, мне было проще спать по ночам, зная, что Рыцарь был плохим парнем и заслужил свою судьбу. Может быть, сама мысль о том, что он выжил в двух экспедициях в Ирак только для того, чтобы быть застреленным на улицах страны, ради которой рисковал жизнью, была настолько трагичной, что я просто не могла ее вынести.

Я вошла в похоронный дом «Айви&Сын» с еще теплыми картинками своего первого ультразвука в кармане. Зал был набит байкерами грязноватого вида. Они обнимались и хлопали друг друга по плечам, и от их кожаных курток шел запах бензина и сигаретного дыма. Девицы с тату в рваных черных майках вытирали густо подведенные глаза, глядя слайд-шоу на дальней стене. На большинстве фотографий был Рыцарь на своем мотоцикле, Рыцарь, хмурящийся в камеру, Рыцарь с одним из своих спасенных питбулей, хмурящийся в камеру. Но на одной был Рыцарь, стоящий в обнимку со своими друзьями из мотоклуба, и он улыбался.

Я не знала никого на этих фотографиях, как и никого в этом зале. Тут не было никого из нашей школы, да и с чего бы? Рыцарь всегда их всех отталкивал, причем многих – физически. Его родной отец умер. Отчим оформил на него запрет на приближение, а мать… В последний раз, когда я ее видела, она целилась из пистолета ему в лицо. Может, Рыцарь так и не обрел спасения, внутреннего покоя или даже причины, чтобы жить, но, оглядываясь вокруг в этом зале, я поняла, что он в конце концов обрел семью. И они все очень его любили.

Никакой формальной похоронной службы не было. Ни священника, ни молитв. Просто зал, полный байкеров.

И открытый гроб.

Я заметила его, когда уже хотела уйти, в дальнем конце зала. Похоже, никто не обращал на него особого внимания. Все приятели Рыцаря утешали друг друга, передавали по кругу фляжки и вспоминали старые времена. А Рыцарь просто лежал там, позабытый на собственном празднике.

И я не могла не подойти поздороваться.

Ну, или в данном случае попрощаться.

С каждым шагом в ту сторону мой пульс все учащался и наконец стал уже биться так, как будто собирался вырваться из меня. Я провела полжизни, боясь Рональда Макнайта, и теперь вдруг я стояла прямо возле него, стараясь убедить свое тело, что я в безопасности.

Я изучала его лицо, инстинктивно ища на нем эти жуткие бледно-голубые глаза, эти зрачки, как два лазерных прицела, которые всегда прожигали меня насквозь, до самой души, но они исчезли, навсегда скрытые двумя тонкими лепестками плоти с синими прожилками. Без тени пигмента в бровях, ресницах, зачесанных назад волосах, зомби-глаза Рыцаря были единственным всполохом цвета на призрачно-бледном лице. А теперь, когда они закрылись, он выглядел как человек, надевший вялую, сморщенную резиновую маску телесного цвета.

Это все, чем он был, подумала я. Что есть все мы. Просто души, надевшие маски.

Но под маской Рыцаря больше никого не было. Я чувствовала это. Он исчез.

«Его нет».

«Я в безопасности».

«Его нет».

«Я в безопасности».

Эту мантру я всегда повторяла, когда чувствовала, как у меня по спине начинает пробегать дрожь страха. Когда чувствовала, как эти ледяные глаза следят за мной из темноты. Но больше я никогда не буду испытывать этот страх.

Я была свободна.

И Рыцарь тоже.

Когда мое сердце начало снова биться в нормальном ритме, я поняла, что держу одну руку в кармане куртки, сжимая уголок сонограммы, а другую – в сумке, сжимая в ней газовый баллончик.

Я вытащила его, посмотрела на истертый и потрепанный чехольчик, погладила пальцем выбитые на нем буквы. Отстегнув его от кольца для ключей, я засунула его под край жилета Рыцаря.

Похлопав по выпуклости, я прошептала: «Пока, Рыцарь», – и мои глаза наполнились слезами.

Я хотела еще много чего сказать, но мое горло сжалось от переживаний, и говорить я не могла. Так что я еще раз поглядела на Рыцаря, стараясь запомнить каждую веснушку и морщину, и сказала все в своем сердце.

Когда я вышла на улицу, изо всех сил мечтая, чтобы мне можно было бы покурить, выпить или принять что-нибудь, чтобы не было так больно внутри, я безошибочно различила в воздухе запах ментоловых сигарет. Глубоко вдохнув, я повернулась на запах и обнаружила хрупкую блондинку, сидящую на бордюре и курящую тонкую длинную сигарету «Virginia Slims».

«Кэнди».

В первый момент я хотела повернуться и убежать в противоположную сторону, но мать во мне посочувствовала матери в ней. Может, Кэнди и не была хорошей матерью, но никто не заслуживает смерти своего единственного сына. Никто.

Присев на бордюр рядом с ней, я открыла рот, чтобы что-то сказать, но единственное, что у меня вышло, было печальное: «Привет».

Кэнди подняла на меня мокрое сморщенное лицо без косметики. Я никогда раньше не видела ее без наклеенных фальшивых ресниц. Она казалась старой. Поблекшей. Вокруг ее губ были глубокие морщины от многолетнего курения. Кристально-голубые глаза были тусклыми и покрасневшими. И все мышцы ее лица были опустившимися, как будто она много-много лет не улыбалась.

– Биби, – пропищала она. Ее подбородок словно двигался сам по себе. – О, Биби. – Обхватив мое пополневшее тело своими костлявыми руками, она положила подбородок мне на плечо и всхлипнула. – Как я рада, что ты тут.

Ее южный акцент, как у реднеков, который она так старательно прятала, когда изображала трофейную жену, снова звучал вовсю.

– Я тоже. – Я неловко похлопала ее по плечу. – Мне так жаль.

Приподняв голову, Кэнди взглянула мне в глаза.

– Я никого тут не знаю.

Я слабо улыбнулась.

– Я тоже.

– Не могу поверить, что его больше нет, – помотала она головой. – Я-то всегда думала, что ты будешь мамой моих внуков. – Уставившись на тротуар, она добавила: – А теперь у меня никогда не будет внуков.

Гладя ее одной рукой по костлявой спине, пальцем другой я провела по уголку сонограммы в своем кармане. Я не сказала ей про ребенка. Я просто сидела рядом и смотрела на ее боль, а пепел ее недокуренной сигареты падал мне на ботинки.

– Вот, – вдруг сказала Кэнди, давя ногой сигарету, и зачем-то полезла в вырез своего черного платья. – Ронни хотел бы, чтобы это было у тебя. – Когда ее длинные акриловые ногти возникли из-под платья, в них были зажаты именные таблички Рыцаря.

– О, Кэнди. Нет. Оставь их себе.

– Их тут две, – сказала она, расцепляя серебристую цепочку из шариков и снимая одну. – Одна мне. – Она подняла на меня несчастные глаза и протянула руку. – И одна тебе.

Я нерешительно взяла маленький металлический квадратик с выбитой на нем идентифицирующей информацией. Мне казалось неправильным брать его, когда я была замужем за другим. Но Кэнди была права. Рыцарь хотел бы, чтобы это было у меня.

И он хотел бы, чтобы у меня были муж и ребенок.

Глотая слезы, я обняла Кэнди на прощание, зная, что больше никогда ее не увижу. Потом я поднялась, отряхнулась и пошла к машине, а в моем кармане лежали рядышком конец одной жизни и начало другой.

43

Декабрь 2009-го

Мой сын родился через семь месяцев, после двадцатишестичасовых родов, двух бесполезных эпидуралей и двух бессмысленных внутривенных вливаний наркотика.

Как выяснилось, некоторые рыжеволосые генетически не воспринимают обезболивание.

«И тут повезло».

Кен все это время вел себя потрясающе. Он мгновенно реагировал на все мои требования, держал мою ногу во время потуг и наблюдал, как я исторгла из своей разрезанной вагины крошечное лысое существо, как будто в этом не было ничего особенного. Он даже сам перерезал мерзкую лиловую пуповину, которая вышла вместе с ним.

Когда Кен протянул мне младенца, я думала, что у него будут закрытые глаза, как у маленького щенка, но ничего подобного. Он поглядел мне прямо в глаза – можно даже сказать, уставился, как будто обвинял лично меня в том, что с ним только что произошло. В качестве мирного жеста я предложила ему свою набрякшую грудь. Он принял ее, но так и не отвел от меня глаз.

– Надеюсь, ты будешь офигенным, – прошептала я своему прекрасному, здоровому, настороженному и подозрительному новорожденному, – потому что больше я в жизни такого не сделаю.

Кен присел на край постели, и я уставилась на него почти так же, как наш сын на меня.

Плачет ли он? Растроган ли? Потрясен? Будет ли он хорошим отцом?

Но все мои волнения улеглись в ту же секунду, как пришли медсестры, чтобы забрать нашего сына для первого купания.

Кен ушел с ними и вернулся только через час, толкая перед собой больничную колыбельку и говоря со скоростью сто слов в минуту.

– Они позволили мне его вытереть после купания и сменить подгузник, а когда меняешь подгузник, надо не забыть подогнуть переднюю часть вниз, потому что там шрам от пуповины и… – Кен вытащил телефон и начал показывать мне фото, которые снял во время купания. – Смотри, какой он длинный. Смотри, как он тянется. Пятьдесят два сантиметра. А размер его головы проходит по девяносто девятой перцентили…

– Да уж, я заметила, когда у меня были потуги, – ухмыльнулась я, но Кен не обратил внимания и продолжил бодро перечислять все то, что я упустила за последний час.

«Господи, сколько же он говорит».

«И улыбается».

«Как-то все это странно. Почему он так странно себя ведет?»

«И он сам на половине этих фото. Похоже, он заставил кого-то снимать себя с младенцем».

«Господи, неужели Кен… в восторге?»

Кена в восторге мне удавалось увидеть только тогда, когда открывался новый футбольный сезон, да еще когда он находил на кабельном канале новый фильм с Хью Грантом. Но вот он, расхаживающий по больничной палате, сияющий и болтающий о каких-то перцентилях, пока я терпеливо жду, чтобы он отдал мне моего ребенка.

Кен не собирался стать прекрасным отцом. Он уже им был.

А мне как раз пришлось поработать над тем, чтобы стать прекрасной матерью.

Когда я вернулась из больницы, я выглядела так, словно еще была беременна. Я была в ужасе от своего родившего тела. Мне хотелось только приковать себя к тренажеру и жить на диете из теплой воды с лимоном, пока весь вес не уйдет, но я не могла. Я решила кормить грудью, а это означало, что я должна есть. Много. А потом я должна была есть, даже когда уже перестала кормить, чтобы у меня были силы бегать за ним. Каждый прием пищи – да что там, блин, каждый кусок – стал полем невыносимой битвы между желанием быть хорошей матерью и быть худой.

Но хорошей матерью я хотела быть больше.

Я начала заниматься медитацией, чтобы помочь себе сосредотачиваться на том, что действительно важно. Я узнала о благодарности. Я узнала, что вместо того, чтобы ненавидеть собственное тело, я должна быть благодарна ему за все, что оно для меня сделало. А еще в процессе этих духовных поисков я узнала, почему я вообще была такой саморазрушительной перфекционисткой; я родилась с ощущением собственной неполноценности.

Я проводила всю свою жизнь в поисках чего-то, способного заполнить это ощущение пустоты – парни, наркотики, алкоголь, сигареты, достижения, поиски идеала, пирсинг, гонки, – но ничего из этого не работало, потому что пустота не была экзистенциальной. Она не была ни эмоциональной, ни воображаемой. Она была физической.

Эта пустота была в моей матке.

Кен не хотел ни жениться, ни заводить детей, но он отодвинул свои желания, чтобы позаботиться о моих нуждах. Он открыл для меня свой дом, когда я не знала, куда идти. Он дал мне кольцо, когда мне нужна была надежность. Он поддерживал меня во время трудных лет учебы. И в какой цвет я бы ни красила свои волосы и как бы ни болела, он всегда был готов безусловно принимать меня. Кен никогда, ни разу не давил на меня, чтобы я вела здоровый образ жизни; он просто дал мне то, что заставило меня сделать это самой.

Моего сына.

На этом могло бы начаться наше «жили долго и счастливо», но, как и его мать, Мини-Кен тоже родился с чувством собственной неполноты. Едва увидев его, я поняла, что он тоже ищет ответы. Когда он рос, он с решительной улыбкой на ангельском лице сокрушал весь дом, заглядывая под кровати и во все шкафчики. Всегда в поиске. Никогда ничего не находя. Я не могла понять, чего не хватает моему умному, серьезному мальчику, пока ему наконец не исполнилось два и он не научился говорить.

– Мамапапа, – сказал он, переводя свои огромные голубые глаза с меня на Кена. – А когда придет сестренка? Она придет завтра?

Мини-Кен начал спрашивать про свою мифическую сестру каждый день. Он заходил в гостевую спальню и говорил: «Это сестренкина комната». Он рассказывал нам, что у нее светлые волосы и голубые глаза. Он говорил, что будет делиться с ней игрушками и качать ее на качелях. Он даже придумал ей прелестное прозвище – Замерзший Спайдермен.

Мне было так его жаль. Я, как никто, знала, каково это – скучать по кому-то, кого ты в жизни не видел. Я сама жила так до тех пор, пока не родился мой сын. И если мой мальчик хочет сестру, то я хочу дать ее ему.

Но Кен, конечно же, был против.

Однако, будучи верным себе, он пожертвовал ради нас своими желаниями.

Ну, и еще я пообещала ему, что если все будет хорошо, то он сделает вазэктомию.

44

Апрель 2013-го

– Что ты делаешь? – прищурился Кен, опираясь на косяк нашей спальни. – Сейчас три часа ночи.

Я положила кисточку от туши и повернулась к Кену, столкнув своим огромным пузом в раковину коробочку теней.

– Мне кажется, у меня отошли воды. Ну, оно пока скорее капает, чем течет, но у меня довольно сильные… – Я вцепилась в край раковины и зашипела сквозь стиснутые зубы.

– Схватки? – закончил за меня Кен.

Я кивнула с искаженным от боли лицом.

– Я позвоню, чтобы мама сейчас же приехала.

– Нет. – Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как адская боль в основании позвоночника начинает отпускать. – Не буди ее. Помнишь, как было в прошлый раз? Мы приехали в больницу в шесть утра, а ребенок родился только в восемь… – Я зажмурилась и уронила тушь, хватаясь руками за поясницу.

Кен приподнял сонную бровь.

– Давай собирай барахло. Я звоню маме и твоему врачу.

Миссис Истон приехала через полчаса, прямо в пижаме. Пока они с Кеном болтали в гостиной, я пыталась дойти от одного ее края до другого. Я улыбалась, вставляла пару слов в их беседу, делала два шага и сгибалась от боли. Вдохнуть, выругаться, моргнуть, скорчиться, выпрямиться, улыбнуться и все сначала по-новой.

– М-да, – сказала миссис Истон, с ужасом глядя на меня. – Вези-ка ты ее в больницу.

Кен помог мне забраться на пассажирское сиденье своего джипа и проехал мимо ближайшей больницы, чтобы попасть в другую, лучше. В ту, которую я заранее осмотрела и в которой заполнила все нужные для приема документы. В ту, где меня должен был ждать мой врач, как только мы ему позвоним. В которой меня ждал план моих родов на восемнадцати страницах.

Ту, которую, кажется, я так и не увижу, потому что мой младенец сейчас родится прямо тут, в чертовом «Ниссане» Кена.

У них была специальная аварийная парковка для всевозможных ситуаций, но Кен не поехал туда. Он заметил место на парковке для пациентов в чертовых ста метрах от входа и начал выгружать все, что я собрала с собой, – мою сумку, свою сумку, сумку для младенца, две обычные подушки, мою специальную подушку, мой молокоотсос, огромный мяч для упражнений, запасной экземпляр плана родов в прозрачной пластиковой папке, печенье для медсестер…

– Кен! – заорала я, успев пройти метров пять до того, как мощная схватка заставила меня вцепиться в бетонное ограждение, чтобы не упасть. Указывая на стеклянные двери впереди, я завизжала: – Тащи чертову коляску!

Кен бросил все и через секунду вернулся с креслом на колесах, санитаром и тележкой для всего нашего барахла. Я не могла стоять, но мне казалось, что я и сидеть не смогу. Так что я встала на подставку для ног, вцепилась в подлокотники и въехала в госпиталь с торчащей над сиденьем задницей.

Когда мы оказались внутри, эти сволочи за приемной стойкой заставили меня торчать там, пока Кен заполнял… еще… какие-то… бумаги.

– Я уже… а-а-а-а-а-ар-р-рх-х-х-х… это делала! – заорала я. Заорала. Прямо посреди мирного больничного фойе я орала, извивалась, а потом… Начала тужиться и кряхтеть. Господи. Это был низкий, животный звук, и он звучал так, как будто я пыталась насрать там самую большую в мире кучу. Мне было дико стыдно, но я не могла остановить эти идущие из меня звуки. – Мои бумаги… все… А-а-а-а-ы-ы-ы-ыр-р-рх-х… там! Мне нужна… Ы-ы-ы-ы-ыр-р-рх-х-х-х… Эпидураль!

Я знала, что эпидураль, скорее всего, не поможет, но в этот момент я была готова попробовать.

– Мэм, ваш доктор еще не приехал, но у нас есть акушерка, которая может помочь вам…

– Никаких акушерок. Мне нужен анестезио-о-о-о-о-о-оло-о-о-о-ог!

– Простите, мэм, но на это нет времени. Ваш ребенок уже рождается.

«Мой что-что?»

И тут они наконец откатили меня в палату, переодели в огромный бумажный халат – что было почти невозможно с головой у меня в вагине – и потом сразу отвезли меня в родовую палату, где на меня напали медсестры.

Я ничего не видела. Я не могла открыть глаза, даже если бы хотела. Боль была такой дикой и всеохватной, что я могла только сморщиться, вцепиться руками в свои бедра и орать.

Ну да, и еще кряхтеть.

К счастью, акушерка была просто какой-то чертов ангел-ниндзя, и спустя двадцать невыносимых минут она вручила мне совершенно прекрасную новорожденную девочку с огромными голубыми глазами и длинными черными ресницами. Эта малышка не пялилась на меня, как ее брат. У этой крошки вообще не было никаких забот. Она несколько раз моргнула, после чего, довольная увиденным, свернулась у моей груди, насосалась и заснула.

Я улыбнулась Кену, который выглядел страшно довольным собой.

– Отлично! – сказал он, поднимая вверх ладонь. На его измотанном лице сияла огромная улыбка.

Я поглядела на своего мужа и тихо хлопнула его по руке, стараясь не разбудить малышку.

– Ни врача. Ни эпидурали, – просиял он еще шире. – Это будут самые дешевые в мире роды!

Конец

Благодарности

Кен, я думаю, твое эго уже и так надуто до конца жизни. Следующий!

Мам, ты скала, на которой я стою, пытаясь достать до звезд. Если я хотя бы вполовину так поддерживаю своих детей, как ты поддерживала меня, значит, я отлично справляюсь. Спасибо тебе за все.

Я хочу поблагодарить всю семью Кена за то, что они, зная, чем я занимаюсь, никогда в это не вникают и самоотверженно соглашаются сидеть с детьми, чтобы мы с Кеном могли летать по миру и заниматься всем этим. Да, вам запрещено читать мои книги или делать вид, что вы вообще про них знаете, но вы все равно поддерживаете меня, и за это я очень вам благодарна. И отдельное спасибо, что вы теперь, пусть и неохотно, но позволяете мне обнимать вас.

Ларри и Майлс – не могу не сказать всему миру, что вы для меня сделали. Спасибо, что открыли мне двери в то будущее, о котором я даже мечтать не могла. Парни, вы мои герои.

Мои редакторы, Джована Ширли и Элли Маклав – я могу спокойно спать по ночам, зная, что мой труд в ваших опытных руках. Я вручаю вам свое сердце обернутым в газету, а вы все вместе превращаете его в роман. Вы волшебницы, обе. Спасибо вам!

Мои бета-ридеры и корректоры (Эйприл С, Сара Сноу, Сэмми Линн, Джейми Шо и Трейси Финлей) – девки, вы мое всё. Я готова управлять внезапным зарыванием тела ради любой из вас, не задавая никаких вопросов. Спасибо!

Др. Сара Сноу, эта сцена с тобой в «Багама Бриз» такая смешная только потому, что я откопала нашу настоящую переписку той поры, когда мы работали вместе, и украла все твои шутки. Я люблю тебя, злобная жопа. Спасибо, что ты всегда вдохновляешь меня в моих наихудших желаниях.

Колин Хувер, спасибо, что ты есть.

Трейси Фрейзер, ты делаешь меня мной. Ты дописываешь мои фразы. Я люблю тебя, твое прекрасное лицо и твои блестящие чертовы книги.

СтейсиХарт, КэндиСтейнер и Бриттани С. Черри, спасибо, что вы расширяете свое трио Черри Стейн Харт до квартета, когда я рядом. Знакомство с вами стало одной из моих радостей этого года.

Все мои друзья-писатели – в мире, который учит нас соперничать, соперничать, соперничать, вы, дамы, предпочли сотрудничество. Вы делились со мной временем, советом, поддержкой, ресурсами и зачастую платформой, чтобы помочь мне преуспеть на перенасыщенном рынке, где это удается немногим. Спасибо, что позволили этому пухлогубому младенцу с розовыми волосами присесть рядом с вами. Я вас люблю!

Группа моих читателей, TeamBB – дамы, ваша поддержка и энтузиазм буквально вызывают у меня слезы. Я валяюсь в ваших коллективных ногах. Вы смешите меня. Вы размножаете мои объявления. Делаете плакаты. КУЧУ плакатов. Я иногда краснею от ваших картинок, но вы держите меня на плаву. Спасибо вам за все. Если кому-то из вас понадобится почка, я с вами.

И вы – если вы всё еще это читаете, то спасибо, что вышли из зоны комфорта и дали шанс этой странной серии книг, которые не совсем выдумка, и не совсем мемуары, и в основном нон-фикшн, хотя в них достаточно нафантазировано. Надеюсь, вам понравилось. Надеюсь, вы нашли над чем посмеяться. Надеюсь, вы взглянули на своего партнера, подумав: «Может, этот козел не так уж и плох». Надеюсь, вы оглянулись на свои юношеские годы и подумали: «Блин, а ведь могло быть и хуже». И надеюсь, вы смотрите на свое будущее и думаете: «Ну, если уж Биби все это пережила, то, может, и у меня все будет нормально». Потому что так и будет. Обещаю.

Книги Биби Истон

44 главы о 4 мужчинах

И ее независимые приквелы

РЫЦАРЬ (Рыцарь, Книга 1)

ГОНЩИК (Харли, Книга 2)

РОК-ЗВЕЗДА (Ганс, Книга 3)

ФИНАНСИСТ (Кен, Книга 4)

История Биби и Кена продолжается в книге-бестселлере, получившей множество наград, «44 главы о 4 мужчинах».

Ознакомьтесь с отрывком из нее:)

6

Появляется злобный профессор

Тайный дневник ББ

Дорогой дневник,

Есть небольшой шанс, что я скоро могу неожиданно исчезнуть, так что ты должен знать, что происходит, на случай если тут появятся агенты федеральных сил.

Я могла бы описать тут всю эту злачную историю, но я ее в общем-то уже почти описала в письме своей лучшей подруге Саре, так что я просто скопирую сюда нашу переписку для экономии времени. И чтобы доказать, что все, что я делаю, было ее идеей.

Доктор Сара Сноу – это воплощение зла, дневник. Я знаю, что не должна ее слушать, но ничего не могу с этим поделать. У нее есть власть надо мной. Однажды она среди ночи подобрала на дороге трех голосующих в костюмах шмелей и заставила меня сидеть у одного из них на коленях, потому что иначе мы не помещались в ее крошечный «Фольксваген-мини». В другой раз нас из-за нее с позором выгнали с секс-шоу в Новом Орлеане, потому что мы передразнивали исполнителей, а она при этом наотрез отказывалась уходить, пока не допьет трехдолларовую банку прохладительного напитка, который нас заставили купить при входе. А еще однажды она назвала голову ребенка, который проходил у нее осмотр, «как из “Звездных войн”». В общем, она – дурной пример.

Еще три года назад мы вместе работали в школьной системе (причем Сара сделала все, чтобы нас оттуда уволили), и это было прекрасно. Затем она ушла оттуда, бросив меня, чтобы стать профессором психологии в одном их шикарных исследовательских институтов на другом конце страны. Она так чертовски умна, что наверняка могла бы придумать лекарство от рака, если бы не была к тому же психом с большой буквы П.

Так что, дневник, в том, что тут написано, винить надо не меня. Поступай, как я, и вали все на Сару Сноу.

ОТ КОГО: ББИСТОН

КОМУ: САРЕ СНОУ

ЧИСЛО: 29 АВГУСТА, ЧЕТВЕРГ, 21:36

ТЕМА: ДЕРЬМО В РЕАЛЕ

Блин… Кен прочел мой чертов дневник.

Мы разведемся.

Или он меня отравит.

Просто чтоб ты знала.

ОТ КОГО: САРА СНОУ

КОМУ: ББИСТОН

ЧИСЛО: 29 АВГУСТА, ЧЕТВЕРГ, 21:41

ТЕМА: ОТВЕТ: ДЕРЬМО В РЕАЛЕ

Да никогда. Это на него не похоже. С чего ты вообще взяла?

Сара Сноу, ДМ,

Приглашенный профессор, факультет психологии (название университета удалено)

ОТ КОГО: ББИСТОН

КОМУ: САРЕ СНОУ

ЧИСЛО: 29 АВГУСТА, ЧЕТВЕРГ, 21:47

ТЕМА: ОТВЕТ: ДЕРЬМО В РЕАЛЕ

Балда, я знаю, потому что, когда я несколько вечеров назад спустилась, уложив детей спать, я услышала, как он захлопнул мой ноут. Вот с чего я взяла. А когда я дошла до нижних ступенек и завернула за угол гостиной, он с виноватым видом отпихивал мой компьютер на другой конец журнального столика.

Сара, он прочел мой чертов дневник. Ты себе не представляешь, что там написано. Да еще в таких подробностях. Прочтя всю эту херню, он сможет опознать член Рыцаря из целой шеренги. Я уже три дня не сплю, потому что знаю – как только я закрою глаза, Кен тут же придушит меня подушкой.

Что мне делать? Спасай!

ОТ КОГО: САРА СНОУ

КОМУ: ББИСТОН

ЧИСЛО: 29 АВГУСТА, ЧЕТВЕРГ, 22:01

ТЕМА: ОТВЕТ: ДЕРЬМО В РЕАЛЕ

Для начала посмотри историю в браузере. Если то, что он все-таки прочел в твоем дневнике, так ужасно, то он мог использовать твой компьютер, чтобы сохранить это. Вот я, например, сейчас сохраню твое письмо, на случай если с тобой что-то случится.

Р. S. Какого хрена ты не ставишь пароль на свой дневник?

Сара Сноу,

ДМ, приглашенный профессор, факультет психологии (название университета удалено)

ОТ КОГО: ББИСТОН

КОМУ: САРЕ СНОУ

ЧИСЛО: 29 АВГУСТА, ЧЕТВЕРГ, 22:13

ТЕМА: ОТВЕТ: ДЕРЬМО В РЕАЛЕ

Блин, да знаю я! Я – идиотка! Я просто, честно, не думала, что это нужно. Кен в жизни не обращает внимания на то, что я делаю. Я не уверена, что он знает, что все картины и фотографии на стенах в нашем доме сделала я. Плюс он прямо сейчас пытается посмотреть все пять сезонов «Thе Wire» и одновременно следит за игрой четырех футбольных команд. Кто бы подумал, что этот дебил вообще заметит, что я что-то там печатаю, не говоря уж про какие-то подозрения?

Черт, Сара, мне страшно. Он как будто игнорирует меня или играет со мной в чертовы психологические игры. Вместо того чтобы залить мой комп бензином и мочой, что было бы оправданно, он пригласил меня в ресторан. Прикинь? Вот прям сам позвал няню, выбрал ресторан и заранее заказал билеты в кино! Я была уверена, что он собирается вручить мне бумаги о разводе прямо в ресторане, так все это было формально и ему не свойственно, но вообще-то мы провели чудесный вечер. Он даже не ныл, как всегда, что «за эти деньги можно купить целый виноградник», глядя на цену моего бокала «пино» или там «каберне».

И! Да! Потом, когда я загнала его в спальню, чтобы отблагодарить посредством нескольких минут скачки на его безжизненном теле, он остановил меня и спросил, не хотелось бы мне попробовать чего-то нового. НОВОГО! (Ну понятно, нового для него. Чтобы что-то в сексе стало новым для меня, потребуется украденная форма морского курсанта, двадцать метров корабельного каната, пяток хомяков и тридцать литров крови вампира.) И знаешь, Сара, было очень неплохо! И даже телевизор никто не включал!

И вот еще! На следующий день Кен сказал, что пригласил няню на весь следующий месяц, так что мы сможем поехать поглядеть Дэвида Кочнера в панчлайне! Кто этот человек? (Кен, а не Дэвид Кочнер, его-то я знаю, и он офигенно хорош.)

Может, он собирается избавиться от меня прямо там? Там очень живописный район…

ОТ КОГО: САРА СНОУ

КОМУ: ББИСТОН

ЧИСЛО: 29 АВГУСТА, ЧЕТВЕРГ, 22:35

ТЕМА: ОТВЕТ: ДЕРЬМО В РЕАЛЕ

Кен тебя не игнорирует. Он отвечает на твою интервенцию, Б. Теперь, когда он прочел твой дневник и понял, как тебе скучно, он пытается что-то исправить. А лучше всего тут то, что ты даже не обязана с ним все это обсуждать. На самом деле все получилось просто замечательно. Сдается мне, ты только что открыла чертов святой Грааль техники исправления супружеских отношений!

Вот что тебе надо делать. Теперь, когда ты знаешь, что он читает твой дневник, тебе надо писать туда всякие преувеличенные истории, чтобы собрать на этом дерьме всю возможную сметану. Специально пиши про то, что ты хотела бы в нем изменить, и расписывай так сочно, как только сможешь.

А я проведу на эту тему продолжительное исследование, с результатом которого меня пригласят в «Доброе утро, Америка», и я расскажу Робину Робертсу, как женщинам всей страны спасти свой брак посредством Сублимационной Супружеской Книготерапии (сокращенно ССК). Блин, да благодаря тебе я с этой штукой смогу получить постоянную должность и купить себе «Ауди R8»!

Сара Сноу,

ДМ, приглашенный профессор, факультет психологии (название университета удалено)

ОТ КОГО: ББИСТОН

КОМУ: САРЕ СНОУ

ЧИСЛО: 29 АВГУСТА, ЧЕТВЕРГ, 22:48

ТЕМА: ОТВЕТ: ДЕРЬМО В РЕАЛЕ

Ты

Злой

Чертов

Гений.

Я «за». И я уже составила для будущего наблюдения перечень поведенческих реакций, в сторону которых буду работать.

1. Проявлять инициативу в горячем, потном, страстном сексе, от которого волосы дыбом.

2. Говорить больше комплиментов.

3. Придумать симпатичное прозвище.

4. Сделать себе чертову татуировку с сердцем и моим именем на нем.

В целях сбора и классификации данных ты можешь взять за точку отсчета ноль во всех четырех категориях. Да, ноль, потому что Кен в жизни не делал ничего из вышеперечисленного. Так что, по-моему, нам тут некуда двигаться – только вперед. И я буду держать тебя в курсе своего прогресса.

И еще, обещай, что передашь от меня привет Джорджу Стефанопулусу, когда будешь в «Доброе утро, Америка». Он мне всегда нравился. Наверное, потому, что напоминал мне Майкла Дж. Фокса. Может быть, не стоит ему об этом говорить? Или стоит?

7

Пресловутый К.Е.Н

Тайный дневник ББ

30 августа

Дорогой дневник,

Посоветовавшись с дьяволом за плечом, я решила ввязаться в морально сомнительный психологический эксперимент в надежде трансформировать Кена в теплое и любящее существо, чья любовь ко мне будет настолько безмерна, что ему потребуется татуировка с моим именем и/или портретом, чтобы весь мир мог видеть его чувства ко мне. Так что пакуй рюкзак и фонарик, Дневник, потому что отныне ты будешь прятаться в темной норе на задворках моего жесткого диска под названием «Рецепт кекса из подгузников для детского праздника».

Ничего личного, малыш. Это для твоего же блага. Мне нужно где-то записывать результаты наблюдений за прогрессом Кена так, чтобы он не просек, чем я занимаюсь, а ни один мужчина никогда не сунет свой нос в файл с названием «Рецепт кекса из подгузников для детского праздника», который находится в папке… э-э-э… погоди… «Классные штуки, нашла в Пинтерест».

Да, и ты не ревнуй, но на твоем старом месте я буду внедрять шикарно раздутую киноверсию собственной жизни в виде тебя с названием «Супертайный дневник, который никогда, никогда, ни за что не должен увидеть Кен». Там я буду писать выдуманные истории про своих бывших бойфрендов, которые должны вдохновлять Кена в этой чертовой игре. Банальная психология от противного – единственный способ добиться результата, когда имеешь дело с мужчиной. Ну и с двухлеткой.

«И больше не читай мой дневник, Кен. Не надо. Лучше не надо».

Все получится. Вот увидишь.

Ой, ты только посмотри на себя, дневник. Ты начинаешь испытывать к Кену сочувствие, да? Это прелестно, но твоя симпатия будет потрачена зря. У этого человека нет чувств. Я даже не до конца уверена, есть ли у него нервные окончания. Я клянусь, что тебе не о чем беспокоиться. Кен – бездушный гангстер, и с ним все будет в полном порядке.

Content

Биби Истон
Финансист

Предисловие

Часть I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть II

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Часть III

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Эпилог

38

39

40

41

42

43

44

Благодарности

Книги Биби Истон 44 главы о 4 мужчинах

6

7