Биби Истон

Рок-звезда

B.B. Easton

Star

Copyright © 2018. Star by B.B. Easton

Published by arrangement with Bookcase Literary Agency and Andrew Nurnberg Literary Agency

© Бялко А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

«Рок-звезда» – результат творческого вымысла, основанного на событиях из жизни героев, впервые появившихся в воспоминаниях Биби Истон «44 главы о 4 мужчинах». Общие обстоятельства и многие ситуации, отраженные в книге, совпадают с реальностью, а физические характеристики и имена всех героев, кроме Биби, изменены, чтобы скрыть личность участников. Любое сходство с реально существующими людьми случайно.

Так как в тексте в больших количествах встречается сквернословие, насилие, подробное описание сексуальных сцен, использования наркотиков и преступности, эта книга не предназначена и вообще должна быть полностью спрятана ото всех, не достигших восемнадцати лет.

Эта книга посвящается парню, который относился ко мне, как к принцессе, и я больше никогда не превращалась в лягушку.

Спасибо, Ганс. Твоя любовь разбила злые чары.

Предисловие

Меня часто спрашивают, сколько в моих историях правды, а сколько – выдумки. На этот вопрос нелегко ответить, потому что я строю каждую сцену на основе каких-то реальных событий. Личности героев изменены, и я могу поменять ход времени или какие-то внешние детали, чтобы не нарушать общий ход истории, но основные сюжетные узлы почти всегда строятся на реальных событиях.

С учетом вышесказанного, какие-то книги получаются правдивее других. История, которую я собираюсь вам рассказать, самая правдивая из всех, написанных мною. Когда она выплеснулась из меня, я обнаружила, что наши отношения с Гансом были настолько романтичными, настолько фантастическими, настолько захватывающими, что просто не оставляли особого простора для фантазии и преувеличений. Это современная сказка, наполненная любовью с первого взгляда, шагающими замками, дальними странами, ведьмами и чудовищами. Только в моей сказке принцем был бас-гитарист, покрытый татуировками, а «долго и счастливо» оказалось совершенно непредсказуемым.

Так что приглашаю вас в мою реальную романтику рок-звезды. Наслаждайтесь!

Часть I

1

Июль 1999

Это был прекрасный момент; это было ужасное похмелье.

Я проснулась, не понимая, где я, с жуткой тошнотой, в комнате с сиреневыми обоями, облепленными отклеивающимися картинками Маленьких Пони. Сквозь задернутые шторы прорывались незваные лучи резкого полуденного солнца. Мою голую кожу царапали колючие простыни. Было душно. А мой рот казался пустой пивной бутылкой, которую использовали в качестве пепельницы.

Фу.

Я попыталась отыскать в своем затуманенном алкогольными парами мозгу какие-то следы, объясняющие это пробуждение в волшебной стране Лошадок. Передо мной начали беспорядочно всплывать отдельные смутные картины прошлого вечера. Как будто я перелистывала пачку полароидных фотографий – кадр за кадром. Подростки с черной помадой в черном виниле толкаются в темноте. Вечеринка. Дева-Гот, моя подружка по колледжу, висящая на хозяине дома – долговязой, похожей на Лорда Лакрицу клизме по имени Стивен. Бочонок пива на кухне. Группа, играющая в гостиной хеви-металл. Кажется, она называлась «Фантомное Что-то там». «Фантомная Конечность»? И там был еще этот парень. Высокий такой, с копной черных волос и руками в тату из фильма ужасов.

Единственный без помады и кожзама.

Басист.

Когда я вспомнила, что он сказал мне после того, как я врезалась в него возле бочонка, мое сердце на секунду замерло.

– Привет, котенок. Куда направляешься?

И когда этот огромный, жуткого вида засранец улыбнулся мне, показалось, словно кто-то включил над сценой лампочку. Его мрачные черты засияли. Глаза зажглись неизъяснимым светом, а на щеках сквозь всю суровость пробились прелестные ямочки. И он смотрел на меня так, как будто все это время искал меня.

Прежде чем я успела договорить свои извинения, басист, хохотнув, засунул меня к себе под мышку. Щелк. Я поместилась туда, как кусочек пазла. Затем он притащил меня в гостиную и плюхнул к себе на колени. Так мы и провели остаток вечера. Два счастливых рокера, затерявшиеся посреди моря готов.

– Так как же тебя зовут, Звоночек?

И пока этот дьявол с ямочкой на щеке улыбался мне, я осознала, что он, как бы невзначай, медленно рисует у меня на бедре кружки своим большим пальцем.

Я хрипло выдавила: «Биби?»

Потом откашлялась и сделала новую попытку, заставив себя встретиться со взглядом его серо-стальных глаз. «Привет. Меня зовут Биби».

– Ну, Бибика, и почему же ты наливаешь себе сама?

Опустив глаза, я улыбнулась и поглядела на него из-под ресниц, безуспешно стараясь скрыть предательский румянец.

– Ну, так вышло, что было некому…

– Я, – перебил он меня с небрежной усмешкой. – Мне почему-то кажется, что теперь, Бибика, я буду приносить все твои напитки.

Я фыркнула, стараясь казаться крутой, и сказала:

– Да я даже не знаю, кто ты такой.

И Мистер Высокий Брюнет в Татуировках улыбнулся мне. Блеснули белые зубы. На щеках появились ямочки. Мое сердце забилось с дикой силой, а ладони вспотели.

– Я – Ганс, – мило сказал он, ничуть не задаваясь. – Я басист.

Ганс весь вечер не отводил от меня ни рук, ни глаз – и не то чтобы я была против. Он касался меня, смотрел на меня, говорил со мной совсем не так, как парень, которому надо залезть мне в штаны, а как парень, который уже там побывал… и познакомился с моими родителями.

Я взглянула в глаза Клеверочку, лиловому пони с облезлой розовой гривой, и подумала: «Так вот что чувствовала Золушка на следующее утро после бала. Только у меня даже хрустальной туфельки в доказательство не осталось. И у Золушки наверняка не было такого похмелья».

Клеверочек смотрел на меня печальными глазами с поволокой. Мне так хотелось, чтоб он мог оторваться от стенки целиком и сходить за чертовым аспирином. У меня раскалывалась голова.

Застонав, я подтянула повыше синтетическое одеяло, покрытое пони, и повернулась на бок.

На чье-то тело.

Завизжав, я шарахнулась назад, сообразив с опозданием на секунду, что если на односпальной кровати лежат двое, то шарахаться некуда. Почувствовав, что падаю с кровати, я вцепилась в первое же, что попалось мне под руку.

Это была рука. И она была покрыта кошмарными картинками. Восставший из Ада, и Джейсон, и Фредди оскалились на меня, когда я вцепилась в них, стараясь спастись от падения.

Рука сжалась и дернулась от меня, но я вцепилась в нее намертво. Ее движение втянуло меня обратно на кровать, и я с чпоканьем впечаталась мордой в голую грудь своего неожиданного соседа.

Под моей щекой раздался низкий, но веселый мальчишеский смех.

– Ты напугала меня до усрачки, – хохотнуло чудовище, обхватывая меня за плечи татуированной рукой и притягивая поближе. Этот жест и тепло, идущее от тела, превратили мое нутро в желе.

– Да это ты напугал меня до усрачки, – захихикала я, хлопая Ганса по груди. Мне хотелось подняться и поглядеть на него, чтобы убедиться, что он настоящий, и задать ему миллион вопросов о том, что было прошлой ночью. Но я не могла. Пока.

Сперва мне надо было остаться у него в руках.

Практически мурлыча, я прижалась к нему и обхватила его голое тело правой рукой. Прошло почти три месяца с тех, как я касалась пальцами мужского тела, как ощущала под щекой чью-то вздымающуюся грудь. Я не оставалась столько времени без парня, с которым можно обниматься, с тех пор… со средней школы? С начальной?

Сколько я себя помнила, у меня всегда был бойфренд. Мальчики обеспечивали меня двумя моими любимыми вещами: вниманием и обожанием. Дома я просто купалась в них, поскольку была единственным ребенком двух любящих хиппи. Но вне дома я добирала это от парней.

Парни, парни, парни.

Конечно, как и с любым наркотиком, цена все время росла. Сперва я расплачивалась за ласку поцелуями и взглядами под юбку. Потом мое тело стало отличной валютой, но мои дилеры были готовы принимать кровь и слезы. Пришло время, и я начала предлагать им куски собственного сердца, обернутые в обрывки моей души. Все что угодно, лишь бы получать любовь и обожание.

А в мае я заплатила тремя сломанными ребрами и пробитым легким.

Но я не сдавалась.

Вдохнув, я втянула в себя этот мужской запах – сигаретного дыма и пота. Запах рок-н-ролла.

Мозолистые пальцы бас-гитариста скользнули по моей голой руке, вызывая мурашки. Мой лоб царапнула утренняя щетина взрослого мужика. А ровный стук сердца у меня под щекой казался почему-то давно знакомым.

Похмелье-шмохмелье.

Я парила по кайфу, как воздушный змей.

Я улыбнулась – мои глаза скользнули по холмам и долинам мужских мускулов, которые выступали из-под одеяла. Я не могла поверить, что это был тот же человек, который напугал меня вчера вечером. Может, он и выглядел, как два метра татуированного, пирсингованного хеви-металл-ужаса, но он был на все сто процентов обнимательным зайчиком.

Вздохнув, я наконец заставила себя сесть. Великан смотрел на меня мягкими, джинсового цвета глазами из-под таких густых и темных ресниц, что они казались подведенными, и мое сердце засбоило. Эти глаза, этот рот – узкий и поджатый, как будто на грани ухмылки или поцелуя – выдавали, что он совсем не так суров. Особенно при свете дня.

Ганс был страшно милым.

«Ганс».

Надо перед уходом запомнить его фамилию… И телефон… и несколько его детишек.

«Детишек… Блин. А мы…»

Оглядевшись, я произвела в уме быструю оценку.

«Одежда?»

«На нас».

«Воспоминания о траханье в ночи?»

«Нету».

«Саднящее жжение внутри?»

«Нет, ничегошеньки».

«Черт».

– А что ты тут делаешь? – спросила я, улыбаясь еще шире и стараясь не думать о том, на какое похмельное чудовище я похожа.

– Я спал… пока кто-то не вцепился в мою руку чертовыми когтями, – Ганс поглядел на свой бицепс. – Прямо странно, что я не истек кровью.

– Знаешь, для парня с Фредди Крюгером на плече ты больно уж нежный, – рассмеялась я.

– Я и подумал, что на меня напал сам Фредди Крюгер, – подколол меня Ганс, переворачиваясь на бок и подпирая голову рукой. – Знаешь, он дожидается, пока ты заснешь.

Нижняя часть Ганса была прикрыта самым девчачьим на свете одеялом, но верхняя…

«Просто слюнки текут».

Пока я пыталась перевести взгляд на его лицо, что-то привлекло мое внимание.

– Что это? – спросила я, касаясь его татуированной руки.

Ганс протянул мне свою левую руку, глядя на нее с тем же любопытством, что и я. Там, на внутренней стороне предплечья, синими чернилами были написаны ряды слов.

Мы оба молча прочитали их.

Вижу я, как сквозь небо они летят,

Эти звезды, сверкая, бросая ночь,

Знаю я, как сияют они и горят,

Потому что одна не исчезла прочь,

Оказавшись рядом с моим плечом,

На постели моей.

Ганс поглядел на меня с дурацкой улыбкой и пожал плечами.

– Наверное, я записал это, когда ты отрубилась ночью.

«Наверное, я записал это, когда ты отрубилась ночью».

«Наверное, я записал это, когда ты отрубилась ночью».

«То есть Ганс Как-там-его-фамилия написал обо мне чертову песню? У нас любовь? Нам сделать одинаковые тату прямо сейчас или уже после свадьбы?»

«Черт. Он на тебя смотрит. Биби, скажи что-нибудь. А то твоему будущему мужу неловко».

– Так это твоя кровать?

«Очаровательно. Совсем никакой неловкости».

– Ну, я отрубаюсь тут по выходным, так что…

Я обвела спальню взглядом и одобрительно кивнула.

– Мне нравится, как ты украсил комнату.

Ганс рассмеялся и сел в постели, опираясь спиной на светлое деревянное изголовье. Даже когда он сидел, его ноги доходили до самого конца кровати. Я и представить не могла, как он умудрился проспать тут всю ночь, да еще со мной по соседству.

Ганс сложил на груди свои расписные руки.

– Эй, ты не суди. Пони тоже человеки.

Захихикав, я округлила глаза.

– Ага. Если ты такой любитель пони, назови хоть одного из Маленьких Пони.

Ганс оглядел комнату и подмигнул мне.

– Яйцекрыл.

Я, не выдержав, прыснула.

– Искросер.

Я засмеялась громче.

– Светлочлен.

– У них нет яиц и членов, – подавилась я. – Они все девочки.

Ганс усмехнулся, глядя, как я утираю глаза подолом своего топика.

– Ну ладно. Ты выиграла, – сказал он. – Это не моя кровать.

– А чья же? – икнула я.

– Дочки Стивена. Она ночует тут несколько раз в месяц, а когда ее нет, Стивен с Викторией пускают сюда гостей.

Я смутно припомнила, как после очередного – и уже лишнего – красного пластикового стаканчика, который Ганс налил для меня, я спросила Деву-Гота, смогу ли я остаться тут переночевать. Она отволокла мою пьяную задницу по коридору в какое-то место, которое назвала «Комната Мэдди». Наверняка Мэдди и была четырехлетней любительницей пони. Тайна раскрыта.

– А как давно ты дружишь со Стивеном?

«И, что важнее, зачем? Он же такой противный слизняк. Вообще не понимаю, что Дева-Гот в нем нашла».

– Я вообще-то дружу с Викторией. Мы вместе учились в Старшей Центральной, пока она в том году не перевелась в Западную Атланту.

«Черт. А я и не знала, что у Девы-Гота, кроме нас, есть друзья. Да еще такие крутые. Эта сучка прятала их от меня».

– Господи. Ты учился в Центральной? И тебя не прирезали? Это ж надо. Ты же знаешь, что про нее говорят. Что ее не заканчивают…

– Из нее выпускают на поруки, – Ганс приподнял бровь.

– Ага, – улыбнулась я. – Так когда выпустили тебя? – и тут же пожалела о своем вопросе.

У Ганса была утренняя щетина, татуированные руки и прекрасное тело взрослого мужика. Он ну никак не мог быть одноклассником Девы-Гота. Она была моей ровесницей, а этому парню было хорошо за двадцать. Что, если у него проблемы с обучением, и он, допустим, просидел в школе несколько лишних лет…

– В мае.

– Как, в этом мае? – переспросила я, подняв голос на октаву выше, чем нужно.

Ганс, улыбнувшись, окинул меня подозрительным взглядом.

– Ну да-а-а-а… А что?

– Прости! – всплеснула я руками. – Я просто думала, что тебе, типа… лет тридцать пять.

– А, ну да, мне часто так говорят, – рассмеялся Ганс.

– А сколько же тебе лет?

– Восемнадцать, – Ганс помотал головой. – Нет, погоди. Девятнадцать. Мой день рождения был в прошлом месяце, и я еще не привык, – он пожал плечами и так улыбнулся, что мне захотелось ущипнуть его за колючую щеку в щетине.

– Я тоже закончила в мае, и у меня день рождения в июне! – заверещала я. – Скажи, как прикольно! Но мне только семнадцать. Я закончила досрочно.

– Блин! – Ганс выпрямился и щелкнул пальцами. – Ты, должно быть, та девчонка, про которую говорила Виктория. Она сказала, одна ее подружка в Западной Атланте попала перед экзаменами в жуткую аварию, но все равно закончила досрочно и с отличием, – Ганс внимательно оглядел мое взъерошенное тело. Я догадалась, что он ищет шрамы, но от его взгляда у меня в животе запорхала стая бабочек. – Но теперь ты в порядке?

Я задумалась. В порядке ли я? Физически – мои ребра срослись. Эмоционально – я примирилась с тем, что Харли – мой козел-приятель, который был за рулем – оказался куском дерьма, и я не любила его всерьез. А психологически я наконец осознала, что Рыцарю, которого я как раз любила, в армии было лучше, чем тут, где он дрался в барах и скинул меня и Харли с дороги. Так что…

– Ага, – сказала я с улыбкой, – в порядке.

Но Ганс не улыбнулся в ответ.

– А что с тем парнем, с которым ты была?

Харли. Этот засранец. Я вспомнила щенячий взгляд, которым он смотрел на меня, когда полицейские выводили его из больницы с руками, скованными спереди из-за гипса на левой. Как выяснилось, этот козел был освобожден условно, отсидев за кражу машин, так что, когда его застали на месте происшествия с багажником, полным нелегального оружия, упаковкой наркоты и несовершеннолетней, которую он увез под дулом пистолета, все это вошло с законом в некоторые противоречия.

Фыркнув, я закатила глаза.

– Ничего, выживет.

Ганс уставился на меня с непроницаемым выражением лица. Это продолжалось всего секунду или две, но я тут же вспомнила, почему вчера он так испугал меня. Когда Ганс не улыбался, он выглядел довольно жутко. Тяжелые темные брови, в одной из которых было вдето серебряное кольцо, затеняли его штормовые глаза. Всклокоченные черные волосы торчали во все стороны. А когда Ганс сжимал и без того узкий рот, его твердая упрямая челюсть выступала вперед. У некоторых женщин бывает лицо Стервы на отдыхе. Вот у Ганса было лицо Бандита на отдыхе.

А потом оно исчезло.

Улыбка вернулась, осветив его черты, и он просто сказал:

– Хорошо.

С этими словами Ганс откинул сиреневое одеяло с пони и поднялся с кровати. Повернувшись, он оказался рядом со мной, и я увидела все его тело как на картинке. На нем не было ничего, кроме черных боксеров в мелкие желтые бананы.

Я уставилась на него. Я ничего не могла с собой поделать. Тут было на что посмотреть. Это тело было длинным, стройным, изящным произведением искусства. Буквально. Одна рука была покрыта черно-серыми татуировками, на другой были рукописные стихи про падающие звезды, которые врываются в твою постель.

Это все было уже слишком. Я заставила себя отвести взгляд от бананов и посмотреть Гансу в глаза.

К счастью, он, кажется, не подозревал о произведенном на меня впечатлении. Он просто мотнул своей спутанной копной волос в сторону двери и сказал:

– Не хочешь пойти позавтракать? Я помираю с голоду.

Я не особо была по еде – анорексия и все такое, – но почему-то обнаружила в себе внезапную тягу к бананам.

– Конечно, – прочирикала я, – только дай мне десять минут.

2

Я судорожно пыталась восстановить форму своей новой высветленной стрижки и накраситься тем, что сумела найти у себя в сумке. Телесная помада, черная жидкая подводка, консилер и румяна – всего этого хватило, чтобы превратить меня из трупа в морге в труп, достойный похорон в открытом гробу. Но мне было очень трудно сосредоточиться из-за трусов Ганса, валяющихся возле меня на полу, и пара из душа, который затуманивал зеркало.

Почему-то, когда я сказала «только дай мне десять минут», Ганс решил, пока я собираюсь, принять десятиминутный душ в той же самой чертовой ванной.

Я изо всех сил пыталась вести себя как ни в чем не бывало и поддерживать светскую беседу, но это было непросто. Вода шумела, а мои мысли так и визжали: «Ганс там голый! Ганс там голый! Ганс там голый! Черт возьми!»

Он сказал мне, что его фамилия Оппенгеймер – по крайней мере, я так поняла из нашей беседы, – и сказал, что его родители приехали в США из Германии еще до его рождения. У него две старшие сестры, которые вышли замуж и жили отдельно, и…

Он еще что-то говорил, но, узнав его фамилию, я была слишком занята тем, что пыталась решить, буду ли я Биби Оппенгеймер или Брук Оппенгеймер. Ни один вариант не был особо хорош, но иногда любовь требует жертв. Глядя в запотевшее зеркало, я представляла свою новую подпись, написанную пальцем на стекле. В конце концов я выбрала ББ Оппенгеймер. Если выбрать Брук Оппенгеймер, то мои инициалы станут Б. О.

Хихикнув про себя, я взглянула на черную занавеску, отделявшую меня от очень голого и очень мокрого мистера Оппенгеймера. Мои смешки превратились в полноценный утробный хохот, когда я заметила мускулистую руку до локтя, все еще покрытую синими чернилами, свисающую поверх карниза душевой занавески.

Подойдя поближе, я протянула руку и ущипнула Ганса за кончик длинного среднего пальца, на ногте которого еще виднелись следы черного, давно стершегося лака.

– Что это? – съехидничала я, покачав его руку из стороны в сторону. – Ты такой длинный, что не умещаешься под душем целиком?

Ганс хрюкнул.

– Не-а, я просто не хотел, чтобы стихи смылись до того, как я запишу их нормально.

«Боже. Ну можно ли быть еще милее? Когда, когда уже я стану миссис Б.О.?»

Радуясь, что Гансу не видна идиотская девчачья улыбка на моем лице, я прочирикала:

– Я пойду, запишу их для тебя.

– Круто. Спасибо, Звоночек. А то у меня уже рука затекла.

Переплетя пальцы с моими, Ганс игриво потряс меня за руку, так же, как я его за палец. От этого у меня захватило дыхание, а в груди замер радостный писк. Я держалась за руки с прекрасным голым мужчиной, который написал обо мне часть песни прямо на своей коже, а потом всю ночь спал рядом со мной на узкой одиночной кровати.

– А ты все слова запомнила?

– Ага, – ответила я, открывая дверь ванной навстречу потоку сухого, прохладного воздуха из коридора.

«Да они выбиты в моем чертовом мозгу».

Я выскочила из ванной в поисках бумаги и чего-нибудь пишущего. Я была уверена, что буду помнить эти стихи даже на смертном одре, но все же не хотела утратить хотя бы одну букву, написанную им.

Завернув за угол коридора, я оказалась в кухне, где обнаружила Деву-Гота, облокотившуюся на кухонный прилавок и прижимающую к лицу кофейную кружку. На ней была только длинная майка с Мэрлином Мэнсоном, а ее черные волосы были взлохмачены так, что напоминали парик злобной феи Бастинды.

– Виктория! – воскликнула я, суетливо озираясь. – Где можно найти листок бумажки?

Дева-Гот безо всякого интереса поглядела на меня поверх кружки, протянула руку влево и выдвинула какой-то ящик.

– Отлично! Спасибо! – я начала рыться в нем, пока не отыскала блокнот и ручку. Не обращая внимания на Деву-Гота, я записала слова своей любимой песни, вырвала лист из блокнота и засунула в задний карман джинсов.

– А что… ты такое делаешь? – промолвила Дева-Гот, когда я пошвыряла все в ящик и задвинула его обратно.

Развернувшись к ней лицом, я просияла.

– Знаешь… Я думаю, Ганс вчера написал обо мне песню! Ну или часть песни. Ну, в смысле она, может быть, не прямо про меня, но как бы про меня тоже. И он попросил меня ее записать, прежде чем она смоется у него с руки. Он сейчас пошел в душ. А я говорила, что мы вчера спали в одной постели? И он даже до меня не дотронулся! Ну, в смысле, я не думаю, что…

– Биби, у него есть подружка.

Хлоп, хлоп.

– Ее зовут Бет. Они уже четыре года вместе.

Бомбы продолжали падать.

Бум! Бах! Тарарах!

– А тогда почему он вчера посадил меня на колени? Почему спал со мной в одной кровати? Мы обнимались, – я выговорила это слово так, как будто только что обнаружила, что у него была бубонная чума. После того как Харли обманывал и изменял, сама мысль о том, что у Ганса была подружка, показалась мне отвратительной. Я была разочарована. Черт, это было ужасно грустно.

Дева-Гот пожала плечами.

– Почем я знаю. Он обожает флиртовать по пьянке. И всегда спит в кровати Мэдди, так что, может, он просто был в отключке и не заметил, что там кто-то еще, – сделав еще глоток из своей дымящейся кружки, она поглядела на меня мрачным похмельным взглядом. Он казался предупреждением.

Подняв руки, как бы защищаясь, я отступила.

– Я же не знала. Клянусь. Да ничего и не было…

В этот момент в кухню из коридора явился Ганс. Он выглядел как двухметровый, начисто отмытый бог секса. На нем были черные кеды, свободные черные штаны в тонкую полоску, ремень с заклепками и черная майка-алкоголичка. На руке без тату были часы на широком кожаном ремешке, а лохматые черные волосы он просто вытер полотенцем. Мне до смерти хотелось запустить в них руки.

Я поглядела на Деву-Гота, молча умоляя о благословении, но получила в ответ только гадкое лицо Отдыхающей Стервы.

Ганс улыбнулся мне, тут же превратившись из опасного во что-то теплое и неугрожающее, после чего с той же улыбкой повернулся к Деве-Готу.

– Привет, Вик, мы думали выйти позавтракать. Хочешь с нами?

Она уставилась на него, словно пытаясь передать что-то телепатически, но, прежде чем она успела ответить, из коридора с другой стороны кухни раздался хриплый женский голос. Он шел из основной спальни дома.

– Вот ты где, – пропел голос. – А мы тебя искали. Пошли в койку.

Обернувшись, я увидала блондинку, которая вчера выпендривалась возле пивного бочонка. Она появилась из темноты, обернутая в простыню. Ее косметика вся размазалась, а когда-то торчащие косички расплелись и обвисли. Так же как и веки, которые она еле подняла на Деву-Гота.

Косички прошуршала мимо нас, не обращая внимания на гиганта, стоящего посреди кухни, и направилась прямо к Виктории, поцеловав ее с явно большим участием языка, чем казалось мне уместным с утра пораньше. Косички взяла у нее из рук кружку, поставила ее на стол и увела Викторию в спальню, не сказав нам даже «доброе утро».

Мои брови были почти на потолке. Я обернулась и посмотрела на Ганса.

– Что это за херня? – спросила я, указывая через плечо большим пальцем.

Хохотнув, Ганс подошел ко мне. Взяв кружку Девы-Гота, он повернулся и присел на прилавок рядом со мной. Наши локти соприкоснулись, и моя рука тут же покрылась мурашками.

Допив кофе Девы-Гота одним глотком, Ганс помотал головой.

– Вот смотри. Они со Стивеном сейчас устроят большую ссору. Они все время так делают.

– Что делают?

Повернувшись, Ганс налил себе еще кофе из кофейника, стоящего тут же на прилавке. Мне стало грустно, что мы больше не касаемся друг друга руками, и еще грустнее от того, что где-то там была крыса по имени Бет, которая могла трогать Ганса, когда захочется.

– Они постоянно экспериментируют и ищут себе девушек для трио. А потом, на следующее утро, протрезвев, Виктория начинает ревновать.

– Блин, – я недоверчиво помотала головой. – А почему я ничего об этом не знала?

Подумав об этом, я поняла, что все три месяца, которые Виктория встречалась со Стивом, я фактически была наказана – благодаря тому, что из-за Харли все время нарушала отбой или приходила в себя после аварии. Интересно, что еще прошло мимо меня.

– Она казалась здорово расстроенной, – призналась я.

В чем я не призналась, так это в том, что часть ее огорчения была направлена на нас с Гансом. А еще я не призналась в том, что она рассказала мне про его подружку. Я как будто хотела посмотреть, насколько далеко он зайдет, прежде чем я выведу его на чистую воду. Да, именно так. Я подожду, пока он перейдет грань. А потом – БАМ! – подам сигнал, и Бет и Дева-Гот выскочат из-за дерева и поймают его на горячем. Вот только поэтому я не сказала про его подружку. А не потому, что хотела сделать вид, будто ее не существует, и продолжить свой флирт. Не-а. Вообще нет. У меня была важная задача по разоблачению неверного бойфренда.

3

Когда мы с Гансом вышли из дома, на тихой, скромной, пригородной улице Стива стояло только две машины – мой черный «мустанг» 93-го года и черный «БМВ-3» на другой стороне дороги.

– Это твоя машина? – спросила я, указывая на «бумер» и стараясь скрыть потрясение в голосе. Я была фанаткой скоростных машин до мозга костей, но должна была признать, что в этой маленькой импортной штучке что-то было.

– Ага. Родители купили новую, а мне отдали эту. Но это механика, так что я ни хрена не умею ее водить, – пожал плечами Ганс, спускаясь со ступенек.

– Я могу тебя научить! – выпалила я.

Ганс покосился на меня.

– Правда! – я с энтузиазмом ткнула пальцем в сторону маленького «мустанга», который мог все. – Моя машина тоже механика! А я даже выигрывала на ней гонки на треке недалеко отсюда! Господи, да мы же можем тренироваться там. Это отличное место!

Едва эти слова вылетели из моего рта, я ощутила укол вины. После того что Харли сделал со мной, я ничем не была ему обязана, но почему-то сама мысль, что я приведу другого парня в наше особенное место, казалась какой-то неправильной.

«К черту, – включилась моя внутренняя стерва. – Харли возил тебя туда, чтобы научить гонять на его треке, чтобы ты могла выигрывать ему деньги. Вы не только должны туда поехать, вы должны нассать на линию финиша перед тем, как уйти оттуда».

И в чем-то эта стерва была права.

Ганс улыбнулся на мой эмоциональный всплеск и вытащил из кармана ключи.

– Да я умею водить механику. Я просто плохо это делаю. Я для этого слишком рассеянный, – нажав на кнопку замка, Ганс протянул мне ключи и направился к пассажирской двери собственной машины.

«Он что, дает мне вести?!»

– Ты хочешь, чтобы я вела?

– Только если ты хочешь выжить, – криво усмехнулся Ганс. После чего открыл дверь и нырнул в машину.

Я открыла водительскую дверь. Внутри машина вся сияла черной кожей и коричневым ореховым деревом, но пол был усыпан пустыми сигаретными пачками и пивными бутылками. Я улыбнулась про себя. Мне нравилось, как спокойно Ганс относился ко всей этой ерунде. Он не извинялся за мусор в машине, потому что его это не волновало. Он не боялся за свое мужество, пользуясь лаком для ногтей или разрешая девчонке вести свою машину, может быть, потому что был два метра ростом, и к одиннадцати утра у него отрастала пятичасовая щетина.

«И ему плевать, что у него есть подружка», – включилось мое чувство вины.

«Иди к черту, вина. Тебя забыли спросить».

Я же, в отличие от Ганса, была полна предрассудков, включая дикий страх спросить его, куда он хочет поехать завтракать. И Рыцарь, и Харли, оба водили меня на первое свидание в Дом Вафель, и я с трудом пережила эти отношения. Если Ганс скажет, что хочет поехать в проклятый Дом Вафель, я лучше поеду и сброшусь с ближайшего моста, чтобы избежать лишних драм.

– Тебе нормально в «Макдоналдс»? – спросила я, когда моя затянутая в черный кожзам задница опустилась на черную кожу водительского сиденья. Мои ноги вообще не дотягивались до педалей.

– Да, блин, отличное место, – ответил Ганс, пока я озиралась, ища кнопку подстройки сиденья. – Когда там заказываешь кофе, они сразу приносят целый чертов кофейник.

– Я вообще не знаю, как вы пьете эту гадость, – поддразнила я. Мне наконец удалось нащупать нужную кнопку. Не успев нажать ее, я услыхала знакомый шуршащий звук с Гансовой стороны машины.

Я обернулась и фыркнула. Колени Ганса были практически расплющены между грудью и крышкой бардачка, а его сиденье медленно отъезжало назад. Хихикнув, я нажала свою кнопку. Мое сиденье с той же скоростью, что Гансово назад, поехало вперед, и где-то посередине мы встретились смеющимися взглядами.

Я никогда раньше не водила немецких люксовых машин, но, едва выехав из квартала, уже не была уверена, что захочу водить что-то другое. Ганс внимательно наблюдал со своего пассажирского места, как я ахала про ускорение, верещала про послушность руля и восхищалась гладкостью хода. Мне не хватало оглушающего рева мотора, который есть в мощных американских машинах, но я могла это пережить.

Когда я выехала на шоссе, ведущее в город, Ганс наполовину опустил свое окно и закурил. Протянув мне открытую пачку, он спросил:

– Хочешь?

– О да, – сказала я, беря у него бело-зеленую пачку «ньюпорта». Я закурила на следующем светофоре. Прохладный мятный привкус в горле удивил меня. Я не курила ничего с ментолом с тех пор, как мы с Джульет, моей лучшей подружкой, в детстве таскали окурки из пепельницы ее мамы.

Это был вкус глупой детской забавы.

– А можно открыть верх? – спросила я, тыкая пальцем в кнопку над зеркалом заднего вида.

Как только Ганс кивнул, я настежь раскрыла эту штуку, и яркое июльское солнце заполнило машину и обожгло мне лицо. Откинув голову, я вдохнула жаркий влажный воздух. После почти трех месяцев почти полной изоляции ехать в шикарной машине с «ньюпортом» в руке, с роскошной татуированной машиной для обнимашек на пассажирском сиденье и лицом, залитым солнцем, казалось мне просто раем.

Но мое счастье быстро разбилось. Когда зажегся зеленый свет и я нажала на газ, ветер из открытой крыши начисто сорвал столбик пепла с моей сигареты и, закружив, отправил его куда-то в салон.

– Черт! – выругалась я, глядя на серые хлопья в воздухе – как будто это могло помочь, как будто я могла лопнуть их, как мыльные пузыри.

Я ждала, что Ганс заорет на меня, ведь я засыпала пеплом драгоценную импортную кожу, но он не стал орать. Он сделал последнее, что я от него ожидала. Ганс Оппенгеймер открыл пассажирское окно до конца, поднял свою сигарету и посмотрел, как его пепел тоже улетает, мелькая между нами в лучах солнца, словно горсть серебряных блесток.

– Ты видела? – спросил Ганс, вытаращив глаза, когда пепел весь улетел.

– Ага, – ответила я. Это прозвучало на выдохе, как будто я только что увидала какое-то сверхъестественное явление. – Это было, как…

– Как снежный шар, – сказали мы с Гансом хором.

– Да! – закричала я. – Господи! Точно! Мы только что сделали самый дорогой в мире снежный шар!

Ганс захихикал и снова поднял свое окно до половины.

– Я позвоню в «Книгу рекордов Гиннеса» и расскажу об этом. Может, мы сможем попасть в «Вечернее шоу».

– Отличный план. И, может, «Фантомная Конечность» будет музыкальным гостем.

Ганс очаровательно улыбнулся и открыл рот, чтобы ответить, но механическая мелодия прервала ход его мыслей. Сунув руку в карман, он вытащил маленький черный телефон. Я тут же нажала кнопку на двери, чтобы поднять все окна, а Ганс нажал ту, что закрывала крышу.

– Да, чего, мужик? – улыбнулся Ганс, здороваясь с позвонившим. – Че, серьезно? Прямо сейчас? Со мной тут Биби, – Ганс взглянул на меня, слабо улыбнувшись. – Ага, девушка с прошлого вечера. Нет. Иди на хер, – Ганс снова взглянул на меня, и улыбка превратилась в широкую ухмылку. – Точно, мужик. Мы сейчас будем. Спасиб!

Повесив трубку, Ганс развернулся ко мне всем телом. Я прямо чувствовала идущее от него радостное возбуждение.

– Планы переменились. Мы едем в центр города.

4

Мои черные штаны из кожзама, черные бойцовские ботинки и короткий черный топик казались до смешного нелепыми, когда мы с Гансом вышли на то, что раньше было футбольным полем «Фалькон». Вместо безупречного зеленого покрытия с белой разметкой вся арена была похоронена под кучами грязи и уставлена машинами самого разного вида. По краям стадиона стояло с десяток жутких грузовиков, а в центре была группа грязевых мотоциклов, владельцы которых, удобно расположившись вокруг, раздавали автографы.

Ганс, оглядевшись, поднес руки ко рту и заорал: «Люцифер!!!»

Тощий парень в майке ПЕРСОНАЛ, стоящий у загороженного входа с другой стороны, отозвался: «Бу-у-у!» – и указал на нас жестом, которым рок-звезда указывает на толпу.

Пока он приближался, я с удивлением поглядела на Ганса: «Люцифер?»

Ганс улыбнулся.

– Это наш барабанщик. Его вообще-то зовут Луис, но он полный псих, так что мы называем его Люцифер.

Воскрешая в памяти прошлую ночь, я вспомнила, что еще тогда подумала, что барабанщик доведет себя до припадка, так он бился и корчился. Он напоминал персонажа театра марионеток, играющего на барабанах.

– А еще он работает на другом стадионе, «Омни», так что вечно влипает во всякое дерьмо.

– Как дела, ГДЧ? – с ухмылкой спросил Луис, когда они с Гансом исполнили весь положенный парням ритуал пожимания рук, объятий и похлопываний по спине.

ГДЧ?

– Лу, это Биби, – указал Ганс на меня. – Биби, это Люцифер.

– Суп? – Луис слегка кивнул мне, искривляя губы в призрачной удивленной улыбке.

Мне хотелось крикнуть: «Не смей на меня так смотреть! Клянусь, ничего не было!» – но вместо этого я пробормотала что-то насчет того, что рада познакомиться и как мне понравилось вчерашнее выступление.

Луис провел нас по стадиону, знакомя с водителями грузовых чудищ и грязных мотоциклов. Все были страшно дружелюбными, хотя я и понятия не имела, кто они такие. Мне сказали, что Копальщик Могил, черно-зелено-лиловая адова машина, стала звездой шоу, и я попросила водителя расписаться у меня на руке.

Я бы попросила сделать это и на сиськах, но, увы, у меня их не было.

Грузовики вблизи оказались раз в пятьдесят больше, чем выглядели по телевизору. Я вытащила из сумки маленький фотоаппарат-мыльницу, который родители подарили мне на день рождения, и попросила Ганса щелкнуть меня, стоящую в колесе одного из них. Одна только его шина была метра три в высоту. Ганс сделал фотку, передал камеру Луису, что-то шепнул ему и подошел, чтобы помочь мне слезть. Ну или я думала, что он хочет это сделать. Но вместо этого он уселся на колесо ко мне спиной.

А потом похлопал себя по плечам и сказал: «Залезай».

Моим первым позывом было остановиться и спросить зачем, но, только глянув в эти глаза цвета джинсов, я, не задавая никаких вопросов, начала карабкаться на него.

Ганс подставил мне руки, чтобы держаться, пока я залезаю к нему на шею. Я забралась, стараясь не запачкать ему одежду своими ботинками. Когда Ганс поднялся, у меня закружилась голова. Я намертво вцепилась в его руки, шатаясь и от высоты, и от зрелища его черной гривы у себя между ног. Мне казалось, что я где-то в километре над землей и что воздух тут наверняка уже разрежен, и в нем слишком мало кислорода, но, когда я оглянулась, колесо грузовика все еще было выше моей головы.

– Улыбочку, поганцы, – крикнул Луис.

Я потянулась и ухватилась за край колеса над головой, а Ганс стиснул мои тощие бедра своими ручищами. Время замерло. С застывшей фальшивой улыбкой и замершим дыханием я прислушивалась к каждой детали прикосновения его рук. Как твердо. Как нежно. Как высоко на моих ногах.

Очень высоко, на фиг.

Но когда кончики его пальцев начали описывать медленные круги на разделяющей нас блестящей черной ткани, у меня захватило дух и мой рот приоткрылся в безмолвном вздохе, который, к счастью, Ганс не мог увидеть.

Но его заметил Луис. И не упустил возможность нажать на кнопку спуска.

Пых!

Вот и все. Ганс осторожно опустил меня на землю и пошел за Луисом к следующему грузовику, полагая, что я следую за ними по пятам. Но я осталась стоять на месте, моргая и оплакивая ощущение на себе рук Ганса еще секунды три или пять, прежде чем снова смогла прийти в себя и пойти за ними.

Когда мы познакомились со всеми водителями грузовиков, мотоциклистами и работниками стадиона, мы с Гансом попрощались с Луисом и пошли на свои места. Это были места в Клубном Секторе, что, как я скоро узнала, означало «где сидят богатые». Очевидно, богатые люди не особо ходят на ралли грузовиков, потому что этот сектор был практически пуст. В туалете для богатых даже не было очереди!

Я шмыгнула туда, пописала и привела себя в порядок, а когда вышла, вид Ганса Оппенгеймера, прислонившегося к противоположной стене, едва не убил меня на месте. Этот человек был ходячим противоречием. Он выглядел практически неприкасаемым, стоя там с лицом Отдыхающего Бандита, жуткими татуировками и таким естественным рокер-шик видом. Но мальчишеская улыбка и прелестный плюшевый Копальщик Могил в руках так и потянули меня к нему, а не в другую сторону.

– Это мне? – спросила я, протягивая руку к мягкому плюшевому чудищу с пухлыми колесиками.

– Ой, черт, – сказал Ганс, не отдавая игрушку. – А ты тоже такого хочешь?

Рассмеявшись, я вырвала ее из его рук и прижалась к плюшевой кабине щекой, как кошка.

Ганс указал большим пальцем куда-то по коридору.

– Там у них есть еще Монстр Матт и Эль Торо Локо, если ты хочешь кого-то, больше похожего на зверушку.

– Нет. Меня устраивает Копальщик Могил, – сказала я, поднимая локоть, чтобы Ганс увидел автограф. – Спасибо.

Я уже была готова поцеловать его, встав на цыпочки, но тут внезапно вспомнила, что Ганс не был моим бойфрендом. Это осознание обрушилось на меня, как ведро холодной воды.

Мы с Гансом никогда не поцелуемся.

Ганс принадлежал другой.

«Блин, ну что же со мной не так?»

Это даже не имело смысла. Каждая клеточка моего тела признавала его и стремилась к нему, а я ведь знала его меньше суток. Может, мы с ним были вместе в какой-нибудь прошлой жизни? Мои родители-хиппи верили в реинкарнацию. Может, они были правы. Может, его и моя душа знали друг друга. Мои кости узнавали его вибрации и отзывались на них. Наши сердца уже обменялись тайным рукопожатием. Но вот мой мозг? Мой мозг приказывал прекратить отчаянно добиваться его внимания и найти себе собственного мужика.

Пока я переваривала свое смятение, мы с Гансом оказались возле навороченной витрины ресторана в лаунже Клубного Сектора. От запаха жареного мяса и чеснока у меня в животе громко заурчало. Тут в каждом углу была мини-версия всех знаменитых ресторанов Атланты. Итальянская кухня, барбекю, стейки, пекарня. Ганс заливался слюной над меню заведения с двенадцатидолларовыми гамбургерами, когда стадион сотряс рев заводящихся моторов.

– Начинается! – заверещала я.

Ганс отдал мне один из пропусков, которые ему дал Луис, чтобы я могла побежать на наше место и посмотреть начало шоу. Мы были в десятом ряду, так близко, что я чуяла запах восторга и тестостерона. Грузовики, рыча, проехали вокруг арены, сияющие примеры американской мощи, а потом разделились и встали по обеим коротким сторонам арены. Потом со всех сторон, наполняя воздух ревом, выехало два десятка парней на грязевых мотоциклах. После представления они выстроились вдоль двух длинных сторон арены.

Через динамики объявили что-то, чего я не разобрала, но это явно был сигнал, по которому два грязевых мотоцикла заняли место на стартовых линиях с обеих сторон грязевого трака.

«Стартовые линии».

«У них гонки».

«Это гоночный трек».

Я не хотела брать Ганса на трек Харли, но каким-то образом трек сам нашел меня. Я не хотела думать о том, как выглядел Харли в больнице, в гипсе и в наручниках, робко суя мне помолвочное кольцо перед тем, как его увели в тюрьму. Я не хотела вспоминать о звонке его брата, Дейва, когда он рассказал, что мой главный враг, Энджел Альварез, жила с Харли уже больше месяца. И уж точно я не хотела думать о письме Рыцаря, в котором он признавался, что это он сбросил нас с дороги. Что у него случился приступ ярости, когда Харли увез меня под дулом пистолета. Что ему нельзя помочь и что он снова уезжает в Ирак выполнять свой гражданский долг.

Перечитывая в уме это письмо, я почувствовала, что у меня начинает биться сердце и дрожать руки. Хоть я и сожгла его несколько месяцев назад, я выучила наизусть каждую злобную большую букву. Я оглядела арену, но на месте каждого водителя мне виделось скалящееся из-за руля лицо Рыцаря в его адском грузовике, с измазанным кровью ртом и зажатой в безупречных белых зубах сигаретой.

Стоп.

Щелкнув пальцами, я представила себе большой красно-белый знак СТОП. Этой технике меня научил мой преподаватель психологии. Ирония была в том, что я обратилась к нему в поисках способа помочь Рыцарю с его посттравматическим расстройством. Но очень скоро я поняла, что у меня тоже есть много аналогичных симптомов. Из-за Рыцаря. Из-за того, что я видела, что он делает с другими людьми. Из-за того, что он сделал со мной. Такая остановка мыслей помогала мне обходиться без флешбэков и панических атак, которые врывались в мою жизнь, когда я видела что-то, относящееся к Рыцарю. Я только должна была не забывать это делать.

Один из байкеров перескочил через рампу, пролетел по воздуху и в скольжении пересек линию финиша, подняв обе руки вверх в победном жесте. Толпа взревела и забилась, но не так, как забился мой пульс при появлении Ганса с двумя огромными стаканами пива, огромными чизбургерами и чесночными чипсами.

– Как тебе удалось достать пиво? – заверещала я, протягивая жадные руки к одному из пластиковых сувенирных стаканов.

– Да у меня не проверяют документы лет этак с шестнадцати, – хохотнул Ганс.

– Спасибо, – я улыбнулась и потянулась чмокнуть его в щеку.

«Черт! Черт побери, Биби! Прекрати сейчас же!»

Не успев коснуться его лица, я нагнулась и подняла свою сумку с бетонного пола.

– Сколько я тебе должна?

«Ну хоть так, тупица».

– Пш-ш-ш, – отмахнулся Ганс от моего кошелька. – Твои деньги тут не канают, – подмигнув, он положил мне на колени чизбургер в бумажной обертке.

Мой желудок взревел, а рот наполнился слюной. Я испытала вину за то, что собиралась сделать. Я знала, что чизбургер, чипсы и пиво намного превосходят мой самоустановленный лимит в тысячу калорий в день, ну и черт с ним. Я ничего не ела уже сутки, все это пахло просто потрясающе, и последнее, чего мне хотелось – так это отвергнуть подарок Ганса.

«Может, я просто ужмусь немножко завтра, – подумала я, втянув в себя примерно половину чизбургера за три оргазмических глотка. – Может, я сделаю вечером побольше упражнений, – сказала я себе, запивая их пенящимся, ледяным «будвайзером». – Может, я съем парочку чипсов», – мечтала я, запихивая в себя пригоршню жареного, жирного чесночного чуда.

Просто потрясающе, что может сделать опьянение насыщенными жирами и алкоголем со всеми внутренними голосами. Моя вина свернулась в клубочек и крепко заснула до самого конца ралли.

Мы с Гансом провели больше времени на ногах, прыгая, вопя, расплескивая пиво и спрашивая друг друга: «Ты видел эту фигню?!», чем просидели на своих местах.

Шоу было просто феноменальным. Пятитонные машины парили в воздухе, приземлялись на другие машины, перекатывались и врезались друг в друга. Но, когда на арену вышли Робозавры, дышащие огнем и перекусывающие жертвенные останки старых машин пополам, как какие-то железные адские каннибалы, мы с Гансом просто потеряли остатки разума. И голосов.

Мы вышли, пошатываясь, со стадиона Джорджии сильно после полудня, пьяные, счастливые, болтающие обо всем, что только что увидели. Ну, по крайней мере, я точно была пьяной. Гансу, чтобы опьянеть, надо, наверное, было выпить несколько кувшинов, таким он был здоровым.

Я присела на скамейку в тени неподалеку от выхода и вытащила из своей бесформенной тигриной сумки пачку «Кэмел лайтс». Ганс сел рядом. Прямо рядом со мной. Так близко, что наши бедра соприкоснулись. Жаркая волна удовольствия, вырвавшись из этой крошечной точки, охватила все мое тело жарким, щекочущим предвкушением.

Раскурив две сигареты, я протянула одну из них Гансу. Он взял ее с теплой улыбкой, откинулся назад и небрежно протянул руку по спинке скамейки мне за плечо.

«Боже мой. Он положил туда руку! Это же такой универсальный знак, типа “Иди сюда, я тебя обниму”, верно? Он точно хочет обниматься! Если я откинусь назад, он обнимет меня, и это будет такое совершенно дружеское, несексуальное, дневное объятие двух друзей».

Я глубоко затянулась, сказала: «На хрен» – и, выпуская дым, откинулась назад.

Но Ганс не обхватил меня своей рукой.

Я положила голову ему на плечо.

Но Ганс не обхватил меня своей рукой.

Запаниковав, я взмолилась, чтобы Вселенная послала нам внезапное землетрясение, разверзлась и поглотила меня целиком.

– Устала? – спросил Ганс.

Я кивнула.

«Ну да, если под “устала” он имел в виду “стыдно до жопы”, то да, точно, я буквально измождена».

– Вот, – Ганс взял плюшевого Копателя Могил, которого таскал за мной, и положил его на дальний конец скамейки. – Не хочешь прилечь?

«О боже, он пытается отодвинуть меня подальше от себя! Я его достала! Я достала его до печенок!»

Замершие слезы щипали глаза, колющий жар побежал по шее и щекам, и я легла на спину, положив голову на маленький плюшевый грузовик. Я только не знала, куда девать ноги, так что, согнув их в коленях, я поставила их на скамейку рядом с бедром Ганса, стараясь не прикасаться к нему.

Даже при всем своем расстройстве я должна была признать, что лежать было очень, очень хорошо.

А стало еще лучше, когда Ганс положил свой правый локоть на мои поднятые колени.

«Что это еще за дела?»

Он начал тихонько раскачивать мои ноги-спички из стороны в сторону. Дым от сигареты в его руке образовывал между нами затейливые зигзаги. Ласково глядя на меня так и сияющими на его суровом лице глазами, Ганс спросил: «А что ты хочешь делать теперь, Бибика?»

«Убежать куда-нибудь с тобой. Без оглядки. Улететь в Лас-Вегас. И стать там миссис Оппенгеймер».

– Без понятия, – повернув голову, я выдохнула в сторону струю дыма. – Мне не надо ни на работу, никуда. А что у тебя?

– Группа моего друга играет сегодня вечером в Табернакле. Это тут рядом, через парк, – указал он своей сигаретой в сторону Юбилейного Олимпийского Парка. – Если хочешь, конечно.

«С тобой? Да я пойду даже заборы красить».

Я пожала плечами в слабой попытке изобразить, что еще не придумала имена всех наших четырнадцати детей.

– Прикольно. А что будем делать до тех пор?

«Лежать тут? Может, ты тогда ляжешь сверху? Я почти уверена, что трахаться сквозь одежду – это не измена. И что, если кончу только я? Это же тогда совершенно нормально, да же? Да? Давай тогда так и сделаем».

– Мы можем пойти в Подземку.

«Ну, или так. Я это и имела в виду. Все, что скажешь».

5

Спустя пятнадцать минут, еще две сигареты, литр пота и начинающийся солнечный ожог мы с Гансом подошли к старому депо поездов на южном краю центра города. Огромный указатель оповещал, что мы находимся в Подземной Атланте.

– Как-то не особо оно подземное.

Ганс, хохотнув, провел меня к боковой стороне здания.

– Ты что, раньше тут не бывала? – он казался довольно озадаченным.

– Кажется, родители водили меня сюда, когда я была маленькой, но я не помню.

– Так вот, все это, – обвел он рукой улицы вокруг, витрины и площадь перед входом, – было построено в 1920 году двумя этажами выше изначальных путей, оставшихся с 1800-х. Кажется, это сделали, чтобы уменьшить пробки, или что-то такое. Все лавочки просто поднялись на два этажа, и все более-менее забыли о пространстве внизу.

– Как-то это странно, – сказала я, оглядываясь и пытаясь представить, как все это могло выглядеть раньше.

– Ну, конечно, забыли не все. Некоторые витрины, оставшиеся внизу, стали продавать всякую запрещенку.

– Блин. Ни фига себе. Как же это, наверное, было круто? – я представила себя со стрижкой боб до подбородка и рядами оборок на платье, которые подымались и опускались, когда я кружилась в танце с одним высоким, темным, красивым персонажем в полосатом костюме. Я поглядела на полосатые штаны Ганса, на цепочку и на его суровое ангельское лицо и улыбнулась.

– Я всегда хотела быть флаппершей. В смысле, посмотри на меня, – я провела рукой вдоль тела. – Кудри, тощая фигурка, слишком яркая подводка, проблемы с самооценкой – я же идеально подхожу.

Ганс поглядел на меня, и от того, как полыхнули его серо-голубые глаза, я поежилась. Прежде чем ответить, он слегка облизнул губы.

– Может, ты и была.

– Может, я была флаппершей? Типа, в прошлой жизни? Ты что, правда в такое веришь? – я совсем не хотела его осуждать. Я просто действительно удивилась. Я не думала, что в реинкарнацию верит кто-то, кроме моих родителей.

«Ну теперь, наверное, еще и я».

Ганс пожал плечами. Мы зашли за угол старого депо. Там с краю был эскалатор, уходящий вниз.

– Не знаю. Но ведь все может быть?

Мы с Гансом встали на эскалатор одновременно. Я повернулась, прислонившись задницей к движущемуся поручню. Ганс повторил мою позу на противоположной стороне. Лампы в туннеле бросали ползучие тени на его лицо, пока мы медленно спускались вниз.

– Я имел в виду, разве у тебя не было так, что ты, не знаю, как будто знаешь что-то, чего знать не можешь? Или чувствуешь, что была там, где никогда раньше не была?

– Или как будто знаешь кого-то, кого никогда раньше не встречал? – вырвалось у меня.

Ганс поглядел мне в глаза. Это, казалось, длилось вечность – или, в нашем случае, две, – а потом одарил меня намеком улыбки.

– Ага. Ты когда-нибудь чувствовала такое?

У меня защипало в носу. В волосах. От его пронизывающего взгляда у меня защипало все мои чертовы пальцы с ярко-красными ноготками. Что бы я ни чувствовала, Ганс чувствовал то же самое. И он хотел, чтобы я произнесла это вслух.

– Ага, – сглотнула я. – Было.

Когда эскалатор довез нас донизу, мне показалось, что я прошла сквозь кроличью нору в другое время и измерение. Мы оказались в конце длинной улицы, вымощенной кирпичом. Бетонные и балочные перекрытия над головой заслоняли то, что раньше было залито солнцем. По краям шли сплошные витрины, деревянные фасады домов и выгнутые деревянные арки проходов, скрытые тут более восьмидесяти лет. Дорогу освещали старинные фонари, а посреди мостовой там и тут стояли киоски, сделанные из старых повозок, которые еще возили лошади.

Через несколько шагов в воздухе послышались звуки отдаленной джазовой музыки, и мои ноздри учуяли запах засахаренных орехов, которые продавались в одном из ближайших киосков.

Желание взять Ганса за руку росло во мне с каждым шагом, который я делала в этом романтичном, позабытом городе внутри города. Мне была просто необходима сигарета. Надо было срочно занять чем-то руки, прежде чем они сделают какую-нибудь глупость.

На первом же перекрестке, к которому мы подошли, на углу стоял человек, играющий на саксофоне перед открытой верандой ресторана. Ну настолько открытой, как это может быть под землей. Я понятия не имела, какую еду тут готовят, но на столиках были пепельницы, и этого было достаточно.

На табличке было написано, что можно садиться самим, так что я выбрала столик в дальнем углу патио, где музыка была не такой громкой.

Пришла официантка с меню и корзиночкой с чипсами и сальсой.

Это был мексиканский ресторан.

Я закурила и тут же почувствовала, что расслабилась. Наличие стола между нашими телами и «Кэмел лайтс» у меня в руках резко успокоило мои нервы. И я подумала еще кое о чем, что могло бы охладить меня еще сильнее.

– А как ты думаешь, они тут будут проверять наши документы?

Ганс рассмеялся.

– Мои? Нет. Твои? Безусловно.

У меня отвисла челюсть.

– Ну я же не выгляжу настолько молодо.

– Ага-ага, – Ганс сжал губы, пытаясь подавить смех.

– Ну, и на сколько я выгляжу?

Наклонив голову набок, Ганс оценивающе оглядел меня, сощурив глаза так, что вся голубизна скрылась в тени густых темных ресниц. Так он выглядел довольно мрачным.

– На семнадцать.

Я выдохнула.

– Но я же тут с тобой, а ты выглядишь на все двадцать семь. Разве от этого я не кажусь старше?

Ганс улыбнулся одной стороной рта.

– Как скажешь. Хочешь попробовать?

– Правда?

Пожав плечами, Ганс вытащил из кармана пачку «ньюпорта».

– Ну, а что плохого может случиться?

Тут же, как нарочно, подошла официантка, вынимая из кармана блокнот. Ей было лет двадцать с небольшим, и, казалось, она немного напряглась, подходя к нам – возможно, потому, что один из нас был таким роскошным черноволосым великаном со злобным лицом и жуткими татуировками. На ней были кеды и резинка на хвостике, а на голове хвостик. Если уж кто-нибудь и принес бы спиртное паре подростков, так это именно она.

– Меня зовут Мария. Я буду вас обслуживать. Что будете пить?

Мы с Гансом обменялись взглядами. И он сказал еще более низким, чем всегда, голосом.

– Мы будем пиво «Корона»… Мария… Пожалуйста.

От этой яркой, широкой улыбки, с которой он к ней обратился, у меня перед глазами все покраснело, и я заломила под столом костяшки пальцев. Я знала, что он всего лишь пытается раздобыть мне пиво, но все равно – почему он непременно должен делать это вот так?

Мария улыбнулась и опустила глаза, делая вид, что записывает заказ. Потом она подняла их, поглядела на меня и спросила:

– Можно взглянуть на ваше удостоверение, пожалуйста?

«Сучка».

Я схватила свою сумку, вытащила оттуда плюшевый грузовик и начала рыться в поисках бумажника.

«Удостоверение захотела? Будет тебе чертово удостоверение».

Вытащив карточку из отделения бумажника, я скептически вручила ее официантке.

Бедная Мария поглядела на карточку, потом на меня, потом снова на карточку. Ее и без того обеспокоенное лицо затуманилось еще сильнее.

Ганс пнул меня под столом. Я ответила на его вопросительный взгляд своим победным.

– Хм, извините, мэм, но это не похоже на вас.

– Я знаю. Я состригла и высветлила волосы.

– Нет, мэм. Тут написано, – Мария взглянула на Ганса, наклонилась и прошептала мне на ухо: – Что вы весите восемьдесят пять килограммов.

По моим венам разлился адреналин. Я понимала, что Мария просто выполняет свою работу. Я понимала, что никто не поверит девушке, которая может есть хлопья из выемки над своей ключицей, если она предъявит удостоверение, в котором сказано, что она весит вдвое больше, но мне было плевать. Мария усомнилась в моем весе и кокетничала с моей родственной душой, и за все это заслуживала смерти.

Я вырвала у нее удостоверение и отрезала:

– Это фото было сделано пять лет назад. Я села на диету после школы, ясно? Меня достало, что меня дразнят моим весом, ясно? Мне было стыдно, ясно? И вам не обязательно тыкать мне этим в лицо!

Мария подняла руки, защищаясь, а потом прижала одну из них к сердцу в жесте искреннего раскаяния.

– Простите, простите, мэм. Я не… Я не должна была… Я сейчас принесу ваши напитки. Извините меня.

И ушла.

Мне должно было стать стыдно – я вела себя как полная скотина, – но стыдно мне не стало. Я чувствовала себя победителем. Ничего не делало меня, избалованного единственного ребенка, счастливее, чем желание настоять на своем.

Довольно улыбнувшись, я хотела убрать карточку обратно в бумажник, как вдруг Ганс протянул руку и щелкнул своими длинными пальцами.

– Так-так-так. Дай-ка взглянуть на эту штуку.

Просияв, я протянула ему пластиковую карточку.

– Кто это? – расхохотался Ганс.

Я широко улыбнулась.

– Понятия не имею. Джульет, моя лучшая подруга, нашла ее в кустах возле молла. Она бы оставила ее себе, но она метиска, так что уж совсем не похожа на эту фотку.

– Но ты тоже совсем не похожа! – хохотнул он. – Не могу поверить, что тебе принесут пиво с этой штукой.

Ганс вернул мне права некой Джолин Элизабет Годфри. Его суровое лицо излучало уважение и радость. Просияв от гордости, я убрала удостоверение обратно в бумажник. Потом снова изобразила на лице раздраженную гримасу, потому что бедная, милая Мария как раз принесла нам пиво.

Ганс, пытаясь сделать серьезное лицо, заказал кучу тако, которыми можно было бы накормить небольшую армию, но как только Мария ушла подальше, разразился смехом. Приподняв свой бокал с пивом, он сказал: «За Джолин».

Улыбаясь, я чокнулась с ним. «За Джолин».

Я сделала победный глоток и удовлетворенно вздохнула.

Как один день может все изменить. До того, как Дева-Гот и Стивен позвали меня вчера вечером в гости, я была буквально собственной жалкой оболочкой. Моя стрижка обросла до безобразия, и голова была похожа на гриб. Я не красилась неделями. Я была депрессивной, скучной, лечила не только сломанные ребра, но и в очередной раз разбитое сердце. Однако я взяла себя в руки, обрезала волосы и присоединилась к миру живущих со вкусом. Я прошла путь от созерцания четырех стен до пробуждения в чужой кровати с незнакомцем, поездке за рулем его БМВ с открытым верхом, ВИП-обслуживания на шоу грузовиков и телепортации в 1920-е годы. И хоть мы и не были в магазине запрещенки, я все же умудрилась нелегально купить спиртное.

Что меня заинтересовало:

– А откуда ты столько знаешь про это место?

Ганс задумчиво кусал заусенец на большом пальце и смотрел куда-то мне за плечо. Когда я заговорила, он тут же поглядел на меня.

– А? Прости, я заслушался, – Ганс указал на саксофониста позади меня. – Он очень хорош.

– Круто. Я просто спрашивала, откуда ты столько знаешь про это место.

– Ой, не знаю. Мне всегда нравилась история. Это были единственные уроки в школе, на которых мне не надо было списывать на контрольных. Ну, кроме музыки.

Я рассмеялась.

– Смешно. История была единственным уроком, на котором мне приходилось списывать. Мне просто всегда было плевать, что делали толпы злобных людей много лет назад. Типа, мне все ясно. Они дебилы. Проехали.

Ганс фыркнул в свое пиво. Мне нравилось его смешить. У него были прекрасные зубы. И прелестные губы. Его улыбка не была огромной, мегаваттной улыбкой суперзвезды, хотя он и казался ею. Его улыбка была тихой. Почти стеснительной. Такой ужасно милой.

– Ну, Джолин, – поддразнил он, – а чем увлекаешься ты?

«Твоим лицом».

Пытаясь придумать ответ получше, я отхлебнула пива. Что меня увлекает? Парни. Обнимашки. Секс. Искусство, музыка и кино. Психология, забота о людях, права женщин. Мои родители, моя собака, мои друзья. Я люблю читать, писать, рисовать и раскрашивать. Мне хочется путешествовать. Я люблю моду и фотографию. Пить, курить и нарушать правила. В мое сознание одновременно ворвалось столько всего, что у меня просто вылетело: «Всем. Я увлекаюсь, на хрен, всем».

– Всем, кроме толпы старых злобных людей много лет назад.

– Точно, – ухмыльнулась я, направляя на него палец. – Кроме этого. Ну, и еще Чумбавамбы.

Ганс снова рассмеялся, и от этого звука мне показалось, что легкие пивные пузырьки в моем желудке начали танцевать по всему телу. Я заметила, что, начиная смеяться, Ганс всегда на секунду опускает глаза, ровно настолько, что его чернильно-черные густые ресницы успевают смягчить суровое, мужественное лицо. Ровно настолько, чтобы я успела вздохнуть так, чтобы он не заметил.

Схватив со стола пачку «ньюпорта», Ганс сунул в рот сигарету. Перед тем как прикурить, он замер, зажав ее в зубах. Взглянул на меня, и все веселье исчезло с его лица, которое стало каким-то слишком серьезным.

– Ты уезжаешь в колледж?

Настала моя очередь фыркать.

– Блин, нет. Я буду прямо тут, – я указала куда-то в сторону кампуса Университета Джорджии, который был отсюда в нескольких кварталах. – Я получила стипендию на обучение, так что, пока я остаюсь в пределах штата, мое обучение бесплатно. И у меня уже есть несколько баллов за продвинутые курсы, так что если я буду рвать жопу и дальше, то стану бакалавром психологии раньше, чем получу право покупать спиртное.

Ухмыльнувшись, Ганс толкнул меня под столом ногой.

– Может, не стоит кричать об этом слишком громко, Джолин.

Тепло пробежало по моему телу от той крошечной точки, где соприкоснулись наши ботинки, вверх, внутрь моих штанов из кожзама, прямо туда, где сходились бедра.

– Ой, правда, – покраснела я, озираясь, чтобы убедиться, что Мария нас не услышала. – Я хотела сказать, что я и без того достаточно взрослая, чтобы пить, – я повысила голос, чтобы меня мог услышать весь ресторан.

Ганс снова пихнул меня ногой, чтобы я затихла, и я чуть не кончила на месте.

– Ну, а ты идешь осенью в колледж? – спросила я, стараясь сосредоточиться на его ответе, а не на том, что его нога все еще касалась моей.

– Не-а, – Ганс наконец закурил и протянул мне открытую пачку в безмолвном предложении.

Я взяла ментоловую сигарету и потянулась к нему, чтобы прикурить. Пламя согрело мое лицо, а от первой затяжки защипало в горле.

– Я пока собираюсь сосредоточиться на своей музыке. Родители хотят, чтобы я шел в колледж, и даже предложили пойти в эту дико дорогую музыкальную школу в городе, но я не хочу изучать чей-то стиль. Понимаешь? Я хочу найти собственный.

Я кивнула, открывая в этом сидевшем напротив меня человеке новые качества. Ганс не хотел стать просто еще одной рок-звездулькой. Он был настоящим артистом. От этого понимания мне стало немного грустно. Я знала это чувство. Оба моих родителя, дядя с отцовской стороны, несколько двоюродных братьев и обе бабушки были творческими людьми. Казалось бы, вырастая в семье, полной поэтов, художников и музыкантов, я тоже могла бы позволить расцвести собственным творческим способностям. Но нет. В нашей семье считалось тяжелым бременем родиться с тягой к творчеству. Это не оплатит твоих счетов. Это только разобьет тебе сердце.

Мой отец и его брат, которые выросли, вместе играя в рок-группе, во взрослом возрасте впали в депрессию. В качестве музыкантов они не зарабатывали даже на покрытие основных потребностей, так что им приходилось с утра работать на унизительной работе в магазине, и это надорвало их чувствительные души. Мой папа привык не спать по ночам, пить и играть на своей электрогитаре сам для себя, выкрутив громкость на самый минимум. Его рок-н-ролльный дух был практически сломлен.

– Надо быть умной – только на этом можно построить будущее. А не на таланте и уж точно ни хрена не на том, как ты выглядишь, – вдалбливал мне папа.

– Лучше быть умной, чем красивой, – шептал он мне на ухо перед сном каждый божий день.

– Искусство разобьет тебе сердце, – предупреждал он.

– В наши дни надо иметь как минимум степень магистра. Бакалавры и так пятачок за пучок. Найди работу с бонусами, а может, и с пенсионными. И тогда с тобой все будет хорошо, – убеждал он.

«Ради бога, не стань такой, как я», – умоляли его глаза.

Я и сама не хотела стать такой, как он. Мне совсем не нравилось быть голодающим артистом. Я знала, какая у нас бедная семья. В каком напряжении и депрессии они все живут. Я хотела помогать таким, как они, а не становиться одной из них.

Ганс вот, например, точно голодал. Этот поганец жрал больше, чем все, кого я видела. Мария принесла столько тарелок с тако, что они возвышались в ее руках, как фарфоровая лестница, и еще два пива – в качестве предложения мира.

Я с искренней улыбкой взяла у нее пиво и решила, что она все же мне нравится.

Она попыталась поставить передо мной несколько тарелок, но я покачала головой и отправила их все на тот конец стола.

К тому моменту, как все тарелки оказались на столе, Ганс успел сожрать первый тако.

– Налетай, – указал он мне на выбор разнообразных тако, стоящих перед нами.

– Мне хватит, – я подняла руки, в одной – сигарета, в другой – пиво. – Вот мой ужин.

Ганс перестал есть и, снова посерьезнев, уставился на меня. Его лицо напомнило мне, что он все еще может оказаться серийным убийцей.

– Ты что, не будешь есть?

– Да я еще с обеда сыта. Бургер был просто огромным! Но спасибо. Кстати, ты не хочешь потом пройти мимо универа Джорджии по пути в Табернакль? Я еще не очень ориентируюсь в кампусе, но мне все равно не хочется заказывать одну из их дурацких экскурсий.

Улыбнувшись, Ганс снова откусил тако.

– Конечно, – пробормотал он с набитым ртом, нисколько не возражая против смены темы. – Я тоже хочу посмотреть. Может, я смогу потом заскакивать за тобой и ходить сюда обедать. Эти тако просто потрясные.

– Ага, – я отхлебнула пива, чтобы скрыть улыбку, грозившую разорвать мое лицо. – Может быть, – я затянулась сигаретой. – Было бы неплохо, – я выдохнула.

«Господи боже, черт побери, – вопила я про себя. – Ганс хочет еще встречаться со мной!»

6

Ганс заплатил, даже не глядя на счет, а просто отдав Марии свою кредитку. Для голодающего артиста он явно не страдал от нехватки денег. Мне захотелось спросить, нет ли у него другой работы, кроме работы бас-гитариста в никому не известной группе, но мне было неловко вдаваться в подробности его финансов, потому что мы и сутки не были знакомы.

Мы снова проехали на эскалаторе сквозь время, за несколько минут поднявшись из темной романтической Атланты 1920-х в обжигающе жаркую, адски шумную Атланту 1990-х. Контраст был ошеломительным. Нам не только пришлось кричать друг другу, чтобы хоть что-то расслышать сквозь какофонию сирен и автомобильных гудков, но на нашем коротком пути – всего пять кварталов – до Университета Джорджии к нам пристало как минимум пять уличных попрошаек.

Папа всегда учил меня не давать денег бездомным. Он говорил, что они потратят их на наркоту и спиртное. Но, очевидно, Гансу никто этого не говорил, потому что, пока мы дошли до универа, он успел раздать всю свою мелочь и половину сигарет.

Кампус Университета Джорджии представляет из себя не столько кампус, сколько просто набор старых, не сочетающихся между собой зданий в южном конце Персиковой улицы. Мы с Гансом пошатались там и сям, пытаясь зайти в запертые здания и забираясь по лестницам, чтобы посмотреть, куда они ведут. В нормальном состоянии я, может, была бы немного поражена размерами своего нового учебного заведения, но во мне было две дозы пива, так что меня ничто не могло ошеломить.

Единственным общественным местом, которое нам удалось обнаружить, была большая бетонная площадка примерно двумя этажами выше уровня улицы. Мне там понравилось. Мы с Гансом были там совершенно одни и при этом в самом центре всего. На площадь выходили фасад библиотеки, нескольких зданий, названных в честь каких-то злобных древних людей, и Факультет Наук и Искусств.

Пихнув Ганса под ребра – еще один предлог прикоснуться к нему, – я указала на здание напротив.

– Смотри, если ты все равно придешь сюда, чтобы пообедать со мной, можешь заодно и записаться. И тогда мы смогли бы даже учиться в одном здании.

Ганс прищурился на вывеску Наук и Искусств, которая как раз освещалась косыми лучами заходящего солнца.

– Мы бы могли даже ездить вместе! – чирикала я. – Погоди, а где ты живешь?

Ганс отвернулся от вывески и поглядел на меня, ладонью заслоняя глаза от солнца.

– На озере Ланье.

– На озере Ланье? Типа, на озере Ланье?

Ганс рассмеялся, отворачиваясь от солнечных лучей. Мы продолжали шагать.

– Ну да.

– Во-первых, черт возьми, там такие красивые дома, – сказала я. – А во-вторых, это минут сорок пять отсюда на север.

– По пробкам – час, – уточнил Ганс.

– И ты собирался тащиться оттуда сюда, просто чтобы пообедать со мной?

Пожав плечами, Ганс засунул руки в карманы.

– Ну да. А что?

Я скорчила ему рожицу. Мое сердце трепетало, как крылышки птички-колибри.

– Но ты ненавидишь водить.

Ганс посмотрел на меня с улыбкой. На его небритых щеках появились ямочки. Угольно-черные ресницы окаймляли джинсового цвета глаза.

– Ну да, но там такие вкусные тако.

В его голосе, в его выражении было нечто, что говорило мне – кое-что нравится ему больше, чем тако. Мои коленки начали подгибаться, и мне пришлось скрестить руки на груди, чтобы тут же не схватить его в объятия и не отпускать никогда. Я раскрыла рот, чтобы что-то сказать – наверняка очередную глупость, типа: «Знаешь, что! Скажи своей подружке, чтобы пошла на фиг, давай снимем вместе квартиру, пойдем в университет, будем вместе всегда, поженимся, и я нарожаю тебе высоких черноволосых детишек!» – как вдруг прямо нам в лицо засияли мигалками и завыли сиренами пожарная машина и скорая помощь. В центре города это было обычное дело, но они не могли выбрать момента лучше.

Я воспользовалась предлогом, чтобы сменить тему разговора. С Гансом это было легче легкого.

– Ну, сколько у нас еще осталось до начала концерта?

7

Если бы не освещенный навес и не окружавшая здание очередь подростков с пирсингом во всех местах и лиловыми волосами, можно было бы подумать, что Табернакль – просто еще одна большая старая Южно-Баптистская церковь. Раньше так и было. Теперь же в ней оказалось столько пьянства, курева, танцев и болтовни, что ее основатели, должно быть, так и крутились в своих гробах.

– Черт! – сказала я, прочитав имя над навесом. – Твой друг играет на разогреве у «Love Like Winter»? Я только что купила их новый альбом! Они просто потрясные!

– Правда? Я слушал его, наверно, раз восемьдесят и всякий раз слышал что-то новое. Они, блин, гениальные. И страшно милые. Мы пытались попасть к ним на разогрев пару недель назад, но они хотели что-то более нетрадиционное. Я пытаюсь вести нас в этом направлении, но Трипу надо что-то более индустриальное, если это вообще возможно.

– А кто это – Трип? – спросила я, сворачивая влево, чтобы встать в конец очереди.

– Наш солист, – ответил Ганс, хватая меня за руку и таща направо, к началу очереди.

Заверещав и споткнувшись, я выровняла шаг, думая только о том, что Ганс держит меня за руку.

«Он держит меня за руку».

«Он держит меня за руку».

«Он все еще держит меня за руку!»

Мои легкие сжались, а все передачи в мозгу заклинило оттого, что я не могла понять, что мне делать. Я знала, что должна вырвать руку. Но я не могла ее вырвать. Я хотела сплестись с Гансом пальцами и погладить его большой палец своим – ну, конечно, если мой окажется сверху, – но этого я тоже не могла сделать. Вместо всего этого моя рука, как снулая рыба, оставалась в руке Ганса, а мои ноги, как вялые макаронины, плелись за ним ко входу.

Один из парней, проверяющих документы на входе, небольшого роста, с темными, стриженными под горшок волосами, увидел, что мы подходим, и развернул плечи.

– Простите, сэр, – сказал он, указывая назад, – я вынужден отправить вас в конец очереди.

Ганс склонил голову набок.

– А я вынужден заставить вас отсосать.

У меня отвисла челюсть, а парень в дверях упал на колени и потянулся к пряжке ремня Ганса.

Рассмеявшись, Ганс отпихнул его.

– Ну, не прямо тут, блин!

Он поднял своего приятеля с земли, и они исполнили тот же самый ритуал объятий и похлопываний, что и с барабанщиком.

Отступив в сторону, Ганс повернулся ко мне и спросил:

– Биби, ты же видела вчера Трипа?

Да, он мне сразу показался знакомым! Но я не узнала его без черной помады и готских одежек, хотя эта стрижка до плеч и выдавала его.

Покачав головой, я собиралась протянуть руку, но Трип шагнул вперед и вместо этого обнял меня.

– Да нет, блин, она не видела! Ты выскочил, как дикарь, и захватил ее, прежде чем мы успели опустить инструменты, на фиг.

Повернувшись ко мне, Трип, понизив голос, спросил:

– Биби, ты уже видела его шланг? Теперь понимаешь, что мы не зря зовем его ГДЧ.

По лицу Трипа расплылась чеширская улыбка, но тут Ганс накрыл его своей здоровенной ручищей и оттащил от меня. Трип пытался отбиваться, но Ганс просто держал его на вытянутой руке, так что его удары просто повисали в воздухе.

– Трип! Подними задницу и помоги нам! – раздался женский голос.

Ганс выпустил голову приятеля, и Трип обернулся через плечо к сердитой женщине с красным ирокезом, которая проверяла билеты вместе с ним. Сунув Гансу в руку два браслета, Трип врезал ему в живот и поскакал на свой пост.

Ганс испустил утробный звук и показал Трипу средний палец. Полусмеясь, полудавясь, Ганс снова взял меня за руку и провел в здание.

Мне казалось, что кто-то заменил мою кровь на смесь колы и «ментос». Я была просто облаком бушующих феромонов. И едва не отрубалась.

Я понимала, что это плохо. Я знала, что нахожусь буквально в двух шагах от того, чтобы превратиться в Энджел Альварез – эту суку и похитительницу мужчин, – но я пыталась рассуждать здраво. Я сказала себе, что не дам этому зайти еще дальше. Я сказала себе, что братья и сестры могут спать в одной кровати и держаться за руки. Я сказала себе, что тут нет ничего такого. Ганс просто флиртует, так и Дева-Гот говорила.

Но, когда он провел своим большим пальцем по моему, меня охватило ощущение дежавю. Я была готова поклясться, что уже ощущала это прикосновение. Не кожей, а душой.

«Это ты, – шептала она. – Я столько искала тебя».

– Ты извини, – кашлянул Ганс, когда мы поднялись по лестнице. – Это… Ну, это Трип.

– Тот еще трип, – рассмеялась я, представив Трипа на коленях посреди прохода. – Это что, его настоящее имя? Мне нравится.

Ганс фыркнул и встал в очередь, чтобы купить напитки в баре.

– Не-а. По-настоящему его зовут Коди. На сцене мы зовем его Трипл Х, потому что он все время смотрит чертово порно. Ну а Трип – это сокращение.

Ганс приподнял мою руку и надел на нее один из браслетов, наклоняясь, чтобы никто не заметил, что он делает. Это было интимно, как будто у нас был общий секрет.

Когда Ганс закончил, я взяла у него второй браслет и сделала то же самое. С опущенными глазами и руками, занятыми надеванием браслета на широкое запястье Ганса, я спросила:

– А что значит ГДЧ?

Ганс не ответил, и я подняла на него глаза. Богом клянусь, я увидела, что он покраснел.

– Я потом тебе скажу, – ответил он.

– Нет! Скажи сейчас! – воскликнула я. – Ну пожа-а-а-алуйста…

Ганс прикусил большой палец, словно раздумывая. Потом улыбнулся и покачал головой.

– Серьезно? То есть ты мне не скажешь?

Ганс снова покачал головой.

– Это неприлично. Ну, не совсем неприлично, просто… неудобно.

– Ну теперь я просто должна это узнать, – надулась я, топнув потрепанным бойцовским ботинком по потрепанным половицам. Скрестив руки, я отвернулась от Ганса, и мой взгляд упал на вход позади нас.

«Трип!»

Я с коварной ухмылкой взглянула на Ганса. А потом рванула к лестнице, слетела по ней вниз и просунула голову в одну из шести массивных деревянных входных дверей.

– Трип! Эй, Трип! – заорала я.

Трип повернулся ко мне, – он стоял в нескольких метрах от меня, проверял билеты, – и раскинул руки, словно ожидал, что я кинусь в его объятия.

– Я знал, что ты прибежишь ко мне, детка!

Я хихикнула.

– Эй, а что такое ГДЧ? Ганс мне не говорит.

Лицо Трипа исказилось в злобной ухмылке.

– Так, значит, ты еще это не видела.

– Чего не видела?

– ГДЧ – это сокращенно Ганс Длинный Член, лапуля. У твоего парня там серьезная колбаса.

Я разразилась смехом, так же как и все остальные, стоящие на верхних ступеньках у входа в Табернакль, кроме, конечно, напарницы Трипа, которая дала ему подзатыльник и указала на все растущую очередь.

Наплевав на нее, Трип уставился на что-то за моим плечом.

– А вот и сам большой парень. Почему ты скрываешь его от моей девушки, братан? Биби хочет увидеть зверя!

Обернувшись, я увидела, что Ганс стоит прямо за мной, с пивом в каждой руке и кривой ухмылкой на суровом лице.

– Ну, ты довольна? – спросил он, протягивая мне прозрачный пластиковый стакан.

– М-м-м-м-хм-м-м, – кивнула я, кусая губу, чтобы не улыбнуться, и изо всех сил стараясь не смотреть на размер его ноги.

Ганс с Трипом немного поорали друг на друга, а потом мы снова пошли вверх по лестнице, через двойные двери в другом конце зала, и в сам концертный зал. Внутри он все еще был очень похож на собор – кроме того, что все видимые поверхности были покрыты черной краской и граффити. На месте амвона была высокая сцена, но десятиметровые витражные окна с обеих сторон остались как прежде. Ряды кресел давно убрали, но балконы второго и третьего ярусов сохранились. Никто больше не раздавал благословений. Вместо этого они брали с нас деньги – в баре и на столиках, где продавали сувениры. И несмотря на то, что статую распятого Христа унесли отсюда много лет назад, не было никаких сомнений, что то, что происходило здесь, было поклонением.

Ганс выбрал нам место недалеко от сцены, но справа, подальше от толпы. Когда свет погас и толпа начала ломиться вперед, он наклонился и прошептал мне на ухо: «Если хочешь, можешь подойти ближе».

Я поглядела на него, приподняв брови:

– А ты что, не хочешь пойти со мной?

Ганс помотал головой.

– Я не могу. Я тогда всем все заслоню. Мне просто неловко, что ты торчишь тут со мной, когда впереди есть место.

Это было ужасно мило. Мне так хотелось повиснуть на его высоком стройном теле, прижаться ухом к сердцу и просто слушать его стук всю ночь напролет вместо всей этой музыки. Но я улыбнулась и шлепнула его по руке.

– Не будь идиотом.

Группа на разогреве называлась «Мисс Убийство», и они тут же заметили в толпе Ганса. Барабанщик, прежде чем начать свою партию, указал на него палочками. Я видела, что они все нервничают, их движения были скованными и отрепетированными, но звучали они классно. Ганс оказался прав – они были тяжелыми, но не такими, как «Фантомная Конечность».

Когда они сыграли свой сет и начали собирать инструменты, барабанщик сделал нам знак, чтобы мы подошли. Они с Гансом немного поговорили, а потом Ганс вскочил на сцену, чтобы помочь им собраться.

Я понятия не имела, что мне делать и как помочь, так что я сделала то, что всегда делала, когда мне было неловко. Я закурила и приняла небрежный вид.

Наблюдать за Гансом в его среде было довольно забавно. Он так естественно выглядел на сцене. Он точно знал, что делать, и за работой подшучивал над ребятами.

Когда они ушли, Ганс подошел к краю сцены и протянул мне обе руки.

– Давай. Пошли, познакомимся с бандой.

– С бандой? Типа, с той самой группой?

Ганс гордо просиял.

– Ага. Типа, с группой. Давай.

Я поставила свой почти пустой стаканчик с двумя плавающими в нем окурками на край сцены и дала Гансу поднять меня. Пока он вел меня по сцене за кулисы, я вдруг осознала, что на мне та же одежда, что и вчера, что я укладывала волосы сегодня утром в раковине и непрерывно пила, начиная с полудня. Если бы я знала, что встречусь сегодня с «Love Like Winter», я бы хоть душ приняла.

Незаметно пригнувшись, я понюхала свою подмышку.

Фу.

Пока я рылась в сумке в поисках помады и мятных пастилок, мы подошли к двери, перед которой стоял барабанщик, приятель Ганса, плотный потный парень в обтягивающей майке. Он широко улыбался – как и положено тому, кто только что работал на разогреве у «Love Like Winter».

Я даже толком не могу вспомнить, что было дальше – все это было совершенно нереально.

Там была комната. А в ней – знаменитые рок-звезды. Которых я видела по MTV. Чьи диски слушала у себя в машине. Которые улыбались мне и говорили, что им нравится моя стрижка. Которые пожали Гансу руку, сказав, что помнят его еще с прослушивания. Которые рассмеялись, увидев у меня на руке автограф Копальщика Могил. «Чем грузовик держит ручку?» И которые потом оставили свои автографы на той же руке. Рок-звезды, которые сказали нам: «Спасибо, что зашли», скользнули мимо нас и исчезли за дверью. Оставив нас в своей гримерке за кулисами в Табернакле.

Мы с Гансом так и остались стоять, пригвожденные к месту, и только моргали друг на друга.

– Господи, черт побери, – прошептала я.

Ямочки на щеках Ганса стали глубже.

– Ты сейчас выглядишь, как абсолютная фанатка.

– Да блин! Это же «Love Like Winter»! – выдохнула я, указывая на открытую дверь. Потом я в изумлении взглянула на свою руку, в восторге поворачивая ее во все стороны. – И они касались меня!

Ганс хохотнул, глядя на мои восторги.

– Ну, они тоже обычные люди.

Я подняла руку.

– Нет. Они «Love Like Winter». А ты закрой рот.

Ганс приподнял бровь, улыбнулся и в самом деле замолчал.

Я с улыбкой продолжала глядеть на свою руку. А потом, взяв фломастер, которым они писали, сняла колпачок и протянула его Гансу.

– Можешь тоже тут расписаться?

Ганс округлил глаза.

– Убери это.

– Я серьезно. Ты тоже будешь таким же знаменитым. Я точно знаю. И я хочу, чтобы у меня был твой самый первый автограф.

После дальнейших препирательств Ганс наконец взял маркер. Я перевернула руку, чтобы найти пустое место, и затаила дыхание, когда он обхватил мое запястье. Я думала, привыкну ли когда-нибудь к его прикосновениям. К отчаянному стуку забытых воспоминаний из прошлой жизни по бетонному полу моего подсознания.

«Тук, тук, тук», – слышали мои уши.

«Тук, тук, тук», – чувствовали мои кости.

Когда Ганс выпустил мою руку, я поглядела на результат его трудов. Только там, где должна была быть подпись, было написано несколько цифр.

Номер телефона.

Подняв глаза, я встретилась с Гансом взглядом. Его грудь вздымалась, и он прикусил щеку. Он напомнил мне малыша, ожидающего наказания. Милого, щедрого, убойно сексуального двухметрового младенца с пятичасовой щетиной и покрытыми тату руками.

Который только что сделал то, что нельзя было делать.

– Милый, мне кажется, кто-то должен научить тебя давать автографы. Дай-ка сюда, – пошутила я, стараясь разрядить ситуацию, и щелкнула пальцами, показывая на маркер в его руках.

Ганс отдал его мне, не говоря ни слова, и закусил губу, когда я взяла его за запястье.

Через пять секунд, когда я подняла руку и показала ему свой шедевр, он заржал в голос.

– Ты что, серьезно?

– Ой, погоди-ка, – сказала я, быстро добавляя буквы ГДЧ внутри контура пятисантиметрового члена, который только что изобразила. – Вот так.

– Думаешь, такой автограф лучше? – спросил Ганс, осторожно вытягивая маркер у меня из руки.

Ухмыльнувшись, я кивнула.

– Тогда ладно, – пожал он плечами. – Наверное, мне стоит попрактиковаться, – и Ганс поймал меня за руку, прежде чем я успела ее отдернуть.

– Нет! – завизжала я, пытаясь вырваться, но было поздно. Меня поймали.

Когда Ганс подступил ко мне с фломастером, я, сменив тактику, попыталась выхватить его у Ганса из рук.

Но он только смеялся, перекидывал маркер из руки в руку и дразнил меня, пока наконец просто не поднял эту чертову штуку так высоко над головой, что я не могла дотянуться до нее, даже подпрыгнув.

Я раздраженно фыркнула. Когда в совершенно других обстоятельствах Рыцарь скручивал меня или прижимал к полу, я научилась отлично выскальзывать и выворачиваться, чтобы освободиться.

Фыркнув еще раз, я развернулась, пытаясь высвободить руку из хватки Ганса, как делала тогда с Рыцарем. Но в ту секунду, когда я прижалась к Гансу спиной, мои мышцы обмякли, и схватка была проиграна. Я повисла, прижавшись к груди Ганса, а он притянул меня к себе, обхватил поперек туловища ручищей с зажатым в ней маркером и положил подбородок мне на макушку.

Ганс снова держал меня в руках.

Моя кровеносная система переполнилась дофамином.

Глаза закатились.

С самого утра я помирала по еще одному объятию. Мне так хотелось снова ощутить руки Ганса вокруг себя, даже больше, чем увидеть этот его знаменитый член. А это кое-что значило.

Закрыв глаза, я затаила дыхание, надеясь, что смогу остановить время. Может быть, я смогу навсегда остаться в этом пространстве между двумя вздохами.

Я не дышала, когда Ганс разжал хватку на моем запястье и ласково погладил кожу под своей ладонью. Я не дышала, когда подняла свою правую руку и вытащила маркер из его правой руки. И приоткрыла только один глаз, когда писала свой номер телефона поверх его татуировок, хотя мои легкие уже пылали в груди, как два костра.

Я не дышала до тех пор, пока до нас, знаменуя мой провал, не донеслись сквозь стены первые аккорды первой песни «Love Like Winter».

Мне не удалось остановить время. Все, чего я добилась, так это кислородного голодания в попытке вручить свое сердце очередному недоступному мне парню.

«Дура, дура, идиотка».

Вздохнув, я высвободилась из объятий Ганса и положила черный маркер обратно на кофейный столик в гримерке. Снова натянула свою самую восторженную улыбку. Обернулась и спросила:

– Ну что, пойдем смотреть концерт?

Ганс повел меня узкими коридорами, и мы пришли к тяжелой серой двери. Я увидела, как она буквально дрожит в резонанс тому, что раздается с другой ее стороны. Обернувшись ко мне со своей улыбкой и ямочками, Ганс распахнул дверь, и на нас обрушился поток радостного шума.

Мы вышли в зал собора слева от сцены как раз когда «Love Like Winter» заканчивали первую песню. Толпа оглушила меня своими восторгами, и я направилась к бару. Если уж мне придется целый час стоять рядом с Гансом Оппенгеймером в этом море шевелящихся тел, пота и одиночества, мне, на фиг, нужно выпить.

Чего-то крепкого.

Я заказала два виски с колой, раздраженно приподняв свой браслет, как будто мне совершенно очевидно было не семнадцать. Когда я уже протягивала карточку для оплаты, подлетевший Ганс шлепнул на стойку двадцатку. По-хорошему, мне надо было отказаться или хотя бы предложить вернуть ему деньги. В конце концов, он и так весь день платил за нас обоих, но я была совсем на мели. Я не работала со времени аварии и жила на то, что умудрилась сохранить из своих выигрышей на гонках.

«Спасибо», – беззвучно сказала я, присоединяясь к Гансу у края толпы. Шум был слишком сильным, чтобы пытаться разговаривать.

Старые деревянные полы тряслись и дрожали у нас под ногами, потому что на них подпрыгивали вокруг нас сотни человеческих тел. Улыбнувшись, Ганс протянул мне коричневый напиток с шапкой пены.

«На здоровье», – ответил он.

«Что? – сказала я, только чтобы что-то сказать. – Я тебя не слышу».

Ганс улыбнулся моей бестолковости и поднес руки ко рту. «На-а-а-а здо-о-о-ро-о-о-овье», – прокричал он, выделяя каждую букву.

Нахмурив брови, я пожала плечами. Потом помахала рукой туда-сюда между своим ухом и группой на сцене. «Слишком громко. Скажи еще раз». Отхлебнув свой напиток, чтобы спрятать дурацкую девчачью улыбку, я захлопала ресницами в сторону Ганса.

Но Ганс больше не стал говорить «на здоровье». Он все смотрел и смотрел на меня, а потом вдруг сказал: «Ты такая красивая».

Прямо вслух, громко.

Своим обычным голосом.

Я застыла. Прямо со стаканом у рта. У меня на языке лопались сладкие пузыри. Сладкие пузыри мелькали у меня перед глазами.

Сладкие пузыри взрывались у меня между ног.

Я сглотнула. Моргнула. Моргнула снова.

Ганс сглотнул. Моргнул. Свел брови.

«Черт. Я слишком все усложняю».

С пылающими щеками я выдавила из себя что-то типа «спасибо». Потом отвернулась к сцене и отхлебнула, стараясь скрыть свое оцепенение.

«Скажи ему, что он тоже красивый!»

«Ни за что! Мальчикам не говорят, что они красивые!»

«Скажи, что он похож на Джареда Лето из “Моей так называемой жизни”!»

«Да никто с членом в жизни не видел это кино, тупица!»

«Скажи…»

Но внутреннее замешательство было внезапно прервано появлением мозолистой руки под моим подбородком. Ганс ласково повернул мое лицо вверх и влево, заставляя меня поглядеть на него. Под испытующим взглядом его серьезных глаз я попыталась обратить свою напряженную гримасу в улыбку. Его выражение было таким искренним, что у меня заныло в груди.

Он склонился к моему уху, пальцы под моим подбородком скользнули вниз, по одной стороне шеи, и он сказал, перекрывая все вопли, музыку и гормоны, клубящиеся вокруг нас: «Ты – самое красивое, что я когда-либо видел».

Сморгнув набежавшие слезы, я потерлась своей покрасневшей щекой об его колючую. Я вдохнула его запах, ткнулась носом в мочку его уха и ответила: «Извини. Я ничего не слышу. Повтори еще раз?»

Рассмеявшись, Ганс прижал меня к себе, и я простояла так целый час, раскачиваясь, подпевая и поглощая свое питье в полном счастливом забытьи.

Когда последняя песня была спета и в зале зажегся свет, мы с Гансом, взявшись за руки, выбежали через пожарный выход на улицу. Ночной воздух был жарким и влажным, точно как мы. Мы пошли через Юбилейный Парк, который я никогда не видела ночью, и Ганс отдал свою последнюю сигарету бездомному, который попросил закурить.

Когда мы разыскали БМВ на стоянке у стадиона, я уже начала оплакивать в душе то, что, возможно, было самым лучшим днем в моей жизни. Я ехала к дому Стивена с открытым верхом и кондиционером на полную мощность, четко соблюдая ограничение скорости и не превышая его ни на километр. Ничто не должно было испортить мой идеальный день.

Ну, или я так думала, пока не зазвонил телефон Ганса.

Он звонил.

И звонил.

Всякий раз, как он начинал звонить, Ганс тут же сбрасывал звонок и засовывал телефон обратно в карман. После третьего звонка Ганс включил музыку. Машина наполнилась тяжелыми, тягучими басами.

– Тебе нравится?

Он пытался меня отвлечь. Но мой мозг был очень сосредоточенным. А эти попытки отвлечь я игнорировала.

– Разве тебе не надо ответить? – спросила я, наблюдая за Гансом краешком глаза.

Открыв бардачок, Ганс вытащил новую пачку «ньюпорта». Постучав пальцами по крышке коробки, он сказал: «Нет».

«Нет». И все. Никаких объяснений. Никаких смешков, что это Трип набирает его по пьяни, или раздражения, что мама пристает со своим беспокойством. Ганс, эта открытая книга эмоций, явно пытался что-то скрыть от меня.

– А что, если это срочно? – спросила я.

– Не срочно, – Ганс содрал с коробки прозрачную пленку и бросил ее на пол, добавив к остальному собравшемуся там мусору.

– Но что, если все же срочно?

Ганс сунул в зубы сигарету и пожал плечами.

– Ну тогда они позвонят кому-нибудь еще.

«Они». Так гендерно-нейтрально. Ганс не хочет, чтобы я поняла, что это девушка.

Я ничего не спрашивала у него про подружку, потому что, если честно, мне хотелось думать, что ее вообще не существует. Но все равно она была, словно заряженный пистолет у Ганса в кармане.

Я чувствовала себя хуже не придумаешь. Я же тоже была девушкой в поисках своего парня. Ждущей у телефона. Засыпающей в слезах, пока он там шлялся, пил, веселился и трахал кого-то еще. Я взглянула на номер телефона Ганса на своей руке и испытала новый приступ вины. А с ней он тоже так делал? Писал свой номер у нее на руке? Чтобы она почувствовала себя особенной?

Я взяла без спроса сигарету из пачки Ганса, лежащей на центральной консоли, и закурила, наслаждаясь ментоловым дымом в последний раз, прежде чем расстаться. Я была бедной. Я недавно пережила расставание. Но я справлюсь. Мне не надо красть парня у другой девушки, чтобы исцелиться. Я же не была чертовой Энджел Альварез.

Но зато я была гораздо пьянее, чем думала. От ментола алкоголь во мне вскипел и дошел почти до края. Подъезжая к дому Стивена, я с трудом могла смотреть перед собой. Голова кружилась, в желудке урчало. Стиснув зубы и сглатывая горькую слюну, я боролась с тошнотой, пока не встала на обочине рядом со своим «мустангом». Я подняла ручник, распахнула дверцу БМВ и заблевала весь тротуар.

Наверное, пить наравне с парнем, который был почти на полметра выше и вдвое тяжелее меня, было все же не такой уж хорошей идеей.

8

Через неделю

– Ну ты же не всерьез тут паркуешься, – Джульет нажала на кнопку блокировки замка, как раз когда я выключила мотор и фары.

– Что? Да тут идти-то всего ничего. И бесплатно.

Джульет уставилась на меня.

– Офигеть. То есть у тебя еще и нет денег для всех этих попрошаек и насильников.

Я замахнулась на нее, нарочно промахиваясь.

– Никто не собирается нас насиловать! – я указала вперед, на прислонившуюся к одному из домов фигуру, освещенную уличным фонарем. – А если дать Старику Вилли пару сигарет, он присмотрит за нашей машиной и проследит, чтобы мы спокойно прошли по улице.

Нарисованные брови Джульет поползли вверх, а из груди вырвался сдавленный смешок.

– Пожалуйста, скажи, что ты, на хрен, шутишь.

– Да что такое? Все же отлично.

Смех Джульет перешел в кашель.

– Да как ты до сих пор жива? Вот честно, не понимаю.

Я снова замахнулась, на сей раз хлопнув ее по руке.

– Неважно. Можно подумать, у тебя вышло лучше.

Я вовремя прикусила язык, чтобы не добавить «Мамочка» к концу своей фразы. Джульет просто ненавидела, когда мы с Девой-Готом так ее называли.

Джульет приподняла рукав свитера, лежащего у нее на коленях, вытащила горлышко спрятанной под ним винной бутылки и отвинтила крышечку.

– Кстати, о плохих решениях.

– Фу! Вино! Это все, что тебе удалось достать? – наморщила я нос.

– Ну, прости. Может, если бы твой двадцатидвухлетний приятель не отправился обратно в тюрьму, мы бы сейчас пили перье!

– «Дом Периньон», – рассмеялась я. – А перье – это вода, дурочка.

«И, между прочим, двадцатипятилетний папочка твоего ребенка отправился за решетку еще раньше».

Джульет была сучкой, но она была моей сучкой. Мы с ней уже пять лет были лучшими подругами, несмотря на нашу полную противоположность. Джульет была мрачной, интровертной и жесткой, а я – легкой, экстравертной и наивной. Она была темнокожей; у меня были веснушки. У нее были длинные косички; у меня – короткая светлая стрижка. Но нас объединяла любовь к подводке для глаз, сигаретам, выпивке и парням. Джульет любила все это даже больше меня, и поэтому в семнадцать лет у нее уже был годовалый ребенок.

Джульет снова отхлебнула из обернутой свитером бутылки и протянула ее мне.

– Не могу поверить, что дала затащить себя на концерт хеви-металл. Наверное, я правда хорошо к тебе отношусь.

Я сделала пару глотков кислой жижи цвета мочи, сморщилась и вернула бутылку Джульет.

– Ну или тебе надо было передохнуть от Ромео.

– Ну да, это тоже, – рассмеялась Джульет. – Теперь, когда мелкий засранец пошел, он всюду сует свой нос, – после чего залпом опрокинула примерно четверть бутылки.

– Блин, чуть не забыла, – сказала я, поворачиваясь и доставая с заднего сиденья футболку. – Ганс сказал, чтобы я надела вот это.

Развернув майку, я повертела ее перед собой. Она была черной, с белым логотипом «Фантомной Конечности» спереди.

– Фу, да она будет на тебе как палатка, – сказала Джульет, с отвращением кривя губы. – Дай сюда. Сейчас сделаем, – она выхватила у меня майку и стала рыться в своей безразмерной сумке, пока не вынырнула с детскими ножничками для ногтей. – Ага!

И Джульет принялась за работу. Отрезая подол майки самыми крошечными в мире ножницами, она спросила:

– Разве это не дикий отстой – приходить на концерт в майке с группой, которая там играет?

Рассмеявшись, я отхлебнула еще глоток этой кислятины.

– Точно. Я тоже всегда так думала. Но, когда мы с Гансом прощались в прошлое воскресенье, он откопал эту майку у себя в багажнике и сказал, чтобы я надела ее.

Пожав плечами, я продолжила пить, пытаясь унять тучу наглых, ярких, разросшихся бабочек-качков, которые начинали порхать во мне всякий раз, когда я думала о Гансе. О его глазах джинсового цвета, которые всегда казались подведенными. О ямочках на щеках и тихих улыбках. О его руках на моих плечах и его подбородке у меня на затылке.

– Да он просто, на хрен, тебя пометил, Биби. Как пещерный человек. Он хочет, чтобы все видели тебя в этой майке и знали, что ты его.

– Ни фига я не его, – фыркнула я. – У него есть Бет, – закатив глаза, я закашлялась. Выпивка начала меня забирать.

– Да на хрен эту Бет. Ну, и где она? – оглянулась Джульет по сторонам на покосившиеся домики и разбитые фонари вокруг нас. – Что-то я не вижу этой сучки. И сам Ганс ни хрена ее не видел в те выходные, потому что все время был с тобой. Он даже заботился о тебе, когда ты блевала! Так делают только свои парни, Би.

Я отпила еще один кислый глоток, и меня снова охватила неловкость от того вечера. Я внезапно перенеслась туда в своем воображении и снова глядела в лужу рвоты на тротуаре. Мне хотелось забраться под БМВ Ганса и сдохнуть. Я прокрутила перед собой цепь событий – по крайней мере, тех, что могла вспомнить. Как Ганс поднял меня и понес, прижимая к груди, к двери Стивена. Как Стивен впустил нас и раздраженно указал на ванную. Как Косички нарезала дорожки кокса на стеклянном столике Стивена. «А где Дева-Гот? Они что, поссорились, как Ганс и говорил?» Как Ганс гладил меня по спине, пока я обнималась с унитазом, как принес мне телефон, чтобы я позвонила своим взволнованным родителям и сказала, что снова останусь у Виктории. Как Ганс принес мне большой стакан воды и маленький стаканчик полоскания для рта. Как Ганс развязывал мои ботинки, стягивал штаны из кожзама и укладывал меня в узкую кроватку Мэдди. Как Ганс свернулся на матрасе возле меня, у меня за спиной, и сонно, тихо дышал мне в шею.

И его эрекцию у себя пониже спины рано утром.

– А почему он тогда ко мне не приставал? – надулась я, собираясь опрокинуть бутылку и докончить ее. Но Джульет выхватила ее из моей жалкой, тоскующей по парню руки.

Пожав плечами, Джульет прикончила остатки вина.

– Поди да узнай. Ну, в смысле, если нас по пути тут не прикончат.

Я рассмеялась ее шутке. От выпитого вина она казалась особенно смешной. Джульет сунула мне майку прямо в лицо. Я стянула свой топик и натянула ее через голову, стараясь не разрушить свою шикарную прилизанную укладку, над которой я билась больше часа, стараясь придать ей небрежный вид. Джульет была права; майка была мне слишком велика, но она обрезала ее нижнюю часть, почти до самого лого, и увеличила вырез, так что он теперь свисал с одного плеча. Я закатала рукава и кивнула. Сойдет.

Добрый Старый Вилли держал слово, так что за две сигареты мы с Джульет добрались до кассы «Маскарада» без приключений.

Всем, кроме местных обитателей, «Маскарад» показался бы ни чем иным, как старой, заброшенной фабрикой по производству щепы. Но это был рай для любителей альтернативного рока. Ну технически это были Рай, Чистилище и Ад, потому что именно так ласково назывались три внутренние части здания.

Ад был родным домом для любителей техно, фетиш-вечеринок и ночей в духе восьмидесятых. Чистилищем назывался бар на втором этаже, а наверху, на третьем, там, где была живая музыка, был Рай. Очень подходяще, с учетом того, что именно там я должна была снова встретиться с Гансом.

Едва я коснулась ногой верхней ступени, пол задрожал от басов. Я не узнала песню, но что-то во мне узнало ее источник. Мы с Джульет шагнули с площадки лестницы в темное, прокуренное, удушливое пространство Рая. Толпа была больше, чем я ожидала увидеть на вечере только для своих. Она заполняла все помещение размером с ангар.

Скользнув глазами по толпе, я подняла их на сцену, и на какое-то мгновение для меня перестал существовать весь мир. Я видела только Ганса. Не то чтобы он пытался привлекать к себе внимание. На нем не было ни майки в сетку, ни виниловых штанов, ни кожаных перчаток с клепками, никакой такой сценической ерунды, которой щеголяли его товарищи. Он даже не смотрел в зал. Но в нем было что-то такое, что просто сияло.

Может быть, все дело было в контрасте. У Ганса были темные и суровые черты, но душа его была легкой и светлой. Одна рука была вся покрыта черно-серыми татуировками; другая была в черной ткани. Низко сидящие, свободные штаны были черными, а узкая алкоголичка, туго обтягивающая грудь, белой. Блин, да даже его «адидасы» были черно-белыми.

Но его бас-гитара? Она была красной, красной, красной.

Ганс не увидел меня, когда я вошла, но Трип заметил. Он указал на нас из-за микрофона прямо перед тем, как прорычать начальные строки одной из собственных песен «Фантомной Конечности». Вся толпа тут же повернулась в нашу сторону, и Ганс посмотрел туда же, то есть на меня.

И улыбнулся.

– Блин, Би. Это он? – спросила Джульет, перекрикивая музыку.

– Угу, – завороженно ответила я.

– Басист?

– Угу.

– Вон тот засранец, похожий на Джареда Лето с татуировками?

Сглотнув, я кивнула, ни на секунду не отводя от него глаз.

– Детка, мне насрать, даже если он женат. Ты просто обязана его получить.

Джульет схватила меня за руку и потащила мое налитое свинцом тело сквозь толпу, бессовестно ввинтившись в просвет прямо перед самой сценой. Мне было страшно неловко. Почему мне было так неловко? Я уже провела с этим парнем целые выходные. Я спала с ним в одной постели. Дважды. Он видел, как я блюю. Примерно раз тридцать. Но мне почему-то было стыдно. Мне хотелось побежать в бар и выпить несколько рюмок, чтобы усыпить этих безумных бабочек у меня в животе, но черные Х на тыльной стороне моих ладоней сделали это невозможным.

Так что я сделала то, что делала всегда, когда стеснялась. Я закурила. И курила. И курила.

Каждый раз, когда Ганс смотрел на меня, я улыбалась, как идиотка. Каждый раз, когда он не смотрел на меня, я дулась. Только на четвертой или пятой песне я вдруг сообразила, что люди вокруг подпевают. У «Фантомной Конечности» были фанаты. Настоящие фанаты.

После шестой или седьмой песни Трип сделал паузу, чтобы поболтать с залом. Должна признать, что для такого плюгавого существа с неудачной стрижкой Трип излучал своего рода странные сексуальные флюиды. Он был харизматичным, страшно уверенным в себе и мог управлять вниманием толпы одним взмахом руки.

Спросив, как все себя чувствуют, Трип заявил, что началась его любимая часть концерта.

– Попрошу всех секси-леди, надевших майки «Фантомной Конечности», выйти к нам на сцену.

Я в смятении поглядела на Ганса, но он только улыбнулся мне и поманил на сцену движением пальцев.

«Меня?»

Поглядев на себя, я поняла, что на мне была майка «Фантомной Конечности». Я совершенно забыла.

Хитрый поганец.

Джульет подтолкнула меня в сторону сцены, и я, вместе с еще примерно десятком девушек, поднялась туда на чистом автопилоте.

Поймав восторженный взгляд Ганса, я без слов произнесла: «Какого хрена?», пока Трип выстраивал нас в линейку перед барабанной стойкой.

«Прости, – показал Ганс в ответ, поднося к уху ладонь. – Я тебя не слышу».

Отмахнувшись от него, я заняла место в линейке прямо позади него, изо всех сил сжимая губы, чтобы спрятать девчачью улыбку до ушей. Это было бы совсем не круто.

– Ну, ну, Биби. С этим придется подождать до конца концерта, – напутствовал меня Трип, вызвав смех в толпе. – Ну, люди, вы знаете правила. Фантомная девушка с самым высоким канканом сможет поцеловать любого члена группы, которого захочет.

«Чего?»

Клянусь, я уверена, что увидела, как Ганс покраснел. Группа снова взяла свои инструменты и начала играть хард-рок-версию французского канкана. Как по сигналу, девушки по обеим сторонам от меня закинули руки мне на плечи и начали вскидывать коленки высоко в воздух.

«Правое колено, выпад направо. Левое колено, выпад налево».

Я уловила ритм и уже собралась было вскинуть свой тяжеленный бойцовский ботинок в воздух, как вдруг вспомнила, что на мне юбка – короткая юбка в красно-черную клетку, застегнутая английскими булавками. Я никогда не носила ничего подобного, но мне хотелось нарядиться для Ганса. Если я буду плясать чертов канкан, весь зал сможет увидеть мои трусы. Если я не буду плясать канкан, я разочарую Ганса, который специально попросил меня надеть эту майку, чтобы я смогла станцевать чертов канкан на чертовой сцене.

– В чем дело, Биби? Ты сегодня голышом? – поддел меня Трип. – Ну, давай, покажи нам киску, – повернувшись к залу, он начал скандировать: – Покажи… нам… киску! Покажи… нам… киску!

Я уже и так собиралась показать им киску, пока Трип не сделал из этого целое шоу. Теперь же я не могла пойти у него на поводу. Расхрабрившись от всего направленного на меня внимания, разъяренная тем, что мне указывали, что делать, ведóмая желанием выглядеть крутой в глазах Ганса и подбадриваемая Джульет, которая смотрела на Трипа так, словно хотела придушить его шнуром от микрофона, я повернулась задом, задрала юбку и показала всем свою голую задницу.

Ну, ладно, не совсем голую. На мне были мои любимые трусики-танга в леопардовую расцветку. Ну на всякий случай, вдруг Ганс решит напасть на меня за кулисами. Девушка должна быть готова ко всему.

Я через плечо обернулась на Ганса и от восторженного выражения на его лице почувствовала себя победительницей. Он стоял, стиснув челюсти, и механически наигрывал канкан на своем басу, а толпа перед ним визжала, свистела и вопила.

Опустив юбку, я снова повернулась и увидела Трипа перед собой на коленях, склонившимся в поклоне, как в кино. Рассмеявшись, я подняла его, потянув вверх, а остальные девушки, поняв свое поражение, перестали танцевать.

– Леди и джентльмены! – заорал Трип в микрофон, подводя меня за руку к краю сцены. – Это «Фантомная конечность» номер один. Наш победитель соревнования по канкану, не сделавший ни одного выпада. И я короную… – Трип поднял мою руку над головой и крутанул меня так, что я снова оказалась лицом к заднику сцены, – булки Биби!

Я посмотрела на Ганса. Он улыбался, как будто сам выиграл состязание. Ну и некоторым образом так оно и было.

– О, черт! Вы видите? Похоже, наша чемпионка уже выбрала свое зелье! ГДЧ, старик, ты готов?

Ганс повернул гитару так, что она оказалась у него за спиной, и раскинул руки в безмолвном приглашении. Внешне он был спокоен, крут и собран, но я заметила, как дернулось его горло, когда я пошла в его сторону. Как его язык нервно пробежал по губам. Как забился пульс на шее – так же резко и часто, как мой собственный.

Ганс тоже хотел меня поцеловать.

– Нет-нет-нет, – сказал Трип в микрофон, как раз когда руки Ганса легли мне на бедра, а мои обхватили его за шею. – Я не сказал, что выиграла Биби. Я сказал – выиграли булки Биби.

«Блин, да ты, на хрен, издеваешься надо мной, что ли».

Ганс прижался лбом к моему лбу, и толпа просто обезумела. Глубоко вздохнув, он, извиняясь, пожал плечами, а потом развернул меня, держа руками за бедра. Я оказалась лицом к Трипу, который хохотал до упаду, пока руки Ганса скользили вниз по моему телу. Несмотря на влажный, жаркий воздух, я задрожала. Коснувшись моих запястий, руки Ганса исчезли, а потом снова появились возле моих коленок, чуть выше края ботинок. Затаив дыхание, я смотрела на Трипа, стараясь не показать ему, как меня волнуют прикосновения Ганса. Кончики его пальцев слегка скользнули по моим ногам выше колен, по бедрам. Когда эти большие, мозолистые ладони исчезли у меня под юбкой, подняв клетчатую ткань, стало так тихо, что можно было услышать падение булавки. Мои трусики промокли насквозь. Щеки пылали. А сердце совершенно остановилось, едва я ощутила, как моей обнаженной задницы коснулся горячий воздух. В ужасе зажмурившись, я затаила дыхание, а чертов Ганс Оппенгеймер прижал свои прекрасные пухлые губы к правой половине моей жопы.

А потом к левой.

Едва моя задница снова была закрыта, а Ганс поднялся на ноги, толпа взорвалась в истерике, а мое лицо разбилось во взрыве сверхновой улыбки.

Ганс обхватил меня сзади и прошептал на ухо:

– Прости. Я потом надеру ему жопу за тебя.

Хихикнув, я хотела сказать ему, что совсем не против его губ на любой своей части тела, но из динамиков раздался голос Трипа:

– Ну, и каково это, когда рок-звезда целует тебя в задницу?

Мы с Гансом одновременно замахали на него, но тут Луис, барабанщик, с которым я познакомилась на шоу грузовиков, три раза нажал на свою педаль и постучал в воздухе палочками. Парни немедленно среагировали, похватали свои инструменты и начали играть следующую песню.

Я окинула Ганса последним жаждущим взглядом и поспешила утащить свою жопу со сцены, пока Трип не придумал новых издевательств. По пути, пробираясь к Джульет, я получила кучу одобрительных хлопков в ладоши и неприятных щипков за жопу. Джульет улыбалась шире, чем я когда-либо видела, и вырвала меня из лап какого-то жирного придурка со сбритыми висками и хвостиком.

– Ни хрена себе, как это было круто! – заорала она мне на ухо. – Не могу поверить, что видела все своими глазами! Мне надо чаще выходить из чертова дома!

Я надула губы.

– Но мне так и не удалось его поцеловать!

Голос Трипа отразился от пола у нас под ногами, когда он, подскочив к микрофону, взревел о том, что хочет трахать кого-то, как зверь.

Джульет, поглядев на него, спросила:

– Какого хрена он такой секси?

– Скажи? – хохотнула я.

Трип, должно быть, понял, что мы говорим о нем, потому что, указав прямо на Джульет, зашипел, что хочет почувствовать ее изнутри.

Она закатила глаза, а я, рассмеявшись, толкнула ее локтем в бок. Она пыталась сохранить суровость, но я видела, что сквозь ее суровую гримасу вот-вот прорвется улыбка. Джульет ловила кайф чуть ли не в первый раз с тех пор, как залетела.

Я обернулась на Ганса, готовая заняться с ним сексом глазами, но выражение его лица словно окунуло мое либидо в ледяную воду. Сжав челюсти, прищурив глаза, словно щелочки, он смотрел совсем не на меня. Он смотрел на кого-то позади меня.

Просто пялился.

Обернувшись, я увидела причину его внезапной ярости – того придурка с выбритыми висками, который хватал меня. Я-то про него и думать забыла. Я достаточно побывала на разных концертах и в клубах, чтобы понимать, чего можно ожидать. Парни лапают девчонок, хотят они того или нет. Подходят сзади и прижимаются своим вялым стояком к твоей заднице. Хватают за руку и орут в ухо пивным перегаром. Прутся за тобой в туалет и зажимают в углу, как только ты оторвешься от подружек. Так уж заведено.

Едва закончилась песня, Ганс отключил свой бас и сошел со сцены, хотя Трип объявил, что они сыграют еще один джем. Очевидно, это был хит, потому что, едва он произнес: «Вознесение», толпа очумела. Ганс вернулся как раз вовремя, чтобы выдать на своем басу низкое, грозное рычание, к которому остальные музыканты присоединились своими лязгающими индустриальными звуками. Я была в восторге. Я просто обожала все это. Это было тяжелее, чем то, что я обычно слушала, но все равно прекрасно и одновременно очень захватывающе. Я была так увлечена, что даже не заметила, как вышибала в форме схватил Бритые виски за плечо и вывел его. Я увидела это, только когда они уже выходили через пожарный выход справа от сцены.

Я тут же повернулась к Гансу, который снова смотрел на меня. На его губах играла тень улыбки. А потом он мне подмигнул.

У меня в животе зародилось потрескивающее тепло, которое быстро разбежалось по всему телу, как лесной пожар.

Ганс не использовал свои кулаки, ботинки или бейсбольную биту, как сделал бы Рыцарь. И уж точно он не стал бы выхватывать пистолет, как Харли. Но Ганс защитил меня. По-своему.

И это нравилось мне гораздо больше.

После концерта мы с Джульет сидели на ржавой пожарной лестнице позади здания, курили и смотрели, как группа грузит аппаратуру в багажник фургона отца Бейкера. Бейкер – невысокий гитарист «Фантомной», который все время прятался за копной светлых волос, как у Курта Кобейна – был самым милым и, возможно, самым главным членом группы. Он водил фургон. Он договаривался про концерты. Он играл на гитаре. И, что самое главное, он был единственным, кому уже было достаточно лет, чтобы покупать пиво.

Когда все было погружено, Бейкер вытащил с пассажирского сиденья бело-синий пластиковый дорожный холодильник и открыл крышку.

– «High Life»? – сморщился Трип, заглянув внутрь. – Сукин сын, ты же знаешь, что я не пью долбаный «High Life» от Miller. А где «Korbel»?

Кроме меня, никто не рассмеялся.

Трип кивнул мне.

– Вот Биби понимает, о чем я. Мы с ней все из себя разборчивые. Где мое пойло, братан?

Бейкер, приглядевшись сквозь щелку в занавесе своих волос, выловил банку из ледяной воды.

– Оно все на дне, засранец, – пробубнил он. – Давай, лови.

Я решила, что Бейкер мне нравится.

Он понравился мне еще больше, когда протянул банку Джульет.

Ганс, подошедший следующим, выловил пару банок для нас. Когда он подходил к нам с Джульет, я вдруг запаниковала. Я была в абсолютном раздрае. Я не знала, что ему сказать. Как себя вести. Что говорить. Я обнималась с этим парнем все выходные. Я позволила ему публично лапать меня и буквально целовать в жопу. Но какие у нас отношения? Мы друзья? Даже если мы были больше, чем друзья, не должна ли я притвориться, что это не так, потому что у него есть девушка? Хотя Трип, кажется, полностью положил на нее, когда велел Гансу засунуть голову мне под юбку. Может, Трип ее просто не любит? Эта мысль вселила в меня надежду.

– Эй, – сказал Ганс, робко улыбаясь мне.

– Э-э-э-эй, – ответила я с дурацким напевом в голосе, о чем тут же пожалела. – Одна из них мне? – кивнула я на банку в его левой руке.

– Ага, – блеснул глазами Ганс. И спрятал за спину банку, на которую я смотрела. – Но ты должна будешь сама взять ее.

«Ладно. Определенно, мы больше чем друзья».

Как только я встала, Ганс вытянул вбок правую руку, приглашая меня в свои объятия. Мою кровеносную систему тут же переполнило дофамином, так же как у собаки, истекающей слюной при виде пищи. Прошло ровно шесть дней с тех пор, как Ганс кормил мою потребность в ласке, и я умирала от голода.

Будучи не в состоянии больше сдерживаться, изображая крутую, я обхватила талию Ганса обеими руками и прижалась щекой к его груди. Я даже вдохнула запах, идущий от его теплой кожи. Ганс пах рок-н-роллом.

Едва он успел прижать меня к себе и опустить подбородок мне на макушку, позади нас раздался звук, который трудно было с чем-нибудь спутать. Полный холодильник льда опрокинули на асфальт.

Мы с Гансом обернулись и обнаружили, что Трип изящно вытаскивает больше-не-утопленную бутылку шампанского из больше-не-полного холодильника. Целое море кубиков льда и холодной воды разливалось во все стороны, а вырвавшиеся на свободу банки пива раскатывались по потрескавшемуся асфальту.

– Ну, и какого хрена? – спросил Бейкер всего лишь чуть громче, чем обычно.

– Так тебе и надо, козел, – Трип содрал с горлышка фольгу и пульнул пробкой метров на пять в высоту. Из бутылки вырвался вулкан ледяной белой пены. – Ты же знаешь, что я суну руку в ледяную воду только ради члена Леонардо ДиКаприо. Лео из «Титаника». А не ради какого-то дерьмового Лео из «Что ест Гилберт Грейп». – С отвращением поморщившись, Трип наклонил голову набок. – Или это Джонни Депп? Че-е-е-ерт. Ради него я бы залез в снег и по яйца, – и Трип несколько раз взмахнул рукой.

Все, включая Луиса и Бейкера, разразились смехом. Эти двое обычно выглядели так, словно соревнуются, кто из них апатичнее. Смех Ганса был тихим, он словно журчал в его груди под моей щекой. Я почувствовала вибрацию у себя между ног и уже подумала, не обхватить ли его и ногами за талию, чтобы получить хоть какие-то фрикции, но тут Трип отхлебнул шампанское прямо из бутылки и рыгнул так громко, что в машине включилась сигнализация.

Да, на Трипа можно рассчитывать, он мастак изгадить настроение.

Я подняла голову и беззвучно спросила у Ганса:

– А Трип – гей?

Ганс помотал головой.

– Нет! Именно потому он такой потешный.

Я поглядела на Джульет. Она так хохотала, что по ее щекам текли черные слезы.

– Да всем известно, – всхлипывала она, – что самый вдувабельный Лео – в «Ромео и Джульетте».

– Это точно, – подтвердила я, выхватывая у Ганса из-за спины спрятанную банку и вскрывая крышку. – Там все просто как по науке.

Трип хрюкнул и топнул ногой.

– А я хочу, чтобы он рисовал меня, как тех своих француженок.

Я выплюнула на землю свой первый глоток пива. Черт, я так хохотала, что у меня изо рта даже не выходило никаких звуков, только икание. Пока Джульет с Трипом спорили, какой из персонажей Леонардо ДиКаприо больше стоил погружения в ледяную воду, Ганс увлек меня к обломку старой стены примерно в метр высоты, стоящему поодаль. Я собралась отдать ему свое пиво, откинуть сумку за спину и разбежаться, чтобы вскочить на стену, но Ганс все сделал за меня. В одну секунду его руки обхватили мою талию, и раз – я уже сижу на стене, болтая ногами.

Ганс с легкостью подскочил и уселся рядом со мной. Кажется, он даже пиво из рук не выпускал. Для такого высоченного парня он был на удивление ловким. И ласковым. И забавным.

– Значит, – сказал он, пихая меня плечом, – Ромео – самый вдувабельный Лео, да?

Мое сердце пропустило удар при слове «вдуть», вышедшем из его рта. А потом пропустило еще три, когда я сообразила, что, может, он немного ревнует.

Я ухмыльнулась и закатила глаза.

– Ды-а. Ну, в смысле, это же Ромео. Он буквально готов умереть за меня.

– Значит, это твой тип? Парень, который готов умереть за тебя?

Лицо Ганса все еще было игривым, но в его тоне промелькнула нотка серьезности, которую я не смогла уловить как следует. Конечно же, он не намекал, что готов умереть за меня. Ну, в смысле, мы только что познакомились. Может, он имел в виду кого-то другого? Типа, бывшего.

«Рыцарь бы умер за тебя».

«Подсознание, ну и какого хрена? Ты собираешься вспоминать о нем прямо сейчас? Вот правда?»

«Прости. Неправо. Хотя он бы умер за тебя».

«Ага, и почти убил меня, стараясь это доказать, так что… Что ты хочешь сказать?»

«Ничего. Совсем ничего. Я вообще затыкаюсь. Наслаждайся вечером».

«Да блин. Ганс на меня смотрит. Тупица, быстро скажи что-нибудь».

– Не-ет, – я снова закатила глаза. – Мой тип – это парни с тату, которые умерли бы за меня. У меня есть свои стандарты, ясно?

– Да, – Ганс ухмыльнулся и отхлебнул пива, не отрывая от меня взгляда. – Хотя ты не права.

– Насчет чего? Насчет своего типа?

– Нет, насчет того, что Ромео – самый вдувабельный Лео. Ты не права.

«Он снова это сказал!»

Я подождала, чтобы мое сердце снова вернулось к жизни, прежде чем заглотить наживку.

– Не говори мне, что ты тоже в команде Джека. Смотри, я понимаю. В «Титанике» он просто прелесть, и да, технически, конечно, он таки умер ради Роз, но мы же оба понимаем, что дверь была достаточного размера для двоих.

Маленький рот Ганса расплылся в улыбке с ямочками.

«Черт».

Он весь был – белые зубы, и черные ресницы, и торчащие черные волосы, и при этом я должна была сдерживать желание лизнуть его кожу, чтобы почувствовать, насколько она соленая.

Ганс, смеясь, поднял руку.

– Ладно. Даже не буду начинать про эту чертову дверь. Нет, не Джек. Джим Кэрролл, из «Дневника баскетболиста». Самый вдувабельный Лео из всех.

Откинув голову, я заверещала.

– Господи боже! Я совсем забыла про этот фильм! Рок-звезда и наркоман! Кто бы говорил! Идеально!

– Что? – переспросил Ганс, пожимая плечом: – Тебя совсем не тянет к музыкантам?

Его взгляд был слишком настойчивым. Вопрос – слишком уж прямым. Я отвела глаза и начала копаться в сумке, стараясь отыскать сигареты и ответ на его вопрос получше, чем «ну да, бывает».

Засунув в зубы сигарету и частично восстановив спокойствие, я снова поглядела на Ганса.

– Только к тем музыкантам, у которых есть тату и которые умрут за меня, – пошутила я.

«О-о-о. Отлично сказала».

Ганс улыбнулся и вытащил из кармана черную зажигалку. Когда он щелкнул ею, между нами вспыхнул крошечный язычок пламени. Я наклонилась к нему, отметив, как мерцающий свет смягчает суровые черты Ганса. Он тоже наклонился. Он смотрел на мои губы. Его язык облизнул нижнюю губу. По моему телу пронеслась волна адреналина. Легкие наполнились горячим дымом. И тут Ганс отстранился.

Убирая зажигалку обратно в карман, он сказал:

– С этим я справлюсь.

Выпуская струю дыма и пытаясь осознать, что за херню он только что сказал, я вдруг бросила взгляд на его часы на широком черном ремешке, которые блеснули в свете фонаря.

– Черт, – схватив Ганса за запястье, я повернула часы к себе. – Я должна быть дома в полночь, а еще надо по пути забросить Джульет. Мне пора бежать.

Лицо Ганса вытянулось, но он понимающе кивнул. Спрыгнув со стены, он повернулся и оказался между моих ног. Второй раз за двадцать минут мне пришлось подавить в себе желание обхватить ногами его талию. Положив свои ручищи мне на бедра, Ганс захлопал на меня своими длинными черными ресницами. Мои трусики окончательно пропали.

– Хочешь, чтобы я проводил тебя до машины?

«Нет. Я хочу, чтоб ты наклонился на несколько сантиметров вперед и, на фиг, поцеловал меня уже. Я хочу, чтобы ты снова задрал мне юбку и прижал меня к этой стене. Я хочу, чтобы ты снова сказал мне, что я красивая, и уже отвез меня в Лас-Вегас и женился бы на мне».

– Не-а, – сказала я, поднимая сигарету повыше, чтобы дым не попадал нам в глаза. – Меня там прикроет Старый Вилли на углу. Все нормально.

Темные брови Ганса взлетели вверх.

– Ты же шутишь, правда?

– Почему вы все это говорите?

Ганс легко поднял меня за талию и поставил на землю. Как только мои ноги коснулись земли, сердце пронзила острая боль. Вечер закончился.

Мы с Гансом отыскали Джульет, которая, допивая третью банку пива, весело болтала с Трипом. Он изображал лунную походку, поставив себе на лоб пустую бутылку из-под шампанского. Этот парень не мог не играть. Прежде чем мы успели уволочь Джульет, Бейкер, Луис и Трип подошли и обнялись с ней на прощание.

Джульет – не про обнимашки.

Джульет – не про людей вообще.

Но Джульет оказалась полна сюрпризов. Она не только обнялась со всеми парнями, она еще обхватила Трипа рукой за шею и громко, смачно чмокнула его в щеку. И прошептала ему на ухо что-то неразборчивое.

Повернувшись к Гансу, я шепнула ему, хихикая:

– Тебе не кажется, что она сказала: «Пони, будь золотым»?

Хохотнув, Ганс прижал меня к себе.

– Очень на это надеюсь. Он чем-то похож на пони Ральфа.

Я поглядела на всю четверку, переполненная радостью. Они приняли мою стервозную, злобную лучшую подругу и превратили ее в кого-то счастливого. В кого-то, кто не ненавидел весь мир. В кого-то, кто цитировал «Аутсайдеров».

Мы втроем, взявшись за руки, обошли здание и пошли по улице, а огни «Маскарада» медленно гасли у нас за спиной. Вершина холма тонула во тьме. Справа от меня покачивалась и спотыкалась Джульет. Но Ганс слева был надежен, как скала.

Джульет поглядела на Ганса и пробормотала:

– Мне понравился ваш концерт. Вы правда отлично играли, но в следующий раз сыграйте мне песню про битые тыквы, ладно? Это моя любимая. Я почти уверена, что Джеймс Ихо – мой брат.

– Ее фамилия – Ихо, и ее папа – японец, – объяснила я.

– Вы с ним даже чем-то похожи, – сказал Ганс, стараясь быть вежливым.

– Это расизм, – выпалила Джульет, тряся в воздухе пальцем. А потом расхохоталась.

– Господи, – хихикнула я, – ну ты и набралась.

– Извини, Ганси, – надулась Джульет. – Ты не расист. Ты милый и хороший, и Биби страшно хочет присесть на твое хорошенькое личико.

Застонав, я уткнулась лбом Гансу в плечо.

– Господи. Просто помолчи.

– Спасибо, Джулс, – хохотнул Ганс.

Когда мы добрались до вершины холма, Старый Вилли выскочил из-за угла и притащился к нам, хромая сильнее, чем обычно.

Он оглядел Ганса с головы до ног и обратился ко мне.

– Мисс, я видел, как кто-то рыскал вокруг вашей машины. Такой здоровый парень, он ездит на грузовике со здоровенными шинами. Он приехал вон оттуда, – Вилли указал в сторону большой улицы. – И, мне кажется, просто заметил вашу машину, потому что развернулся прямо посреди дороги и понесся во-он туда, – Вилли указал в сторону боковой улицы, на которой стояла моя машина. – И проехал мимо, очень медленно, а потом встал вон там и погасил фары, словно собрался дожидаться вас там.

У меня вся кровь застыла в жилах.

Рука Ганса напряглась у меня на плече.

– Вилли, ты-то в порядке? – спросила я, преодолевая удушливый ком в горле. – Ты не пытался…

– Я-то нормально, мисс. Я пошел, встал прямо возле вашей машины и смотрел на сукина сына, пока он не отвалил. Но вы должны быть осторожнее. У того парня глаза, как у чертова демона. Как он уехал, я раз десять помолился Святой Марии.

«Как у зомби», – подумала я, представляя почти бесцветные глаза и ресницы Рональда МакНайта.

– Спасибо, мужик, – сказал Ганс, хлопая Старого Вилли по плечу и суя ему в руку несколько долларовых бумажек.

– Вам спасибо, сэр. Благослови вас Бог.

Мы, как зачарованные, подошли к моей машине. Рыцарь должен быть в Ираке. После аварии он написал мне письмо, в котором признался, что это он ее устроил и что он записался на второй срок. А теперь, спустя два месяца, он рыскает вокруг моей машины? В этом не было никакого смысла.

– Этот засранец хуже герпеса, – выпалила Джульет, подходя к пассажирской дверце. – Что ж он никак не отвалит-то.

– Вы знаете этого парня? – спросил Ганс, вглядываясь в мое лицо. Мы стояли возле моей машины.

– Ага, – я не стала уточнять. У этой ситуации просто не было объяснения, которое не сделало бы ее еще хуже.

«Мы с ним были вместе. Он был моей первой любовью, но мы расстались, потому что он ментально нестабилен и страшно агрессивен. А, ну да, и еще он морской десантник, поэтому профессионально умеет убивать. Но ты не волнуйся. Ничего, что он избил до полусмерти моего бывшего приятеля и чуть не убил меня, сбросив нас с дороги; может быть, больше он так не будет. Может быть, он уже пережил все это».

– Но с тобой все в порядке? – Ганс поднял брови так, что между ними появилась глубокая морщина.

– Ага. Все нормально, – кивнула я.

Ганс неуверенно поглядел на меня, но ему хотелось избежать разговоров про Рыцаря так же сильно, как мне – разговоров про Бет. Вместо этого он сказал:

– Ты позвони мне, как будешь дома, хорошо?

Я снова кивнула.

Ганс обнял меня, но что-то было не так. Что-то было очень, очень не так. Хотя мы касались друг друга, между нами как будто возникла невидимая завеса печали, отделяющая нас друг от друга.

– Спасибо, что пришла, – сказал Ганс, погладив меня по покрытой мурашками руке.

А потом ушел.

9

Я снова почувствовала себя, как в старших классах школы. Все хотели дружить со мной, пока не появлялся Рыцарь. И тут – пуф! – все исчезали.

Рыцарь распугал всех моих друзей, кроме Джульет и Девы-Гота. Он преследовал всех парней, с которыми я хотела встречаться, и избивал до смерти тех, кто не понимал намеков. Он заявлял, что не хочет погубить мое будущее, но не разрешал мне иметь его больше ни с кем.

Мне казалось, что меня душат. Душат, вгоняют в паранойю и дико злят.

Я почти не разговаривала по пути к дому Джульет. Конечно, она все равно так напилась, что болтала за двоих. В основном о том, что Ганс – просто мечта, а Трип – такой смешной, а Рыцарь – просто псих, и если она снова его увидит, то пнет прямо по яйцам.

Высадив ее, я поехала домой в тишине. Без радио. Без музыки. В моем мозгу бился спутанный клубок всяческих вопросов, и какую бы нитку я ни тянула, пытаясь все распутать, узлы только затягивались еще туже.

«Какого хрена Рыцарь еще в городе?»

«Где, на хрен, подружка Ганса?»

«Почему никто, кроме Девы-Гота, вообще не упоминал о ней, если они вместе уже несколько лет?»

«Дева-Гот же не станет выдумывать несуществующую подружку».

«Может, надо просто спросить у него?»

«Нет. Нет, нет, нет. Тогда он скажет мне, что это правда, и мне придется перестать с ним флиртовать, а этот флирт – вообще, типа, единственное светлое пятно в моей жалкой жизни».

«Может, они расстались, а Дева-Гот об этом не знает?»

«А если они расстались, какого хрена Ганс так до сих пор меня и не поцеловал?»

«Может, я ему не так уж и нравлюсь?»

«А может, он собирался, а тут Рыцарь его спугнул».

«В общем, или у него есть девушка, или я ему не нравлюсь, или он ссыкло. Офигеть».

«Звонить ли ему вообще, когда я приеду домой?»

«Он, наверное, в это время тоже будет ехать домой. Может, включит музыку и не услышит моего звонка. Может, я просто смогу оставить сообщение…»

О да, я смогла бы оставить сообщение, потому что мой звонок сразу переключили на чертов автоответчик. Так что я просто бросила трубку.

Козел.

10

Я легла спать, воя от отчаяния, но проснулась, вереща от счастья, потому что обнаружила у себя не один, а два пропущенных звонка от Ганса, да еще и мигающее сообщение на автоответчике телефона на тумбочке. Сообщение, которое я слушала столько раз, что едва не опоздала на работу. Когда я примчалась в «Пьер Импорт» с завязанным на талии синим фартуком и дурацкой улыбкой во все лицо, я могла повторить всю эту херню наизусть.

«Привет, Биби. Прости, что пропустил твой звонок. Мой чертов телефон сдох, а я с Трипом застрял в каком-то клубе в Бакхеде. Он так заводится на концертах, что его потом не уймешь. Тут посреди танцпола был шест, и Трип не хотел уходить, пока не научился делать на нем движение, которое называется “летучая медная обезьяна”, – Ганс хохотнул. – Мне так жалко, что вас не было с нами. Джульет бы описалась, глядя на Трипа на шесте».

Голос Ганса слегка дрогнул во время второй части сообщения. Я буквально видела, как он кусает ноготь на большом пальце и смотрит перед собой, пока говорит это.

«Эй, я не знаю, есть ли у тебя планы на будущие выходные и хочешь ли ты снова встретиться, но… в общем, ребята пытаются уговорить меня позвать всех к себе. Мои родители только что купили джип и уезжают в двухмесячное путешествие, так что… я остаюсь дома один. – Пауза. – Ты могла бы… остаться ночевать… если хочешь. Ну, в смысле, все обычно остаются. У нас, типа, пять свободных спален и куча диванов, так что это не проблема. Ты просто… дай мне знать. Ладно? Ну, пока».

«Ну, пока».

Мое тело вытворяло странные, непроизвольные штуки всякий раз, как я слышала этот вздох. Мышцы сжимались, как будто я пыталась сдержать крик. Ноги подкашивались. Я закусывала губу, чтобы не улыбаться. Даже когда я просто вспоминала об этом на работе, мне приходилось лезть под прилавок, чтобы никто не увидел моих конвульсий.

Уж не знаю, что там произошло между нашим неловким прощанием и этим сообщением, но мне, на хрен, было плевать. Что бы ни сдерживало Ганса – Бет, Рыцарь, даже я сама, – он явно сумел с этим справиться. А я не могла дождаться, чтобы справиться с ним – в миссионерской или верхом – на этих выходных.

– Детка. Да ты не стоишь на месте дольше минуты и то и дело пускаешься в пляс, – Крейг, мой любимый сотрудник, смотрел на меня с выражением, опираясь на стену из подушек. – Ты время зря не тратила, да?

Схватив розовую атласную подушку с вышивкой по краям, я запустила ее в него. Поймав, Крейг засунул ее под мышку.

– Да чтоб ты знал, я с ним даже еще не спала, – я задрала подбородок и брови, стараясь казаться надменной.

– Еще, – рассмеялся Крейг. – Малышка, да к концу недели он запросит у тебя пощады.

Я не могла удержаться. Сжав кулаки, я прижала их к губам и замотала головой. Понизив голос до шепота, я призналась:

– Он только что пригласил меня переночевать у него на выходных.

Крейг поднял руку и изобразил ею благословление.

– Всемогущий Крейг знает все. Можешь вознести мне хвалу.

– Аминь, – прошептала я в свои кулаки. Даже не знаю, почему я говорила шепотом. Наверное, я была так возбуждена, что если бы не шептала, то заорала бы про свое приглашение на весь магазин со всеми воскресными клиентами.

– Крейг, мне надо ему позвонить. Я еще даже не сказала ему, что приду.

– О, да ты еще как придешь.

Шмяк. Еще одна розовая подушка, на сей раз прямо в морду.

Я собралась выскочить на перекур, чтобы позвонить Гансу, когда мне пришла в голову мысль. Обернувшись, я спросила:

– Крейг? Ты помнишь Рыцаря?

Крейг повернулся ко мне с каменным лицом.

– Того неонацистского засранца, что все время шмыгал возле твоей машины? Того, из-за которого я вызвал копов, когда они с твоим парнем чуть не убили друг друга на парковке? Да, припоминаю, – он сложил руки на груди. – А что?

– Если ты его вдруг увидишь, скажи мне, ладно? Я… Мне кажется, он так и не уехал в Ирак.

11

Через неделю

Я следовала указаниям Ганса до последней буквы, но, подъехав, все равно четырежды перепроверила адрес. Это не мог быть нужный дом. Это был какой-то чертов зáмок. Ну, по крайней мере, для меня. Это была двухэтажная кирпичная громада с углубленным двухэтажным въездом. Двойные двери, казалось, были сделаны из сплошного вишневого дерева, так же, как и перила, и кресла-качалки на передней террасе. А уж канделябр над входной дверью – эта штука была словно из прославленного кованого железа времен Византии.

Подъезд к дому, шириной с хорошее шоссе, вел прямо к входным ступеням, а потом сворачивал направо, где под углом виднелся пристроенный гараж на три машины. Перед ним стояло несколько машин, и я поставила свой маленький черный «мустанг» возле них, испытывая облегчение, что они не были сплошными «порше» и «феррари».

Затушив свою сигарету в пепельнице, чтобы не засорять чистейшие белые дорожки Ганса, я почувствовала, что моя кровь начинает стыть от чего-то вроде ужаса. Я только однажды бывала в таком шикарном доме, и это кончилось плохо. Я до сих пор помнила звуки бьющегося стекла, когда Рыцарь перебил каминной кочергой все хрустальные витрины в доме. Я до сих пор видела кровь у него на локте, когда он вытащил оттуда рамку с фото свадьбы его матери и отчима. Я до сих пор чувствовала запах мочи, текущей по ноге его отчима, когда Рыцарь душил того его же галстуком. И до сих пор видела безумный блеск глаз его матери, когда закрывала Рыцаря собой от пистолета в ее дрожащей руке.

«В красивых домах происходят ужасные вещи».

«Беги отсюда, пока можешь».

«Богатым нельзя доверять».

«Ты не отсюда, ты – белый мусор».

«Стоп», – велела я себе, щелкая пальцами.

Несколько раз моргнув, я осмотрелась вокруг, чтобы разогнать помутнение зрения, которое всегда сопровождало флешбэки. «Все будет хорошо, – сказала я сама себе. – Все будет… совершенно… офигенно».

Схватив свою сумку, в которую я перед уходом запихала зубную щетку, какие-то туалетные мелочи и смену одежды – родителям я сказала, что переночую у Девы-Гота, – я вышла из машины. С заднего двора доносились звуки музыки, смеха и разговоров, и я с облегчением выдохнула. Задний двор! Я вообще могу не заходить в этот дом!

Пружинящим шагом я обошла дом и спустилась по заросшему травой холму. Ниже по склону я увидела озеро, мерцающее сквозь деревья. Лучи заходящего солнца окрашивали его розовым и оранжевым. Все это было, как на открытке. Не настоящим.

И уж точно не из моей жизни.

Сзади у дома было три этажа, потому что появлялся цоколь. Над ним был большой балкон с навесом, а под ним – огромное патио. Самое замечательное в этом патио было то, что там стояла настоящая мебель, как в гостиной. Кто-то вытащил сюда из дома дорогой кожаный диван, кушетку, телевизор с большим экраном и мягкое кресло. Господи, да возле одной из тумбочек даже стоял не подключенный к электричеству торшер – только для вида. Эти засранцы развлекались всерьез.

Первыми я заметила Деву-Гота и ее Парня-Гота. Они сидели на качелях во дворе, явно поглощенные какой-то сердитой беседой. Когда Дева-Гот заметила меня, ее глаза на секунду вспыхнули, но потом она полуулыбнулась и помахала мне рукой.

– Что ты тут делаешь? – спросила Дева-Гот со своим фирменным безразличием.

– Привет, Виктория! Я тоже рада тебя видеть. Я отлично. Спасибо, что спросила, – излишне бодро ответила я.

– Извини, – промямлила она. – Я просто… Не ожидала тебя тут встретить.

– Круто, – излишне радостно улыбнулась я. – Меня пригласил Ганс. Ты не знаешь, где он?

Дева-Гот ткнула молочно-белым пальцем в сторону патио.

– Возле бара.

На ее лице было неодобрение, но, по крайней мере, на сей раз она ничего не сказала о Бет. Я уже приготовилась к очередной нотации. Но когда ее не последовало, я тоже слегка расслабилась.

Обернувшись к Стивену, я сказала:

– Эй, спасибо, что приютил меня, когда меня так тошнило. Это было ужасно мило с твоей стороны. Я ни за что не доехала бы до дома в таком состоянии.

При упоминании о том вечере Стивен побледнел, возможно, потому, что он и сам тогда был не в лучшем виде – с Косичками и несколькими граммами кокаина.

Дева-Гот тоже побледнела, если только это было возможно. Резко повернувшись к Стивену, она рявкнула:

– Биби снова ночевала у тебя? А когда ты собирался сказать об этом мне?

– Господи боже! – гавкнул в ответ Стивен. – Да уймись ты! Она была с Гансом! Я вообще ее почти не видел. Ты ведешь себя, как будто я трахаю каждую девушку, которая переступает мой порог!

Даже сейчас, защищаясь, Стивен умудрился пробежать глазами по всему моему телу.

«Извращенец херов».

– Потому что так и есть! – заверещала Дева-Гот.

– Блин, ребята, – перебила я. – Простите. Я не хотела…

Но они больше меня не слушали. Они снова начали свою любовную разборку с того места, где я их прервала. Я медленно отошла и повернула в сторону патио. К тому моменту у меня в легких закончился воздух.

Луис, Бейкер и Трип сидели на итальянском кожаном диване с бронзовыми ножками, и на всех троих были только плавки. Но позади них, опираясь на мокрый каменный бар и разговаривая с неизвестной мне парой, стоял чертов Ганс Оппенгеймер. И на нем тоже не было ничего, кроме спортивных трусов «адидас».

Черных.

От его вида я захлебнулась слюной. Я никогда не думала, что Ганс особо спортивный, но сейчас, при виде этого тела, я понимала, что он мог быть профессиональным спортсменом. Может быть, футболистом? За такие ноги любой трансвестит мог бы убить. А за такие мышцы…

– Эй, ГДЧ! Братан, к тебе пришли! И ей, похоже, надо вы-ы-ы-ы-пить!

Я повернулась и посмотрела на Трипа, который, судя по его ехидной ухмылке, явно заметил, как я тут пускаю слюни. Его голый торс был покрыт неплохим загаром, кроме белого круга вокруг огромной татуировки над пупком, со словами ROCK STAR. Бутылка шампанского у Трипа в руке была почти пуста, а косяк из его левой руки выхватил Луис.

Бейкер, взглянув на меня из-под своей волосяной завесы, сказал:

– Вечер, Биби?

Луис, улыбнувшись, отсалютовал мне двумя пальцами.

Сделав глубокий вдох, я приготовилась пройти оставшиеся до Ганса несколько шагов, но, прежде чем я успела обернуться, две руки – одна с татуировкой, одна без – обхватили меня сзади крест-накрест.

Ганс склонился к моему уху, царапая его щетиной, и пробормотал: «Привет, Бибика» так, что расслышать могла только я.

От него пахло самым лучшим летним запахом – травой и алкоголем, и я утонула в нем, как пальцы в песке.

Но, повернувшись к Гансу, я слегка пожалела об этом. Он, без майки, загорелый, с мокрыми волосами, был слишком хорош, чтобы глотать его целиком.

– Легко нашла дорогу? – улыбнулся он. Белизна зубов только подчеркивала его загар.

Я молча кивнула. Слова слишком сильно отвлекли бы меня от насущной задачи – Операции Подбери Слюни.

– Хочешь чего-нибудь выпить? Эти поганцы пьют тут с полудня, так что тебе придется догонять. Я могу сделать тебе виски-колу, но пиво тоже есть.

«Ах! Он помнит, что я заказывала в Табернакле!»

Я снова кивнула и пошла за ним к бару, где тощий парень в рубашке с короткими рукавами и в очках разговаривал с девушкой с короткими светлыми волосами. Ее стрижка была похожа на мою, но более пышная спереди и приглаженная по бокам. На девушки не было косметики, она была одета в шорты-карго и потрепанную майку «Янкиз».

– Биби, это мои соседи, Кевин и Дэни.

– Фу, – наморщила нос Дэни. – Ты так сказал, как будто мы живем вместе. Имей совесть.

– Неважно, – сказал Кевин. – Я был бы отличным соседом.

– Ага, если бы ты болел за «Янкиз». Но ни один болельщик «Брейвов» не будет жить под моей крышей.

Кевин ухмыльнулся.

– Вот поэтому ты и одинока.

– Да что ты? – отрезала Дэни, выставив вперед грудь, которая выглядела так, словно под вислой майкой ее стискивал тесный спортивный лифчик. – А у тебя какая причина? Твое лицо?

– О-о-о, бр-р-р-р, – произнес Ганс, закатывая глаза, и вручил мне красный пластиковый стаканчик с прекрасной пенящейся коричневой жидкостью.

Я отхлебнула, стараясь не морщиться от того, как защипало в горле.

«Заметка на память: Ганс делает чертовски крепкие напитки».

– Биби училась с Викторией, – сказал Ганс, одаряя меня гордой улыбкой. – Но она закончила досрочно.

– Поздравляю, – сказал Кевин, чокаясь пивной бутылкой с моим стаканчиком. – Я сам не мог дождаться, когда закончу школу. Хотите верьте, хотите нет, – он, улыбаясь, обвел рукой свой ботанский наряд, – в школе я не был особо популярен.

Ганс добродушно пихнул его в плечо.

– Да брось, мужик, – он вскрыл бутылку пива и сделал большой глоток.

«Везет тебе, бутылка».

– Кевин учится в ДжорджияТех на музыкальных технологиях. Он помогает нам с нашим демо.

– Серьезно?! Это офигенно, – сказала я. – Страшно хочу послушать. Когда оно будет готово?

Кевин открыл было рот, чтобы ответить, но Дэни перебила его:

– Эй, кстати, об окончании, а Бет придет? Я не видела ее со времени вашего выпускного.

Я прижала стаканчик ко рту, чтобы скрыть выражение ужаса на лице, и следила за Гансом, как коршун, из-за пластикового края. Будет ли он казаться виноватым? Скажет ли Дэни, что они расстались? Улыбнется ли мне своей улыбкой с ямочками и словами: «Теперь моя подружка Биби, сучка».

Ничего подобного.

Вместо всего этого Ганс просто пожал плечами и сказал:

– Не-а, у нее не получится. Она на этих выходных как раз перебирается в свою общагу.

Бет на самом деле существует.

Бет приглашали на эту вечеринку.

У Бет было занятие получше, так что я просто была ее заместителем на эту ночь.

И у Ганса еще хватало совести даже не выглядеть смущенным.

Ведь Дева-Гот меня предупреждала, а я не слушала.

«Ганс обожает флиртовать по пьянке. У Ганса есть подружка».

Я почувствовала себя такой идиоткой. И злой. И внезапно довольно пьяной.

Мой стаканчик опустел, голова кружилась, а лицо покраснело, как обожженная солнцем грудь Трипа.

Поставив смятый стаканчик на край бара, я пробормотала:

– Я вдруг вспомнила… Я… Мне… Мне надо кое-что спросить у Виктории. Было приятно познакомиться.

Развернулась и понеслась через патио, через лабиринт мебели, дальше, туда, где видела Деву-Гота со Стивеном на качелях. Но когда я туда пришла, качели были пусты. Я огляделась, но ребята ушли. А у меня так кружилась голова. В этом стакане наверняка было две или три дозы виски, а я целый день не ела. Мне давило грудь и горло, как будто хотелось плакать, а желудок разъедало изнутри кислотой и неразбавленным алкоголем.

Я хотела уйти, добраться до машины и уехать, но начинало темнеть, а я не была уверена, что и трезвая нашла бы дорогу домой, не то что подвыпив и в расстройстве. Я не распечатала себе карту. Я была уверена, что Ганс утром укажет мне дорогу.

Я села на качели и закурила.

Упершись носками ботинок в траву, чтобы не раскачиваться – от этого голова кружилась сильнее, – я прочла самой себе пьяную нотацию.

«Ладно, ты влипла. В часе езды от дома. С толпой пьяных козлов. Ну, знаешь, что? Повезло тебе, что ты Брук чертова Бредли. Ты не киснешь на праздниках. Ты сама – сплошной праздник. Ты не бегаешь за парнями – ладно, иногда бегаешь, но не сегодня. Сегодня ты сделаешь так, что он будет бегать за тобой. Держи голову выше, постарайся не сблевать, подбери задницу, иди обратно и закрути с его лучшим другом».

«Фу, только не с Трипом. Я не смогу не заржать».

«Нет, с другим. С Кевином».

«Точно! Он вполне клевый – ну, в таком ботанском духе. Отлично! Кевин, я иду!»

Я уже собиралась затушить сигарету о подошву ботинка и пойти спросить Кевина что-нибудь о создании музыки, как вдруг заметила идущего ко мне Ганса. У него было обеспокоенное лицо.

«Черт».

– Эй, Би, ты в порядке?

«Нет. Скотина».

– Ага, я просто не хотела курить в твоем патио. Там так красиво.

Ганс сел рядом со мной, отчего качели качнулись, и мое головокружение вернулось с еще большей силой. Мне хотелось ударить его по ноге и сказать, чтобы он прекратил. Мне хотелось ударить его по лицу за то, что он не сказал мне про свою девушку. А потом мне хотелось зацеловать его до смерти, потому что, черт побери, он был прекрасен.

– Ничего, если я стрельну?

Фыркнув, я вытащила из сумки сигареты и зажигалку. Сунув их ему, я сказала:

– Да конечно. Хоть обкурись.

– Спасибо, – сказал Ганс, принимая мой горький дар.

Я скрестила руки на груди и смотрела прямо перед собой, на лес, растущий между домом Ганса и соседским. Сумерки почти погасли, и у светляков между деревьями начиналась своя вечеринка. И от этой прелестной сцены я разозлилась еще больше.

«Если бы у Ганса не было этой чертовой подружки, все было бы так чертовски романтично».

Не отводя от меня взгляда, Ганс выпустил дым в сторону.

– Эй, ты уверена, что все в порядке? Ты, кажется… чем-то расстроена?

– Нет, все отлично, – отрезала я, вставая и хватая сумку. – Пойду, возьму еще выпить, – по дороге к бару я сунула свой окурок в чью-то бутылку из-под пива у мангала.

«Зуб даю, это выглядело отвязно. Надеюсь, он видел. Козел».

Дэни с Бейкером сидели на софе, пили пиво из банок и смотрели – вот сюрприз – игру «Янкиз». Трип и Луис валялись на диване, треская чипсы с сальсой. А Кевин был возле бара, как раз открывая бутылку пива.

«Какое совпадение. Туда-то я и направлялась».

– Эй, Кевин, – улыбнулась я, хлопая ресницами. – Можешь, пожалуйста, сделать мне виски-колу? А то Ганс делает их слишком крепкими.

Кевин покраснел.

– Да, конечно. Сейчас, – он поставил свое пиво и повернулся к стойке в поисках ингредиентов.

Пока он суетился и пытался вести светскую беседу, я заметила на барной стойке коробку пиццы. Я вспомнила, как Рыцарь всегда впихивал в меня еду перед тем, как позволить что-нибудь выпить. Это было унизительно, но он был прав. Меня никогда не тошнило, если я что-то ела.

Вздохнув, я открыла коробку и вытащила кусок пепперони. Не знаю, кто заказывал эту пиццу, но мне плевать. Пусть считают это налогом на козлизм.

Кевин протянул мне напиток с выражением надежды на лице. Я отхлебнула, и мою глотку защекотало сладкими пузырьками, а не защипало алкоголем. Я улыбнулась.

– Господи. Гораздо лучше. Спасибо.

Кевин поглядел на свои руки и улыбнулся.

– Это не ты заказал пиццу? – спросила я с набитым ртом.

Кевин кивнул.

– Да, я, но я для всех заказал.

– Круто. Ты прямо мой герой.

Улыбка Кевина стала шире. Мне хотелось протянуть руку и ущипнуть этого ботана за щеку.

И тут из подвальных окон во всю стену, спотыкаясь, вывалились Дева-Гот со Стивеном. Они были взлохмачены и тискались, как парочка молодоженов.

«Похоже, эти двое помирились-таки».

Оглядевшись, Дева-Гот внезапно замерла на месте.

– Черт побери, – неразборчиво проговорила она. – А я думала, тут вечеринка. Ребят, вы серьезно? Бейсбол? – она с отвращением сморщилась.

Стивен, покачиваясь на месте, смотрел на нее остекленевшими глазами, полными сердечек. Я знала этот взгляд. И этот зубовный скрип тоже.

«Неудивительно, что они так ладят. Они там накачались».

– О-о! Придумала! – воскликнула Дева-Гот, поворачиваясь к Стивену и вцепляясь в его одежду. – Пошли купаться голышом!

Никто не сказал ни слова, кроме Трипа, который подскочил с дивана с криком:

– Да-а-а! Бли-и-ин!

– Биби! – заорала Дева-Гот, хотя я стояла в двух метрах от нее. – Ты тоже должна пойти. Пошли, будем купаться под луной.

Она схватила меня под руку и поволокла прочь от бара. Я успела прихватить свой стакан и кинуть на Кевина извиняющийся взгляд. Дева-Гот неслась вперед, снося всю мебель, встречающуюся на нашем пути.

Я оглядела патио в поисках Ганса, но его не было. Его не было в кресле, не было на софе, и его точно не было на диване, откуда только что вскочил Трип.

Я не видала его, пока мы не дошли до лужайки. Он сидел на качелях, там же, где я его оставила, и выглядел совершенно убитым. Свет из патио падал на него под углом, освещая татуированную руку и пересекая лучами тело. Плечи. Скулы. Прядь черных волос, упавшую на лицо. Левую руку, подносящую сигарету к опустившемуся рту.

«Господи, да я всего лишь сказала, что иду взять чего-нибудь выпить. Я же не говорила, что он должен ждать тут моего возвращения».

Мне хотелось найти какое-то оправдание своей стервозности, тому, что я просто иду мимо, направляясь устраивать стриптиз для всех. Но я не смогла.

Вот ничуточки.

Я чувствовала себя самым большим козлом из всех присутствующих.

Из-за деревьев донесся всплеск воды и вопль Трипа:

– Отличная водичка, засранцы! Давайте!

Дева-Гот, Стивен и я, хватаясь друг за друга, спустились по шатким ступеням к воде. Это были даже не столько ступени, сколько утоптанные в грязи участки вдоль перил, идущих с холма. Я старалась не споткнуться. Не разлить свой напиток. Но самая значительная часть моих усилий была направлена на то, чтобы не оборачиваться через плечо на Ганса.

Ступеньки привели нас прямо к краю воды, где узкие мостки уходили в озеро метров на десять, а там расширялись в настил размером примерно с гостиную моих родителей. Там же была пристань, куда Оппенгеймеры ставили свою моторку, а надо всем этим была еще наблюдательный навес. В конце мостков в темной воде плавало с полдюжины надувных плотиков, кругов и морских чудищ. Волны прибивали их к деревянным подпоркам мостков.

Трип уже ухватил надувного кита.

Радуясь, что из всех присутствующих рядом со мной те трое, на мнение которых о моей наготе мне плевать, я поставила стаканчик на край настила и начала раздеваться. Конечно, к тому времени, как я сняла свои здоровенные ботинки, носки и джинсы в облипку, все остальные тоже успели спуститься вниз.

Луис и Бейкер промчались мимо и нырнули вслед за Девой-Готом и Стивеном, ухватив еще два из оставшихся плавсредств. Кевин и Дэни достали себе по пиву из холодильника в лодке. Потом забрались на борт и включили радио, чтобы дослушать конец игры. А последним на ступеньках был Ганс.

Я не повернулась, услышав его приближение, но я его почувствовала. Он излучал напряжение, которое только усиливало мое собственное. Я проигнорировала Ганса, но бессовестно пялилась на то, как он сорвал с себя шорты и нырнул в черноту передо мной. Было слишком темно, чтобы увидеть что-то большее, чем мелькнувшая в воздухе безупречная задница, но даже этого было достаточно, чтобы я начала забывать, из-за чего вообще так на него разозлилась.

«Ах да. Бет».

Я не знала Бет, но я побывала на ее месте. И от самого факта, что Ганс теперь тут оголяется в присутствии трех девиц, ни одна из которых не Бет, у меня потемнело в глазах от злости.

«И что же? Он, значит, будет изображать, что у него нет никакой подружки, приглашать меня к себе, поить, трахать в этом своем замке, а потом пошлет, куда подальше? Ну или, может, позвонит мне опять, когда Бет не окажется под рукой, а ему снова приспичит? И всем его приятелям это ничего, нормально? Вот почему мама всегда просила меня держаться от музыкантов подальше», – подумала я, стаскивая через голову свой топик Смерть Прическе. Слишком злая, чтобы волноваться о своей плоской груди, я отстегнула двухкилограммовый протезный лифчик и кинула его поверх кучки остальной одежды.

Выступая из своих красных трусиков-танга и надеясь, что Ганса где-то там сожрал крокодил, я вдруг услышала вопль Трипа:

– Блин, ГДЧ! Да у твоей девчонки в сиськах колечки!

Раздались взрывы смеха, свист и бульканье, и мои щеки – уже распаленные злостью – запылали еще сильнее. Вглядевшись в темноту, я обнаружила, что пять из шести надувашек заняты. А Ганса нет.

«Хм-м. Может, его все же сожрал крокодил», – улыбнулась я про себя.

Я не собиралась губить свою прическу и косметику, ныряя вниз головой, как остальные, так что, взяв свой стакан, я пошла обратно по мосткам, туда, где берег спускался к воде. Зайдя в воду, я изумилась, какая она теплая и какое у меня под ногами мягкое дно. Как громко поют сверчки, и сколько звезд в небе над головой.

Зайдя поглубже, я увидела наверху созвездие, о котором только слышала в школе – Кассиопею. Я просто подняла голову – и вот оно, надо мной. Не знаю почему, но от этого я разозлилась еще сильнее, чем раньше. Всю мою жизнь, подумала я, мне было не до поиска созвездий. Я думала, что со мной что-то не так. А оказалось, единственное, что со мной не так – мой чертов почтовый индекс.

Тут крики и смех отвлекли мое внимание от космоса, и я поглядела туда, где Трип в конце пристани пытался утопить Луиса и Бейкера. Все хохотали, ругались и брызгали в него водой, а он плавал вокруг на своем ките, мычал мелодию из «Челюстей» и хватал всех за ноги. Я бы тоже рассмеялась, если бы не была так зла.

И если бы у меня не захватило дыхание при виде двухметрового черноволосого полубога, восставшего из воды прямо передо мной.

Ганс появился из темноты со зверским выражением лица. Проведя руками по смоляно-черным волосам, он отбросил их назад. Вода струйками скатывалась с его мощной груди, напомнив мне о том, что не мешало бы прикрыть рукой свою грудь.

Так я и стояла, со стаканом в одной руке, по пояс в кишащей акулами воде, в ожидании, какую еще лапшу Ганс собирается повесить мне на уши. Я думала, что он начнет очаровывать меня, предложит разделить последнюю надувашку или что-то в этом роде.

Но я не думала, что он немедленно протянет руки к моим сиськам.

Я собралась было врезать ему и выплеснуть в лицо остатки своей виски-колы, но вдруг почувствовала влажный палец Ганса на своем шраме от трубок – ярко-красной полосе возле правой груди. Ощутила его ладонь на недавно заживших ребрах. Почуяла, как его душа, мой давний друг, старается исцелить меня извне.

Ганс поднял на меня серо-голубые глаза, обрамленные мокрыми черными кинжалами, и выдохнул сквозь безупречные губы:

– Это… От той аварии?

– Ага, – кивнула я. Мой голос прозвучал не громче шепота. – Но уже все прошло, – я сглотнула. – Все нормально.

Челюсть Ганса напряглась, ноздри расширились.

– Это не нормально.

Я вгляделась в его прекрасное, яростное лицо в темноте, стараясь отыскать созвездие в этой неразберихе. Я не понимала, о чем он. Не понимала, почему его прикосновение так знакомо, ведь мы с ним чуть больше, чем незнакомцы друг для друга.

Ганс прижался лбом к моему лбу и прорычал сквозь сжатые зубы два слова. Два слова, которые изменили все.

– Брось его.

«А?»

– Что?

Правая рука Ганса, вынырнув из воды, сжала мою грудную клетку с другой стороны.

– Брось его, Биби. Будь со мной.

– Кого брось? – спросила я, отстраняясь, чтобы получше разглядеть его лицо в темноте.

– Да твоего чертова парня, – взорвался Ганс. – Того, кто сделал это с тобой, – его мощная рука провела по моим выступающим ребрам. – Того, кто следил за тобой у «Маскарада». Того, кто так напугал тебя, что ты даже не смотришь на меня сегодня.

– Да у меня нет парня! – воскликнула я. – Это у тебя есть…

Губы Ганса накрыли мои, глотая мои обвинения, мои сомнения, мои вопросы, мою неуверенность. Это не был поцелуй парня, который хочет добавить себе очков на вечеринке. Это был поцелуй.

Губы Ганса скользили по моим, стирая воспоминания о временах, когда их целовали другие губы. Вздохнув, я подчинилась. Ганс не был чьим-то. Никогда не был. Он был только моим с самого начала времен.

– Девушка, – прошептал Ганс мне в губы, накрывая ладонями мое лицо. Он снял это гадкое слово с самого кончика моего языка и превратил его в нечто прекрасное. В подарок мне.

– Девушка, – прошептала я в ответ, улыбаясь под его поцелуем.

12

Быстро сунув свой почти пустой стакан куда-то на мостки, я обхватила Ганса руками за шею и позволила ему увлечь меня дальше в воду. Он нежно целовал меня, мы опустились на колени, и вода заливала наши плечи. Руки Ганса не отпускали мое лицо. Его губы не отрывались от моих. Его обнаженный член прижался к моему животу. Ганс не пытался добавить секса в происходящее; просто этому члену больше было некуда деться.

«ГДЧ», – ухмыльнулась я про себя, запуская пальцы в его мокрые волосы.

Ганс не спеша обводил мой язык своим, и я поняла, что ощущаю его, затаив дыхание. Что снова пытаюсь остановить время. Но вдруг я поняла, что мне не нужно бороться с ним, больше не нужно, потому что, если пройдет этот момент, ему на смену придет другой. И Ганс все время будет со мной.

– Ни хрена себе! Вы там трахаетесь, что ли?

Прервав поцелуй, я оглянулась, но Трип кричал не нам. Он был в дальнем конце мостков и кричал на Деву-Гота со Стивеном, которые, накрывшись пляжным полотенцем, явно пытались окрестить одну из надувашек семьи Оппенгеймер.

– Пошли, – прошептал Ганс, в последний раз касаясь моих губ, прежде чем взять меня за руку и повести в сторону берега.

Мы выбрались из воды и быстро взбежали по ступенькам, пока Трип с Луисом свистели и кричали на плавучее секс-шоу, а Дэни вопила из-за забитого «Янкиз» гола. Оглянувшись через плечо, я увидела, что Кевин заметил наш побег – свет приборной доски падал на его остолбеневшее лицо.

Ганс протащил меня по ступенькам, через нагромождение мебели в патио, через опустевшую подвальную гостиную, снова вверх по лестнице, через сияющую, современную кухню, через двухэтажное фойе, снова вверх по лестнице, за угол – ни разу не останавливаясь, пока не захлопнул за нами дверь своей спальни. Свет не горел, но шторы были открыты, и в окна проникало достаточно света, чтобы осветить комнату размером с небольшую квартиру. Посередине стоял диван, а перед ним – музыкальный центр. Позади него, с правой стороны, была ниша с окнами, наполненная музыкальными инструментами. В дальней стороне комнаты, в другой такой же нише, стояла кровать под балдахином. Потолок был куполом. Пол был забросан одеждой.

Пока Ганс запирал дверь, я слегка задрожала. Он тут же исчез в другой двери, рядом с той, через которую мы вошли, и вернулся через секунду с пушистым белым полотенцем.

– Иди сюда, – сказал он, тихо улыбнувшись.

Я подошла к нему, ожидая, что он обнимет меня, но он вместо этого опустился передо мной на колени.

Осторожно и ласково Ганс обернул полотенцем мою левую ногу и легко коснулся губами моего бедра. Мягкое полотенце скользнуло мне между ног. Я вся напряглась, а пирсинг у меня между ног загудел, как камертон, когда Ганс перешел к правой ноге. Глядя на мои ноги и двигаясь мучительно медленно, Ганс вытирал с моих тощих ног все капли воды, на месте которых тут же появились тысячи мурашек. Я прикусила губу, чтобы не вскрикнуть, когда его губы коснулись другого бедра, а египетский хлопок снова скользнул по месту, которое опять было мокрым, но уже совершенно по другой причине.

Поднимаясь вверх, Ганс протянул руки мне за спину, накрыв всю ее полотенцем. Он провел руками по моей заднице, мягко массируя ее, чтобы впитать всю влагу, и в то же время коснулся плотно сжатыми губами моей щели.

Он не трахал меня. Пока.

Сперва Ганс просто любил меня.

С сердцем, замершим где-то в горле, я смотрела, как он поднимался по моему телу. Везде, где проходило полотенце, следовал Ганс с поцелуем. Касанием языка. Легким укусом.

Он был невыносимо прекрасен. Эти его вечные контрасты. Черное и белое. Мягкое и твердое. Гладкое и колючее.

И он был мой.

Когда полотенце достигло моих уже отвердевших сосков, они буквально сжались в предвкушении. Щедрые губы Ганса не заставили себя ждать. Он ничего не сказал про мой пирсинг, не бросил на него ни одного похотливого взгляда; он просто благословил его так же, как все остальные части моего тела. Ганс окружал мои локти той же любовью и нежной заботой, что и мои эрогенные зоны. Ни один мужчина до того не обращал внимания на мой пупок, разве что наливал в него текилу, а Ганс обратил.

Когда он провел языком по соскам, мне пришлось удерживаться от желания прижать руки к его затылку и остановить его там. Когда он поймал губами стальное колечко и потянул за него, мне потребовалась вся сила воли, чтобы не оседлать его торчащий член и не положить конец этой муке. Но уже через секунду, когда Ганс тем же самым ртом легко поцеловал мой шрам от интубации, весь этот самоконтроль понадобился мне, чтобы не заплакать.

К тому моменту, как Ганс прошел весь путь от моих ног до кончиков моих пальцев на руках, я стала другим человеком. У меня открылись глаза. У меня открылось сердце. Я больше не была той девочкой, чье тело использовали только как сексуальный объект. Девочкой, любовники которой прокалывали, резали, кусали, связывали и входили в нее только ради удовлетворения собственных нужд. Девочкой, которая продавала свое тело ради привязанности. Ганс показал мне, что моя плоть сама по себе стоит восхищения.

Даже шрамы.

– Ты прекрасен, – выдохнула я в его полураскрытые губы, когда он наконец закончил свое путешествие.

Ганс улыбнулся и кинул полотенце куда-то назад.

– Это мои слова.

Когда он нежно поцеловал меня, его член снова уперся мне в живот. Я подумала – не сделать ли три шага назад, не прижаться ли спиной к двери, не задрать ли ногу ему на бедро и не втянуть ли его в себя. Потому что все остальные парни хотели бы именно этого. Именно этого хотела бы и та, прошлая, я. Но этот парень был другим. И поэтому я тоже была другой. И наши тела, оказавшись рядом, были чем-то большим, чем просто способом достичь оргазма. Они были лишь холстом. А наши сердца – художниками.

Переплетя свои пальцы с его и не прерывая поцелуя, я подошла к смятой, залитой лунным светом кровати, ступая по раскиданным по пути майкам, ремням и трусам. Я показала Гансу, чтобы он лег на спину, и взобралась на матрас рядом с ним, все еще не прерывая поцелуй. Я решила начать с его ног, свисавших с края этой огромной кровати, и пройти по всему телу, массируя его, но я не могла вынести расставание с его губами. Так что, сменив план, я вместо этого села верхом ему на живот. Мощные, горячие мускулы дрожали под моими влажными складками, но я, не обращая на это внимания, сфокусировалась на узлах мышц у него на плечах.

Ганс одобрительно застонал под моими губами, и я ощутила вибрацию между ног. Я не знала, сколько еще я смогу сдерживаться, но была готова это выяснить.

Просунув руку между нами, я массировала мышцы на груди Ганса, спускаясь ниже, к животу, а он все не отпускал мои губы. Лежа на нем, я не могла массировать ему руки, так что, неохотно прервав поцелуй, я села. Ганс, полуприкрыв глаза, смотрел, как я, подняв его тяжелую правую руку и положив ладонь себе на плечо, снимаю напряжение с татуированных мышц. Я прошла по всей руке от бицепсов до запястья. Потом, взяв его руку в свою, прижала ее к груди и погладила ладонь большими пальцами, стараясь расслабить каждый палец, натруженный годами игры на бас-гитаре.

От этого ощущения Ганс опустил отяжелевшие веки, и в его горле послышалось глубокое низкое урчание. Этот звук был таким сексуальным, примитивным, а его лицо – в такой эйфории, что я не смогла удержаться. Я поднесла его руку ко рту, обхватила губами основание указательного пальца и высосала оттуда все напряжение.

Ганс распахнул глаза, черные зрачки скрыли голубизну радужки, а я, улыбнувшись, сделала то же самое со средним пальцем. Когда рука Ганса легла мне на бедро, я услышала, как сердце забилось у меня в клиторе. К моменту, когда я взяла в рот безымянный палец, Ганс больше не был моим смирным холстом. Сжав челюсти, он поднял бедра, вжимаясь в меня снизу. Я была такой скользкой, а он таким твердым, что, когда я дошла до его мизинца, я уже задыхалась от жажды.

– Ганс, – прошептала я, выпуская его руку, которой он тут же обхватил меня сзади за шею.

Притянув меня к себе и проводя скользким пальцем по моим дрожащим складкам, Ганс прижался лбом к моему лбу и выдохнул:

– Я хочу тебя… вот прямо так. Я чистый, малышка. Честное слово.

Я облегченно кивнула. Я тоже хотела его прямо так. Без всяких преград между нами. Между нами больше не было преград. Вцепившись пальцами в копну его спутанных черных волос, я замерла. Головка его члена была у самого входа в мое влагалище.

– И я, – прошептала я.

Выругавшись, Ганс впился в мои губы, его пальцы сжали мои бедра, и он, сантиметр за сантиметром, наполнил меня. Я сжалась вокруг него. Мой пульс ускорился. Мои пальцы в его волосах сжались в кулаки. Мои зубы вцепились в его губу. И, когда Ганс вошел в меня до конца, когда мы стали близки, как только могут быть близки два человека, когда его лобковая кость прижалась к моему клитору, я взорвалась. Ганс держал меня своими большими, сильными руками, а я, визжа и содрогаясь, пыталась пережить самый сильный оргазм в своей жизни. В первый раз в жизни я кончила не от секса; я кончила от близости.

И близость оказалась лучше.

Перевернув меня на спину, Ганс приподнялся на локтях и посмотрел на меня. Подушечкой большого пальца он смахнул слезинку с моей щеки и улыбнулся, показав ямочку на щеке.

– Иди сюда, – сказал он, обхватил меня, поднялся и сел на колени, не выпуская меня из рук.

Я снова оседлала его; но на сей раз мы оба сидели на коленях, молясь всем богам, чтобы это оказалось настоящим. Чтобы мы всегда были счастливы.

Наши тела взяли верх, и мы сцепились, как струны воздушного змея под натиском урагана. Толкать, тянуть, давать, брать. С каждым погружением я радовалась. С каждым удалением – скорбела. Я никогда больше не хотела отрываться от него. Даже на сантиметр. Я искала его всю свою проклятую жизнь, и теперь, когда мы соединились, я вцепилась в него намертво.

И я знала, что Ганс чувствует то же самое. Он так сжал руками мое тело, что мне стало трудно дышать, мои свежезажившие ребра взвизгнули от протеста, перед глазами заплясали звезды, и меня накрыло второй смертельно опасной волной наслаждения.

– Ганс, – ахнула я, хватая ртом воздух и пытаясь справиться с оргазмом, в котором едва не захлебнулась. Я обхватила рукой его голову и глубоко вдохнула, чувствуя, как член Ганса замирает и вздувается внутри меня.

– Черт, детка, – прошипел он, притягивая меня к себе и вонзаясь в меня последним рывком.

Когда мой пирсинг вонзился в его лобок, я вцепилась Гансу в волосы и закричала. Муки наслаждения захлестывали меня. Ганс стонал, уткнувшись мне в плечо. Кончая, он дошел до моих телесных пределов, излился в самые сокровенные мои части, и я изо всех сил старалась не потерять сознание.

Должно быть, мне это не удалось, потому что я очнулась у Ганса на груди. Он лежал плашмя, все еще оставаясь во мне, и гладил меня по спине кончиками пальцев. Я задрожала от его прикосновений.

– Замерзла?

– Нет. Мне щекотно.

– Извини, – хихикнул Ганс, проводя ладонью по моей спине, чтобы исправиться.

Замурчав, я уткнулась в ямку у него на шее. Утомленная. Удовлетворенная. Сияющая.

– Ганс?

– М-м-м-м-хм-хм? – пробормотал он.

– А вот так… это для тебя нормально?

«Или я особенная? Ты любую заставляешь почувствовать себя богиней, или так только со мной?»

Ганс лежал очень тихо. Даже его дыхание, казалось, замерло.

Не получив ответа, я оперлась руками о его грудь и приподняла голову. Ганс уставился на меня широко раскрытыми глазами. И слегка закусил уголок рта.

– Что-то не так? – спросила я, поднимая брови.

Дымчато-голубые глаза скользнули по моему лицу.

– Это было… ненормально, – наконец признался он.

Я видела, что он хочет сказать что-то еще, но не стала давить. Я снова положила голову ему на грудь и стала ждать с замиранием сердца.

«Пожалуйста, пусть ничего такого. Пожалуйста, пусть ничего такого».

– Биби?

– М-м-м-м-хм-м?

«Черт. Вот оно. Та часть, в которой ты обнаруживаешь, что все поняла не так. Та часть, в которой Ганс говорит тебе, что у него нет девушки – у него есть чертова невеста. Та часть, в которой твое идиотское сердце будет разбито в очередной раз».

Я почувствовала, что Ганс сглотнул – моя голова была прижата к его горлу. Почувствовала, как его сердце забилось у меня под щекой. А член снова набух внутри меня.

– Я влюблен в тебя.

Мои глаза немедленно наполнились слезами, но всей остальной мне потребовалось несколько секунд, чтобы переключиться. Когда шок прошел, у меня на лице начала появляться робкая улыбка.

«Он влюблен в меня?»

Я обхватила и крепко сжала оцепеневшее тело Ганса.

Я целовала его шею, его ключицы, его подбородок, скулы, веки. Целовала его нос и лоб, и наконец поцеловала его встревоженный рот.

– Ганс, – пропела я прямо в него, медленно двигаясь вдоль снова вставшего члена. – Я влюблена в тебя с самого первого вечера, когда мы встретились.

Ганс облегченно выдохнул и обхватил мое крошечное тельце своими ручищами.

– Черт. Я тоже. Я так боялся, что ты уйдешь до того, как я успею попросить твой номер, что всю ночь лежал рядом с тобой в кровати и ждал, пока ты проснешься.

Я почувствовала, что мое сердце сейчас взорвется. Я зарылась лицом ему в шею, чтобы он не увидел моей идиотской улыбки, и теснее прижалась к нему. Его тело было единственным, что не давало мне уплыть куда-то далеко-далеко.

– Проснуться рядом с тобой было самым лучшим сюрпризом в моей жизни, – шепотом призналась я, скользя губами по его горячей коже.

И тут Ганс удивил меня снова – перевернув на спину и закинув мою ногу себе на бедро. Я заверещала.

– Так тебе нравится просыпаться со мной рядом? – усмехнулся он, ускоряя темп.

Я закинула голову назад и ощутила его губы у себя на шее.

– М-м-м-м-хм-м, – простонала я.

– Тогда оставайся, – выдохнул он между толчками. – Оставайся тут, со мной, пока родители не вернутся из своего путешествия. И ты сможешь просыпаться рядом со мной каждый день.

Я кивнула и недоверчиво рассмеялась. По моему лицу покатились две слезы. Ганс поднял голову и поглядел на меня, с надеждой приподняв брови, с желанием в глазах.

Я поглядела в них, поглядела сквозь них, прямо в душу человека, предложившего мне то, о чем я всегда мечтала, и сказала:

– С радостью.

На что Ганс ответил своей улыбкой с ямочками:

– Это ты моя радость.

13

Поводок надел я своей звезде

И к кровати накрепко привязал.

И хотя могла она путы прожечь,

Ей по сердцу на шее был ремешок,

Так бы я сказал…

Я провела пальцем по словам, написанным синей ручкой у Ганса на локте. Мы сидели в кожаном кресле в патио и курили свою первую утреннюю сигарету. С озера поднимались клубы тумана. На мостках лежало несколько лопнувших надувашек. На поляне тут и там виднелись пустые пивные банки и красные пластиковые стаканчики, словно пасхальные яйца, которые надо отыскать.

– И что, ты сделаешь из этого песню для «Фантомной Конечности»? – спросила я, прижимаясь щекой к его голому плечу и втягивая коленки под подол черной майки, которую подобрала в его комнате на полу.

– Может быть. Если смогу уговорить Трипа спеть балладу.

– А это баллада? – улыбнулась я.

– Конечно, это баллада, – Ганс поцеловал меня в макушку. – Я никогда раньше не писал баллад, но с тобой у меня получилось.

– И для Бет не писал? – мне тут же захотелось зажать себе рот рукой.

«Черт. Я это сказала. Я произнесла имя на Б».

– Бет? – Голос Ганса поднялся почти на октаву.

Я кивнула, стараясь казаться невозмутимой, и дрожащими пальцами поднесла сигарету ко рту.

Вздохнув и рассеянно перебирая пальцами свободной руки мои суперкороткие волосы, Ганс поглядел на меня.

– Откуда ты про нее узнала?

– Виктория, – призналась я, заставив себя взглянуть ему в глаза. – Утром после той вечеринки, пока ты был в душе, она сказала мне, что у тебя есть девушка. Что ее зовут Бет и что вы вместе, типа, года четыре, – даже от одного этого разговора мне захотелось залезть с головой под майку Ганса и умереть там.

– Серьезно?

Я кивнула и быстро отвернулась к озеру, чувствуя, как у меня начинает покалывать щеки.

– Господи, – рассмеялся он, притягивая меня к себе. – Прости, детка. Я и не знал, что ты так думаешь. Нет, мы уже несколько месяцев как расстались, еще до окончания школы. Я просто, кажется, не говорил об этом Виктории. Мы какое-то время не общались, когда она перешла в колледж.

Все мои мышцы облегченно расслабились, все страхи улетучились единым вздохом. Вопрос, который я так боялась задавать, получил ответ. И это был самый лучший ответ, на который я только могла надеяться.

«Но, Биби, они были вместе несколько лет. А что, если ты тут только назло?»

«Заткнись! Почему тебе вечно надо изгадить всю мою радость?»

– Это, должно быть, было серьезно, если вы были вместе так долго? – спросила я, пытаясь заткнуть своего внутреннего пессимиста.

Пожав плечами, Ганс затянулся, покупая себе несколько секунд перед тем, как сказать то, что он собирался сказать. Я собралась с духом, радуясь, что уже нахожусь в позе эмбриона. Мое сердце было чуть лучше защищено моими коленками и подолом выцветшей черной майки Ганса.

Он со вздохом выпустил дым.

– Мы долго были друзьями, а встречались всего года два, а не четыре. Если честно, я думаю, нам лучше было бы друзьями и остаться, но каждый из нас был слишком хорошим, чтобы это признать.

Фух. Было трудно слушать, как он говорит о ком-то еще, даже если то, что он говорил, должно было улучшить мое настроение.

– Биби, взгляни на меня.

Сглотнув, я повернулась к Гансу. От того, как искренне смотрели на меня его голубые глаза в черных ресницах, у меня захватило дух.

– Я никогда раньше не чувствовал такого. Это, – он провел между нами рукой с зажатой между пальцами сигаретой, – серьезно. Я даже не знал, что так может быть.

– И я тоже, – улыбнулась я. Бабочки у меня в животе понемногу расправляли крылышки. – Мне кажется, как будто я очнулась от плохого сна.

– А мне – что я еще сплю, – наклонившись, Ганс прижался улыбающимися губами к моим губам.

От его легких, нежных поцелуев я совершенно забыла про Как-Там-Ее-Звали. Господи, да я и собственное имя забыла. В реальность меня вернуло только ощущение ожога на пальцах от догоревшей до самого фильтра сигареты.

Рассмеявшись, я бросила окурок в пустую бутылку из-под пива на ближайшем столе, и тут до меня дошло нечто, от чего похолодела кровь.

– Ганс, – спросила я, снова повернувшись к нему лицом. – А почему ты решил, что у меня есть парень? Тебе что, тоже Виктория сказала?

«Ведь эта сука знала, что у меня никого нет».

Ганс пожал плечами.

– Типа того. Ну, в смысле, она рассказывала мне о тебе и об аварии, и я помню, что она говорила, что за рулем был твой парень. Так что, когда я спрашивал, как себя чувствует тот, кто был за рулем, я, типа, надеялся, что ты скажешь, что он умер, – Ганс рассмеялся. – Но ты не сказала. Ты ответила так коротко, как будто тебе не хотелось об этом говорить. Так что я решил, что вы с ним все еще вместе.

– О Господи! – мои руки взлетели ко рту. – А потом еще Рыцарь явился к «Маскараду»! Ты наверняка подумал, что это он и есть.

– Ну да, – Ганс протянул руку и кинул свой окурок в ту же бутылку. – И я чувствовал себя полным дерьмом. Типа, этот парень тут ищет свою девушку, а я всю ночь от нее рук не отрывал, – Ганс покачал головой: – Мне надо было просто спросить тебя, есть ли у тебя парень, но я не знал, что буду делать, если ты скажешь «да». Мне просто надо было тебя видеть.

– Господи, и я чувствовала то же самое!

– Мы с тобой как будто один человек, – кашлянул Ганс.

– Но только ты спортсмен, – усмехнулась я. – Я видела все эти футбольные кубки на полке, Ганзель.

Ганс фыркнул:

– Во-первых, так меня называет только мама. А во-вторых, я был спортсменом. В десятом классе я порвал ахиллово сухожилие и оба мениска, ну и все, – он вытянул вперед левую ногу и показал мне четыре небольших шрама над коленом.

– Черт. Прости, пожалуйста.

– Не за что. Это было лучшее, что со мной случилось… ну, пока я не встретил тебя, – добавил Ганс, утыкаясь лицом мне в шею и целуя ключицу. Я мурлыкнула и потерлась щекой о его волосы. – Пока я сидел безвылазно в комнате, восстанавливаясь после операции, я научился играть на гитаре все свои любимые песни. А потом перешел на бас. И на барабаны. Когда я пошел в одиннадцатый класс, я мог сыграть все что угодно на трех разных инструментах. Я выздоровел настолько, что снова мог бы играть в футбол, но ребятам был нужен басист, так что я вместо этого вошел в «Фантомную Конечность».

– «Фантомная Конечность»! – воскликнул Трип своим голосом рок-звезды, спускаясь по ступенькам с террасы второго этажа.

Повернув головы, мы с Гансом смотрели на это схождение. Трип был без майки, обгорелый как черт, и на нем был зеленый шелковый халат.

– Эй, почему на тебе мамин халат? – рассмеялся Ганс.

– Во-первых, – поднял Трип руку перед самым носом Ганса, проходя позади нашего кресла и хватая из коробки на барной стойке кусок остывшей пиццы, – это сексизм. Во-вторых, – он откусил кусок и продолжил с набитым ртом, – когда вы вчера смылись, тут все как с ума посходили.

– О, черт. Ты что, дал Виктории со Стивеном завлечь тебя в групповушку? – спросил Ганс, шутя только наполовину.

– Ну, скажем так, я обнаружил, что мне чертовски идут косички.

Я завизжала. Ганс застонал. А Трип, с набитым пиццей ртом, просиял.

– Пф-ф-ф. Шутка. Я бы ни за какие коврижки не дал Стивену коснуться моих бубенцов, – глаза Трипа зажглись. – Кстати, о бубенцах – кое-кто, похоже, тут всю ночь прозвенел! А? Я прав? – Трип ткнул в мою сторону недоеденным куском пиццы. – Что, детка, небось, будешь сегодня хромать весь день?

Я рассмеялась, а Ганс, пытаясь казаться сердитым, уставился на Трипа.

– Да, мне фигово, – сказала я, подмигивая Гансу перед тем, как повернуться к Трипу. – Если честно, не знаю, как я выживу. Думаю, он мог достать мне до самой селезенки.

Пожав плечами, Трип снова откусил пиццу.

– Звонить-то, оно не просто так. Но ты поправишься; у тебя наверняка там две селезенки. А если вдруг нет, то ГДЧ наверняка отдаст тебе свою. Он такой милый.

Я снова посмотрела на Ганса, который ответил мне тихой улыбкой. Такой, при которой кончики рта еле поднимаются, но которую выдают ямочки на щеках и сияющие глаза.

– Знаешь, – сказала я так тихо, чтобы меня услыхал только он. – У меня всегда была слабость к парням с тату, которые готовы умереть за меня.

Улыбка Ганса растеклась на все лицо, а его взгляд упал на мои губы.

– Ну что ж, ты такого и нашла, – сказал он, нагибаясь и целуя меня. – Мое сердце уже у тебя, почему бы не добавить к нему селезенку?

Пока я в восторге целовала своего большого плюшевого мишку с татуировками, Трип воскликнул:

– Блин, а это неплохо! – постучав по барной стойке коркой пиццы, он пропел: – «Мое сердце твое, сучка. Забирай селезенку до кучки-и-и-и-и!»

Мы с Гансом заржали. Мне так нравилось, как он смеется. Было так хорошо ощущать его твердое, теплое тело вокруг моего, холодного и маленького. Его утреннюю щетину на своей щеке. Мне нравилось, как он буквально носил свое сердце на рукаве, записывая стихи ручкой на сгибе локтя. Мне нравилось, что Ганс был достаточно сильным, смелым и уверенным в себе, чтобы оставаться уязвимым и открытым. Чтобы показывать мне свои чувства, не боясь отказа или насмешек. Может, он и не был таким крутым и агрессивным, как Рыцарь и Харли, но, по мне, Ганс был гораздо бесстрашнее.

Но больше всего мне нравилось то, как он любил меня. Ганс возник в моей жизни, и в ней как будто повернули выключатель. Я внезапно получила доступ к краскам, которых никогда раньше не видела. К чувствам, которых не испытывала. К воспоминаниям, утраченным в другой жизни. И к уровню близости, про существование которого даже не догадывалась. Я нашла свою родственную душу.

Теперь только оставалось рассказать об этом моим родителям.

Часть II

14

– Смотри, Ринго он нравится, – сказала я, глядя, как наш золотистый ретривер наклоняет голову набок, чтобы Ганс почесал его за ухом.

– И папе твоему тоже, – ответила мама, протягивая мне очередную вымытую тарелку. – У них много общего.

Я снова заглянула в гостиную. Папа сидел на диване, где вообще проводил бóльшую часть времени, держа в руках свой обожаемый вишневый «фендер стратокастер» и рассказывая Гансу про дни своей славы в 60-х и 70-х, когда он был длинноволосым рокером. У Ганса в руках был «лез пол», который папа дал ему подержать, но он явно уделял больше внимания Ринго, чем папиным историям боевой славы. Не то чтобы папа это замечал. Папа был в режиме монолога. Так что Гансу надо было просто кивать в нужных местах.

Я подошла к кухонной стойке, куда мама сложила еще несколько мокрых тарелок, и начала вытирать их.

– Ой, да, у них же столько общего, правда?

Не глядя на меня, мама начала отмывать сковородку от соуса спагетти. Вода была такой горячей, что от нее шел пар. Мамины брови были нахмурены, а длинные рыжие волосы, обычно рассыпанные по плечам, были заплетены в тугую косу.

– Мам, что-то не так? Он тебе не нравится?

Улыбнувшись одним только ртом, мама обернулась ко мне, протягивая начисто отмытую сковородку.

– Да нет, он очень милый. Красивый. И добрый. И сразу видно, что без ума от тебя. Ты заслуживаешь, чтобы с тобой обращались как с принцессой, особенно после… ну, ты знаешь.

«Ты знаешь» было фразой, которая обычно в устах мамы относилась к Рыцарю, Харли, аварии, моей госпитализации из-за анорексии год назад, моим противозачаточным таблеткам – в общем, ко всему, о чем она не хотела разговаривать.

– Значит, ты согласна, если я поживу у него пару недель?

«Или месяцев».

– Детка, я уже давно поняла, что говорить тебе «нет», это все равно что тушить костер бензином, – мама печально улыбнулась. – Но я буду по тебе скучать. Не могу поверить, что ты уже поступила в университет и уезжаешь из дома. Тебе же всего семнадцать. Почему ты выросла такой умной и так быстро повзрослела?

Я положила сковородку и полотенце, подошла и крепко обняла свою самую любимую женщину.

– Но я же вернусь, мам. Это всего на пару недель, – я старалась, чтобы это прозвучало небрежно, но внутри мое сердце саднило почти так же, как и ее.

Я никогда не расставалась с мамой больше чем на несколько дней. Она была для меня всем. Мамой, сестрой, лучшей подругой. Это она помогала мне собирать осколки, когда Рыцарь разбил мое сердце. Когда Харли разбил мое тело. Она заботилась обо мне, когда я болела, подбадривала, когда я унывала, утешала, когда я грустила. Я не хотела уезжать от нее, но время нашей совместной жизни прошло, пока мы были заняты тем, что жили.

Я выросла слишком быстро, но пути назад больше не было.

– Я знаю, – всхлипнула она. – Просто пообещай мне, что будешь осторожна. Ты же знаешь этих музыкантов.

Наши теплые объятия тут же превратились в ледяную тюрьму, стоило этим словам слететь с ее губ. Я вырвалась и посмотрела в каре-зеленые глаза, точно как мои, только с бóльшим количеством морщинок и меньшим – косметики.

– Что это значит? – огрызнулась я.

Вздохнув, мама только покачала головой.

– Что не так с музыкантами?

Она нахмурилась.

– Детка, ты же знаешь, каков твой папа. И дядя Чендлер. Они очень милые, но они могут быть эгоистами… и безответственными.

«Безответственные» было ее изящным способом сказать «пьяницами, полными дерьма, лежащими весь день в отключке и неспособными заработать на жизнь».

Сложив руки на груди, я выглянула в окно во двор, где в тени плесневела птичья кормушка.

– Мам, но он не такой. Он… щедрый. Он разумный. Он даже никогда не напивается на вечеринках. И, если что, это он заботится обо мне.

– Хорошо. Это очень хорошо, детка. Надеюсь, все так и останется.

Когда я не посмотрела на нее, мама кашлянула.

– Эй, а знаешь, как называют музыканта, у которого нет подружки?

– Как? – спросила я, глядя на нее искоса.

– Бездомный.

Я фыркнула и слегка засмеялась.

– Где ты такое услышала?

– От твоего папы, – засмеялась она в ответ.

– Ну никто же не совершенен, правда? – спросила я, предлагая мирную ветвь.

– Нет, наверно, никто, – согласилась мама, принимая ее. – Ганс кажется очень хорошим, детка. Если ты счастлива, то и я тоже.

Я улыбнулась, и тут из гостиной донеслись несколько первых нот «In-A-Gadda-Da-Vida» разогнанные усилителем.

– Да, мам. Я правда, правда счастлива.

15

Сентябрь 1999

– Эй, можно сделать потише? Я тут пытаюсь заниматься! – крикнула я, высунувшись из двери главной спальни.

Я торчала там уже несколько часов, сжигая калории, которых даже не поглощала, на супер-дупер беговой дорожке Оппенгеймеров, одновременно всматриваясь в размытые репродукции библейских картин в своем учебнике по истории искусств европейского Ренессанса.

– Чего? Погромче? – крикнул в ответ Трип из гостиной. – Хочешь, чтобы я добавил? – звуки видеоигры со стрелялками, в которую они там резались, стали еще громче, наполнив все пятьсот квадратных метров шумом воплей и стрельбы. Хотя это было лучше, чем звуки пыхтения и траханья, которые обычно наполняли пространство там, где Трипу попадал в руки телевизионный пульт.

Я было собралась выбежать и вырвать у него пульт, когда услышала, что Ганс сделал это вместо меня.

– Эй! – возмущенно воскликнул Трип, когда громкость наконец снизилась.

– Спасибо, милый! – пронесся по бесконечному дому мой голос.

– Не за что, детка, – отозвался Ганс.

– Отсоси мне, детка, – встрял Трип, после чего послышался звук, похожий на подзатыльник. – Ой! Это не так делается, ты, придурок! Дай я тебе покажу.

Я услышала, как заржали Бейкер и Кевин, а Ганс, выругавшись, уронил что-то тяжелое, пытаясь отбиться от приставаний Трипа. Улыбнувшись, я закрыла дверь и повернулась.

Великолепие комнаты ослепило меня, как солнечный удар, и я замерла на месте. Интересно, я смогу когда-нибудь к этому привыкнуть? Простор. Роскошь. Безупречно ровные следы пылесоса, оставленные домработницей на пушистом ковре цвета шампанского. Я уже больше месяца жила в этом дворце, но иногда мне приходилось замирать и физически щипать себя за руку.

Вот и сейчас, когда я стояла в главной спальне дома Оппенгеймеров с четырехметровым куполом потолка, подпираемым деревянными балками, развевающимися сшитыми вручную шторами, окаймляющими вид на закат на озере Ланье, у меня был этот «пожалуйста, пусть только это будет не сон» момент.

Мое ощущение, что я всего этого недостойна, только усилилось, когда я услышала звук открывающейся позади меня двери. Обернувшись, я увидела в дверном проеме прекрасного принца, который унес меня в этот роскошный замок. Он небрежно оперся рукой о косяк, отчего его черная майка слегка задралась. Между ней и ремнем в заклепках, удерживающим низко сидящие черные джинсы, проглядывала полоска загорелой кожи и накачанных мускулов – отчего у меня слегка захватило дыхание.

Мы с Гансом даже не обменялись ни словом. Просто стояли, заливаясь слюной друг по другу, пока наши зрачки не перестали расширяться.

Вдруг Ганс с усмешкой протянул мне свой телефон и сказал:

– Мама хочет с тобой поговорить.

– Твоя мама? – беззвучно выговорила я, чувствуя, как у меня забилось сердце. – У меня проблемы?

– Нет, – прошептал Ганс, прикрывая телефон свободной рукой. – Думаю, проблемы у меня.

Он снова сунул мне телефон. На этот раз я его взяла.

Прижав к уху маленькую черную штуку, я сморщилась и сказала самым бодрым своим голосом:

– Здравствуйте, миссис Оппенгеймер.

– Привет, Биби. Как дела, дорогая? – ее голос был теплым и легким, с отчетливым немецким акцентом. Она мне тут же понравилась.

– Отлично, спасибо. Как проходит ваша поездка?

– Отшень корошо. Мой муж – как это? – в полном фосторге. Нам фсе отшень нравится. Особенно Болшой Каньон.

– Я бы тоже хотела когда-нибудь его увидеть, – ответила я, пожимая плечами в сторону Ганса.

– Биби, мне кое в чем нужна твоя помошчь. Кажется, мой сын в этот месятц забыл заплатить взнос за дом и хозяйство. Как ты думаешь, ты сможешь помотчь ему в этом?

Подавив смешок, я взглянула на Ганса. Тот виновато улыбнулся.

– Конечно, миссис Оппенгеймер. Что мне надо сделать?

– О, спасибо. Зови меня Хельга.

Хельга объяснила мне, где найти ее чековую книжку, как заплатить взнос за дом и оплатить счета за электричество, газ, телевидение и телефон, рассказала, где какая еда, и даже поручила мне поливать ее цветы. Она не сказала, что мне можно водить ее новенький кабриолет БМВ Z3, но она и не сказала, что нельзя.

К тому моменту, как я повесила трубку, я уже стала почетным управляющим. И, что еще важнее, я стала личным героем Хельги Оппенгеймер.

– Блин, твоя мама теперь обожает меня, – похвалилась я, отключая телефон и возвращая его Гансу.

– Да я сам тебя обожаю, – ответил он, засовывая телефон в карман. – Ты закончила? Я соскучился. – И Ганс капризно оттопырил нижнюю губу.

– Я тоже соскучилась, – мне так хотелось схватить его за уши и вцеловать улыбку обратно на его жалобное лицо, но я должна была держаться. – Но у меня еще столько этих чертовых уроков. Прости, милый. Мне надо выучить художника, год создания и местонахождение еще пятидесяти картин, и все до завтра. А еще, – я подошла к огромной, вишневого дерева кровати Оппенгеймеров и взяла видеокассету, выпавшую из моего рюкзака, – мне надо посмотреть это кино для урока киноведения, а еще – как-то ухитриться успеть принять душ.

Я утомленно кинула кассету обратно на кровать, а Ганс пересек комнату и схватил меня в объятия.

– Я могу тебе как-то помочь? – спросил он, ставя подбородок мне на макушку.

– Правда? – пробормотала я ему в грудь, пока он гладил рукой мою спину. Теперь он делал это уверенным ровным движением, потому что знал, что я боюсь щекотки. – Я даже не представляю, с чего начать.

– А что, если мы сделаем все сразу?

– Что? Как это? – сделала я непонимающую гримасу.

Ганс мотнул головой в сторону выдающейся консоли красного дерева, стоящую в ногах кровати.

– Что, если я подключу видик в ванной? Тогда ты сможешь смотреть свое кино прямо там и одновременно мыться.

Я просияла от этой блестящей идеи.

– А я-то думала, что мальчики не способны к мультизадачности.

– У меня такой СДВГ, что я только мультизадачностью и занимаюсь, – рассмеялся Ганс.

– Я точно знаю, что так говорят, когда кто-то постоянно отвлекается посреди того, чем занимается…

– Ш-ш-ш, – Ганс прижал к моим губам мозолистый палец и прошептал: – Мультизадачность.

Черт, он был просто чудо.

Пока Ганс настраивал видик, я вышла на уже давно необходимый мне перекур. Когда я вернулась, с глазами, полными ужасов японского порно, которое смотрели в гостиной Трип, Бейкер и Кевин, сцена в ванной лишила меня дара речи. Это был уже не «пожалуйста, пусть только это будет не сон» момент. Это был полноценный «я умерла и попала в рай» момент. Я совсем не хотела умирать, но если умереть означает, что я могу забраться в эту освещенную свечами садовую ванну с этим татуированным, мускулистым бас-гитаристом, я бы отправилась на плаху вприпрыжку.

Ганс включил «Все говорят, что я тебя люблю» и повернулся ко мне. Но, едва он увидел мое выражение лица, его гордая улыбка померкла.

– Эй, что-то не так?

Сжав губы, я помотала головой, пытаясь показать ему, что все в порядке, но слезы, набегающие мне на глаза, говорили обратное.

– Детка, иди сюда, – голос Ганса был, как кожа, гладкий, теплый и крепкий. Раскрыв объятия, он сделал шаг в мою сторону.

Я изо всех сил прижалась к нему, стараясь пробиться в его поры каждой своей клеточкой. Так же, как и с домом, я часто думала, смогу ли когда-нибудь привыкнуть к тому чуду, которым был Ганс. Его забота и доброта постоянно застигали меня врасплох, на каждом шагу вскрывая плохо зажившие раны моего прошлого.

Я даже не понимала, что раньше никто не покупал мне цветы, пока не пришла однажды с работы и едва не споткнулась о букет красных роз, поджидавший меня в фойе. Мне и в голову не приходило, что никто никогда не приглашал меня на настоящие свидания, пока я не увидела Ганса возле туалета Стадиона Джорджии с плюшевым грузовиком. И вот сейчас, стоя возле джакузи, освещенного свечками и старым добрым фильмом Вуди Аллена, я поняла, что никогда раньше не встречалась с настоящей романтикой.

Я растратила себя на каких-то козлов, а теперь вот Гансу не осталось ничего, кроме пустой оболочки.

– Ты в порядке? – спросил он, целуя меня в спутанную, высветленную макушку.

Я кивнула ему в грудь.

– Хочешь об этом поговорить?

Всхлипнув, я помотала головой.

Ганс провел рукой – крепко, а не едва касаясь, – по моей спине.

– Хочешь залезть в ванну и сказать мне, кто из Черепашек Ниндзя расписал Сикстинскую Капеллу?

Слегка фыркнув, я ответила:

– Микеланджело.

– И он больше всех любил пиццу, да?

Я снова кивнула.

– Мне он нравится.

Я стиснула Ганса еще крепче.

– И мне тоже, – всхлипнула я в его майку. – Прости, что я такая стерва. Я просто… Я, блин, так сильно тебя люблю, что мне хочется плакать, а я вообще-то не плакса. – От смущения я рассмеялась и отпустила его, чтобы вытереть глаза свободной рукой.

– Я чувствую совершенно то же самое, – голос Ганса срывался от чувств. Он резко сглотнул, его кадык дернулся вверх и вниз по моей макушке, и он глубоко вздохнул. – Прошлой ночью, когда мы в подвале закончили репетировать, я пришел в спальню, а ты спала на моей стороне кровати. И я… я сам не знаю почему, но я сел рядом и расплакался.

– Боже мой, милый, – я поглядела на его суровое лицо, которое больше не скрывало внутренней нежности. – Почему ты не разбудил меня?

Покачав головой, он слегка улыбнулся.

– Нет. Ты была так прекрасна, такая крошечная в этой огромной кровати. Я не мог тебя разбудить. Я даже не мог все это осознать. Понимаешь? Что-то настолько совершенное лежит и ждет меня. Я чувствовал себя одновременно самым большим дерьмом и самым счастливым парнем на свете.

«Прекрасна».

«Совершенное».

«Счастливым».

Каждое его слово трепетало у меня в ушах, освещая самые темные, самые неприглядные уголки моего разума, и прилеплялось к моему сердцу, как пластырь, исцеляя меня изнутри. Я привстала на цыпочки, чтобы поцеловать источник этих слов, но натолкнулась на неожиданное препятствие.

Когда я опустила глаза на бугор, выросший между нами, а потом подняла их навстречу смущенным серо-голубым глазам, мое лицо просияло.

– Ганс! – хихикнула я, хлопая его по груди.

– Что? – отозвался он, сияя ямочками на щеках.

– У тебя эмоциональный подъем. Знаешь, как это круто?

Если бы его щеки не были покрыты трехдневной щетиной, я уверена, они бы вспыхнули.

– Не особо соответствует моменту, – хохотнул он, пока я расстегивала его ремень. Даже когда я встала на цыпочки, Гансу пришлось наклониться, чтобы поцеловать меня.

Расстегнув его штаны, я взяла в руки член и прошептала «я тебя люблю» прямо в раскрытые губы Ганса.

– Я тоже тебя люблю, детка, – прошептал он в ответ, а его член согласно набух у меня в руках.

Ганс слегка застонал, и я внезапно точно поняла, что могу для него сделать. Чем могу отплатить ему за все, что он для меня сделал.

Я опустилась на колени. Плитка пола была прохладной – на мне были только тоненькая маечка и трусы-боксеры Ганса, – но мягкий свет свечей, легкий флирт между Дрю Бэрримор и Эдвардом Нортоном, плоть на моем языке, все было теплым и бархатистым. Я не спешила, с абсолютной уверенностью зная – возможно, впервые в своей жизни, – что мне некуда больше спешить и меня не ждет ничего, что может быть лучше.

Я пришла.

Длинные жесткие пальцы зарылись в мои короткие волосы, пока я медленно воздавала хвалу мужеству Ганса своими губами. И руками. И языком.

– Черт, – выдохнул Ганс, стискивая мою голову. Его бедра начали слегка покачиваться, а все тело напряглось.

Я видела, что он сдерживается. Он хотел трахать меня в рот, но он был слишком большим, а я – слишком неопытной.

Ну, или он так думал.

Я схватила его руками за бедра и поглядела на него из-под ресниц. Ганс наблюдал за мной. Уже стемнело, и комната была погружена в темноту, но его глаза пылали, как два голубых огня. Я и забыла, как зловеще он выглядел, когда не улыбался. Как мощно. У Ганса была другая сторона, с которой я пока не была знакома; я это чувствовала.

Я взяла его в рот на всю длину, давая понять, что он может не сдерживаться. По моим рукам побежали мурашки.

Он не сломает меня.

«Он не будет меня ломать».

Ганс смотрел в мои налитые слезами глаза, проверяя мою решимость, перенимая контроль, направляя мои движения. Я вцепилась в его бедра, пока он вонзался в мой рот, с каждым разом немного глубже, с каждым выходом – немного дальше. Задыхаясь, я обхватила член правой рукой у основания, предлагая ему продолжать. Но едва я почувствовала, как он твердеет у меня в руке, Ганс отстранился.

– Черт, детка, – выдохнул он, проводя рукой по спутанным черным волосам. – Ты меня так угробишь.

Я улыбнулась распухшими губами. Его яростный член торчал из расстегнутых джинсов. Мы уставились друг на друга с расширенными глазами, вздымающимися телами, и тут оба, одновременно, посмотрели на ванну.

Сорвав одежду, мы с Гансом рухнули в воду, которая остыла до комнатной температуры. Одним нажатием кнопки он вызвал к жизни мощные струи, и тихая вода забурлила тысячами пузырей. Ганс сел, прислонившись спиной к дальней стороне овальной ванны, и вытянул свои длинные, мускулистые ноги. Я хотела оседлать его, но его руки на моих бедрах остановили меня.

– Нет, детка, не так. Повернись.

Мое сердце билось почти так же, как плотные струи воды вокруг нас, когда я сделала, что он сказал, поднялась и повернулась к нему спиной. Две руки взяли меня за голый зад, сжимая единственное мягкое место в моем организме. Я затаила дыхание, когда Ганс развел их в стороны, и изумленно ахнула, когда почувствовала между ними его язык, скользнувший по шву. Все началось спереди.

А закончилось сзади.

Когда он сделал так снова, у меня подогнулись коленки. Не прекращая, Ганс убрал одну руку, положил ее мне на изгиб спины и нажимал, пока я не наклонилась. Вцепившись руками в край ванной, я захныкала, но он не переставал терзать меня своим ртом. Для Ганса не существовало пределов. Он хотел меня всю, без остатка, и я была более чем готова отдать ему это.

Нежные, посасывающие движения сменились длинным, жадным лизанием.

Поглаживающие ладони – любопытными пальцами.

И эти пальцы наполнили меня, став скользкими.

Скользкие пальцы гладили те места, которых раньше никто даже не касался.

Теплый язык следовал за ними легкими касаниями.

Этот путь желания спустился вниз по моему бедру.

Мой рот наполнился слюной.

Что-то шершавое, как наждак, царапало мою чувствительную кожу.

Жадный язык нырнул туда, где я ждала его.

Большой палец Ганса, смазанный смесью его слюны и моей страсти, теребил мою выпуклость, пока он трахал меня языком. Выгнув спину, я вся дрожала, всей позой умоляя его о большем. Я даже не представляла, что мне может быть так хорошо. Так много ощущений сразу, и, когда Ганс дал мне то, чего я так хотела, когда он прижался к моему тесному входу и наполнил меня по-новому, все мое нутро свело судорогой.

У меня в горле зародился крик, но прежде, чем он вырвался из меня, Ганс вышел, обхватил мои бедра обеими руками и утянул меня к себе в бурлящую, пенную воду.

Прижав меня спиной к себе, Ганс поцеловал меня, погладил руками и тут же, не давая опомниться, вошел в меня снизу, наполнив своим невыносимо твердым стержнем.

Я тут же кончила. Мое нутро стиснуло и сжало его, пытаясь принять его во всей длине, но желая все больше и больше. Вцепившись в край ванной, я укусила его за губу, и ураган, круживший нас в своем танце, передался от меня Гансу. Когда буря во мне начала утихать, Ганс обхватил меня обеими руками, приподнял мои бедра и с криком и поцелуем наполнил меня до краев.

Когда мы спустились с небес на землю, из ванной выплеснулась вода, залив мой рюкзак.

Ганс обнимал меня, уткнувшись небритым подбородком мне в шею. Прижавшись щекой к его виску, я улыбалась, возможно, впервые в жизни совершенно довольная и умиротворенная. На светящемся экране люди плясали и пели, но я не обращала на них внимания. Я плавала в любовном пузыре только для нас двоих.

Пока он не лопнул.

Пока мрачные мысли не подкрались ко мне, как пауки, и не начали плести свою паутину сомнений в темных уголках моего разума.

«Ничто никогда не сравнится с этим. Ты это понимаешь?»

«Ты никогда не будешь счастливее, чем сейчас. А тебе всего-то семнадцать».

«Ты пропала».

«Ганс только что разрушил всю твою жизнь. Все оставшиеся восемьдесят три года. Напрочь».

«Вы вместе всего-то месяц, а ты уже не можешь без него жить».

«А что ты будешь делать, если он бросит тебя, как Рыцарь? Если изменит, как Харли?

«Да ты просто сдохнешь, вот что».

«Так что тебе предстоит жизнь в мучениях или смерть».

«Ну, поздравляю».

– Ганс?

– М-м-м-хм-м?

– Это было… Сильно. Невозможно. Душераздирающе. – Ну, в смысле, никто никогда… Так меня не любил. – Я… не могу потерять тебя.

– Я знаю, детка, – пробормотал Ганс в теплое место у меня за ухом, словно прочитал мои смятенные мысли. – Я знаю.

Мы нырнули глубже в пульсирующую, еле теплую воду. Сквозь шелест струй и удары собственного сердца я начала различать безошибочный звук дурного пения. Взглянув на мерцающий экран, я увидела Тима Рота, одетого, как оборванец, и поющего серенаду очень важной Дрю Бэрримор.

– Это что, чертов мюзикл? – вырвалось у меня.

Ганс фыркнул.

– Ты серьезно? Да он почти кончился.

– Тем хуже, – не сдавалась я.

– Ага. Он просто ужасен, – согласился Ганс.

– Надо включить его в гостиной и заставить Трипа просмотреть его задом наперед в качестве наказания за то жуткое порно, где кончали на лицо.

– О, черт! – захохотал Ганс. – Трип включил порно! Ты сможешь это пережить?

– Нет, у меня теперь травма, на хрен. И все, что я вижу, стоит закрыть глаза, это…

Подняв руку, Ганс прижал ее к моим губам.

– Ш-ш-ш. Теперь ты в безопасности.

Хихикнув, я поцеловала его мозолистую руку, чувствуя, как смысл этой фразы проникает мне в самые кости.

«Теперь ты в безопасности».

На какую-то секунду я почти поверила в это.

16

– Для жизни нам нужны овощи, милый. То есть буквально. Чтобы выжить.

Изучая продуктовую витрину, Ганс сморщил нос.

– Но они такие… овощеподобные…

Мы неделями жили на пицце и сосисках в тесте. Ну, по крайней мере, Ганс. Я-то жила на диетической коле, виски и сигаретах, как всегда.

– Выбери один овощ. И один фрукт.

– Еще и фрукт? – надулся Ганс. И, погрузившись в раздумья, рассеянно сунул левую руку в задний карман моих джинсов.

Мы никогда не переставали касаться друг друга. Если мы находились в одном квартале, мы всегда соприкасались.

Отвратительно.

Мы бродили в пестром, загадочном и чуждом мире свежей еды до тех пор, пока Ганс не выбрал наконец пакет мини-морковки и большую коробку нарезанного фруктового салата.

– Только не это, – сказала я, отбирая у него коробку и возвращая ее на полку.

Ганс недоуменно приподнял брови. Я указала ему на ценник.

– Двадцать баксов??? Серьезно? Я тоже всегда хотела эту нарезанную дрянь, но мама в жизни мне этого не покупала, потому что это обдираловка. Если ты хочешь фруктовый салат, я тебе сама его нарежу.

– Ты правда сделаешь мне фруктовый салат? – Ганс просиял и чмокнул меня в губы. – Ты меня действительно любишь.

– Может быть. А может, я просто хочу сэкономить и купить целый блок сигарет, раз уж мы здесь.

Ганс покосился на меня и подмигнул.

– А я-то думал, ты пытаешься позаботиться о моей жизни.

Я ухмыльнулась.

– Это называется баланс. Чтобы получить сигареты, нужно есть фрукты.

После того как я собрала в тележку все необходимое для того, чтобы спасти своего парня от истощения и авитаминоза, я вытащила ручку и список покупок и зачеркнула в нем «ПОЛЕЗНАЯ ДРЯНЬ».

Придерживая тележку за ручку, Ганс посмотрел на список через мое плечо. Подняв глаза, я уперлась взглядом прямо в глаза Графа Дракулы у него на плече. Мне не понравился этот злобный взгляд, так что я протянула руку и нарисовала графу усы.

– Эй, что Бела тебе сделал? – хохотнул Ганс, изучая мое произведение.

– Кто?

– Бела Лугоши, актер, который играл Дракулу.

– Ах, извини. Но ты ошибся. Есть только один подлинный Граф Дракула, и это Гэри Олдмен. А в версии Гэри Олдмена есть усы. Так что давай сюда руку. Ему надо еще и бородку дорисовать.

Я ухватила его за локоть, но Ганс другой рукой выхватил у меня ручку, спасая беднягу Белу от дальнейшего издевательства.

– Этот Дракула мне тоже нравился, но когда я был маленьким, это кино еще не вышло, – сказал Ганс, защищая свои предпочтения в боди-арте.

– И что? Когда ты делал тату, оно же уже было.

– Да, но дело не в этом, – сказал Ганс, когда я наконец убрала ручку и список и покатила тележку в отдел гастрономии. – Я придумал это тату, когда мне было, наверное, лет десять.

Я остановилась перед витриной с мясом и задрожала от холода.

– Хм, не то чтобы я осуждаю, но чем занимались твои родители, пока ты смотрел, – я оглядела его снизу вверх, – «Восставшего из Ада» и «Резню Бензопилой в Техасе»?

Я взяла пачку нарезанной индюшиной грудки. У меня был на нее скидочный купон. На пятьдесят центов. На сэкономленное можно было купить примерно две с половиной сигареты.

– Ссорились.

Я бросила мясо в тележку и посмотрела на Ганса.

– Когда они ссорились, я уходил наверх и смотрел там кино, – пояснил он.

Я вгляделась в его лицо, но его мрачные черты оставались спокойными.

Переведя взгляд на его руку, откуда на меня взирало одно искаженное, злобное лицо за другим, я спросила:

– Похоже, они часто ссорились, да?

Когда я снова перевела взгляд на его лицо, я словно посмотрела на шторм сквозь иллюминатор на корабле. Крошечный кусочек бушующего моря.

– Ну да, – сказал Ганс, встречая мой взгляд.

Я ощутила всплеск адреналина, мой инстинкт борись-или-беги снова поднял голову. Единственным человеком, обсуждавшим со мной свое травматичное прошлое, был Рыцарь, и справляться с ним в таком эмоционально неуравновешенном состоянии было все равно что заговаривать гремучую змею. Одно неверное движение, один неправильный ответ, один взгляд не туда – и он укусит.

Но этот взгляд не был змеиным; он был вменяемым. Он не прогонял меня, он был мне рад. Это был Ганс, мой Ганс, человек, носящий сердце на своем татуированном рукаве. Я могла больше не бояться. Мне просто нужно было это осознать.

– Значит, когда твои родители ссорились, ты убегал и смотрел ужастики? – спросила я, стараясь применить то немногое, что успела выучить на курсе межличностных коммуникаций.

«Обобщай. Оценивай. Слушай и кивай».

– Ну да, – говорил Ганс, хмуря брови и кусая ноготь на большом пальце. – Странно, да? Не знаю, почему я не смотрел те же мультики. Может, потому, что мне было страшно? Ну знаешь, типа, может, мой мозг как-то думал, что мне страшно из-за кино, а не потому, что папа там, внизу, крушит кулаками стены.

У меня заныло сердце при мысли о том, как напуганный малыш с большими глазами и спутанной копной волос прячется в своей комнате, заменяя один кошмар другим. Это было так нечестно. Ганс был добрейшим, самым любящим существом, какое я знала. Он заслуживал того, чтобы ему каждый вечер подтыкали одеяло и читали сказку. Он заслуживал объятий и утешений, типа – все эти монстры ненастоящие. А вместо этого он искал у монстров утешения.

Моя жалость, вскипев, перешла в ярость. Мысли заметались. Я представила, как крушу и ломаю все драгоценное дерьмо в их роскошном доме. Картины в рамах. Фарфоровые вазы. Тонкий фарфор на накрытом по всем правилам сервировки столе в столовой, который никто никогда в жизни не использовал. Я вообразила, как выхватываю телефон у Ганса из кармана, звоню им и говорю, что они дерьмо и не заслуживают такого сына.

«Стоп, Биби. Остановись. Кивай своей чертовой головой и анализируй чувства этого человека».

– Ничего странного, – сказала я, глотая свою ярость и ласково кладя руку на новые усы Белы Лугоши. – Я думаю, это как раз очень даже имеет смысл.

Одна из ямочек Ганса стала глубже, но он все еще не улыбался.

– И это сработало. После того как я пересмотрел все страшилки, которые только мог найти, я в какой-то день понял, что больше не боюсь. Мне было только двенадцать, но я уже был ростом почти с отца. Так что, вместо того чтобы прятаться в своей комнате, я решил, что наконец спущусь к ним и прекращу все это.

Сглотнув, Ганс уставился куда-то вдаль.

– Я спустился и увидел, как отец бьет маму по лицу. Я никогда раньше не видел, чтобы он ее бил, и… – он поглядел на меня. – Биби, она же крошечная. В ней и полутора метров нет. А отец – чертов злобный огромный немец. Не знаю. Во мне… что-то взорвалось. Я прыгнул на него, и мы начали буквально драться там, на полу, и чуть не поубивали друг друга, пока не приехала полиция и нас не растащили.

– О, господи, м-м-милый. Мне так ж-жаль, – я даже не заметила, что начала стучать зубами.

Ганс обхватил меня за плечи и свободной рукой выкатил тележку из мясного холодильника.

– Нет, ничего. Для мамы это стало последней каплей. Она дала ему провести ночь в каталажке и сказала, что он не сможет вернуться домой, пока не прекратит пить. Он все равно козел, и они с мамой часто ругаются, но все равно все стало гораздо лучше, чем было.

– Так вот почему ты сделал эти тату?

– Ага, – сказал Ганс, останавливаясь, чтобы взять пару десятков коричных «хрустиков» с полки с хлопьями. – У меня всегда была повышенная тревожность. В школе я вечно все забывал и путал, потому что у меня СДВГ, а потом я боялся, что сделает отец, когда узнает про мои отметки. Я даже риталин не мог принимать, потому что от него тревожность только увеличивалась. Единственное, что помогло мне справиться со страхами, когда я был маленьким, это кино, так что, как только мне исполнилось восемнадцать, я пошел в тату-салон «Терминус» и начал делать это тату, – он улыбнулся и поглядел на свою руку, – чтобы эти ребята всегда были со мной, куда бы я ни пошел… Может, это звучит безумно, но это, типа, меня исцелило. У меня уже больше года не было панических атак.

Я хотела кивнуть, подытожить и оценить, но не смогла. Я, на хрен, даже дышать не могла. Это у меня вот-вот могла начаться паническая атака, и все из-за трех простых слов.

Тату-салон «Терминус».

На меня обрушился поток воспоминаний. И все – про Рыцаря. Все – про боль. Его тату-кресло, где он трахал меня, делал мне пирсинг и тату, поил меня, спал со мной. Как оно выглядело, опрокинутое, с выдранной начинкой, когда Рыцарь изрезал его в клочья своим выкидным ножом в припадке посттравматического психоза. Пожарная лестница, на которой Рыцарь признался мне в любви – и с которой столкнул меня несколько месяцев спустя. Обои в туалете, разрисованные сисястыми голыми дьяволицами, из-за которых я вечно чувствовала себя неполноценной, пока писала или блевала, выпив лишнего на пустой желудок.

– Стоп, – я щелкнула пальцами и поморгала.

Ганс замер возле тележки и уставился на меня, держа в руке коробку кексов.

– Малыш, ты в порядке?

Я повернулась к нему, тяжело дыша и прислушиваясь к стуку пульса у себя в ушах. Я хотела рассказать Гансу, что со мной. Что я знаю, как это – любить того, кто нездоров и агрессивен. Кого-то, кто никогда не сможет стать таким, как ты хочешь, даже в свой самый лучший день. Но я не могла найти слов.

Ганс бросил коробку в тележку и, наклонившись, заглянул мне в глаза. Между бровями у него появилась глубокая складка, серо-голубые глаза всматривались в меня.

– Детка, поговори со мной.

Я хотела. Я хотела разделить с кем-нибудь свою травму так же легко, как Ганс только что разделил со мной свою. У меня было столько боли, которую я даже никогда не называла вслух, потому что всегда старалась защитить Рыцаря. Я боялась, что люди не поймут этого, подумают, что он был просто еще одним агрессивным придурком.

«А может, он таким и был?»

Едва я раскрыла рот, чтобы сказать хоть что-то, в моих ушах зазвучал девичий голос. Голос счастливой девушки. Девушки, которая знала дурацкое прозвище моего парня.

– О, господи! Боже мой! ГДЧ? Это ты?

Обернувшись, мы обнаружили грудастую брюнетку в красной коротенькой маечке и свободных джинсах, которая проталкивалась к нам с продуктовой корзинкой в руках. Она напомнила мне Красную Шапочку, блуждающую в лесу.

Только гораздо страшнее.

– Боже мой, это действительно ты! Я так и знала! – Красная Шапочка обхватила Ганса за шею и вдавила свои сиськи ему в грудь. Он хохотнул на ее восторг и осторожно похлопал ее по спине. Наконец отпустив его, она заверещала: «Я обожаю твою музыку! Я каждый месяц хожу в “Маскарад” и Табернакль, только чтобы посмотреть на вас!»

– Черт! – воскликнул Ганс, и в его глазах зажглась искра узнавания. – Да ты же в прошлый раз была на сцене в поцелуйном соревновании!

– Каждый месяц! Но Трип пока еще не выбрал меня, – надулась она. И тут ее взгляд упал на меня. – О боже! Я тебя помню! Ты та девушка, что всем показала!

«Если я еще раз услышу это “О боже”…»

Я улыбнулась сквозь стиснутые зубы.

– Ну да. Это я.

– Ты просто потрясная! – Красная Шапочка воздела ладонь в воздух.

«Черт возьми. Теперь я еще должна с ней бить по рукам».

Стараясь не закатывать глаза, я без энтузиазма хлопнула своей ладошкой по ее ладони.

Снова обернувшись к моему парню, Красная Шапочка сказала:

– А что ты тут делаешь? Ты где-то тут живешь? О боже! Мы соседи?

Ганс открыл рот, но я перебила его, прежде чем он успел выболтать этой случайной фанатке свой домашний адрес:

– Он тут записывает альбом. Тут живет его продюсер.

– О боже! Правда? Это потрясающе! Жду не дождусь услышать новый альбом!

– Спасибо, – сказал Ганс, искоса глядя на меня. – Он скоро выйдет.

– Боже мой! А можно получить автограф? – спросила Шапка, роясь в сумке в поисках ручки и бумаги.

В конце концов Гансу пришлось расписаться на обороте чека с бензозаправки, на салфетке из «Макдоналдса» и на обертке от жвачки, прежде чем Красная Шапочка наконец от него отстала. Но перед этим она еще раз заключила его в особо тесные объятия с прижиманиями.

Как только она ушла, нарочно раскачивая своими выпуклыми бедрами, Ганс подхватил меня и закружил вокруг себя. Мои взлетевшие в воздух ноги в бойцовских ботинках едва не сшибли всю полку с кексами.

Ганс был так искренне счастлив, что я больше не могла дуться. Его в первый раз узнали на публике. Это был очень важный момент. Если он хотел зарабатывать на жизнь музыкой, ему просто необходимо было иметь фанатов. Много.

Даже таких симпатичных, с сиськами и ограниченным словарем.

Когда он снова опустил меня на ноги, я улыбнулась, радуясь его восторгам. Радость Ганса была заразительной, и я вскоре обнаружила себя блуждающей с ним между полок в мечтах о классных вещах вроде своего агента, студий записи и концертных туров. Вся важность нашего предыдущего разговора полностью испарилась. Нахлынувший на меня кошмар тоже был позабыт.

По крайней мере, Гансом.

17

«Пузырь любви?»

«Кокон любви?»

«Саван любви. О-о-о, точно. Это звучит макабрически, прямо как песни “Фантомной Конечности”».

Я было открыла рот, чтобы сказать Гансу, в чем таком мы тут парим, но тут же захихикала, потому что забыла, что хотела сказать.

– Чего смеешься? – прошептал он мне на ухо, еле слышно из-за рева костра и шума остальных накурившихся гостей.

– Сама не знаю! – хихикнула я в ответ, зарываясь лицом в его шею, скрытую под мягким капюшоном. – Просто мне очень хорошо.

– И мне, – прошептал Ганс, поворачиваясь ко мне лицом. Его низкий голос отрезонировал во мне, и, когда его губы коснулись моих, окружающая нас невидимая пелена мягких, щекочущих, пульсирующих электрических импульсов стала вдесятеро плотнее.

Когда язык Ганса, скользнув по моим губам, проник в рот, мне показалось, что все волосы у меня на голове встали дыбом. В моей голове не было ни одной мысли. Остались только чувства, и все они казались страшно важными. Потрясающими. Симбиотическими.

Мы не смогли бы подняться из этого шезлонга, даже если бы захотели. Мы с Гансом срослись в единое существо с восемью конечностями. Этакое восьмилапое чудище. От шеи до колен мы стали единым организмом, и нам было совершенно насрать, кто мог нас увидеть в таком виде.

Но вдруг шаткая конструкция из нейлона и металла затряслась под нами, словно от землетрясения. Я вцепилась в куртку Ганса, и тут откуда-то над нами послышался хохот. Посмотрев вверх, я увидела Трипа. Ухватившись за спинку нашего кресла, он смотрел на нас зрачками размером с блюдце и ухмылялся, как Чеширский Кот.

– Давай, любовничек, время играть. Нам надо закончить дотемна, чтобы соседи снова не вызвали полицию. Суй член в штаны и давай, поднимай жопу, – Трип потрепал Ганса по голове и пошел в сторону патио Стивена, где их уже ждали Луис с Бейкером.

Я выпятила губу и посмотрела на Ганса.

– Нет, не уходи. Мы соединены навсегда.

Ганс улыбнулся, излучая теплый свет из своих расширенных джинсовых глаз.

– Навсегда, – прошептал он мне в губы.

– Навсегда, – просияла я в ответ.

– Ганзель Гретель Оппенгеймер! Тащи сюда свою сексуальную задницу!

– Мне надо идти, детка.

– Постой. Разве ты можешь играть на экстази? – я посмотрела туда, где он должен был стоять, справа от микрофона Трипа.

– Еще как. Это потрясно. Я могу вообще ни о чем не думать. Я только играю.

– Ладно. Наверно, тебе надо идти, – надулась я. – Но я буду скучать.

– А я еще больше.

– Засранец, не заставляй меня тащить тебя!

Поднявшись, Ганс опустил меня в опустевшее кресло у огня, которое мы так хорошо делили на двоих. Этим летом Стивен пытался построить у себя во дворе площадку для скейта, но что-то пошло не так. Очевидно, для хорошей площадки нужно что-то большее, чем чертова куча досок и несколько гвоздей. Так что, несколько раз отбив себе задницу, Стивен разозлился, разломал все это и устроил костер.

Не слишком по-взрослому, зато отличный повод для вечеринки.

Дева-Гот подволокла свой шезлонг поближе к моему.

– Вы двое такие милые, – как всегда, напрямую заявила она.

– Ты тоже дико милая, – сказала я, дергая ее за длинную косичку, как у Венсдей Адамс.

Дева-Гот закатила глаза, но я видела, что она готова улыбнуться.

– Он всегда такой милый, да? – спросила она, глядя, как ребята налаживают инструменты.

– М-м-м-м-хм-м-м, – мечтательно промычала я. – Всегда.

– Боже мой, так это первый раз, что вы с ним вдвоем накатили?

– М-м-м-м-м-хм-м, – снова промычала я, улыбаясь своему любимому через лужайку.

– Ты, на хрен, такая счастливая, – пожаловалась Дева-Гот, кладя голову мне на плечо. Я почувствовала, как скрипят ее зубы. – А Стивен такой козел. Иногда экстази – единственное, что удерживает меня, чтобы не оторвать ему член и не вышвырнуть из окна машины.

Я рассмеялась немного сильней, чем нужно, и прижалась к ней головой. Было так здорово снова поговорить с ней. По-моему, это была самая долгая наша беседа с тех пор, как она начала встречаться со Стивеном.

– А где он? – спросила я. – Вы же обычно всегда вместе.

– Он в доме, готовит Мэдди ужин.

– А Мэдди тут? – поднявшись, я посмотрела на Викторию.

– Ага. Эта шлюха, ее мать, час назад привезла ее без всякого предупреждения.

– Я что, сижу тут в отключке уже час?

Дева-Гот приподнялась и расхохоталась – ну насколько позволяла ее сухая, апатичная манера.

– Да ты в отключке уже, типа, часа два.

– Что, правда? Так вот почему мне так хочется писать, – захихикала я.

– Иди писай. И захвати мне пиво на обратном пути.

Кивнув, я чмокнула ее в бледную щеку. Потом поднялась на ватные ноги и, пошатываясь, побрела к дому. Группа настраивала инструменты, так что я беззвучно сказала Гансу, что иду в туалет и надеюсь вернуться к началу первой песни.

Он прислонил руку к уху и так же беззвучно ответил: «Что? Я тебя не слышу».

И мы оба рассмеялись, как идиоты.

Когда я через заднюю дверь зашла в кухню, я словно за одну секунду рухнула из рая в самые глубины ада. Кто-то плакал. Кто-то орал. Что-то пролетело над моей головой и разбилось об стену.

Рядом с кухонным столом стояла маленькая девочка в ярко-рыжих кудряшках. Ее руки были сложены на груди, а рукава и штанины кончались сантиметров на пять выше, чем надо.

– Я хочу домой!

– Ты дома! – заорал на нее Стивен, швыряя на кухонный стол пустую пивную бутылку. От этого движения он слегка покачнулся.

– Я не хочу к тебе! Я хочу к маме!

– Ну и зря, потому что твоя мамочка не желает…

– Привет, Мэдди, – перебила я, еще не зная, что собираюсь сказать. – Я так рада тебя видеть! Мне так нравится твоя комната! Пойдем, посмотрим ее?

Мэдди и Стивен обернулись ко мне, все еще пылая гневом от того, что успели наговорить друг другу.

Я стала медленно приближаться к Мэдди, словно она была диким зверьком.

– Покажешь, кто из Маленьких Пони твой любимый?

Фыркнув, Мэдди поглядела на отца.

– Я вообще бойше не юбйю Маеньких Пони.

– Правда? – спросила я, становясь между ней и Стивеном. Присев на корточки, чтобы быть с ней наравне, я спросила: – А в кого же ты теперь играешь?

Золотисто-карие глаза Мэдди уставились на меня.

– Губка Боб Квадйятные Штаны, – заявила она так нахально, как только могла.

– О, а я еще не видела это кино. Оно совсем новое, да?

За моей спиной приоткрылась задняя дверь, и оттуда донеслись первые ноты песни «Смертельный Перестук» – быстрый перебор, треш-металл. Мэдди проводила отца взглядом, после чего, когда за ним захлопнулась дверь, снова поглядела на меня. Ее взгляд смягчился, а плечи слегка расслабились.

– Да, новое. Очень смешное. Губка Боб вивет в ананасе в самом мойе.

– Правда? Как здорово! – я оперлась рукой об пол, потому что комната начала вертеться. В животе у меня забурчало, а рот наполнился слюной.

«Нет, нет, нет. Мне нельзя блевать. Надо поесть. Еда всегда помогает».

– Мэдди, детка, а что папа приготовил тебе на ужин?

– Хойодные паскетти. Я ненавийу паскетти.

«Ну да. Судя по тому, как они свисают теперь со стены».

Я на карачках перебралась к холодильнику и открыла его. Бутылки с соусами, коробки китайской еды навынос, просроченное молоко и семь банок дешевого пива.

«Офигенно».

– Я йубйю тост.

Я повернулась и поглядела на Мэдди, которая сосала край рукава.

– С сыйом.

– Детка, да у тебя отличный вкус.

Когда мы с Мэдди доели наш деликатесный тост с сыром, Мэдди вытащила из принтера Стивена всю бумагу, чтобы мы нарисовали «Губку Боба Квадйятные Штаны» и повесили в ее комнате.

Чтобы дотянуться до стола, она села ко мне на колени, и этот любовный пузырь/кокон/саван, в котором были мы с Гансом, втянул в себя Мэдди. Я полюбила ее. Я полюбила ее прямой характер, и ее прелестную беззубую улыбку, и пухлые маленькие ладошки. Мне хотелось попросить Ганса забрать ее к нам домой. С такими рыжими волосами никто даже не догадается, что она не моя, ну, за исключением того, что у меня биологически не может быть четырехлетнего ребенка.

«Подумаешь, глупые детали».

Как раз когда я заканчивала рисовать ананас, я услыхала, как открылась и закрылась дверь. Из гостиной в кухню вошел парень, которого я раньше не видела. Он сел рядом с Мэдди.

– Как дела, малышка? – спросил он, поднимая кулак.

– Дядя Джейсон! – обрадованно заверещала Мэдди, стукая по его руке своим крошечным сжатым кулачком.

Это был интересный чувак. Я была под таким кайфом, что могла буквально видеть ауры других людей, и у него она была расслабленной, крутой, хитрой и чужой. У него была симпатичная улыбка, и, если бы не стрижка и одежда как у папенькиного сынка, я бы подумала, что он классный.

Могу только представить, что он подумал обо мне. Наверняка моя аура отчаянно мигала желтым, как предупредительный сигнал, визжа: «Сорокакилограммовая дебилка под кайфом, которой нельзя доверять даже рыбку в аквариуме, не говоря о ребенке».

Мистер Стрижка протянул мне правую руку.

– Привет. Я – Джейсон.

«Он еще и руки пожимает? Ну кто сейчас пожимает руки?»

– Я поняла, – улыбнулась я в ответ, пожимая его руку. – А я – Биби.

Он был достаточно вежлив, чтобы не вскрикнуть, как большинство, какие у меня холодные руки. И не придал большого значения тому, что у меня зрачки были размером с пятаки.

Я решила, что он мне нравится.

– Ты брат Стивена? – спросила я, прищурившись, но все равно не заметив никакого сходства.

– Нет, – Джейсон покосился на Мэдди. Она мурлыкала мелодию из «Губка Боб Квадратные Штаны» и яростно раскрашивала ананас. Понизив голос, Джейсон подмигнул и сказал: – Я его дилер.

Я заржала.

– И она зовет тебя дядя Джейсон? Без обид, но это охренеть можно, – я тут же хлопнула себя по губам и поглядела на Мэдди, чтобы убедиться, что она не слушает. – Очень странно.

Джейсон рассмеялся.

– Я тут часто бываю. Мы с Мэдди всегда болтаем о том о сем, когда я захожу, да, Мэдс?

Мэдди кивнула, продолжая старательно раскрашивать, и высунула набок розовый язычок.

– А ты точно дилер? Ты больше похож на… – я оценивающе наклонила голову набок, а потом махнула маркером в его сторону, – на брокера.

Джейсон снова рассмеялся, приоткрыв красивые зубы.

– Ох, – и он прижал руки к сердцу.

– В хорошем смысле! – поправилась я и, извиняясь, взмахнула руками.

Джейсон встал, подошел к холодильнику и взял себе пива.

– Это классно. Так-то я занимаюсь корпоративным веб-дизайном и IT-поддержкой. Я хочу через несколько лет открыть собственную компанию, а это делаю, чтобы собрать начальный капитал для своего стартапа.

– А, ну да, это как я хотела несколько лет поработать стриптизершей, чтобы заплатить за университет.

Джейсон, делавший глоток пива, фыркнул.

– А ты клевая, – наклонив в мою сторону горлышко бутылки, он спросил: – Как тебе зашли эти колеса?

«Черт. Он увидел, что я на колесах. Неужели настолько видно?»

– Кхм… Отлично.

– Вот и хорошо. Это как раз мои. Очевидно, сегодня на них большой спрос, потому что Стивен попросил меня пополнить запасы, – Джейсон вытащил из кармана штанов пластиковый пакетик с маленькими белыми таблетками.

– Ты сам их делаешь?

– Нет, я только их продаю, – сказал он, убирая пакетик обратно. – Но я хочу знать, что они хороши, понимаешь? Мне нравится, когда мои клиенты довольны.

– Ну, я, бли… вполне довольна, – я повернулась к Мэдди, но обнаружила, что она спит, положив голову на стол. Солнце на улице практически зашло, и это означало, что уже почти девять. Засмеявшись, я повернулась к Джейсону. – Похоже, мы ее уморили со скуки.

– Тебе помочь с ней? – спросил он, кивая на сонного ребенка у меня на коленях.

– Нет, я справлюсь, – я подхватила Мэдди под мышки и отодвинула стул, но от этого она едва не упала, лишившись опоры в виде стола.

Хихикнув, Джейсон подошел к нам, поставил пиво на стол, поднял Мэдди, как будто она не весила ничего, и отнес ее в комнату.

Я включила ночник возле кровати и стала развязывать тугие шнурки.

– А почему ты никогда не бываешь у Стивена на вечеринках? – спросила я, снимая первую потрепанную кроссовку.

– О, потому что у меня кончились черная помада и лак. А еще потому, что не хочу.

Я рассмеялась и сняла вторую кроссовку.

– Ну да, это и не моя тусовка, но Дева-Г… – в смысле, Виктория, – она моя подруга, а мой парень играет в группе, так что… я тут.

Я расстегнула грязную розовую кофточку Мэдди и умудрилась снять ее, не вывихнув ей плечо. Надеюсь. Накрыв ее одеялом с Маленькими Пони, я улыбнулась, вспомнив, как сама проснулась под этим самым одеялом рядом с Гансом. Было так странно, что это случилось всего два месяца назад. Мне казалось, я знаю его всю жизнь. Мне не терпелось выйти из дома, забраться к нему на колени, обнимать, целовать и шептать ему милые глупости до тех пор, пока наши тела не исчезнут и не возродятся заново.

С аурой самых розовых оттенков я погасила ночник и тут же больно впаялась в изножье кровати.

– Бли-и-ин! – завопила я, хватаясь за колено.

Джейсон, стоя в проеме, засмеялся, глядя, как я скачу, потирая свежий ушиб.

– Да иди ты! – рявкнула я сквозь стиснутые зубы, хромая мимо него по коридору. – Это все твои мерзкие наркотики.

– Я передам ваши жалобы в отдел работы с клиентами, – хихикнул он, подхватывая меня под локоть, чтобы поддержать.

У меня никогда не было ни брата, ни сестры, но в тот момент мне показалось, что они есть. Я вообще хотела только зайти в дом пописать, но каким-то образом успела совершенно сродниться с двумя незнакомыми до сих пор людьми.

Перед тем как выйти на улицу, Джейсон вручил мне изящную карточку, которую достал из кармана.

– Вот, по субботам я приглашаю к себе народ посмотреть футбол и «Клан Сопрано». Как правило, это на весь день. Хочешь, приходи со своим парнем.

Я взяла карточку и прочитала ее. «Джейсон Прист. Специалист по информационным технологиям. 770-555-8370». Серо-стальная, с белым шрифтом. Очень элегантно.

Уже положив руку на дверную ручку, я сказала:

– Один вопрос: надо ли надевать на это дело парадные штаны?

– Обычных достаточно, – улыбнулся Джейсон.

Выйти из дома во двор – все равно что снова перейти из рая в ад; только на сей раз ад был снаружи, в виде пламени. Группа закончила выступление, солнце совсем зашло, и все вокруг так или иначе тусили вокруг костра. Костер был в высоту метра три, его пламя касалось сухих листьев на рано пожелтевших деревьях. Кто-то размахивал в воздухе пылающими ветками, как факелами, а Стивен стоял – босиком – на краю кострища с раскаленными углями.

– Блин!

– Давай, мужик!

– Сделай это!

– Ну! Ну! Ну! Ну!

Группа поддержки Стивена состояла в основном из парней «Фантомной Конечности», десятка местных завсегдатаев с черной помадой, имен которых я никогда не могла запомнить, и Девы-Гота, которая тоже была босиком и рвалась в бой.

Прежде чем я успела схватить садовый шланг, Стивен, словно оборотень, взвыл на луну и шагнул вперед. Схватив Джейсона за руку, я в ужасе смотрела, как его ноги одна за другой поднимались и опускались прямо в оранжевые пылающие угли. Я приготовилась бежать обратно в дом вызывать скорую, но, к моему потрясению, Стивен был в полном порядке. Он, конечно, приплясывал и тер ноги о траву, но ноги у него были на месте, и он не визжал от боли, так что все было нормально.

Зато визжали все остальные. Черт возьми. Хождение по горячим углям оказалось прекрасным развлечением для толпы.

Особенно если толпа под кайфом от экстази.

Выпустив Джейсона, я прижала руки ко рту.

– Ты видел эту фигню?

Джейсон поглядел на меня широко раскрытыми глазами.

– Я тоже так могу!

– Нет! Что?

Допив пиво, Джейсон скинул туфли, тут же снял носки и пошел становиться в очередь.

«Чертовы мужики. Вечно готовы на что угодно, лишь бы доказать, какие у них яйца».

Кстати, о мужиках, в этой толпе точно был один, которому не надо было ничего никому доказывать. Когда ты самый высокий, самый красивый парень на вечеринке, а твоя кличка напрямую говорит о твоем большом члене, ты автоматически перестаешь участвовать в соревнованиях, кто дальше нассыт.

Я вгляделась в толпу вокруг костра, ища там красивую черноволосую голову, торчащую над остальными, но не увидела ее. Я оглядела все вокруг. Нет. Ганса не было.

Потом я его отыскала. Он сидел в шезлонге, в нашем шезлонге, но не один. Перед ним стояла девица с копной кудрявых волос и размахивала руками, пытаясь привлечь его внимание. Но Ганс не поддавался, потому что в этот момент все его внимание было сосредоточено на мне.

Глядя на него, я почувствовала, как меня всю, до кончиков пальцев, охватывает тепло. Ганс в своих выцветших черных джинсах, черных кедах, черной толстовке с эмблемой «Фантомной Конечности» (которую я мечтала у него спереть) и черными волосами казался тенью, но его аура была алой, алой, алой.

«Как его бас-гитара, – подумала я, идя к нему через двор. – Как розы, которые он мне дарит. Как его сердце».

Но, подойдя поближе, я вдруг поняла, что аура Ганса была алой вовсе не от романтики.

Она была алой от ярости.

Он излучал ярость с каждым вздохом, как пламя, пылающее у него за спиной. Приблизившись, я замедлила шаг. Все мои чувства резко обострились. Что я пропустила? Что не так? Как же меня бесило, что мозг не может работать в полную мощность. Как жаль, что у Джейсона в запасе не было таблетки, которая быстро сделала бы меня трезвой, чтобы я могла лучше оценить ситуацию.

– Привет, милый. Как ты? – спросила я, перебегая глазами с Ганса на девицу с этой убогой копной.

Это она его огорчила? Она тоже казалась расстроенной, черные губы опущены в грустной гримасе, так что вряд ли.

Свет костра падал на Ганса сзади, но света, который шел из дома, хватило, чтобы я сумела разглядеть, как шевелятся его скулы, когда он сжимает зубы.

– Ты все пропустила! – рявкнул он.

– Что пропустила?

Ганс резко поднялся, отчего шаткий шезлонг, в котором он сидел, полетел вверх тормашками, и выбросил руку в сторону патио.

– Весь чертов концерт.

Когда смысл его слов проник в мой мозг, у меня сжалось сердце.

Он злился из-за меня.

Пока я пыталась снова обрести дыхание, кудрявая девица грациозно удалилась на цыпочках. Мне даже и в голову не приходило, что Ганс может ждать меня. От мысли о том, что он весь концерт смотрит в зал в поисках меня, мне стало тошно.

– Ганс…

– Ты не явилась даже на одну песню, – сквозь ярость прорывалась боль, и под конец его голос слегка задрожал.

– Я очень извиняюсь. Я там возилась с Мэдди. Когда я зашла…

– Мэдди? Так вот с кем ты там была? Потому что я видел, с кем ты вышла, и это была вовсе не четырехлетняя девочка.

У меня закружилась голова. В моем бедном мозгу металось так много мыслей, но я не могла поймать и ухватить их поодиночке. Я сцапала сразу четыре и вывалила их все вместе, не успев толком сформулировать ни одной.

– Ганс, пожалуйста… Это не то… Мэдди была… Я не была…

– Кто он? – спросил Ганс, испепеляя меня взглядом из тьмы.

– Кто?

– Тот хрен, на котором ты висела, когда вы вышли из дома? – Ганс снова указал в сторону патио.

Я закрыла глаза, чтобы не смотреть ему в лицо. Я никогда больше не хотела этого видеть. Обвинения. Ярость. Мы с Гансом были одно, так было с самой первой встречи, а наркотики только усилили эту связь. Когда он был счастлив, я была в эйфории. Когда ему было больно, я была в агонии.

Я не могла размышлять среди этого пылающего ада, на фоне этих двух десятков гуляющих по углям, размахивающих факелами и визжащих готов. Они отвлекали все мое внимание. Я зажмурилась еще крепче, зажала уши руками и раздраженно замотала головой. Сосредоточившись на словах, мельтешащих у меня в голове, я быстро выплюнула их, прежде чем меня могло бы отвлечь что-то еще.

– Прости! Я под кайфом, ясно? Я заботилась о Мэдди, и я не думала, что ты заметишь, что меня нет во всей этой толпе. Джейсон – просто знакомый. Он позвал нас смотреть «Сопрано». Он сказал, нам надо будет надеть штаны. Я вообще не знаю, какие штаны! А теперь ты злишься, а все вокруг ходят по углям, а я не знаю, что, на хрен, произошло, но я хочу, чтобы мы снова были счастливы.

Я слышала, что Ганс что-то говорит, но не разбирала слов, потому что у меня были зажаты уши, а вокруг было страшно шумно. Я почувствовала, как его сильные пальцы мягко охватили мои запястья и медленно отвели мои руки от головы. Я неохотно открыла глаза, и в меня снова ворвались визг, крики, музыка, смех, треск и вой пламени. Ганс сидел передо мной на корточках, его зрачки были как два чернильных океана, полных сожаления.

– Перестань. Извини меня, ладно? Я просто… сорвался. Когда ты ушла… Меня охватило это ужасное чувство. Как будто страх. Мне казалось, все смеются над моей игрой. А тебя нигде не было. И я стал бояться, что с тобой что-то случилось, но не мог пойти искать тебя, потому что торчал на этой сцене, играя для людей, которые мне даже не нравятся. Которые надо мной смеются. И я так, на хрен, разозлился, мне хотелось разбить им всем морды своей гитарой.

Я обхватила Ганса за шею и расхохоталась.

– Что? – спросил он.

– Ты хотел разбить им морды?

– Господи, да. Я был так зол, прямо до паранойи.

– У тебя в голове все наоборот, – захихикала я. – Ты пьешь кофе, чтобы успокоиться, ты лучше сосредотачиваешься под кайфом, и ты единственный из моих знакомых, кто всех ненавидит, приняв экстази.

Ухмыльнувшись, Ганс прижался лбом к моему лбу.

– Я не ненавижу тебя.

Что-то изменилось в атмосфере вокруг нас. Молекулы ускорились. Частицы заметались.

– Не-е-ет? – пропела я.

Ганс покачал головой, заставляя меня поворачиваться вслед за ним.

– Я тебя боготворю.

Мое тело расплавилось и стекло на землю, оставив у Ганса в руках лишь мою душу.

Душу и губы.

Я сцеловала с него всю темноту. Все сомнения и страхи. Я целовала его до тех пор, пока не перестала различать, где кончается он и начинаюсь я. Я целовала его, пока не почувствовала, как краешки его губ подымаются вверх. И когда я поняла, что он вернулся, я взяла его за руку и повела в постель.

18

– Черт, – прошептала я, закрывая дверь в комнату Мэдди так тихо, как только была способна в своем состоянии. – Нам негде ночевать.

Ганс снова притянул меня к себе.

– У нас есть целый дом на озере, чтобы ночевать.

– А ты сможешь вести машину? – я знала, что не смогу. Я едва могла уловить следующую собственную мысль, не говоря уж о том, чтобы ехать в темноте домой.

– Думаю, да.

«Ну и нормально, как по мне».

Мы с Гансом ушли, не прощаясь, и поехали домой, не разъединяя рук на переключателе коробки передач. В машине было так хорошо. Тихо. Уютно. Она пахла кожей и сигаретами с ментолом. Тепло прогревало мне кости. Приборная доска светилась ласковым синим светом. А не таким ярким и мигающим, как полицейская машина, пожарный грузовик и скорая помощь, которые промчались мимо нас, когда мы выезжали из квартала Стивена.

Я еще смутно подумала, не едут ли все они к Стивену, но эта мысль куда-то уплыла вместе с первыми нотами музыки, которая раздалась из динамиков нашей машины. Мотор БМВ был таким тихим, а ход таким плавным, что мне казалось, будто мы плывем над дорогой. Ганс, казалось, вел под кайфом даже лучше, чем на трезвую голову, – еще одно доказательство, что у него в мозгах все было наоборот; и я улыбнулась, думая, какая же он удивительная, волшебная снежинка. Даже его внешность – темная, суровая, угрожающая – была полной противоположностью душе, заключенной внутри нее.

Когда, выглянув в окно, я увидела под собой бесконечные метры воды вместо привычной стены тридцатиметровых строевых сосен, я поняла, что мы почти дома. Чтобы попасть во владения Оппенгеймеров, надо было пересечь озеро по плотине гидроэлектростанции. Этот участок дороги всегда нервировал меня, потому что на нем машину отделяла от озера лишь тоненькая полоска травы и простые перила – довольно призрачная защита от верной смерти. Но Ганс, естественно, выбрал именно это место, чтобы остановиться и насладиться видом.

Когда он притормозил и съехал на травяную обочину, я запаниковала, думая, что мы прокололи шину, но Ганс не казался ни расстроенным, ни обеспокоенным. Он не стал вызывать аварийку и не полез за домкратом, а опустил все четыре окна и сделал музыку погромче.

– Вылезай, – ухмыльнулся он, стискивая мне бедро и выскакивая из машины.

Я последовала за ним, не задавая вопросов, влекомая пульсирующим светом, идущим от его тела. Энергетическое поле Ганса больше не было алым, алым, алым. Оно было розовым, розовым, розовым. Мне хотелось до него дотронуться. Запустить в него пальцы и посмотреть, растает ли оно, как пар, или замерцает, как голограмма.

Ганс перелез через металлические перила, отчего у меня захватило дыхание, повернулся и протянул руки, чтобы помочь мне. Забыв о страхе, я схватилась за его светящиеся руки и загляделась на слабое розовое свечение, окружавшее и мои руки.

Мы совпали.

Мы совпадали.

– Слушай, – сказал Ганс, когда я уселась на перила рядом с ним. Он обнял меня за плечи и поцеловал мою взлохмаченную макушку, а в машине как раз заиграла очередная песня.

Ганс велел мне слушать, но я была слишком занята тем, что восхищалась видом, чтобы что-то услышать. Поверхность озера выглядела так, словно кто-то взял ночное звездное небо и расстелил перед нами, как одеяло для пикника. Миллион хрустальных сверкающих точек мерцал и парил под нами, а еще миллион наполнял воздух прямо на расстоянии вытянутой руки.

– Слышишь? – спросил Ганс. – Первая звезда, что видишь, может ею не быть, – я непонимающе моргнула, но потом сообразила, что он повторяет строчку из песни. – Как ты думаешь, что это означает?

Мне так нравились эти его внезапные вопросы. В этом было что-то интимное.

«Что у тебя в голове? Могу я это увидеть? Покажешь свою голову, если я покажу тебе мою?»

– Не знаю, – сказала я, переплетая с ним пальцы и глядя, как усиливается розовое свечение там, где наши руки соприкасались. – Но это правильно. Обычно первая звезда, которую видишь, это спутник или самолет. А сегодня я вообще не видела звезд, пока не увидела, как они отражаются в воде, так что, наверное, эти звезды тоже не настоящие звезды, – я посмотрела в поблескивающее черное пространство перед нами, стараясь вдохнуть его. – Как будто перед нами два неба, да?

Ганс кивнул, погладив мою руку большим пальцем. Я улыбнулась, вспоминая, как всего каких-то пару месяцев назад этот простой жест заставлял мое сердце стучать, а колени – подгибаться.

– Я знаю, что это значит, – сказал Ганс, глядя на меня глазами черными, как озеро внизу. – Это ты – та первая звезда, что я вижу. Я увидел тебя раньше, чем звезды в небе.

Я с трудом могла различить в темноте черты его лица, но поцеловала первое, что увидела. Кажется, это был подбородок. А потом? Нос?

– Я просто уверена, что это ты звезда наших отношений, ГДЧ, – поддразнила я, целуя его в губы.

– Ты не права, – прошептал Ганс в мой рот, проводя языком по краешку моей верхней губы. – Ты ужасно не права.

Когда он поцеловал меня, мои веки изнутри засветились ярко-розовым светом. Как будто я зажглась, а мои кости превратились в неоновые трубки.

Я вскочила, игнорируя опасность того, что черное зеркало внизу поглотит меня, сделай я один неверный шаг, и забралась на колени моего прекрасного мальчика-наоборот.

Я верила, что он удержит меня, а он верил, что я не брошу его.

Мы целовались медленно и глубоко, как будто за нами не было ничего, а перед нами – целая вечность. Но Ганс не был таким уж терпеливым. Держа меня одной рукой за талию, он начал где-то шарить второй. Он расстегнул мою куртку, всю покрытую наклейками с панк-рок-группами, которые я больше не слушала, и сдернул хлопковый покров с моих плеч. Я вытащила руки из рукавов, одну за другой, и только ахнула, когда порыв ветра надул ее, как парус, и унес вдаль. Пуф-ф. Вся моя прежняя жизнь, моя школьная личность, мой облик… ушли в небытие.

И я не жалела ни секунды.

Когда холодный ночной воздух окутал мою кожу в веснушках, я задрожала, но Ганс тут же согрел меня своим горячим дыханием. Он покрывал поцелуями каждое пятнышко, а его рука продолжала свой путь. Пальцы скользнули под бретельки лифчика и маечки и стянули их вниз, сперва с левого, потом с правого плеча. Я откинула голову, а Ганс целовал мне ключицы. Мои глаза нашли в небе самое яркое пятнышко, и я улыбнулась, поняв, что оно движется.

«Первая звезда, что видишь, может ею не быть».

Лифчик под собственным весом сполз мне на талию, и соски немедленно отвердели под тонкой тканью маечки. Блуждающая рука Ганса тут же воспользовалась этим, накрыв их сквозь ткань, а мои бедра, прекратив борьбу, начали ерзать по нему кругами.

– Слушай, – снова сказал он, возвращая руку мне на спину.

Держа меня обеими руками, он откинул меня назад и начал целовать от шеи вниз. Я напряглась, зажмурив глаза и вцепившись в его свитер, но, почувствовав на своем соске теплые, влажные губы, сдалась и расслабилась. Открыв глаза, я смотрела на летящий спутник и слушала, как Джим Эдкинс пел о ночной езде и любви под лунным светом.

Казалось, вся вселенная, сговорившись, специально подстроила этот момент. Небо разогнало облака и добавило блеска звездам, чтобы сманить Ганса с дороги. Джимми нашептал нам в уши, что надо послушаться этого порыва. А все боги остановили движение по плотине, чтобы никто не помешал нам выполнять указания.

Я встала на ноги и поглядела в глаза своей родственной душе. Наши руки одновременно схватились за пряжки ремней друг друга. Мы двигались точно в унисон, как будто музыка была нашим кукловодом, а звезды в воде под нами – нашей аудиторией. Нагнувшись вперед, я поцеловала Ганса, наши языки сплелись в скользящей синхронности, и мы расстегнули джинсы друг на друге. Я стянула свои ниже задницы, а Ганс просто выпустил себя наружу. Не прерывая поцелуй, я повернулась к отраженному небу и только ахнула, когда Ганс, обеими руками раздвинув мне ноги, до упора насадил меня на себя, наполняя сантиметр за сантиметром эйфорией.

Когда мы наконец соединились воедино этим единственным известным нам способом, Ганс обхватил меня за талию своими сильными, теплыми руками, опустил подбородок мне на плечо и вздохнул. Ветерок холодил мои открытые места, где были его губы, отчего мои соски снова напряглись под тонкой тканью. Я вращала бедрами, отзываясь тихим постаныванием на фрикции внутри меня. Шум воды и ветра подхватывал мои стоны и уносил прочь: «Тут необязательно быть тихой», – говорили они.

Я сильнее крутанула бедрами, чувствуя себя смелее, и скользнула руками вниз, к коленям Ганса.

– М-м-м-м, – замычала я, ощущая вибрацию во всем теле.

– Черт, – прорычал Ганс, делая рывки бедрами.

– М-м-м-м-м-м, – замычала я громче и повернула голову, чтобы поцеловать его прекрасное лицо.

Втянув мой язык, Ганс вонзился в меня еще сильнее.

Я заскулила так громко, как хотела, и начала подаваться к нему, прижимаясь теснее с каждым рывком.

– Господи, я так люблю тебя, – прорычал Ганс, скользя рукой по моему животу к промежности.

– Я тоже тебя люблю, – пропела я, обхватывая левой рукой его затылок, – сильно-сильно.

При этих словах я почувствовала, как Ганс напрягся и замер внутри меня. Мои глаза захлопнулись, и сердце застыло, его руки на моей талии сжались, он ворвался в меня снизу, а его пальцы прижались к моему клитору. Мы кончили вместе, поврозь и снова вместе, в таком ярко-розовом взрыве, что его, должно быть, было видно из космоса. Наши молекулы смешались в воздухе, а когда они снова опустились на землю, мы с Гансом изменились навсегда.

Но эти изменения были не к лучшему.

19

Когда взрослые велят тебе держаться подальше от наркотиков и всячески нудят о том, как они разрушат твою жизнь, они, конечно, правы. Но они ничего не говорят о том, как именно они разрушат твою жизнь. Ты можешь предположить, что ты потеряешь работу и, может, попадешь в тюрьму за проституцию или распространение. Но правда в том, что наркотики разрушат твою жизнь гораздо, гораздо более тонким способом. Они украдут у тебя радость. Потому что, когда ты единожды испытаешь отчаянную, уязвимую, обнажающую душу подростковую любовь, во много раз усиленную экстази, вся остальная жизнь будет казаться лишь бледной тенью этого ощущения. Самые счастливые моменты никогда не будут такими же эйфоричными, а самые мрачные дни покажутся еще мрачнее по сравнению с этим химическим восторгом.

После той блаженной ночи на Бадфордской плотине Ганс как-то притих. Стал сонным. Очень занятым. Я спросила, в чем дело, но он сказал, что это «понедельничная хандра».

Когда я спросила, что это значит, он раздраженно объяснил, что это: «Когда ты после экстази чувствуешь себя дерьмом, потому что прошлой ночью сжег весь свой серотонин, и ничего не осталось».

Ну ладно. В этом был смысл. Тебе приходится пережить такое, и у этого должна быть своя цена. Я тоже чувствовала себя усталой.

Но настроение Ганса так и не исправилось.

Когда в понедельник я уходила учиться, он еще спал. Когда я вечером вернулась с работы, он все еще был притихшим. И едва дотронулся до спагетти, которые я сделала на ужин во вторник. Закрыв нетронутую тарелку пленкой, я поставила ее в холодильник рядом с тарелкой с прошлого вечера. Я начала волноваться, может, наркотики причинили Гансу какой-то непоправимый вред? Ведь мне уже стало лучше, почему же ему – нет?

Я получила ответ, когда начала разбирать почту, которую Ганс бросил на столе. Выбрав все хозяйственные счета, я отложила их в сторону, чтобы оплатить как можно скорее, потому что месяц уже подходил к концу.

«Месяц подходил к концу».

Пока Ганс сидел в одиночестве на террасе, куря и глядя на озеро, я побежала в кладовку и распахнула дверь. И там, на стенке, в календаре с кошками, красивым почерком миссис Оппенгеймер были написаны слова: ДОМОЙ ИЗ ПОЕЗДКИ. В пятницу, 1 октября.

У нас осталось только два дня.

И Ганс знал об этом.

20

1 октября 1999

Проснувшись в последний раз в огромной кровати мистера и миссис Оппенгеймер, я стукнула по будильнику, перекатилась на сторону Ганса – и обнаружила, что там пусто. Я открыла глаза, думая, что еще темно, как обычно бывало в половине седьмого утра, но увидела, что в углу комнаты горит маленькая лампочка для чтения. Она освещала кресло, в котором сидел очень высокий, расстроенный, татуированный парень. Он нервно грыз ногти на левой руке и что-то судорожно писал в маленьком блокнотике.

– Милый?

Ганс несколько секунд продолжал писать, а потом поднял голову.

Его глаза были красными. Опухшими. Очень несчастными.

– Ты что, всю ночь тут сидишь?

Ганс кивнул и отвернулся. Он носил свою боль, как медную птичью клетку – на виду, чтобы ее все видели, но никто не мог подойти.

Даже я.

Закрыв блокнотик, Ганс положил его на тумбочку возле лампы. И выглянул в окно, хотя солнце еще даже не начинало всходить.

– Эй. Иди сюда, – позвала я, перекатываясь на его край постели и поднимая одеяло.

Сперва мне показалось, что он откажется, но, тяжело вздохнув, Ганс все же поднялся и вернулся в постель.

Когда он шел ко мне, двигаясь с атлетической грацией, я заметила, что на нем были простые черные боксеры. Ни леопардовой расцветки. Ни бананов. Ни листков клевера. Просто черные, как его настроение.

Ну и мое тоже.

Скользнув под одеяло, Ганс прижал меня к себе. Моя нога скользнула между его ног, мои руки обхватили его тело, моя щека прижалась к ухмылке Фредди Крюгера. Ганс погладил меня по плечу левой рукой, и я заметила у него на локте новые чернильные строки.

Схватив за запястье, я осторожно подтянула его руку к себе, чтобы прочесть написанные там слова, которые вылились из него, пока я спала.

Я ошибся. Звезду нельзя удержать.

Она все смеялась и падала в ночь.

Я не знал, что так будет, пока она

Не исчезла прочь.

Ведь она была

Не простая звезда, что летит с небес,

А сверхновой она была для меня…

От последней строчки мои глаза наполнились слезами. Я осознала наше положение. Я наконец нашла своего Прекрасного Принца, и он оказался лучше, чем я могла мечтать. Он любил меня каждой клеточкой своего тела, каждой частью своей души, и ему было плевать, кто об этом узнает. Но, пока мы все плясали и смотрели на звезды, я потеряла счет времени. Часы пробили полночь. Моя карета превратилась в тыкву, а мое платье – в отрепья.

Я больше не была принцессой. По крайней мере, для Ганса. Я была просто бедной девчонкой из неправильной части города, и моя волшебная ночь закончилась.

Я поднесла к губам его руку и поцеловала написанные слова, стараясь не капнуть на них случайной слезой. В это время я пыталась придумать хоть что-нибудь утешительное.

– Но это же не конец, – было лучшим, что пришло мне в голову.

Ганс испустил тяжелый, надрывный вздох и крепче прижал меня к себе.

– Эй, – я вытянула шею, пытаясь заглянуть ему в лицо. – Я же никуда не денусь.

Я только увидела, как дернулся его кадык.

– Ты уедешь домой, – это были его первые слова за все утро.

– Мой дом – это ты, – эти слова вырвались у меня непроизвольно, но я потрясенно поняла, что это правда. Родительский дом больше не казался мне домом. Моя старая комната стала для меня чужой, как номер в отеле. Все, что я оставила позади, было из прошлой жизни. А я сама была тут – вот тут, в объятиях Ганса.

– Как только мне исполнится восемнадцать, мы сможем снять квартиру. До этого осталось всего… восемь месяцев. И тогда мы сможем просыпаться вместе каждый день до конца жизни. Осталось совсем чуть-чуть.

– Я не хочу ждать, – пробурчал Ганс мне в волосы. – Я ни хрена не хочу быть без тебя. Я не хочу жить отдельно. Я хочу вот так. Вот так, как сейчас, с тобой. Все было просто идеально, лучше не бывает, а теперь я это потеряю. Все сразу. Мне кажется, я потеряю тебя.

– Ганс…

– И что, я теперь буду видеть тебя – сколько там? Два часа в день? После работы и еще по выходным, да?

– Нет, если ты тоже пойдешь в университет, – эта идея вылетела у меня изо рта прежде, чем я успела ее обдумать.

– Что? – Ганс даже отстранился, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Это же здорово! – просияла я, хватая его за плечо. – Поступай ко мне в Джорджия Стейт. Мы будем встречаться перед занятиями и между парами и даже сможем каждый день ходить обедать в Подземную Атланту.

Ганс моргнул.

– Ну же? – начала клянчить я. – Я заполню за тебя заявление.

– Ну, я не знаю, детка, – Ганс покачал головой, нахмурив брови. – Я ненавижу учебу. А с моим СДВГ…

– Но у тебя же нет проблем со вниманием, когда ты занимаешься музыкой?

– Ну-у-у-у…

– Ну, так и иди учить музыку. А с другими предметами я тебе помогу.

Ганс прищурил глаза и закусил губу.

– А у них там есть звукорежиссерская программа? Я бы, пожалуй, хотел выучить что-нибудь про звукозапись.

– Да, точно есть, – соврала я. Вообще-то я и понятия не имела.

– Тогда ладно.

– Ладно?

Ганс улыбнулся. Это была маленькая, крошечная, неуверенная улыбка, но в его бессонных глазах мелькнула надежда. Всего лишь проблеск.

– Ладно.

Заверещав, я до боли стиснула его плечо.

– Я тебя обожаю!

Ганс притянул меня к себе на грудь и начал кататься по постели, обхватив меня руками.

– Я, должно быть, и правда тебя люблю, если готов ради тебя снова начать учиться.

– Эй, а хочешь пойти со мной прямо сегодня? – спросила я, затаив дыхание. – Ты мог бы посидеть со мной на занятиях, это можно, всем наплевать.

– Нет, тебе надо заниматься, – ответил Ганс, по иронии выбрав как раз этот момент, чтобы отвлечься на то, что на мне не было трусов. Он залез под мою майку с эмблемой «Фантомной Конечности», в которой я спала, и посадил меня так, что я оказалась верхом на набухшем бугре под его черными боксерами.

– А что будешь сегодня делать ты? – спросила я задыхающимся голосом, когда он, приподняв бедра, потянулся и слегка прикусил мне мочку уха.

Выпустив ее, он пробормотал:

– Я позову ребят, и мы посмотрим, получится ли у нас сделать что-то из этой песни.

– Из твоей баллады? – вскрикнула я, чувствуя, как движутся подо мной его бедра.

Ганс кивнул, и я почувствовала его улыбку под своей щекой.

– Да. Думаю, она готова.

21

– Я думала, везде есть гримерки или раздевалки, ну или хоть чертов диван, чтобы артисты могли передохнуть, – открыв бутылку колы, я вылила половину на гравий позади «Маскарада».

– Ну это место не как везде, принцесса, – подмигнул мне Трип, взмахивая в мою сторону бутылкой шампанского.

Бейкер согласно фыркнул и вручил мне мерзавчик виски, который я попросила его купить. Я улыбнулась той части его лица, которая выглядывала на меня из-за занавеси белокурых волос, но едва я разглядела, какое виски он мне купил, моя улыбка исчезла. Это был «Южный Успокоитель».

Чертова любимая марка Рыцаря.

Я практически услыхала звук, с которым он натягивал латексные перчатки перед тем, как достать иглы для пирсинга. Я почти ощутила запах антисептика и сладковато-резкий вкус «Успокоителя», который он давал мне, чтобы приглушить боль. Снова и снова я обнажалась перед ним и всякий раз уходила, напуганная.

Иногда просто испуг был сильнее.

Я тихо щелкнула пальцами свободной руки, стряхивая со своего сознания ненужные воспоминания, и налила виски в остатки колы. Слишком. Много. Виски. Когда оно, вспенившись, начало вылезать из бутылки, я заверещала и обхватила горлышко бутылки губами, чтобы не потерять ни капли драгоценной смеси алкоголя и кофеина.

– Давай, детка. Дуй залпом, – поддразнил меня Трип.

Ганс взял у меня бутылку виски и отхлебнул из нее, глотая коричневую жидкость, как будто это была сахарная водичка. Трип поздравил его с тем, что у его девушки глубокая глотка. Ганс умудрился одновременно ухмыльнуться и дать ему под дых на середине фразы.

Я вытащила бутылку колы изо рта, тут же громко и неприлично рыгнула и от смущения рассмеялась.

– Эй, чуваки, я слышал, что сегодня к нам собирается прийти агент из студии «Violent Violet», – сказал Луис, сидевший в багажнике фургона и размахивавший барабанной палочкой. В одной руке была она, а в другой – свежераскуренный косяк.

– Да ну, херня, – Трип отхлебнул шампанского. – Это студия «Love Like Winter».

– И он наверняка не придет. Они все время так говорят, – Ганс подцепил пальцем край моих штанов из кожзама и потянул меня в сторону.

Прошла целая неделя с тех пор, как я вернулась к родителям, и разлука непросто давалась нам обоим. Мы с Гансом виделись на этой неделе каждый вечер, я звонила ему между занятиями и во время перекура на работе, но все равно я ужасно по нему скучала.

Я не могла дождаться, когда же он тоже начнет ходить в университет. Я из кожи вон вылезла, стараясь представить Ганзеля Дэвида Оппенгеймера чертовым музыкальным гением в его анкете для приема в университет, но, даже если его примут, он начнет учиться только с января. А до тех пор мы могли только утешать друг друга и ждать.

И пить. Мы еще могли пить.

К тому моменту, как парням дали зеленый свет, чтобы нести инструменты на сцену, все наши бутылки опустели, смех стал слишком громким, а ауры – пузырящимися и коричневыми.

– Ломай ногу, – икнула я на ухо Гансу вместе с поцелуем, оставила его за сценой и вышла в бушующее море рок-фанатов. Проталкиваясь к краю сцены, я была даже благодарна тесноте вокруг, потому что она поддерживала меня в вертикальном положении.

Трипл Х выбежал на сцену первым, вцепился в микрофон, как в любовника, и заорал: «Атланта, как дела-а-а-а-а?»

Толпа отозвалась диким ревом, и остальные музыканты тихо заняли свои места.

Трип был в ударе, может, даже больше чем обычно, но я не отрывала глаз от Ганса. Он вообще не смотрел в зал, ну кроме нескольких быстрых взглядов и улыбок в мою сторону. Он правда не понимал, насколько он хорош. Он не видел, как пялятся на него все девушки – и, возможно, некоторые парни в зале. Он был полностью поглощен музыкой. Так же, как это было в самый первый раз, у Стивена, когда я его увидела, – глаза закрыты, голова опущена, пальцы перебирают струны для себя, и ни для кого другого.

Сперва они врезали как следует, играя свои самые тяжелые песни, которые вызывали больше всего восторга, потом стали играть что-то поспокойнее, чтобы дать публике отдохнуть перед тем, как перейти к более танцевальным, альтернативным вещам перед поцелуйным конкурсом. Это был их лучший концерт. Просто идеальный. Он был так прекрасен, что моя пьяная жопа вся исплясалась и испрыгалась вверх-вниз, пока желудок не превратился в кислотно-углеродный вулкан, переполненный смесью желчи и «Южного Успокоителя».

Свет внезапно показался мне слишком ярким. Воздух – слишком густым. Комната начала вращаться. Рот переполнился слюной, а край поля зрения начал размываться. Я не хотела пропустить поцелуйный конкурс – я нарочно заранее надела обрезанную майку «Фантомной Конечности», – но я уже достаточно часто такое чувствовала, чтобы знать, что у меня осталось примерно секунд тридцать на то, чтобы сесть и подышать свежим воздухом до того, как я начну блевать или совсем отрублюсь.

Протолкавшись сквозь толпу, я изо всех сил рванула к пожарному выходу. Как только мне в лицо ударил холодный октябрьский воздух, а вопли фанатов затихли за толстой стальной дверью, тошнота и туннельное видение начали проходить. Радуясь, что не начала блевать на глазах своего парня и еще примерно пяти сотен людей, я присела на ступеньки и вытащила из сумки сигарету.

Внизу под ногами я увидела все наши пустые бутылки, аккуратно выстроенные в ряд, – шампанское, кока-кола, «Южный Успокоитель», пиво «Миллер» и «Егермейстер». Бедняга Бейкер. Каждый из нас заказал что-то свое. Я улыбнулась, представив, как он катит по магазину спиртного маленькую тележку, выполняя наши заказы и про себя проклиная нас всех.

Но мой заказ он не выполнил. Ну, не совсем. Я просила «Джек Дэниэлс» и колу. Так почему тут передо мной стоит бутылка «Южного Успокоителя»?

Конечно, это не лично Рыцарь подменил бутылки в тележке Бейкера, но даже такое простое совпадение все еще вызывало во мне содрогание. Я не видела Рыцаря, не слышала о нем, но я его чувствовала. Я ощущала на себе его глаза зомби, когда шла к машине после работы. Я слышала запах его коричного одеколона в дуновении ветра, когда выходила покурить. И когда бы я ни видела на экране телефона незнакомый номер, я всегда включала автоответчик на случай, если это окажется Рыцарь.

Мне не казалось, что за мной следят. Мне казалось, что меня преследуют.

Мое глубокое пьяное раздумье немедленно испарилось, едва до меня сквозь стены донеслись вибрации безошибочного ритма канкана.

«Блин!»

Поднявшись, я схватилась за ручку двери, но она не поддалась. В панике я начала дергать ручку и долбить по металлической поверхности, но меня некому было услышать. Перейдя к плану Б, я вихрем слетела с пожарной лестницы, обежала здание сбоку и влетела через главный вход, размахивая перед всеми охранниками своим оранжевым бумажным браслетом. Взлетев по центральной металлической лестнице со всей скоростью, на какую были способны мои тощие ноги, я пронеслась мимо Чистилища наверх, на последний этаж, туда, где собиралась вскочить на сцену и подтвердить свой титул самого высоко-задирающего-ноги-и-светящего-задницей чемпиона в мире.

Но вместо этого я застыла в дверях Рая, а весь мой мир обрушился кусками вокруг меня.

Канкан закончился.

Соревнование завершилось.

У меня перед глазами было красным-красно.

Красный бас Ганса, болтающийся у него на спине.

Красные блестящие когти, вцепившиеся в его плечи.

И красная блестящая помада, размазанная по его лицу возле рта, когда Красная Шапочка наконец от него отлепилась.

Я пошатнулась, как будто меня внезапно ударили в живот. Я не могла дышать. В глазах у меня защипало. Колени подогнулись. И тошнота, которую я успешно уняла, снова с утроенной силой поднялась в горле.

Я хотела визжать. Я хотела плакать. Я хотела снять свой ботинок со стальным носом и лупить им по этому милому личику, но мои конечности начали двигаться по собственной воле. Правая рука зажала рот, а ноги повернулись и понесли меня вниз по ступенькам.

Вниз, в Ад.

Где и было мое настоящее место.

Как только подошвы моих ботинок коснулись цементного пола, я пронеслась мимо всех сияющих вывесок и афиш навстречу холодному ночному, бьющему в лицо ветру.

Но я не остановилась. Ноги продолжали топать по асфальту, унося меня подальше, вдоль плохо освещенных улиц, туда, где стояла моя машина. Очевидно, мое тело решило, что мне пора убираться. Мой мозг же, напротив, так же явно вышел из-под контроля.

«Он ее целовал! Не могу поверить – он ее целовал!»

«Технически, это она его целовала».

«А он целовал ее в ответ!»

«Ты этого не знаешь».

«Но он же мужик, Биби! Он пьян, он на сцене, она вся такая крутая, и к тому же его девушка куда-то смылась прямо посреди концерта. Конечно, он поцеловал ее в ответ».

«О боже. Он точно поцеловал ее в ответ».

«И даже если он не поцеловал ее в ответ на сей раз, это все равно будет продолжаться. На каждом концерте. На каждом поцелуйном конкурсе. Ты пропала».

Собственный голос в моей голове сменился голосом Девы-Гота, вновь и вновь предупреждающим меня: «У него есть подружка. Он всегда флиртует, как напьется».

«Офигенно. Теперь эта подружка – я. Как я могла оказаться такой идиоткой?»

Завернув за угол, я, погруженная в свои мечущиеся мысли, промчалась мимо Старого Вилли. Он подскочил и захромал вслед за мной, но я его почти не заметила.

– Мисс! Мисс! Не ходите туда! Тот грузовик, о котором я вам говорил, он бли…

Голос Старого Вилли исчез в ту минуту, как я посмотрела вперед и увидала его. Там, в конце квартала, на обочине, с выключенными фарами стояла Боевая Колесница Смерти. Повозка Дьявола. Носитель самого Зла.

Белый проржавевший адский грузовик Рыцаря.

По моим полным алкоголя жилам пронесся адреналин. Звук собственного сердца застучал в ушах, как барабанная дробь Луиса. Я знала, что могу убежать. Моя машина была прямо тут. Я бы успела вскочить в нее прежде, чем он поймает меня. Но в этот конкретный вечер мое желание наорать на кого-нибудь оказалось даже сильнее, чем желание остаться в живых.

И я направилась… прямо… туда.

Если честно, я представления не имела, что может случиться, но подойти к машине Рыцаря и обнаружить, что она пуста, определенно было не то. Я обошла машину кругом, напрягая все чувства, в ожидании, что сейчас выскочит большой, злобный волк, который сожрет меня на месте.

Я знала, что он за мной наблюдает. Я чувствовала это. От мысли, что он смотрит, как я, привстав на цыпочки, заглядываю в окно его грузовика, мне стало еще страшнее.

Откинув голову назад, я заорала вверх, в густые разросшиеся ветви деревьев, заслоняющие свет фонарей.

– Где ты, на хер? Я знаю, что ты тут!

Стоя позади грузовика, я вертела головой направо и налево, вглядываясь в тень, окружающую полуразрушенные дома на всей улице, пока не заметила крошечный оранжевый уголек. Тоненькая струйка дыма вилась от него, поднимаясь вверх. Вся моя храбрость тут же развеялась вместе с ней, стоило мне разглядеть рядом пару ледяных голубых глаз.

Глаза зомби.

Рыцарь стоял на накренившемся балкончике крошечного дома, возле которого был припаркован его грузовик. Свет в доме не горел, и, судя по всему, уже много лет. Окна были забиты досками. Крыша просела. А на ободранной входной двери висел оборванный листок белой бумаги.

– И этот твой приятель позволяет тебе ходить тут одной?

Голос Рыцаря был точно таким, как я его помнила. Ясный. Низкий. Дрожащий от ярости. Готовый в любую секунду по любому поводу сорваться в безумие.

Но мне было что предъявить в ответ.

– А это не твое сраное дело! – заорала я.

– Ты всегда будешь моим сраным делом, Панк, – Рыцарь направил на меня огонек сигареты. – Всегда.

– Нет! Ты потерял, на хер, все права на меня в тот момент, когда сказал мне, что возвращаешься в свой Ирак. Что, как мы видим, тоже было полным дерь…

Я не успела договорить свое обвинение, как Рыцарь спрыгнул с балкона. И пошел ко мне в своих военных ботинках и камуфляжных штанах, яростно расшвыривая в стороны осенние листья при каждом шаге. Затаив дыхание, я замерла, как олень, а Рыцарь вышел из тени на улицу.

Обхватив толстой, твердой рукой мой рот и челюсть, он направил свою сигарету мне в лицо и прошипел:

– Ты, блин, не будешь говорить мне, на что у меня есть права, а на что нет, – тут Рыцарь глубоко втянул носом воздух, отчего у него затрепетали ноздри. – Ты моя. Не знаю, что еще нужно, чтобы это вошло в твою чертову тупую башку, но ты – единственный человек на всей планете, на которого мне не насрать. Поэтому ты моя. Ты больше не будешь моей подружкой, но ты всегда будешь моей чертовой девчонкой.

Прищурив глаза, я пробормотала что-то в его ладонь. Рыцарь убрал руку с моего рта и отшвырнул окурок на тротуар.

Секунду пошевелив челюстью, я сказала:

– Если тебе не все равно, то почему ты наврал мне, что возвращаешься в Ирак?

– Я никогда ни хера тебе не врал, – стиснул зубы Рыцарь. Его мертвые, призрачные глаза были в нескольких сантиметрах от моих. – Я записался в очередную экспедицию в ту же секунду, как тебя увезли на скорой. Я уезжаю на той неделе. С октября по май, как в прошлый раз.

Я уставилась на него, выпуская пар из ноздрей.

– Так, значит, ты просто болтался вокруг, гоняя балду, и месяцами преследовал меня, пока я волновалась до усрачки, думая, что ты все это время находишься в зоне боевых действий?

Взгляд Рыцаря смягчился.

– А ты волновалась?

– Иди к черту.

– К черту? К черту? Да ты хоть представляешь, чего мне стоило держаться от тебя подальше, Панк? Иди, да? – Рыцарь начал расхаживать передо мной туда-сюда, схватившись за свою бритую светлую голову. – Смотреть, как ты уходишь с работы. Смотреть на тебя по утрам на станции. Смотреть, как ты идешь к машине после этих долбаных концертов своего приятеля, – он ткнул рукой в сторону моего маленького «мустанга». – Смотреть, как они вырезают твое бесчувственное тело из машины, которую я сам скинул с дороги!

– Машины, в которую я села только потому, что Харли приставил пистолет к моей голове! Ты пытался меня спасти, дебил!

– Я и сейчас пытаюсь тебя спасти – держась от тебя подальше.

– А знаешь что? – я сделала шаг в его сторону и расправила плечи. Ярость, алкоголь и адреналин все еще не покидали меня. – Ты прав. Тебе лучше держаться подальше. Потому что я сейчас счастливее, чем была с тобой. Я нашла кого-то, кто обращается со мной, как с чертовой принцессой. Каждый день говорит мне, что я прекрасна. Покупает мне цветы, пишет песни и не поднимает на меня свою чертову руку, когда я говорю что-то, что ему не нравится! – я заговорила громче: – Кого-то, кто трогает меня без намерения пустить мне кровь! Кого-то, кто не псих на всю голову, как ты!

В ту же секунду, как эти слова вылетели у меня изо рта, я зажала его руками, изо всех сил желая засунуть их обратно. Мой защитный пузырь ярости лопнул, и я осталась совершенно обнаженной. Мои глаза в ужасе раскрылись, тогда как глаза Рыцаря прищурились, как лазерный прицел. Я перестала дышать, а он раздул ноздри, и его грудь напряглась под тугой черной майкой.

Мои глаза наполнились слезами, и я затрясла головой. Не потому, что боялась его, хотя я боялась до оцепенения. Но потому, что я знала, для Рональда МакНайта эти слова больнее всего. Он не виноват, что был психом. И я это знала. Я знала все его мрачные тайны и невыразимые травмы, пожиравшие его когда-то невинную душу. Я знала, что в какой-нибудь другой вселенной Рыцарь мог бы вырасти таким, как Ганс. Чувствительным художником, который выражал бы себя в искусстве и мог бы любить всеми силами своей души.

Но, в отличие от Ганса, Рыцаря никто не любил в ответ.

Пока он не встретил меня.

А теперь я тоже назвала его психом.

Отняв руки ото рта, я заговорила:

– Рыцарь… Я… Прости меня. Я не хотела. Ты же знаешь, я…

– Цветы? – взревел он, перебивая меня. – Тебе нужны чертовы цветы, принцесса?

Дикий взгляд Рыцаря остановился на чем-то позади меня, и он рванул в засыпанный листьями двор перед заброшенным домом. Я в затаенном ужасе наблюдала, как Рыцарь остановился перед кустом азалии возле передней террасы. Она была усыпана темно-розовыми цветами, и ее, похоже, годами никто не подстригал. Нагнувшись и вцепившись руками в самую середину куста, Рыцарь начал тащить и дергать его, рыча и отдуваясь. Он драл его с нечеловеческой силой до тех пор, пока земля не сдалась и не отпустила чертову штуку со всеми корнями в тиски этого психа.

Обернувшись, Рыцарь уставился на меня безумными глазами. На его шее, лбу и мощных руках вздулись вены, из которых сочилась кровь от множества вспухших красных царапин. Когда он пошел в мою сторону, я подумала, не убежать ли. Представила, как сейчас повернусь и рвану к машине. Но мои ноги, как я ни умоляла, отказались со мной сотрудничать.

Так что мне осталось только моргать и ждать, пока Рыцарь не выдерет с корнем и меня.

Выйдя на улицу, Рыцарь швырнул куст на землю между нами и плюнул на него.

– Вот тебе твои долбаные цветы, принцесса. Ты довольна?

Из уголков моих глаз брызнули слезы. Мне было очень страшно и очень грустно. Грустно, потому что я сделала Рыцарю больно. Потому что он был слишком ненормальным, чтобы это исправить. Потому что каждая его попытка сделать романтический жест кончалась кровопролитием.

И потому что Ганс целовал другую.

Склонив голову набок, Рыцарь всматривался в мое лицо. От этого хищного взгляда у меня по спине побежали мурашки. Когда Рыцарь смотрел на кого-то вот так искоса, всегда случалось одно из двух, и оба варианта были своего рода атакой.

– В чем дело, Панк? – Рыцарь сделал шаг в мою сторону, отпихнув куст ногой. – Что-то ты как-то не рада.

Я сделала шаг назад, натолкнулась спиной на бампер его машины и поморщилась.

– Ты же сама это просила, нет? Ты должна теперь быть гораздо счастливее? – сделав еще шаг, Рыцарь остановился прямо передо мной. Вытянув руку, он снова схватил меня за рот, на сей раз приподнимая его уголки в насильной улыбке. – Ну же, улыбнись, Панк. Покажи мне, какая ты бываешь счастливая. Я хочу это видеть.

Я попыталась отшвырнуть его руку. По моему застывшему лицу пролились новые слезы.

– Иди к черту! – промямлила я своим искаженным ртом, толкая обеими руками Рыцаря в грудь.

Он покачал головой.

– Тц-тц-тц. Не очень-то вежливо, принцесса.

– Прекрати меня так называть! – заорала я, пиная его по голени.

– Но тебе же нравится быть маленькой принцессой. Ты сказала, ты от этого счастлива, – Рыцарь еще сильнее потянул вверх уголки моего рта.

Закрыв глаза, отчего у меня по щекам потекло еще больше слез, я прошептала сквозь стиснутые зубы:

– Я тебя ненавижу.

Наклонившись, Рыцарь прислонился лбом к моему лбу. Он пах «Южным Успокоителем» и «Кэмел лайтс».

Точно, как я сама.

– Хорошо, – прошептал Рыцарь.

Не отпуская моей жуткой улыбки, он прижался ртом к плотно сжатому шву моих губ.

Я ждала искры. Того электрического удара, который пронизывал меня, как молния, от головы до ног всякий раз, когда меня касались его губы.

Но ничего не случилось.

Вместо этого я ощутила себя униженной. Оскорбленной. Слабой.

«Нет! – сказал маленький голос в моей маленькой голове. – Отпусти меня! Перестань!»

Но Рыцарь не перестал. Он расслабил хватку вокруг моей псевдоулыбки ровно настолько, чтобы углубить поцелуй. Свое насилие над моим ртом. Я хотела откусить ему язык, но так делают только большие девочки.

А я не была большой. Больше не была.

Рыцарь снова сделал меня маленькой.

Я поняла, что он прав. Я правда принадлежала ему. Я была его любимой куклой. Он мог играть со мной, жечь мне волосы, рвать мое платье, бросать меня под дождем, но, когда он снова хотел играть со мной, я была тут, ожидая его в той же самой луже сожалений, где он меня бросил.

Я позволила ему запустить руки под майку, которую дал мне Ганс. Позволила сдернуть лифчик и потрогать соски, в которые он сам же вдел стальные гантельки два года назад. Я позволила ему делать с моим телом все, что он хочет, потому что меня там не было. В своем сознании я стояла на безопасном расстоянии, воображая другие, более приятные сценарии, чем тот, что реализовывался на этой улице.

Я представляла, как отпихиваю Рыцаря. Пинаю его по яйцам. Ору, чтоб он не смел меня трогать, когда я этого не хочу. Представляла, как появится Ганс и спасет меня от моего мучителя, словно принц из сказки, которым я его считала. Может, он появится сзади и ударит Рыцаря по башке упавшей веткой дерева. Или своей гитарой! Это было бы так поэтично. Или он просто подъедет на своей БМВ, я вскочу в нее, и мы рука об руку умчимся вдаль.

Я была настолько погружена в свои мысли, что едва замечала, как Рыцарь расстегнул мои штаны из кожзама и спустил их до колен. Как его руки, подхватив меня под зад, посадили меня на бампер. Как он вынул свой член из штанов и провел его головкой по моей скользкой плоти. Мое предательское тело увлажнилось для него, но мой разум был далеко-далеко, мое сердце спряталось, а моя гордость валялась в осколках у нас под ногами.

Когда Рыцарь вошел в меня, я поглядела через его плечо на свою машину. Насколько другим был бы этот вечер, если бы я просто уехала. Я мечтала о том, как могла бы ехать по пустым дорогам домой к родителям. Каким мирным и спокойным было бы все вокруг в это позднее время. Только повороты и высокие деревья вокруг. Интересно, а что бы я слушала по пути?

Рыцарь обхватил меня теснее и зарылся лицом в мою шею, ускорив темп. Мои ноги, связанные в щиколотках, болтались у него по бокам. Мои руки держались за ржавый хромовый бампер, на котором я сидела, из моих мертвых глаз потоками текли черные слезы. Рыцарь мог обладать моим телом, телом тряпичной куклы, но это все, что он мог получить.

Мое сердце принадлежало другому.

С недовольным рыком Рыцарь вышел из меня и засунул свой торчащий член обратно в штаны.

– Блин! – он отскочил от меня, схватившись за голову и бранясь, и с яростью накинулся на куст азалии, лежавший посреди улицы. – Бли-и-ин!

Соскакивая с бампера, возвращая на место трусы и штаны и наблюдая, как Рыцарь раздирает несчастный куст на кусочки, я не понимала, что произошло. Что тут вообще происходит.

Когда я натягивала обратно лифчик, возле моих ног приземлился темно-розовый бутон. Я уставилась на прекрасный умирающий бутон, и во мне что-то шевельнулось. Что-то, что вновь пробудило мою ярость. Я не была способна в этот момент чувствовать что-либо из-за себя самой, но из-за этого цветка я разъярилась. Он был еще ребенком. У него даже не было шанса раскрыть весь свой потенциал до того, как Рыцарь разлучил его с друзьями, подчинил, унизил, напугал, сделал ему больно, а потом, покончив с ним, швырнул на улицу.

«Да блин. Я не дам погибнуть этому цветку. У него будет другая, новая жизнь, еще лучше, в гораздо более просторном и солнечном дворе. Из-за того, что случилось сегодня, эта сука только выиграет. Правда, детка? Иди сюда, давай с тобой вместе убираться отсюда».

Я нагнулась, подняла бутон азалии и свою сумку, которая упала с моего плеча в какой-то момент всего процесса, и убрала бедный помятый цветочек внутрь. А потом сделала то, что хотела сделать с того самого момента, как снова увидела эти глаза зомби. Я повернулась и, печатая шаг, пошла прочь.

– Панк, – позвал меня Рыцарь, бросая то, что еще оставалось от несчастного куста и пускаясь за мной.

Я не оборачивалась. Не отвечала. Глядя на цель, я шагала прямо к своей машине.

– Ну прости. Блин! Я же не… Ты же ничего не сказала. Какого хрена ты просто позволила мне делать все это? Почему не сказала, чтобы я перестал? – его голос дрожал и хрипел, а черты лица исказило раскаяние.

– А что, это имеет значение?

– Да, блин, это имеет чертово значение! – заорал Рыцарь. – Я не какой-то чертов насильник!

Я медленно кивнула, все еще глядя прямо перед собой.

– Хорошо.

«Шагай, детка. Ты почти у цели».

– Биби, постой.

Я продолжала идти.

– Биби, блин, погляди на меня, – его голос дрогнул, и вместе с ним дрогнула моя решимость.

Остановившись возле машины, я обернулась к нему.

В углах его кристально-голубых глаз, словно алмазы, блестели слезы, но челюсти были яростно сжаты.

– Я никогда…

– Что? – огрызнулась я, удивляясь сама себе. – Ты никогда не причинишь мне вреда? А знаешь что? Ты только это и делаешь! Вот буквально – только этим и занимаешься.

Рыцарь кивнул.

– Знаю, – его низкий голос был не громче шепота. Черты лица стали острыми. И злыми. – Это то, что я не перестаю тебе повторять. То, почему я старался держаться от тебя подальше. Почему не сказал тебе, когда я отправляюсь, – по мере того, как он выплевывал эти слова, его голос набирал силу. Но в его глазах в кои-то веки не было прежней злобы.

Там были слезы.

– И вот почему я отдал свою свободу, да всю свою чертову жизнь, чтобы уехать в пустыню. Спать там на земле, жрать собачью пищу, подставляться под пули и смотреть, как убивают ребят, потому что даже это лучше, чем тот ад, в который я попадаю всякий раз, как заставляю тебя плакать.

Сжав челюсти и выпятив подбородок, Рыцарь протянул руку и вытер потеки туши у меня под глазом. Не подумав, я дернулась и шарахнулась в сторону. Такой маленький – поворот шеи, легкий наклон назад, – но такой значительный жест. От выражения отчаяния на его лице мое сердце тоже разбилось, но в этот раз из-за себя самой. Потому что я потратила два года из семнадцати лет свой жизни на отношения с тем, кого боялась.

– Панк, погляди на меня. Пожалуйста. Я тебя люблю.

Но после встречи с Гансом я очень много узнала про любовь. Чем она бывает. А чем – не бывает. Как ее ощущают. Как она исцеляет, радует и заставляет сиять. Я годами считала, что Рыцарь любит меня, только потому что он мне так говорил. Он орал мне это. Корябал это своим психическим почерком на бумажках в школе и в своих письмах из Ирака. Но теперь я все понимала. Я знала, что Рыцарь на самом деле не любил меня, потому что от настоящей любви не больно. Она не унижает. Не заставляет тебя отдать все, что у тебя есть, не высасывает тебя насухо, а потом не выбрасывает твое безжизненное тело, когда из-за испытываемой вины становится слишком трудно смотреть на твой труп.

Я хотела сказать Рыцарю, что он не прав. Что он не способен никого любить. Но я не могла. Что бы он ко мне ни испытывал, это было максимальное приближение к любви, на которое он способен. Так что я позволила ему сохранить это.

Без этого у него не останется ничего, кроме ненависти.

Уставившись на свою руку, лежащую на дверце машины, я сделала глубокий вдох, обернулась через плечо на искаженное лицо Рыцаря и солгала:

– Я знаю, Рыцарь. Знаю.

Потом открыла дверцу, залезла в машину и захлопнула ее.

Уезжая, я в последний раз посмотрела в зеркальце на этого человека. Я никогда не забуду, как он выглядел, стоя там, на улице, в свете моих тормозных огней. Рыцарь был красным, красным, красным.

Снаружи и изнутри.

22

Я хотела домой, но, когда притормозила на углу, моя машина повернула не направо, в сторону скромного серого дома в пригороде, где лежали мои вещи. Она свернула влево, к «Маскараду». Теперь моим домом был Ганс, и я должна была найти его. Должна была сказать ему, что мне пофиг. Пофиг, что кто-то чужой касался его тела. Моего тела. Когда-нибудь наши тела сожгут так же, как многие другие до нас, и наши души, взявшись за руки, запляшут вокруг костра.

Когда у подножия холма завиднелся «Маскарад», мое сердце вскочило в глотку. Белый фургон Бейкера так и стоял на задней площадке. Подъезжая, я вдавила педаль сцепления в пол, а моя потная ладонь едва не соскользнула с рычага коробки передач, когда я переходила на вторую. Я свернула налево, на дорожку, обходящую здание бывшей фабрики, и еще раз налево, на засыпанную гравием площадку позади здания.

Мои фары осветили всю площадку, от пожарной лестницы до обломка стены, но ребят нигде не было. Выключив мотор, я вышла из машины, но не услышала их. До меня доносилась лишь ритмичная электронная пульсация с нижних этажей здания.

Ад.

Бросив машину, я побежала к главному входу. Снова взмахнув браслетом перед охранником, я пробежала мимо и взлетела по лестнице в Рай. Толпа рассеялась. В барах было пусто. А на сцене не было ничего, кроме динамиков, нескольких микрофонов и надувной секс-куклы, которую, наверное, притащил какой-то резвый фанат. Взбежав по ступенькам на возвышение, я заглянула за сцену, обнаружив там двоих парней в майках персонала, куривших косяк.

– Эй, – запыхавшись, спросила я. – А вы не в курсе, куда пошли ребята из «Фантомной Конечности»? Они еще тут?

Один из них, кудрявый, затянулся на всю глубину и, задержав дым в легких, пропищал:

– Ага… Я только что видел Трипа там, в Аду, – он выдохнул и закашлялся.

Его длинноволосый приятель добавил:

– Блин, я тоже хочу то, что курит этот засранец.

– Я тебе говорил, – кашлянув, кудрявый протянул ему косяк. – Малыш сегодня в ударе.

– Спасибо, – выдохнула я, пускаясь обратно вниз по шаткой лестнице.

Миновав клубы дыма, выходящие из Чистилища, бара с самыми печальными блюзами, я повернула налево у конца лестницы, в огромный зал типа ангара. Там вовсю пахали черные лампы, стробоскопы и диско-шары. На всех была флуоресцентная одежда и светящаяся в темноте краска. Можно было буквально учуять запах экстази, идущий от этой извивающейся, прыгающей, размахивающей светящимися палочками толпы на танцполе. Бетон под ногами дрожал от умца-умца-умца, раздающейся с пульта диджея. А на стойке бара, поливая толпу из бутылки шампанского, стоял Трипл Х.

Протолкавшись к бару, я обнаружила там Луиса и Бейкера, на которых висела пара девиц в пестрых сексуальных костюмах, но Ганса нигде видно не было.

Не желая прерывать флирт Луиса и Бейкера, я несколько раз дернула Трипа за его слишком вислые виниловые штаны.

– Трип! Трип!

Он взглянул на меня мутными, смеющимися глазами и промурчал:

– Эй, нар-род! Смотрите, кто решил побаловать нас своим присутствием!

– Где Ганс?!

Покачнувшись, Трип уселся на барную стойку, свесив ноги. Бармены продолжали подавать напитки с обеих сторон от него, как будто его там и не было.

– Ты все пропустила, лапуля! – прокричал он мне в ухо. – А агент-то пришел. Агент из «Violent Violent». «Violet Violet». «Vio»… ну, ты меня поняла. Этот засранец пришел. И сказал, что хочет, чтобы мы… играли… на Таймс-сквер… В новогоднюю ночь!

– Боже мой, Трип! Это потрясающе!

– Да! – активно закивал он. – Иди, скажи об этом своему.

– Да где он?

– Наверно, плачет там в свое пиво, как маленький, среди остальных печальных мудаков.

Чистилище.

– Спасибо, Трип! Поздравляю еще раз! – быстро обняв его за шею, я поспешила убраться оттуда к чертям.

В Чистилище было хуже, чем я думала. Я никогда раньше там не была, и теперь поняла почему. В Чистилище не было ничего, кроме музыкальных автоматов с блюзом, переполненных пепельниц и множества темных углов, в которые можно забиться.

Я тут же увидела Ганса. Он сидел возле бара в центре, глядя в стакан пива, который держал, обхватив ладонями. Его темные волосы падали на один глаз. Широкие плечи были опущены. А все жуткие лица с правого плеча неодобрительно смотрели на меня. Он был совсем не похож на парня, которому агент студии звукозаписи только что предложил участвовать в концерте на Таймс-сквер.

Он выглядел, как парень, чья девушка только что убежала посреди его выступления.

Я подошла к нему сзади, незамеченная, и обхватила за туловище руками. Его черная майка все еще была мокрой от пота, но я все равно прижалась к ней щекой, счастливая, что вот он, снова тут, в моих руках.

Ганс дернулся от неожиданности, потом выдохнул и прижал к себе мои руки, скрещенные на его плоском животе.

– Эй, – сказала я, целуя его загорелое плечо.

– Эй, – отозвался он, наклоняя голову, чтобы прижаться ко мне.

Кажется, мы оба не знали, с чего начать. А может, никто из нас просто не хотел начинать разговор. Может, мы оба просто хотели дать нашим чувствам и нашим телам говорить вместо нас.

Наконец Ганс прервал молчание.

– Почему ты ушла? – обида в его голосе пронзила мое сердце острием вины.

«Если бы я осталась, ничего бы не случилось».

– Меня начало тошнить, и я вышла наружу, на свежий воздух. А когда вернулась, увидела, что ты целуешь ту девицу из магазина, и я… я сорвалась. Прости. Мне не стоило уходить.

Ганс теснее прижал к себе мои руки.

– Нет, детка. Это ты прости. Клянусь, я не целовал ее в ответ. Она просто… напала на меня.

«На меня тоже кое-кто напал».

– Ладно, это ничего.

– Нет, не ладно, если это тебя огорчает.

Ганс выпустил мои руки и повернулся на барном стуле лицом ко мне. Притянув меня так, что я оказалась у него между ног, Ганс вгляделся в мое лицо, и я увидела, как он побледнел.

– Господи! – подняв обе руки, Ганс провел большими пальцами по моим щекам. Когда это делал он, я не шарахалась. Закрыв глаза, я впитывала его прикосновения. – Хватит. Я скажу Трипу, что мы больше не будем проводить поцелуйный конкурс.

– Да нет, – я потрясла головой. – Правда. Это ничего. А толпа его любит.

– В жопу толпу! Ты погляди на себя!

Открыв глаза, я попыталась вообразить, что же видит Ганс. По лицу стекает черная краска. Волосы всклокочены. Глаза распухли. Я не собиралась рассказывать ему про Рыцаря, но я не могла допустить, чтобы он думал, что все это из-за него. Это была не его вина.

– Возле моей машины меня ждал Рыцарь, – выдавила я, опустив глаза в пол. Мое сердце бешено стучало в груди, пока я раздумывала, сколько еще можно рассказать, и ждала неизбежных вопросов. Я почувствовала, как все тело Ганса напряглось и стало горячим. Я почувствовала, как его глаза осматривают меня с ног до головы.

– И что он сделал?

Я не могла этого сказать. Не могла. Я и сама не знала толком, что там произошло. Что-то плохое. Что-то, чего я не хотела. Что-то, что могло все изменить. Но сейчас мне была так необходима любовь Ганса. Не жалость, не осуждение, не ярость и не боль. Мне нужно было, чтобы он обнял меня и сказал, что все будет хорошо.

– Детка?

От его ласкового голоса я чуть не сломалась, но все еще не поднимала глаз.

– Я не хочу об этом говорить, ладно?

– Эй… Что случилось? Мне ты можешь сказать.

Я помотала головой.

– Он тебя трогал?

– Ганс…

– Он сделал тебе больно?

– Ну пожалуйста…

– Он поднял на тебя свою проклятую руку, да? – от ярости в его голосе я зажмурилась, чтобы удержать готовые пролиться слезы.

Мне больше не нужно было мужской агрессии. Мне нужен был кто-то, чтобы обнять меня, на фиг.

– Где он? Скажи, куда он пошел?

– Не знаю. Неважно. Он ушел.

Ганс оперся о стойку бара и потрясенно уставился на меня.

– Это я виноват. Если бы не этот поцелуй, ты не оказалась бы там одна.

Это была именно та реакция, которой я пыталась избежать. Он не утешал меня. Он смотрел на меня, как смотрят на любимую лампу после того, как нечаянно столкнули ее локтем на пол. Как будто я была разбита. Как будто я была чем-то, что требует немедленной уборки.

– Прекрати на меня так смотреть! – заорала я громче, чем собиралась. – Просто скажи мне, что все это неважно! Ну пожалуйста? – я слышала, как мой голос срывается, но я уже зашла слишком далеко, и мне было пофиг. – Скажи, что тебе плевать, что там произошло. Скажи, что все будет хорошо. Просто… Скажи, что ты еще любишь меня!

Ганс выпрямился и обнял меня прямо во время этого всплеска. Он гладил меня по спине – сильно, а не легко, – целовал в макушку и утешал:

– Ну конечно, я тебя люблю. Почему ты вообще это говоришь? Ты – моя родная душа. Я люблю тебя с самой первой встречи. Не любить тебя – вообще даже не обсуждается. Разве ты этого не понимаешь?

Я кивнула ему в грудь и обхватила его покрепче.

– Ну, так что же?

– Что? – всхлипнула я.

– Вот это. Мы. Что это для тебя? Потому что я знаю, что это для меня, и если ты думаешь, что я могу разлюбить тебя из-за чего-то, чем ты не можешь управлять, то, может, ты чувствуешь не то же самое, что я.

Это был он. Момент истины. То самое, ради чего я сюда пришла.

Поглядев на великолепное, сердитое, решительное лицо Ганса, я тихо ответила ему:

– Истинная любовь?

И при этих словах снова включился свет. Тот, что освещал суровые черты Ганса изнутри, смягчая их, и делая теплее.

Ганс улыбнулся. А потом сделал страшные глаза и беззвучно произнес: «Что? Я тебя не слышу».

Из моих легких непроизвольно вырвался смех.

Расплывшись в нелепой улыбке, я так же беззвучно ответила, выделяя губами каждую букву: «Я говорю, истинная любовь».

«Синяя морковь?» – ухмыльнулся Ганс, поднимая руку и изображая морковный хвост.

Встав, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, я подняла руки ко рту, сделала глубокий вдох и безмолвно заорала: «ИСТИННАЯ-Я-Я-Я ЛЮБО-О-О…»

Но прежде чем моя пантомима успела окончиться, Ганс наклонился и поцеловал меня прямо в раскрытый рот.

Его прикосновение так отличалось от прикосновения Рыцаря. Ганс не брал у меня; он давал. Он давал, и давал столько, что я была полна любви до краев. Она плескалась в моих глазах. Думаю, именно поэтому я столько плакала, когда он был рядом. Потому что меня переполняло счастье.

Обхватив Ганса за шею, я вернула ему поцелуй. Каждую клетку моего тела наполнили облегчение и благодарность, и от этого меня как бы защекотало.

Как так получилось, что этот человек принадлежит мне? Как это мне так повезло?

Я его не заслуживала. События последнего вечера это доказали, но я все равно никуда его не отпущу.

– Значит, истинная любовь? – прошептал Ганс мне в губы.

– М-м-м-м-хм-м-м, – прошептала я в ответ. – Что-то в этом роде.

Часть III

23

Новогодняя ночь 1999

– Б-б-бли-и-и-н. Т-т-ту-у-у-у-т, – мои зубы не просто стучали. Они долбили друг по другу со скоростью сорок два удара в секунду. Мои костлявые пальцы превратились в бессмысленные мясные сосульки. А стальные накладки на ботинках промерзли насквозь, и пальцы ног теперь были заключены в две ледяные камеры.

Почему-то я всегда думала, что замерзнуть до смерти не так уж и плохо. Мне представлялось, что тело просто онемеет, ты уснешь и проснешься в раю, или в своей старой квартире, или где-то там еще. Но оказалось, что на самом деле при переохлаждении по всем твоим двадцати пальцам одновременно лупят сапожными молотками, отчего все твое тело трясет в настоящих конвульсиях.

В общем, никому не посоветую.

«Минус пять градусов», – объявляло одно из многочисленных табло на Таймс-сквер.

Минус пять.

Для анорексичной южанки, чей зимний гардероб составляли несколько маек с длинным рукавом, чтобы поддевать их под обычные, летная куртка и толстовка «Фантомной Конечности», украденная у бойфренда, стоять часами на открытом воздухе при температуре ниже нуля было хуже смерти. Даже ад был бы лучше, чем долбаный Нью-Йорк в новогоднюю ночь.

В аду хотя бы тепло.

– Стивен, Биби замерзла. Пойди, обними ее, – предложила Дева-Гот, лизнув Стивена в ухо.

Мне прямо захотелось, чтобы ее язык примерз, как у ребенка, который лизнул флагшток в «Рождественской истории».

– Да я н-н-норм-мально, – соврала я.

Дева-Гот со Стивеном закинулись каждый по горсти экстази еще до того, как мы вышли из самолета, так что им уж точно не было больно. Джульет и Майк, ее новый парень, тоже прилетели вместе с нами. Но они отправились на поиски пищи и туалетов, оставив меня следить за этими Твидлди и Твидлдам.

Сама группа приехала сюда накануне, на машине из-за всей аппаратуры, так что я толком и не виделась с Гансом, только на секунду перед и после их выступления. Хотя они выступали на сцене в нескольких кварталах от Таймс-сквер и за шесть часов до падения шара, люди уже стояли плечом к плечу и там, и еще дальше. Говорили, что в эту ночь на улицах к полуночи будет больше миллиона человек и «Фантомная Конечность» сможет засветиться перед несколькими тысячами из них.

Я никогда никем и ничем так не гордилась. Это было почти невозможно – смотреть, как мой парень, мой человек, прямо у меня на глазах исполняет мечту. Все парни психовали до чертиков, выходя на сцену – ну, кроме Трипа, ясное дело, – но к концу второй песни Ганс уже улыбался. Не огромной, не самой крутой улыбкой. Но все равно – это была полноценная улыбка с двумя ямочками.

Его радость была моей радостью. Я ловила от нее кайф. Потеряла счет времени. Вся исплясалась. А уж то, что они не смогли устроить поцелуйный конкурс из-за всех заграждений, сделало меня еще счастливей.

После концерта Ганс быстро чмокнул меня через загородку и сказал, что им надо отнести аппаратуру и погрузить ее в фургон Бейкера, после чего они сразу придут к нам.

И с тех пор про них никто ничего не слышал.

А прошло уже пять часов.

Отыграло еще пять групп.

Весь мой кайф давно улетучился.

Мой телефон молчал.

А я отморозила насмерть губы, нос и веки.

В этот вечер все мое настроение и планы на жизнь претерпели значительное изменение к худшему.

Я уставилась на электронные часы прямо под шаром, который должен был упасть в полночь.

«23:41. Ну, и где его черти носят?»

Дева-Гот подошла и обхватила меня, как норковая шаль. Я вытащила телефон из кармана куртки и снова проверила его. Ничегошеньки.

– Я сейчас просто счастлива. А ты? – пропела мне на ухо Дева-Гот.

Я кивнула. У меня так стучали зубы, что говорить что-то было бесполезно.

– Мы на Таймс-сквер, встречаем 2000 год. Это же сейчас центр Вселенной. Наступает новое тысячелетие – вот тут, сейчас, – и мы увидим, как это произойдет.

– Это просто офигеть, – подхватил Стивен, притягивая подружку к себе. – Они думают, что все электронные службы могут рухнуть, потому что старые компьютеры решат, что наступит не двухтысячный, а просто нулевой год. И все это, – он указал на безумно мелькающие джунгли электронной рекламы и объявлений, освещающие все вокруг, – все это станет через несколько минут черным-черно. Вот увидите.

– Как будто наступит конец света, – восхищенно сказала Дева-Гот, в безумном припадке целуя своего придурка. – Если так, то мы с тобой, по крайней мере, будем вместе.

Я закатила глаза насколько смогла, будучи уверена, что ни один из них все равно ничего не заметит.

– Я вижу, стерва, – сказала, подмигивая, Джульет. Они с Майком поднырнули под металлическую загородку, отделяющую толпу на тротуаре от толпы на улице. В руках у Джульет была куча шерстяного добра.

– Вот. Нельзя же дать твоей тощей жопе замерзнуть насмерть.

Я взяла у нее всю кучу и начала в ней рыться. Там были шапка, перчатки, шарф, и все с эмблемой полиции Нью-Йорка.

– Г-г-где ты это вз-з-зяла? – спросила я с мигающими сердечками в глазах.

– А там полицейское отделение открыло киоск с сувенирами. И продают всякое такое барахло.

– Б-б-боже м-м-ой, ты мой спаситель, – и я как можно быстрее натянула на себя все эти причиндалы.

– Да ты даже не представляешь. Смотри, что у нас еще есть.

Майк появился рядом, неся картонную коробку с пиццей.

– Н-н-ничего, – сказала я, глядя на надпись Sbarro на крышке, – М-м-айк тоже мой г-г-герой.

Улыбнувшись, Майк расправил грудь. Он был отличный парень – может, слегка ботан, с короткими, кудрявыми темными волосами, в очках – умный, веселый, и буквально боготворил землю, по которой ступали Джульет с Ромео.

Я была страшно рада за Джульет. Я даже за Деву-Гота была рада – по крайней мере, они со Стивеном накатили и купались в любви. Но, глядя, как на часах все ближе подступала полночь самого важного в моей жизни новогоднего вечера, я совсем не была рада за себя саму.

Я-то была одна.

И подвергалась медленной смерти.

Я снова проверила телефон.

– К-к-как вы д-д-думаете, чего они так д-д-долго? – спросила я, не обращаясь ни к кому конкретно.

Джульет, дрожа, сложила руки на груди.

– Да наверняка они просто где-то застряли. Ну, ты только взгляни вокруг. Тут же нельзя никуда пройти. И телефонная связь наверняка рухнула.

Я открыла рот, чтобы задать еще несколько бессмысленных риторических вопросов, типа «Какого хрена я вообще сюда поехала?» и «Интересно, смогу ли я ходить, когда мне ампутируют все пальцы на ногах?», но прежде чем я все это высказала, кто-то сунул мне пару надувных трубок примерно метровой длины и вручил блестящие пластиковые очки в виде цифры 2000. Я оглянулась, чтобы понять, откуда это взялось, и поняла, что вся толпа вокруг в таких же блестящих очках в массовом безумии хлопала этими фаллическими надувашками.

Мы были в нескольких кварталах от самой Таймс-сквер, но я все еще могла рассмотреть лицо Дика Кларка, когда оно возникло на одном из гигантских мониторов в центре всего этого безумия. На часах под светящимся шаром было 11:53.

«Нет, нет, нет». Мне хотелось остановить время. Выстрелить в воздух фейерверком, чтобы Ганс смог найти дорогу ко мне. Дать кому-нибудь в морду от злости. Но обошлось без этого.

Потому что в эту минуту я услыхала, как кричат полицейские за заграждением:

– Эта секция заполнена!

– Тут нельзя стоять! Очистить тротуар!

– Вперед, вперед!

Я поглядела в сторону шума, и там, возвышаясь сантиметров на двадцать над полицейским, загораживающим дорогу, стоял мой самый любимый человек на свете. Мое желание наконец исполнилось; когда наши глаза встретились, время на самом деле застыло.

Имя Ганса сорвалось с моих посиневших губ, и я начала проталкиваться сквозь толпу. Между ним и загородкой стояло три человека в форме.

– Он со м-м-мной! – выкрикнула я, похлопав одного из них по плечу.

Офицер раздраженно обернулся ко мне, но потом его взгляд смягчился.

– О, клевая шапка.

Я улыбнулась и подняла повыше руки в перчатках, показывая золотую эмблему нью-йоркской полиции и на них.

Офицер взглянул на часы, снова на меня и улыбнулся.

– Ладно, парни. Можете пройти, но только потому, что у вашей девушки такой хороший вкус в одежде.

Он слегка подвинул загородку и пропустил ребят, а я, протянув руку через загородку, пожала ему локоть.

– Сп-сп-спасибо, – простучала я зубами.

Он улыбнулся в ответ, его золотой зуб блеснул в отражении огней Таймс-сквер, и тут меня подхватили на руки и унесли обратно в толпу.

Я обхватила руками голову Ганса в черной шапочке, и мы начали пробираться обратно к своим.

– Г-г-где вы т-т-так д-д-долго? – прокричала я ему сквозь дикий шум.

Ганс поднял глаза и улыбнулся шире, чем обычно.

– Нам предложили контракт!

– Кто?

– «Violent Violet»! Нас пригласили в ресторан и предложили нам контракт на записи! Мы будем записываться под маркой «Love Like Winter», детка! – он обхватил меня еще плотнее и начал раскачивать на руках, пока Трип сообщал новость всем остальным.

– Студия «Violent Violet», сукины дети! – верещал он.

Откинув голову, я засмеялась прямо в морозную ночь. Счастливая. Возбужденная. Влюбленная и живая.

Прежде чем Ганс успел поставить меня обратно на землю, Дик Кларк начал обратный отсчет. А я парила надо всем, глядя сверху вниз на 7-ю авеню, заполненную сотнями тысяч таких же, как я, людей, собравшихся, чтобы встретить новое тысячелетие в мире, любви и гармонии.

Миллион голосов в унисон взлетел к небоскребам. «Пять… четыре… три… два…»

Прижав меня к своему теплому телу, Ганс накрыл своими теплыми губами мои лиловые от холода губы как раз в самую последнюю секунду уходящего двадцатого столетия. Я поцеловала его с восхищением и благодарностью за все те различия, которые принесло в мою жизнь само его присутствие. Пока он не появился, мне казалось, что я могу умереть. Теперь, в его руках, мне казалось, что я летаю.

С неба просыпался дождь конфетти. Все кричали, обнимались и хлопали своими надувными хлопушками. Свет продолжал сиять. И казалось, что весь мир сегодня празднует вместе с «Фантомной Конечностью».

Кроме Стивена, который был явно страшно разочарован, что отключения электричества так и не произошло.

24

Январь 2000

Стиснув руку Ганса, я привстала на цыпочки. Мы снова ехали по эскалатору вниз, снова в мой обожаемый город под городом. В наш город.

В прошлом декабре я решила, что идея идти учиться в центре города была самой худшей моей идеей. Из-за асфальта летом в городе было гораздо жарче. А зимой, как выяснилось, там было гораздо холоднее из-за того, что высокие дома заслоняли солнце, а все проходы между ними дико продувались. А открытые платформы метро были еще хуже. Поезда ходили раз в пятнадцать минут, и, я уверена, единственным источником тепла там была только ярость всех пассажиров. Ожидая чертова поезда, трясясь в чертовом поезде, идя с чертовой станции до кампуса, перебегая от здания к зданию между занятиями и делая все то же самое в обратном порядке, я провела гораздо больше времени, морозя себе задницу, чем в принципе считала возможным.

Но все это было в декабре.

А сейчас шел январь. А в январе Ганс начал учиться вместе со мной. И вместе мы могли бы быть хоть на Аляске. С моим большим, сильным плюшевым мишкой мне везде было тепло.

Мне в нос ударил запах жареных орехов. Ганс улыбнулся. Держась за руки, мы шагнули с современной движущейся лестницы на старые, вымощенные кирпичом улицы Подземной Атланты. Все четыре наших отягощенных рюкзаками плеча расслабились, когда мы шли под звуки саксофона мимо витых фонарей и освещенных магазинных витрин.

Ганс погладил мне ладонь большим пальцем, и время замкнуло свой круг. Я подняла наши руки к губам и поцеловала его палец, который всегда лежал поверх моего.

– Когда мы тут были в прошлый раз, я могла думать только о том, как мне хочется взять тебя за руку, – призналась я, мечтательно улыбаясь. – Не могу поверить, что с тех пор прошло всего полгода.

Ямочки на щеках Ганса стали глубже, а щеки под пятичасовой щетиной порозовели.

– Хочешь знать, о чем я тогда подумал?

– О чем?

– Только не смейся.

Я закусила губу, чтобы удержаться и сохранить серьезное лицо.

– Я думал, интересно, кто-нибудь когда-нибудь тут женился, или… мы могли бы стать первыми.

Мои глаза наполнились слезами, а рот приоткрылся в безмолвном вскрике.

Остановившись, Ганс повернулся ко мне.

– Я знаю, что тебе еще мало лет, и не хочу ни пугать тебя, ни давить на тебя, но…

– Это прекрасно, – прошептала я, глядя на него полными слез глазами. – Это просто идеально. Хочу сделать это прямо сейчас.

Ганс облегченно улыбнулся. Потом наклонился и поцеловал меня.

– Да тебе еще даже сигареты не продают.

– Пш-ш. Мы же на Юге. Я могу выйти замуж с поддельной запиской от родителей.

Ганс рассмеялся. Его взгляд скользнул куда-то мне за плечо. И его лицо просияло.

– Поддельная записка и кольцо. Пошли.

Взяв за руку, Ганс подвел меня к древнего вида тележке посреди улицы, в которой был устроен ювелирный киоск. Пожилой дядечка с кустистыми усами сидел на табуретке возле нее, читая газету.

– Выбирай, что хочешь. Это только на сейчас. Потом я куплю тебе что-нибудь получше.

Дядечка приподнял взгляд и поморщился, услышав Гансовы слова.

Тихо хихикая, я начала изучать подложки с кольцами. Они были навороченными. На табличках вокруг были слова «Золото 14к» и «Настоящие бриллианты». Я никогда не носила настоящих украшений, кроме своего пирсинга, так что слегка растерялась.

– Может, ты сам выберешь для меня? – с надеждой спросила я. – Я не могу.

Ганс с улыбкой постучал по пластику над маленьким колечком из белого золота с полоской черных бриллиантов.

– Мне нравится это, – сказал он. – Черные бриллианты – это круто, правда? А потом, когда я куплю тебе настоящее кольцо на помолвку, ты сможешь носить это как обручальное.

«Мой милый, прекрасный мальчик-наоборот».

Только Ганс мог предложить девушке обручальное кольцо в качестве помолвочного и помолвочное вместо обручального.

И оно было черно-белым, как он сам.

– Я его обожаю, – просияла я.

Наклонившись, Ганс робко поцеловал меня и прошептал:

– А я обожаю тебя.

Раздраженный дядечка измерил мне палец и достал из ящика в глубине тележки кольцо пятого размера. Пока я надевала его на палец и восхищенно любовалась своей левой рукой, Ганс дал дядечке кредитку и подписал чек.

Взявшись за руки, мы пошли в свой любимый мексиканский ресторанчик. По пути я выбирала места для свадебных фото, указывая на них левой рукой, а Ганс время от времени наклонялся и целовал меня. В ресторане мы скинули рюкзаки и пальто, запихали их на лавку, а сами сели напротив, рядышком, пьяные от любви, своих мечтаний и звуков саксофона.

Ганс заказал все тако, которые были в меню, я же вместо обеда упивалась видом своего кольца. Проверив расписание, мы определились, где будем встречаться во время перерывов, и посмеялись, что я записала его на курс феминологии в качестве курса по выбору.

Жизнь под землей была прекрасна.

Даже слишком.

Когда я наконец оторвала взгляд от своего кольца и перевела его на часы в телефоне, то поняла, что мы опаздываем на занятия, начинающиеся в час дня.

Ганс помахал официантке и протянул ей карточку. Прежде чем мы успели натянуть пальто и рюкзаки, официантка вернулась с неловким видом.

– Ваша карта не проходит.

Ганс нахмурил брови.

– Правда? Может, попробуете еще раз?

– Я пробовала трижды, сэр. Она не проходит.

Я рассмеялась и взяла у нее карточку. Открыв кошелек, я дала ей свою дебетовую карту, а бесполезный кусочек пластика, принадлежащий Гансу, засунула на пустое место рядом.

– Вот так. А это я оставлю себе, – сказала я Гансу, дразнясь. – Тебе нельзя ее доверять.

Официантка исчезла.

– Черт. Я забыл положить туда денег, которые мама вчера дала мне на учебники. Вот блин. Я тебе все верну.

– Да не волнуйся, – сказала я, беря у официантки чек и ручку. – Теперь я буду следить за твоими счетами. Ты в прошлом месяце уже три раза превышал лимит.

«Двадцать пять баксов плюс налоги за какие-то тако? Фигасе».

Я подписала чек и с улыбкой вернула его официантке.

– Пошли. На феминологии мужчин не ждут, – пошутила я, хватая Ганса за руку. Переплетя пальцы, мы быстро пошли к эскалатору, который поднимет нас в современную Атланту.

Проскальзывая пальцами между его костяшек, я ощутила свое кольцо на безымянном пальце.

А еще я заметила, что мой большой палец оказался поверх его пальца.

Он никогда раньше не бывал наверху.

В этот момент что-то новое и восхитительное и что-то саднящее и неприятное начали битву за внимание у меня в голове.

Угадайте, кого из них я предпочла не заметить.

25

Февраль 2000

«Будет так весело», – думала я.

«Я же всегда хотела попасть на Марди Гра!»

«А ехать десять часов в фургоне со всеми парнями не так уж и страшно».

Во-первых, ехать в фургоне было так страшно. Трип настаивал, чтобы мы бесконечно слушали его тяжелую мерзость «Death, Murder, Mayhem». Я всю дорогу тряслась на заднем сиденье, отчего меня дико укачало, и к моменту, когда мы дотащились до Нового Орлеана, я могла различать по запаху пердеж каждого из парней.

Во-вторых, я довольно быстро выяснила, что во время Марди Гра улицу Бурбон-стрит надо бы переименовывать в реку Бурбона, и то только потому, что более подходящее название, река Блевотины-Мочи-Пива-и-Бусин – слишком длинное и не влезет на указатель. Я уже много миль тащилась по этому жидкому говну глубиной сантиметров десять, пытаясь отыскать место, откуда можно было бы увидеть, как мимо проплывет помост «Фантомной Конечности». Я была счастлива, что на мне были мои ботинки, но мне было тошно при мысли, что для того, чтобы отмыть их, мне, возможно, потребуется брандспойт.

Ну и, в-третьих, в лицезрении кучи девочек-подростков и взрослых теток, только и ждущих, чтобы заголить свои сиськи перед твоим парнем, нет ничего веселого. Ни-че-го. Особенно когда тебе самой совершенно нечего предъявить, кроме двухкилограммового водяного лифчика и двух комариных укусов, украшенных парой дверных ручек из нержавейки.

Ну, хотя бы в Новом Орлеане в феврале было теплее, чем в Атланте. Тут сказать нечего. И архитектура была ничего. И музыка. И все огни. И пальмы. Если бы не вся эта пакость на улицах, голые сиськи и десять часов обратной дороги в газовой камере, то, думаю, было бы очень даже прикольно.

Я плюнула на идею найти идеальное место на этой улице Бурбона и плюхнула свою усталую, голодную, надутую жопу на какие-то непонятные ступеньки. Кажется, они вели в какую-то сувенирную лавку или угловой магазинчик, да хоть в киоск по продаже чертовых кукол-вуду – мне было без разницы. Для меня это было только место, откуда я буду смотреть, как мой парень смотрит на чужие сиськи.

«Йу-ху-у-у-у».

Высокий, ужасно тощий мужик в комбинезоне вывалился из дверей лавки и повис на перилах рядом с тем местом на верхней ступеньке, где села я. «Господи. Эда крайняя леди беременна. У меня теперь болид спина и ноги, и я хочу соленый огурец!» – у него был сильный креольский акцент, ковбойские сапоги из змеиной кожи, и он был обрит наголо. Мужик прикурил сигарету, затянулся и драматически выпустил дым.

– Радуйся, мон шер, что ты-то не залетела. Эдо хуже всего.

Поглядев на него, я оглянулась по сторонам, не будучи уверена, что он обращается именно ко мне. Потом, нахмурившись, попыталась понять, что надо отвечать на такое странное заявление. В конце концов я проговорила:

– Э-э-э… Мои поздравления?

Тощий мужик рассмеялся и поглядел на меня сверху вниз. У него были высокие скулы и очень бледная кожа. Лысая голова блестела. А глаза были живыми и безумными.

Подняв руку, он стиснул какой-то амулет, висящий на шнурке у него на шее, и погладил им себя по подбородку. Его глаза на секунду закатились, после чего снова уставились на меня.

Мужик медленно кивнул, одобрительно мыча.

– Ты не беременна, и ты веселая. Ты мне нравишься, – ухмыльнулся он. – Я – Джон.

– Биби, – сказала я, протягивая ему руку.

Джон отскочил, подняв руки вверх, словно я пыталась всучить ему гремучую змею.

– Нет, нет, нет, нет, нет. За такое надо платидь.

– Я должна платить, чтобы пожать руку? – мой вопрос прозвучал злее, чем я думала. Но я была страшно расстроена, что провела целый день одна, потому что Ганс должен был буквально плыть по Потоку Сисек, и мои навыки общения пострадали.

– О-о-о, – присвистнул Джон, качая головой. – Да туд в тебе эдод страх, девочка.

– Простите, – сглотнув, я постаралась взять себя в руки. – Я просто… У меня плохое настроение. Очень рада с вами познакомиться.

Улыбнувшись, Джон указал на меня пальцем.

– Плохойе настройение оттого, что туд все эдди люди, – он обвел улицу рукой с зажатой в костлявых пальцах сигаретой, – и никто не обращайет на тебя вниманийе, – он кашлянул, хихикнул и снова затянулся.

– Да, верно, – пожала я плечами. – Вы совершенно правы.

– Я знаю! Йа всегдда прав. За эддо мне и платяд.

– Кто платит?

– Эдди люди, – он оглядел толпу. – Они приходдят ко мне. Я говорю им правдду. Они платяд.

– Так вы предсказатель? – спросила я, наклоняя голову набок.

– Да! Я вижу всякойе, – он постучал средним пальцем по виску.

– Ух, как здорово. А как это работает? Вам надо коснуться человека?

Я стала смотреть на Джона очень внимательно. Я никогда раньше не видела предсказателя. Я очень скептически относилась ко многим вещам, но почему-то к этим вещам не относились предсказатели.

А еще, если вам интересно, привидения и инопланетяне.

– Я беру твойу руку, я знайу твойу жизнь. Я смотрю на твойю руку, я знайу твойе будущейе.

– Правда? А можно, вы посмотрите на мою руку? Я заплачу.

Джон улыбнулся и закрыл глаза, будто к чему-то прислушиваясь.

Я лично слышала только пьяные вопли «Йу-ху-у-у» от толпы на улице, громкие басы какой-то очередной группы, проплывающей по улице Бурбона, но Джон явно был на какой-то другой волне.

– Нет, – наконец ответил он, улыбаясь.

– Нет?

Джон снова затянулся и потряс головой.

– Нет. Ты слишком яркайа, я и так вижу твойе будущейе.

– Правда? – я выпрямилась и полностью повернулась к нему. – И что вы видите?

Джон поглядел мне в глаза.

– Я тебе не скажу. Ты думайешь, ты большайя, но ты еще ребенок. Тебе придется выучить кое-что самой, и эддо будет нелегко. Я не могу забрать эддо у тебйя.

– Так вы мне не скажете, что увидели? Господи, это что, так ужасно? – я снова повернулась и уставилась в толпу. Меня охватил страх. Мне даже не приходило в голову, что новости могут быть плохими. У меня засосало в желудке, как будто я только что съехала с высокой горки.

Джон улыбнулся и закрыл глаза. Потирая подборок своим амулетом, он проговорил:

– О, нет, нет, нет. Не плохое. Ты проживешь долго, дитя. Ты будешь наслаждаться жизньйу. У тебя будет двое детей – мальчик и девочка. А муж, он не будет тйебя обижадь. Ты будешь с ним всегда. Но остальнойе… – он медленно покачал головой. – Ты должна будешь узнать сама. Тебя ждуд сйюрпризы, мон шер. И когда они придуд, ты узнаейешь себя.

Я изо всех сил старалась запомнить до последней буквы все, что он говорил, но в тот момент единственными словами, которые мог усвоить мой незрелый подростковый мозг, были: «Ты будешь с ним всегда».

По моему мрачному лицу расплылась широкая улыбка.

– Спасибо, Джон. Мне стало гораздо легче. Ты даже не представляешь. Вау. Можно… Я тебя обниму?

Вскочив со ступеньки, я подлетела к Джону, стоящему возле двери, и сжала его в объятиях, обхватив руками поперек туловища. Но вместо того, чтобы обнять в ответ, высокое, костлявое тело Джона окаменело в моих объятиях. Выпустив его, я отступила на шаг, боясь, что сделала ему больно или перешла какую-то грань.

Но Джона там будто не было. Его глаза закатились под лоб, как будто у него был припадок, но он не бился в судорогах. Он просто стоял, застыв на месте, как белоглазая статуя.

А потом прошептал: «Одиннадцать». Дважды.

«Одиннадцать одиннадцать? А это что еще за херня?»

– Джон? – мне хотелось встряхнуть его, но я решила, что лучше его не трогать.

Глаза Джона медленно вернулись в нормальное состояние, и он помотал головой, словно пробуждаясь от сна.

– Догда ладно, – он улыбнулся и открыл дверь лавки. – Laissez les bon temps rouler!

И исчез за дверью.

«Че за херня?»

Я снова уселась на ступеньку, собираясь обдумать и проанализировать все, что Джон успел мне сказать, но тут услыхала вдалеке ритмичные звуки ударов приближающегося барабана. Каждый новый удар барабана раздавался громче, чем предыдущий.

Парад начался.

Улица кипела радостной энергией. Живой. Подвижной. Заразной. Она захватила и взбодрила меня. Напомнила, что я не кто-нибудь, а Брук, на фиг, Бредли. Любитель жизни. В бойцовских ботинках. Живущая безрассудно. И я не дуюсь. Ну, в смысле дуюсь, но не тогда, когда можно классно провести время.

Так что я сделала то, что всегда делала Брук Бредли на вечеринках. Я вытащила из сумки бутылку со смесью виски и колы, влила ее в пустой желудок и стала искать своего парня.

Там были платформы в виде огнедышащих драконов, в виде точных моделей речных судов, десятки плотов-крокодилов, но единственная интересующая меня – это плот с пятиметровым шутом-арлекином спереди. Я знала, что мой парень будет на нем. Я изо всех сил вглядывалась во тьму улицы Бурбона, не обращая внимания на связки пластиковых бус, которыми меня осыпали, пока он не появился.

Этот плот с шутом принадлежал местному бару с названием «Дикий Джокер», который славился своей живой рок-музыкой. Новый менеджер «Фантомной Конечности», предоставленный «Violent Violet», водил шашни с хозяином и обеспечил ребятам участие. Это была отличная возможность засветиться. Во Французском квартале этой ночью были тысячи людей, и я была уверена, что все они так или иначе услышали визгливые рулады Трипа.

Шут спереди платформы был как минимум пять метров в высоту и выглядел так, как будто нанюхался до ручки. У него были безумные глаза. И улыбка маньяка. Трип, которого я наконец разглядела, был чем-то похож на него. Он завывал, махал руками и едва не трахал стойку микрофона, а вся группа играла на удивление красивую песню «Love Like Winter», что, как я подозревала, было требованием их студии.

Толпа буквально обезумела. Кроме нескольких пеших ансамблей, на плотах больше не было живой музыки, а аудитория явно любила рок-н-ролл. Сиськи так и мелькали. В Трипа швыряли пригоршни бусин, а он так и пялился на воплощение своей фантазии «Девки пошли в отрыв». И там, в конце платформы, стоял Ганс, с опущенной головой играющий на гитаре.

Я выкрикнула его имя, но среди всего шума и музыки он не мог услышать меня. Я закричала громче, хотя и понимала, что это бесполезно. В панике я схватилась за декоративный металлический шест, подпирающий навесной балкончик на втором этаже, и взобралась на перила лестницы.

– Га-а-анс! – заорала я, размахивая свободной рукой. – Га-а-анс!

Он даже головы не поднял, но, к счастью, мои махания привлекли внимание Трипа. Сделав два шага направо, он хлопнул Ганса по руке и с ухмылкой показал на меня. Затаив дыхание, я следила, как мой парень смотрит по направлению вытянутого пальца Трипа. Пока его взгляд скользил по толпе, по мне с головы до ног пробежали мурашки.

«Ну же, давай, детка, смотри сюда… Сюда…»

Я размахивала рукой, как ненормальная, едва не теряя равновесие, но прежде чем на меня упал любимый взгляд, какой-то здоровый мужик, стоящий подо мной на тротуаре, поднял к себе на плечи страшно пьяную блондинистую девку.

И эта Барби Марди Гра тут же сдернула с себя майку, задергалась и заорала: «ГДЧ!»

Когда взгляд Ганса вместо меня упал на нее, во мне застыла кровь. Когда его сжатые губы кокетливо улыбнулись ей, а не мне. Когда он, покраснев, мотнул головой при виде ее трясущихся сисек, которые наверняка были большими и мягкими, а вовсе не похожими на грудь мальчика-сиротки, как у меня.

– Ганс! – снова заорала я, вступая в борьбу и качаясь на перилах, как новорожденный жираф, но было поздно.

Его взгляд снова вернулся к его гитаре. На его прекрасном лице все еще оставалась тень улыбки. И именно от этой улыбки оледеневшая вода в моих жилах начала закипать. Жар ударил мне в лицо и в кончики пальцев, и я так сильно стиснула столб, что просто удивительно, как он не сплющился в моем кулаке, словно алюминиевая банка.

Очевидно, Джон был прав. Я, должно быть, действительно сильно нуждалась во внимании, потому что, не успев понять, что я делаю, я сорвала с перил свою пьяную жопу, подобрала с земли горсть бусин и швырнула их прямо в проплывающего мимо Ганса. В ту же секунду, как эти лиловые, зеленые, золотые шарики вылетели у меня из руки, я глубоко пожалела о своем поступке, но было поздно. Мне оставалось только зажмуриться и затаить дыхание, пока эти крошечные пули летели над толпой в сторону моего любимого.

К счастью, пластиковые бусины не были особо аэродинамичны. Все они упали где-то между Барби Марди Гра и платформой, не долетев до желаемой цели несколько метров.

Фух! Взмахнув руками, я сбежала с четырех ступенек, отделявших лавку Джона от улицы, и побежала за гигантским шутом, уносящим моего милого.

– Чертов Марди Гра, – бормотала я, проталкиваясь и пропихиваясь сквозь поток людей, заполняющий улицу Бурбона.

Все это ничем не отличалось от остальных концертов «Фантомной Конечности». Какие-то парни по пути хватали меня за руки и за капюшон, стараясь притянуть к себе, но я была так поглощена собственным внутренним диалогом, что просто, не обращая внимания, продолжала изо всех сил проталкиваться дальше среди толпы.

«Чертов Ганс. Чертов Марди Гра. Чертова толпа».

«Блин, как я зла. И с чего это я так разозлилась? Ганс же не просил показывать ему сиськи».

«Нет, но ему точно понравилось на них пялиться».

«И что? Он же мужик».

«Вот именно. За его внимание боролись две девушки, одна – та, которую он любит, а другая с сиськами наружу, и угадай, на какую он поглядел? Типичный чертов мужик».

Я двинула локтем по ширинке какого-то другого типичного мужика и продолжила путь.

«Но это можно понять. Ну, в смысле, если бы за твое внимание боролись два парня, и у одного из них было бы все хозяйство наружу?»

«Не-а. Ганс все равно бы победил. Вчистую. Ты его видела? Он же потрясающий. Особенно в сравнении с чьей-то чужой ширинкой».

«Туше».

Еще кто-то схватил меня за запястье. Даже не глянув, я выдрала руку.

«Не надо было мне с ними ехать. Это была дурацкая идея».

«Ага. Может, пока не стоит ходить на их концерты за пределами города».

«Нет, ну правда. Ты сегодня швырнула Гансу в голову бусами. Что, на хер, с тобой не так? А если бы ты в него попала?»

«Но я же не попала».

«Ну, а если бы?»

«Слушай, никто не видел, что это я, так что можно считать, что этого не было».

Я обошла какого-то придурка, пытавшегося со мной заговорить, и перебежала через перекрытый для парада перекресток.

«Этот мужик что, правда спросил, не хочу ли я развлечься? Можно подумать, я тут пытаюсь снять проститута».

Я накинула на голову капюшон толстовки «Фантомной Конечности», чтобы казаться менее доступной.

«Может, он просто хотел предложить тебе кокса?»

«Ага, может, но я не хочу проснуться завтра в ванной, полной льда, и без одной почки».

Я перешла еще один перекресток и увидала перед собой огромное трехэтажное здание, которое, казалось, занимало целый квартал. Балкон второго этажа был весь затянут радужной материей, из каждого окна раздавалась пульсирующее тяжелое техно, и на балконе танцевало столько людей, что все это напоминало какой-то психоделический человеческий муравейник.

Я было задумалась, не отыскать ли мне в сумке права старушки Джолин Годфри, чтобы посмотреть, что у них там внутри, но тут мое поле зрения внезапно перекрыл мужской силуэт. Его незваные губы впечатались в мой рот и тут же отстранились, этакий поцелуй на ходу.

Когда я поглядела на него, у меня отвисла челюсть: это существо было как будто вырезано из мрамора – твердого, безупречного мрамора без единого волоска – и затянуто в узкий, очень секси костюм ангела. Под костюмом я подразумеваю белые стринги, пару огромных крыльев из перьев и светящийся нимб. Ангел стоял рядом с таким же прекрасным существом в дьявольской версии наряда, и оба эти пупсика смотрели на меня, хихикая, как третьеклассницы.

Откинув капюшон, я уставилась на них, стараясь казаться возмущенной. Хотя на самом деле мне, скорее, понравилось это странное, непрошеное внимание. Но они не должны были об этом догадаться.

Едва я открыла лицо, ребята перестали хихикать. Дьявол ахнул и прижал руку ко рту, а потом заржал еще громче.

– О господи, детка! Прости! – заверещал Вельзевул, мелькая передо мной светящимися красными рожками. – Мы думали, это…

– Кто-то другой, – перебил его мускулистый Ангел, тыча приятеля локтем под ребро.

Я скрестила руки на груди и приподняла бровь, на сей раз оскорбившись по-настоящему.

– Вы подумали, я выгляжу, как мальчишка, да?

– Что? – заверещал Черт, перенося руку ото рта к сердцу. – Нет, никогда!

– Неважно. Это ничего. Меня не в первый раз целуют геи.

– А с чего ты взяла, что мы… – Ангел даже не смог договорить до конца свой вопрос, фыркнул и зашелся хохотом. Нимб и крылья мелко затряслись.

Черт посмотрел на своего компаньона и сказал, ухмыляясь:

– Ты уж извини. Слишком много фейской пыльцы.

Выпрямившись, Ангел уперся руками в узкие бедра. Несколько раз глубоко вдохнув и шмыгнув носом, чтобы успокоиться, он озарил меня страшно хулиганской для нимбоносца улыбкой и спросил:

– Не хочешь немного?

Я лично всегда подозревала, что дьявол и ангел, сидящие у меня на плечах, были голубыми мужиками в стрингах и под кайфом. Я только никогда не думала, что встречусь с ними в реальной жизни. Несколько минут спустя я вовсю отплясывала на танцполе самого большого ночного клуба для геев на юго-востоке США, с башкой, полной «фейской пыльцы», появившейся из пробирки, висящей на шее настоящего Ангела.

– Обожаю Марди Гра! – заявила я, извиваясь под диско-шаром в такт какой-то безумной музыке.

Когда диджей начал ставить что-то уж совсем невозможное из своего каталога, а мои небесные друзья начали всерьез трахаться прямо тут же, я решила, что и мне пришло время сделать «пока-пока».

Ну или, по крайней мере, выйти наружу перекурить, пока не начнется музыка получше.

Когда я шла к двери, все вокруг казалось мне поставленным на быструю перемотку – мои мысли, движения, время. Приплясывая на месте, я полезла в сумку за сигаретами, но вместо них нашарила свой телефон.

«А, ну да. Эта штука. Наверно, стоит ею воспользоваться. Интересно, ребята уже вернулись к нашему фургону? Интересно, Ганс вообще помнит, что я тоже тут? Или продолжает где-то там судить соревнование мокрых сисек?»

Когда я нажала кнопку, освещающую экран, из моего горла вырвался хриплый истерический вскрик.

И не потому, что у меня было восемь неотвеченных звонков и пять сообщений.

А потому, что на часах было 23:11.

«Одиннадцать одиннадцать».

«Загадывай желание», – сказал голос внутри меня.

И я, закрыв глаза, загадала про Ганса. Нет, Ганс и так был моим. Я загадала про ГДЧ. Чтобы он видел меня так же, как Ганс Оппенгеймер. Чтобы он иногда мог отрываться от своей музыки и понимать, что я тоже тут. Чтобы он играл для меня, вместо того чтобы рядом со мной играть самому себе.

Открыв глаза, я нажала пальцем на зеленую кнопку, чтобы прослушать свои сообщения, но меня остановил донесшийся откуда-то издалека звук моего имени. Я готова была поклясться, что слышу его даже сквозь уличный шум и ритмичную музыку, вылетающую из дома позади. Насторожив уши, я прислушалась.

Как раз когда я уже собиралась списать это на смесь кокса с виски-колой, я услышала его снова. Казалось, его кричат в мегафон где-то очень далеко.

Привстав на цыпочки, я огляделась по сторонам, но не увидела никого знакомого. И тут я услышала это снова. Уже громче:

– Если кто-то – неразборчиво – пьяную девушку – неразборчиво – Брук Бредли – тут я тоже не разобрала – на эту платформу за вознаграждение.

«Платформу? Вознаграждение?»

Я подпрыгнула как можно выше, чтобы увидеть что-нибудь поверх толпы, и точно – там, кварталах в четырех, торчала голова гигантского шута, разделяя пьяную толпу на Бурбон-стрит, как Моисей, разделяющий море.

Я кинулась бежать, перепрыгивая через блюющих девушек и отпихивая рукастых козлов.

– Ребята, если кто-нибудь видел мелкую пьяную девушку с короткими светлыми волосами по имени Брук Бредли, приведите ее на эту платформу за вознаграждение, ладно?

Это был голос Трипа, и он кричал ни в какой не в мегафон, а в свой микрофон!

– Я тут! Ту-у-ут! – Я замахала рукой на бегу, придерживая другой рукой ремень своей сумки.

Я видела, как тут и там на меня оборачиваются с мыслью: «О, это та самая. Я могу вернуть ее и получить…»

Но пока их дряблые, расслабленные мозги собирались с мыслями, я была уже далеко.

– Эй, Новый Орлеан, в чем дело? Вы что, не можете помочь нам отыскать малышку-блондиночку по имени Брук Бредли? Если вы поможете, Бейкер лично вам отсосет.

– Ганс! Ганс! – я наконец протолкалась сквозь людей, окружавших платформу, и подняла обе руки. – Ганс! Я тут, внизу!

До того момента, как Ганс перегнулся с края платформы, все вертелось, как в ускоренной перемотке. А потом вдруг переключилось на замедленный режим. Лохматые черные волосы, мокрые от пота, упавшие на серо-голубой глаз. Облегченное моргание черных ресниц. Узкие сжатые губы, расплывающиеся в улыбке. И длинные, сильные руки, протянутые ко мне.

Мое желание сбылось. ГДЧ из «Фантомной Конечности» заметил меня.

Я улыбнулась ему, мои глаза защипало от слез счастья и невозможности в это поверить, и я протянула руки навстречу. Ганс помог мне взобраться на край плота, который был сделан из плоского настила с боковыми панелями, и схватил в объятия.

Обхватив мое лицо обеими руками, Ганс смотрел на меня так, словно не мог поверить, что я реальна. А потом крепко поцеловал в закрытый рот.

Отстранившись, он поглядел на меня, нахмурив лоб. Из его глаз исчезло выражение облегчения.

– Ты не должна больше так исчезать! Блин, Биби! Мы же не могли тебя найти!

Мне показалось, что Ганс одновременно поцеловал меня и ударил под дых. Мне и в голову не приходило, что он мог волноваться. Или что он вообще думал обо мне. Неужели я правда так плохо о нем думаю? Неужели я правда так низко себя ценю?

– Господи, милый. Прости, пожалуйста. Я не думала…

Посреди извинений меня по спине хлопнули две руки – одна сильно и одна легко.

Обернувшись через плечо, я увидела Трипа и Бейкера. Оба казались расстроенными.

– Эй, блонда, ты напугала нашего приятеля до усрачки. Хорошо, что все обошлось, – сказал Трип.

– Хорошо, что ты в порядке, – пробубнил Бейкер.

Вернувшись к микрофону, Трип объявил:

– Ребят, мы ее нашли! И раз вы ее даже не убили, как думал тут наш Люцифер, вам всем положена награда!

Вытянув шею, я взглянула на Луиса, который подмигнул мне из-за своей барабанной установки, перед тем как постучать в воздухе палочками. По этому сигналу Луис, Бейкер и Трип начали петь а капелла любимую песню всей Америки «Не переставай верить». Трип не успел даже вывести первую фразу, как ее подхватил весь Французский квартал, включая меня.

Я пела, улыбаясь Гансу, и пыталась подчеркивать каждое слово песни выражением лица.

Ганс улыбнулся в ответ. Мое дурашливое кривляние унесло его злость. Он поднес руку к уху. «Что? Я тебя не слышу».

Я закатила глаза и хлопнула его по груди. Привстав на цыпочки, я потянулась к его уху и прошептала:

– Прости меня, пожалуйста. Я не знала, что вы меня ищете.

Ганс прижался ко мне щекой и ответил:

– Я звонил тебе пять раз. Я уж думал, что тебя, на хрен, похитили.

«Только пять? У меня было восемь пропущенных звонков».

– Я была в стране Оз. Там было слишком шумно, чтобы услышать звонки.

У Ганса вытянулось лицо.

– А ты вообще видела наше выступление?

Отстранившись, я с ужасом взглянула на него.

– Ну конечно, я видела! Я стояла прямо… – я обернулась и отыскала взглядом лавочку Джона. – Прямо вон там. Я торчала там часами, а ты даже не взглянул на меня, проплывая мимо.

При воспоминании о теле Барби Марди Гра мое лицо начало заливаться краской.

– Черт. Прости, детка.

Я почти не слышала его сквозь шум толпы. Зрители чуть с ума не сошли, когда Трип издал посреди песни безумную трель на высокой ноте. Мне пришлось читать по губам, чтобы понять, что Ганс пытается мне сказать.

– Я знаю, что не должен был брать тебя сюда. Это был эгоизм. Мне просто… не хотелось расставаться с тобой. Я даже не подумал, что ты будешь тут совсем одна… среди этого, – Ганс обвел глазами беснующуюся толпу.

Мой милый мальчик наоборот извиняется, не сделав ничего плохого.

Привстав на цыпочки, я поцеловала его в нахмуренный лоб, стараясь найти светлую сторону в произошедшем.

– Эй, – вскрикнула я, вспомнив кое-что. – А как вам удалось протащить эту штуку обратно на Бурбон-стрит? Почему вас не остановила полиция?

Ганс ухмыльнулся.

«Вот оно. Наконец. Улыбка. Все получилось».

– У парня, который нас привез, брат служит в полиции. Они пропустили его через заграждения, когда он сказал, что мы ищем потерявшуюся девочку.

– Потерявшуюся девочку, да? – хихикнула я. – Это очень круто. Вот спасибо.

Взгляд Ганса смягчился.

– Я люблю тебя. Тебя там никто не обижал?

Я помотала головой.

– Не-а. Не хуже, чем на любом другом концерте. Хотя, знаешь, я встретила предсказателя! Его звали Джон, и он сказал, что мы всегда будем вместе!

Не впечатлившись, Ганс пожал плечами.

– Ну, это я и так знаю.

– Ну, может, ты тоже предсказатель. Ну-ка, быстро, какое я загадала число?

«Одиннадцать одиннадцать».

– Четыре.

– Точно. Ты предсказатель.

Ганс ухмыльнулся, поцеловал меня в последний раз, схватил свой бас и присоединился к остальным, заиграв хард-рок версию «Еще разок, детка» Бритни Спирс.

Я смеялась, глядя, как Трип вертит воображаемым хвостом и поет всем пьяным девчонкам на тротуаре, которые были слишком заняты подпеванием Бритни, чтобы оголять сиськи.

Считая неудобным стоять там, рядом с группой, я села на пол, скрестив ноги и прислонясь спиной к одной из боковых панелей, и наконец закурила. Вдохнув дым, я почувствовала, как расслабляется мое тело – кокс выветрился, алкоголь я выплясала, – и улыбнулась тому, как исполнилось мое желание. Я была на сцене с ГДЧ, и никто не светил вокруг сиськами.

Но даже среди этого блаженства что-то в глубине мозга меня беспокоило. Тоненький голосок так и нашептывал: «Проверь свой телефон».

Вытащив его из сумки, я посмотрела на историю звонков, проверяя, откуда были пропущенные вызовы. Ну да, вот пять звонков от Ганса, но откуда остальные три? Они все пришли с какого-то незнакомого номера.

И он был международным.

26

– Нет.

– Нет? В смысле, нет?

– В смысле нет, ни хрена, вот в каком смысле. Ты не можешь вот так взять и бросить меня, – скрестив руки, Крейг оперся на стену возле заднего выхода из «Пьер Импорт» и уставился на меня так, словно я бросила его ради другого мужчины.

Ну в некотором смысле так оно и было.

– Крейг, да ты работаешь тут дольше, чем я. С тобой все будет отлично, – закурив, я отошла на несколько шагов от двери, чтобы не дымить в нее.

– Нет, не будет. В кого я буду теперь кидаться подушками? С кем буду танцевать тверк каждый день перед закрытием? Да ты знаешь, что ты тут единственная, кто понимает, что мои волосы выкрашены в платиновый, как у Сиско? Все остальные считают, что я пытаюсь стать черным Эминемом.

Улыбнувшись, я пожала плечами.

– А кто такой Сиско?

Крейг взмахнул пальцем у меня перед носом.

– Женщина, я сейчас сотру с твоей морды эту ухмылку.

– С тобой все будет отлично. Мне еще осталось работать две недели. А потом я сделаю тебе в «Мейси» скидку для сотрудников. Меня поставили в отдел верхней одежды. Пальто и куртки, какие захочешь, минус двадцать процентов.

От этого губы Крейга слегка приподнялись.

– А у них там есть «ШонДжон»?

– Пш-ш-ш. «ШонДжон», «Экко», «Рокавер»…

Крейг выставил вперед руку, а другой поправил свой пояс.

– Хватит, детка. А то у меня уже встает.

– Вот уж не думала, что услышу от тебя такое.

Мы оба рассмеялись, но улыбка Крейга быстро померкла.

– Но «Мейси» так далеко-о-о, – прохныкал он.

– Знаю, зато это близко от дома Ганса. И мы сможем видеться после работы, а не только в университете и на выходных.

– Черт, детка. Все вот так серьезно?

– Ну да, – сказала я с мечтательной улыбкой.

Крейг отлепился от стены и сделал шаг ко мне, указав на мою сигарету. Я протянула ее ему.

– А это точно никак не связано с одним засранцем, похожим на скинхеда, который продолжает тебе названивать? – сделав глубокую затяжку моим «Кэмел лайтс», Крейг вернул сигарету мне.

– Рыцарь? Почему я буду из-за него менять работу? Он в Ираке.

– Пока. Но он вернется, а когда он вернется, как ты думаешь, куда он придет первым делом?

Мы с Крейгом одновременно повернули головы к стоянке для персонала.

Были времена, когда увидеть там белый ржавый адский грузовик Рыцаря, выходя с работы, было просто счастьем. Потом это стало кошмаром. А потом это стало поводом запереть дверь и вызвать полицию.

– Он даже особо мне не звонит, – пожала я плечами. – И не то чтобы я ему отвечала.

Покосившись на меня, Крейг снова взял сигарету.

– Может, детка, ты и думаешь, что бежишь куда-то. Но я-то тебя знаю. Ты убегаешь.

– Да и пофиг, – фыркнула я, стараясь не показать, что меня задело его замечание. – Единственное, от чего я хочу убежать, так это от одного парня с работы, который не покупает своих сигарет, – я с ухмылкой выхватила у него остаток своей сигареты, сделала последнюю затяжку и выкинула ее в помойку.

– Ах, Би. Ну почему ты такая? Я-то думал, ты будешь мне родной мамочкой.

Вот это уже было смешно. Слава богу, что в «Мейси» мне собирались платить на два с половиной бакса в час больше. Моей зарплаты еле хватало на сигареты.

Открывая тяжелую дверь, я улыбнулась Крейгу, который протиснулся мимо меня, поправляя невидимую корону.

Мне правда будет его не хватать.

Перед тем как закрыть дверь, я быстро обернулась и еще раз взглянула на угол парковки. И сразу же поняла, что это было ошибкой. Сердце забилось в груди, перед глазами начали проноситься образ за образом. Вот грузовик Рыцаря вылетает из-за поворота. Вот фонарь освещает его бледное лицо убийцы. Вот он орет на меня, тащит в машину, связывает ремнями. Вот он говорит мне, что уходит в морской десант.

И делает это.

– Стоп. Стоп. Стоп, – я три раза щелкнула пальцами, уже подходя к рабочему месту. Крейг, должно быть, обернулся и увидел мое испуганное выражение лица, потому что тут же подбежал ко мне с криком:

– Черт! Это паук? Паук, да? Не смотри на него! Помоги мне, Би! Спаси меня!

Он начал метаться кругами, стараясь заглянуть себе за спину, а я расхохоталась на весь магазин.

– Да расслабься ты. Никакой это не паук, – сказала я, проходя мимо него в сторону туалета. – Это всего-навсего таракан.

27

Апрель 2000

– Так, напомни еще раз, откуда мы его знаем? – спросила Джульет, пока я выезжала задом с их парковки у дома.

Она заплела волосы в совсем тонкие косички. Наверное, нарочно для этой вечеринки. И выглядела просто потрясно. Она даже подвела глаза своей фирменной подводкой, которой, увы, никто не видел с самого рождения Ромео.

– Он привозит Стивену наркотики, – улыбнулась я, стараясь смягчить удар.

– Офигенно. А Милый Гансик знает, что ты тусишь с наркодилером, пока он в отъезде?

– Милый Гансик не звонил мне все выходные, так что у него нет права голоса, с кем я там буду или не буду тусить.

Джульет вытаращила глаза.

– Он не звонил?

Я мрачно покосилась на нее и свернула налево, на 78-е шоссе в сторону Атланты.

– Так, погоди. Твой парень сейчас на пляже Панама-Сити, на весенних каникулах, с кучей холостых парней, и он тебе ни разу не позвонил? Сегодня воскресенье! А он уехал…

– В пятницу. Да. Я в курсе.

– А ты сама ему звонила?

– Нет. – Я крепче вцепилась в руль. Это прозвучало очень глупо.

Джульет фыркнула.

– А почему?

– Потому.

– То есть ты его так испытываешь.

– Ага. И он не прошел испытания, – в моем голосе было столько злости, что я бы сама себе врезала.

– То есть ты едешь на эту вечеринку к наркодилеру, чтобы что? Наказать его?

– Нет. Я еду, чтобы развлечься. Помнишь, как это делают? Я вот, например, нет. С тех пор как у Ганса случился этот контракт, я только и делаю, что учусь, работаю и жду у телефона, что он позвонит и скажет, когда возвращается в город.

– А почему бы тебе не поехать с ним? Ты же раньше ездила.

Мои щеки начали раскаляться.

«Потому что я вечно все порчу. Потому что я слишком ревнивая. Потому что я надираюсь, теряюсь и влипаю в неприятности, а потом мы из-за этого ссоримся».

– Мне надо работать по выходным.

– Пш-ш-ш. Ну так уйди с работы.

– И еще учиться.

Джульет снова фыркнула.

– Ладно, ладно, – милостиво сменив тему, она спросила: – Так эта вечеринка… чтобы смотреть телевизор?

– Не просто телевизор. «Клан Сопрано». И это последний сезон. И я не собираюсь смотреть его дома в одиночестве.

– И ты позвонила этому парню и напросилась к нему?

– Ага.

– А Виктория со Стивеном тоже придут?

«Черт. Я даже не подумала о такой возможности. Блин, надеюсь, что нет. Виктория точно натреплет Гансу».

– Не знаю. Может, и так.

Свернув налево в боковую улицу, я подъехала к закрытому въезду в жилой квартал в центре города.

Взглянув на код, нацарапанный на бумажке под указаниями, как ехать, я набрала его. Тяжелая створка ворот из кованого железа распахнулась, даже не скрипнув. Внутри оказалось штук шесть геометрических, суперсовременных серых зданий, а на парковке стояли машины, месячный взнос за которые наверняка был больше, чем квартплата в домах, перед которыми они стояли.

Я тут же назвала про себя это место Деревней Холостяков.

Мы запарковались возле третьего дома, поправили лифчики и помаду и поднялись по лестнице на четвертый этаж.

Переведя дух, мы с Джульет расправили плечи, кивнули друг дружке, и я со всей силы постучала в дверь.

Она тут же распахнулась, и перед нами предстал очень нарядный и прилизанный Джейсон.

– Биби! Как дела, детка? – расплылся он в пьяноватой, сонной улыбке. На нем была свежайшая белая рубашка в синюю полоску и бежевые брюки с отутюженными складками.

Увидев эти штаны, я ахнула и прижала руку ко рту.

– О нет! – заверещала я. – Я забыла про парадные штаны!

Джейсон от хохота сложился пополам и схватился за дверную ручку. Когда дверь начала закрываться, я испугалась, что он сейчас свалится.

– Эй, мужик, – поймала я его под локоть. – Кое-кто, похоже, в бешеном восторге от финала, а?

Я нервно поглядела на Джульет, которая только плечом пожала.

– Спасибо, что пригласил нас. Ничего, если мы зайдем?

Джейсон выпрямился и обхватил меня за плечи. Этот жест выглядел дружеским, но я-то подумала, что ему просто надо было за что-то держаться.

– Ну конечно! Входите! Входите!

Квартира была просто роскошной. Высоченные потолки, потому что это был последний этаж, везде нержавеющая сталь, гладкие линии, все серое. Кроме диванов. Они были из черной кожи.

От входа в обе стороны вели коридоры, каждый – к своей спальне и ванной, а гостиная и все остальное были прямо, через фойе. Когда Джейсон привел нас туда, там на разных предметах мебели валялось еще человек шесть. Они пили и орали, глядя бейсбольный матч на экране огромного телевизора.

– В-в-все! – невнятно провозгласил Джейсон. – Это Биби и… – Джейсон поглядел на нас стеклянными глазами.

– Джульет, – подсказала я.

– Девица и Джульет!

Все парни окинули нас быстрыми взглядами, а потом, осознав, что у нас есть вагины, посмотрели снова. Два парня, одетые так же навороченно, как Джейсон, поднялись на ноги и показали нам на освободившиеся места на диване.

– Садитесь сюда. А мы пойдем играть в бильярд.

– Спасибо, – сказала я, подходя к дивану.

Джульет проследовала за мной. Я прямо ощущала ее напряжение. Она в принципе терпеть не могла людей, но любила выпить, и ей нужно было передохнуть от Ромео, так что… Так что она привыкнет.

– А какое виски вы тут пьете? – спросила я, заметив на кофейном столике несколько высоких бокалов. Я села по центру дивана, чтобы Джульет не пришлось сидеть рядом с незнакомцем.

– Это не виски! Это скотч! – заявил Джейсон, ковыляя через гостиную в сторону стальной блестящей кухни.

– Скотч тоже виски, – пробормотал голос рядом со мной.

Повернув голову, я обнаружила рядом парня. У него были светло-каштановые волосы, приподнятые спереди. Он смотрел телевизор с лицом, не выражающим ни малейшего интереса. У него был симпатичный профиль – курносый нос, квадратная челюсть, – но вместо пива он держал в руках бутылку лилового витаминного напитка.

А вместо нарядных штанов на нем была пижама.

Ну, может, не совсем пижама, но такие спортивные штаны. На вечеринке. Странно.

– А он хорош? – крикнула я Джейсону. – Я никогда не пробовала.

Джейсон появился, неся два высоких стакана, наполненных янтарной жидкостью.

– Он, блин, офигенный, – улыбнулся он. Потом отхлебнул из каждого и поставил их на свободные кожаные подставки, выплеснув в процессе драгоценную жидкость на свою белую рубашку.

Пижама хихикнул. Я снова повернулась взглянуть на него, и на сей раз он тоже поглядел на меня. У него были практически бирюзовые глаза и длинные соболиные ресницы.

– Он всегда такой? – спросила я.

– Только когда выпьет, – это прозвучало как шутка, но Пижама не улыбался, и я не поняла, шутит он или нет. – Я могу вам что-нибудь принести, – предложил он. – Что вы хотите?

– Ну, я, наверное, попробую скотч, если там еще осталось. Джулс, ты будешь скотч? – спросила я у своей лучшей подруги, хлопая ее по ноге.

Джульет сморщила нос, глядя на Джейсона, который, казалось, был готов отрубиться на месте.

– Нет, спасибо. Лучше уж пиво.

Пижама кивнул, поставил свой витаминный напиток на стол и встал. Я думала, он принесет нам выпить, но он просто замер перед экраном.

А потом заорал:

– Да, блин! Давай, сукин сын! Беги!

Комментатор в телевизоре сказал что-то насчет того, что кто-то только что забил кому-то. Два парня, сидевшие на софе, изобразили радостные взмахи кулаками. Два парня у бильярдного стола, который в холостяцкой берлоге Джейсона занимал место обеденного, хлопнули в ладоши. А сам Джейсон все проспал.

Когда Пижама принес нам выпить, Джульет явно была рада поводу отвлечься от двух парней на софе возле нее. По виду они были братьями и, пока Пижама ходил за напитками, делали отчаянные попытки поприставать к Джульет.

– А откуда вы знаете Джейсона? – спросила она, пытаясь завести новый разговор.

– Мы вместе учились в школе, – Пижама указал на парочку на софе. – И братья Александер тоже – и Эйтан, и Девон, – называя имена, он указал на каждого из них. – И Аллен, он там, на балконе.

– А те, что играют в бильярд? – спросила я.

– А это Брайан и Скотт. Они работают с Джейсоном. Надеюсь, не слишком тесно, – приподняв бровь, Пижама через плечо поглядел на Джейсона.

У этого парня было самое сухое на свете чувство юмора. Я не могла понять, шутит он или просто козел.

– Как здорово, что вы все дружите прямо со школы, – сказала Джульет, отчаянно пытаясь поддержать разговор. – Мы с Биби тоже учились вместе. Пока эта стерва не взяла и не закончила досрочно, – Джульет окинула меня любящим взглядом. – А в какой школе вы учились?

– В Старшей Персиковой.

– Да ладно! И мы тоже! – воскликнула я.

– Я знаю, – Пижама посмотрел мне прямо в глаза.

Что-то в его взгляде сказало мне, что в его замечании крылось нечто большее, но, прежде чем я успела до этого докопаться, кто-то переключил канал, и по экрану побежали титры «Клана Сопрано».

Джейсон выполз из кресла, словно восстав из мертвых, и выплеснул в воздух содержимое обоих своих стаканов.

– Вот вам, засранцы!

Аллен, парень с балкона, вбежал в комнату, на ходу убирая в карман телефон. Это был плотный парень в очках, которые увеличивали его добрые глаза.

– Ну что, Эми разрешила тебе поносить сегодня свои яйца? – крикнул с софы Эйтан.

– Иди на фиг, братан. Никто меня не сек, – огрызнулся Аллен. – У Эми просто был трудный день.

– В-в-в-сш-ш, – хором сказали оба братца, изображая, как в воздухе свистит кнут.

Я, не удержавшись, хихикнула.

Аллен поглядел на меня и нахмурил брови.

– Эй, – сказал он, явно узнав меня. – Ты же ходила в Старшую Персиковую?

«Блин, началось».

– Точно! И у тебя была бритая башка, и ты встречалась с Рыцарем!

«Вот оно».

Я выдавила улыбку.

– Ага. Это я. Я – Биби. А это – Джульет.

– Как дела? – улыбнулся нам Аллен, а потом переключился на Пижаму. – Кен, ты же помнишь Рыцаря, да? Это тот скинхед…

– Ну да, помню, – резко перебил его Пижама.

«Так, Пижаму зовут Кен, и он, очевидно, тоже не очень-то любит Рыцаря. Интересно».

– Может, вы, суки, заткнетесь наконец? – заорал Джейсон, покачиваясь. – Это же чертовы С’прано, – и он протянул к экрану обе руки, расплескивая скотч по всему ковру.

Квартира затихла, и мы смотрели, как Тони Сопрано травится едой, видит сон про секс со своим терапевтом, убивает парня на яхте за то, что он осведомитель, и устраивает праздник в честь окончания школы его дочерью, и все это за какие-то пятьдесят минут.

Когда кино кончилось, все парни хором что-то забубнили, а Аллен вынул из-за телевизора кусок картона размером с плакат. Глядя на то, что было там написано, он сказал:

– Черт! А что, Киску никто не выбрал?

– Что, простите? – спросила Джульет.

Аллен поднял глаза.

– Ха! Прости. Киской звали парня, которого Тони убил сегодня. Мы каждую неделю делаем ставки, кого убьют в следующий раз.

И он повернул плакат, чтобы нам было видно. Слева были имена Джейсон, Аллен, Эйтан, Девон, Брайан, Скотт. Сверху были написаны даты выхода каждой серии этого сезона, а в каждой клеточке стояли имена персонажей. Судя по красным кружкам, Джейсон на удивление удачно угадывал замысел сценаристов, особенно для парня, который все время фильма с трудом открывал глаза.

Я повернулась к Кену.

– Я не вижу тут твое имя. Разве ты не играешь?

– Не буду я отдавать этим козлам свои деньги, – ответил он, поднимая бровь.

– То есть ты не играешь, – я взглянула на почти пустую бутылку спортивного напитка на кофейном столике. – И не пьешь… – кусочки пазла начали складываться. – Ты, типа, мормон или что-то в этом роде?

Кен рассмеялся. Сильно. Рассмеялся, закрыв глаза и откинув голову.

У него были красивые зубы.

– Господи, нет, – ответил он, отхохотавшись. – Я просто терпеть не могу зря проматывать деньги, – и с этими словами Кен встал, засунул свою пустую пластиковую бутылку в карман спортивных штанов, взял со столика ключи от машины и телефон, и сказал: – Рад был познакомиться, Джульет, Брук.

«Брук. Фу. Меня так никто не зовет».

Помахав всем рукой, Кен уже сделал пару шагов в сторону двери, как вдруг Аллен обхватил его сзади. За ним последовали Эйтан, Девон и, наконец, Джейсон, который врезался в эту кучу, как пушечное ядро, и повалил всех на пол.

Дружные выкрики: «Кен, я тебя люблю», и «Не бросай меня, брат», и «Ш-ш-ш, вот так», – смешались воедино. Наконец Кен выбрался из этой кучи и отпер дверь.

Едва он ушел, комната наполнилась взрывами смеха. Парни катались по полу, держась за животы.

– Он нас теперь прямо ненавидит, – завывал Эйтан или Девон.

Второй брат Александер подхватил:

– Я заставлю этого засранца сказать, что он любит меня, даже если это будет последним делом в моей жизни.

Джейсон так ржал, что не мог говорить.

– Я просто хотел обняться на прощание, – причитал Аллен. – Он уже шесть лет как мой лучший друг. Всего лишь обняться. Что, я слишком многого прошу?

– Так. Выходит, Кен ненавидит пить, играть и обниматься? – хихикнула Джульет.

– В основном, – сказал Аллен, приподнимаясь и ползя на карачках к кофейному столику, где оставил свое пиво. Его волосы были взлохмачены, а очки перекошены. – Этот засранец ненавидит веселье, но я все равно его люблю.

«…Ненавидит веселье, но я все равно его люблю».

Что-то в этих словах задело где-то внутри меня какую-то струну.

Я когда-то уже любила одного такого.

Ненавидящего веселье.

Врага всего живого. С глазами зомби.

Но больше я его не люблю.

Нет. Совсем нисколечко.

28

Май 2000

– Мы с тобой сидим тут, типа, целый час, а они все едут и едут! – воскликнула Джульет, швыряя окурок прямо на середину улицы, где он был немедленно раздавлен колесом медленно проезжающего мимо нас рычащего «харли-дэвидсона». А за ним еще одного. И еще.

– Ну да. Спятить можно! – прокричала я в ответ, глядя на непрекращающийся парад черной кожи и сияющего хрома, катящийся по Океанскому бульвару.

– Нет, знаешь, от чего действительно можно спятить? – спросила Джульет, глядя на меня. – Они все белые. Все до одного. Как мы уехали из Атланты, я не видела ни одного черного лица.

– Господи, – прижав руку ко рту, я огляделась вокруг и прокрутила в памяти весь наш путь из Атланты в Миртл-Бич. И с ужасом поняла, что Джульет права. – Как такое возможно? Черные же тоже ездят на мотоциклах! Помнишь, когда мы ходили на трек вместе с Харли? Да там вообще не было белых на мотоциклах. Что за хрень? Это Мото-Неделя, а не Неделя Белых!

Я разозлилась. Но еще больше мне было стыдно. Как я могла притащить сюда Джульет, даже не подумав, как ей, должно быть, тут неуютно. И что такое вообще может быть.

Я соскочила с цементной глыбы, служившей основанием вывески нашего однозвездного мотеля, и обратилась к идущему мимо человеку, похожему на Санта-Клауса в виде байкера.

– Простите, сэр? А вы не могли бы сказать мне, где все… э-э-э, ну, цветные люди?

Санта быстро взглянул на Джульет и, кажется, уловил мой намек.

– О, так вам нужна Черная Мото-Неделя. Это только после Дня Поминовения.

– То есть? – резко спросила Джульет, вставая рядом со мной.

Санта развел руками.

– Простите, мисс. Не хотел вас обидеть. Просто так уж ее называют. Вот это, сейчас, это Харли-Дэвидсон Мото-Неделя. А потом, на следующей, эти… ну, меньшинства, устраивают свою Мото-Неделю там, на северной стороне. Ездят там на навороченных мотиках. Много молодых ребят, типа вас. У них там всякое бывает. Не по линеечке, как тут. В том году даже пару человек пристрелили, так что поосторожнее, если соберетесь.

– Хм… Ладно. Спасибо.

Дружески улыбнувшись на прощание, Санта отправился своей дорогой, а мы с Джульет остались на месте, как будто нам двинули под дых.

– Господи ты, боже мой, – сказала я, хлопая глазами на свою лучшую подругу. Девчонку, за которой я пошла бы и в рай, и в ад. Которая была со мной во всех бедах и несчастьях. Ребенка которой я приняла в родах и дала ему имя.

Она казалась рассерженной, но я знала, что ее чувства на самом деле гораздо глубже.

Поджав губы, Джульет приподняла идеально нарисованную бровь.

– Мы что, блин, совершили путешествие во времени? Следующего, кого мы встретим, я спрошу, какой сейчас год. Что за херня!

– Джулс, прости, что притащила тебя сюда.

– Прости? Да за что тебе извиняться? Ганс сказал нам, что мы едем на Мото-Неделю. Ну, и вот мы здесь, – Джульет повела руками вокруг.

Схватив сумку с цементной тумбы, я закинула ее на плечо.

– Пошли. Я хочу все исправить.

– Куда еще? – пропыхтела Джульет.

– На север. Мы, на хер, пойдем на север.

Мы с Джульет повернулись спиной к мотелю «Happy Holiday», швырнули наши бутылки из-под виски-колы в ближайший мусорный ящик и отправились по Океанскому бульвару на север.

Мы прошли примерно с милю, которая ощущалась, скорее, как три, со всеми остановками и размахиваниями, которые нам пришлось делать возле почти каждого «харли» или мото-чоппера, стоящих вдоль дороги. Солнце уже начало садиться, когда мы, наконец, услыхали его – низкий, пульсирующий гул басов.

Мы с Джульет переглянулись и ухмыльнулись.

Идя на звук, мы оказались напротив совершенно неприметного здания на стороне пляжа. Вывеска на фасаде гласила: «Бар и гриль Дугана», а под ней черными буквами на белом навесе были написаны два слова, которым мы обрадовались, как мало чему.

«Вечер караоке».

Заверещав от радости, мы взялись за руки и рванули через дорогу. Внутри было темно, мрачно и полно народу.

Народу, который, для разнообразия, не был похож на меня.

В основном зале ресторана стояли круглые высокие столики, все лицом к довольно большой сцене, и за каждым на узких барных стульях сидело примерно на два человека больше, чем могло поместиться.

Каким-то чудом нам с Джульет достался столик в дальнем углу. Едва хостес ушла, из динамиков донеслось какое-то имя, и мы увидели, что к микрофону подошел плотный дядька в костюме-тройке. Бедолага был сильно вспотевшим и вообще выглядел так, словно его сейчас стошнит.

Раздалась музыка, которая казалась знакомой, но я не узнавала ее, пока он не раскрыл рот и не пропел «Если я» мягким, высоким голосом. И тогда я поняла, что за фигня тут происходит.

– Черт! – хлопнув ладонью по столу, я уставилась на Джульет. – Нет! Просто не может быть!

Джульет, раскрыв рот, пялилась на сцену.

Выудив из сумки телефон, я набрала номер Ганса, готовясь оставить ему сообщение. Я знала, что они дают какое-то интервью на радио, и он, скорее всего, не ответит, но мне все равно надо было хоть с кем-нибудь поделиться.

– Эй, детка! – ответил он после второго гудка.

– Ганс! Господи, я думала, ты не ответишь. Ты меня слышишь?

– С трудом. А что? Вы там развлекаетесь?

– Да! Слушай, мы тут в таком месте на берегу, называется «У Дугана», и тут у них вечер караоке, и – блин, он сейчас запоет припев. Слушай! – я подняла телефон повыше, как раз когда мой новый герой взял самую высокую ноту в «И я всегда буду любить тебя» Уитни Хьюстон.

Толпа буквально обезумела – все прыгали вверх-вниз, размахивая в воздухе руками, визжа и свистя. Энергия была офигенной. Я ловила кайф.

– Ты слышишь? Ты это слышишь? – прокричала я в трубку.

– Да, потрясающе. И, говоришь, это мужик?

Толпа оглушительно ревела, так что я выбежала наружу, чтобы договорить.

– Да! И он выглядит, как Седрик «Развлекатель»! – хихикнула я. – Вы должны зайти сюда, как закончите! У нас тут столик в заднем ряду.

– Ладно. Мы уже закончили полчаса назад, но Трип все никак не отстанет от диджея. Он думает, что сумеет уболтать его, чтобы нас пустили в эфир, но, скорее всего, добьется, что нас прогонят к чертям.

– Ну, удачи вам, – рассмеялась я.

– Я буду у вас, как только смогу, ладно? Я соскучился. Но я рад, что у тебя на этот раз есть компания.

– Да, я тоже, – я улыбнулась в трубку. – О, блин! Я слышу, там Тупак. Я пошла! Люблю, пока.

– И я тебя, детка. Пока, – хохотнул Ганс.

Возвращаясь в ресторан, я погладила себя по головке за свою сознательность и взрослость. «Поглядите на меня. Поехала с ними на концерт и не дуюсь, не ревную, не нажираюсь, не теряюсь, ничего подобного. Веду себя как взрослая, разумная личность. Кто-нибудь, принесите мне выпить, ссуду на квартиру и право голосовать. Я уже тут».

Вернувшись на место, я была приятно удивлена, что желание выпить из моего взрослого списка уже было исполнено. Возле моего места на столике стоял высокий бокал с мутно-серой жижей. А Джульет, сидя напротив, пила из другого точно такого же.

– Откуда это? – спросила я, с подозрением рассматривая мутный напиток.

– Вон от тех парней, – Джульет показала глазами на столик метрах в трех от нас, где сидело шестеро парней.

Двое из них смотрели прямо на нас.

– А, ну офигеть. Теперь они будут ждать, что мы им отсосем.

– Пш-ш-ш. Да брось ты. Я же добыла нам выпить на халяву, – Джульет закатила глаза и сделала большой глоток этой странной сомнительной жижи.

– Что это хоть за фигня? – я помешала соломинкой серую субстанцию, молясь, чтобы там не всплыл ноготь или целый палец.

– Это называется «Трахни меня на кладбище».

– Как романтично, – отхлебнув, я была приятно удивлена. Пойло было страшно крепким, но с легким фруктовым привкусом. Типа ананаса? Или грейпфрута? Или клюквы? Или всего этого вместе? Как бы там ни было, попав в мой пустой желудок, оно тут же шибануло мне в мозг, говоря: «Давай, поднимайся и иди петь. Нет, поешь ты хреново. Лучше читай рэп».

– Знаешь, я, наверно, пойду запишусь, – пробормотала я спустя десять минут над своим почти пустым бокалом.

– Что? Тут? Что ты собираешься петь?

Я помотала головой.

– Не петь. Рэп.

– Господи, боже. Что ты собралась читать? Какой рэп? – Джульет захохотала еще до того, как смогла выговорить слово «рэп».

– «Песню Стрингов», естественно. Я знаю все слова. Мы с Крейгом поставили на нее целый танец, – я ахнула: – Ой, нет, Крейга-то тут нет. А ты умеешь танцевать тверк?

Джульет подавилась, и «Трахни меня на кладбище» брызнул у нее из носа.

– Я – мать. Я не танцую тверк.

– Ну и ладно. Как хочешь. Вся слава будет моя.

Встав, я поковыляла к будке диджея, где лежал большой альбом с песнями. Собрав все силы, оставшиеся в моих окосевших передних долях мозга, я отыскала там «Песню Стрингов» и записала ее номер на крошечном обрывке бумаги крошечным карандашиком, лежавшим там же.

Когда я проходила мимо столика парней, заказавших нам пойло, от которого я окосела так, что собралась петь караоке, один из них повернулся на стуле и поймал меня рукой за талию. Это был тощий белый парень с бритой головой. На нем была майка-алкоголичка и штуки три золотых цепей. Когда он улыбался, у него во рту блестел золотой зуб.

– Куда так быстро, Малышка?

– Э-э, я иду туда, к своей подруге.

– Понравилась выпивка? – его тонкие губы пропадали, когда он улыбался.

– Да. Спасибо. Это было, э-э-э, очень мило, – я начала грызть ноготь на большом пальце, непроизвольно переняв привычку Ганса, и умоляюще поглядела на Джульет.

– Это что, обручалка? – спросил Тощий.

Я глянула на полоску черных бриллиантов на своем пальце и облегченно просияла.

– Ну да! – воскликнула я, утрируя свой легкий южный акцент. – Мой парень меня обрюхатил, так папа сказал, чтоб мы поженились, пока еще не видно. Ну, мы и того, на той неделе, в суде.

И это сработало. Лицо Тощего вытянулось, и его рука с моей талии упала.

– Ну, поздравляю.

– Спасибо! – улыбнулась я, поворачиваясь, чтобы удрать.

Я не успела отойти и на два метра, как Тощий крикнул мне вслед:

– Эй, но, если ты беременна, как же ты пьешь?

«Блин. Фу…»

Я обернулась, снова нацепив фальшивую улыбку, и игриво махнула на него рукой.

– Тише ты. Я только разочек. Мама говорит, что пила, когда была беременна мной, а со мной все нормально.

Повернувшись и направляясь к нашему столику, я стерла с лица маску, открыв убийственный взгляд, который Джульет заслужила.

– Да ладно, он казался вполне дружелюбным, – сказала она, кусая губу, чтобы не заржать.

– Ненавижу тебя.

– А выпивку на халяву не ненавидишь?

– Ненавижу то, что я теперь вся воняю его одеколоном.

– Брук Бредли, на сцену. Брук Бредли, на сцену.

– Блин, быстро-то как! – Я опрокинула остаток своего коктейля, а заодно и остаток коктейля Джульет, встряхнула руками и сказала: – Ну, пожелай мне удачи!

Выбежав на сцену на цыпочках, как боксер, которого вызвали на ринг, я ощутила воздействие последнего спиртного. К счастью, моя восприимчивость к алкоголю с рождения процентов на восемьдесят семь ниже, чем у большинства людей, но та пробирка спиртного, которую я только что в себя опрокинула, сработала во мне на все сто.

Толпа явно не поняла, что происходит, когда сорока-с-небольшим-килограммовая белая девица с панковской стрижкой и в майке с Дэвидом Боуи вылезла на сцену, но меня это не волновало. Как только скрипка заиграла вступление, я начала действовать исключительно благословенной, прекрасной мышечной памятью. Движение вправо на первой строчке, влево – на второй, обернулась кругом и потрясла задницей – единственным местом своего тела, которое могло трястись, – на третьей и обернулась через плечо, подмигнув, – на четвертой.

Толпа умирала со смеху, а несколько девушек встали и тоже начали дергать задницами во время припева. Я ткнула в них пальцем и жестами позвала на сцену. Ко второму припеву рядом со мной стояла целая армия трясущих жопами девиц, а к третьему я вытащила на сцену того мужика, который пел песню Уитни Хьюстон. Мы все дико заплясали вокруг него, а он покраснел. Одна девушка даже стащила с него пиджак и кинула в зал.

У меня дико билось сердце, я смеялась, задыхалась и путала слова в последнем куплете, но никто даже не заметил. Мне никогда в жизни не было так весело.

Когда я слезла со сцены, у меня от адреналина дрожали и подгибались коленки, а рот онемел от смеха и чтения рэпа. Я поглядела на наш столик, готовая сделать Джульет гримасу «Господи боже!», но Джульет даже не смотрела на меня. Она стояла, повернувшись к сцене спиной и орала на двух парней из тех придурков, что прислали нам выпивку. Похоже, пока меня не было, они пришли и начали приставать к Джульет.

На полдороге к столику я увидела, что она толкает одного из них в грудь.

«Вот черт».

Я припустила бегом и была уже почти у столика, когда Прекрасный Принц поднял с него очень полный, очень серый стакан с напитком – надо думать, свой подарок Джульет – и вылил его весь ей на голову.

Что произошло дальше, я помню смутно. Кажется, я услышала пару ударов – и получила один.

Я очнулась на улице. Я сидела на тротуаре, прислонившись спиной к кирпичному зданию. У меня разламывалась голова, и мне хотелось только одного – опуститься на асфальт и снова заснуть.

– Биби! Очнись! Очнись, черт возьми! Нам надо идти!

Я приподняла отяжелевшие веки настолько, чтобы увидеть расплывающееся лицо Джульет. По моим рукам что-то текло. Я сильнее приоткрыла глаза и увидела, что жидкость капала с кончиков ее косичек. Джульет была насквозь мокрой.

– Вставай, черт побери. Менеджер наверняка вызвал копов, а мы несовершеннолетние. Вставай!

– А что случилось? Куда делись эти козлы?

– Я тебе по дороге все расскажу. Пошли.

Подхватив меня под мышки, Джульет оторвала мою тощую задницу от земли. Казалось, мой череп кто-то изо всех сил сжимает руками, а большие пальцы давят мне между глаз. Когда я дотронулась до этого места, оно взорвалось от боли.

– Блин!

Джульет, не переставая тащить меня по тротуару, отдернула мою руку.

– Не трогай. В мотеле мы приложим туда лед.

– Да блин, что случилось-то?

– Ну эти парни прислали нам еще выпивки, но я смотрела твой рэп, так что велела им отвалить. Тогда один из них назвал меня сукой, и я обернулась и сказала, куда ему пойти, а этот козел вылил мне на голову стакан! – рука Джульет сжалась на моем локте, но я чувствовала, что она все еще дрожит. – И тогда я врезала ему прямо в наглую рожу! Ну кто так делает? Кто, блин, выливает на девушку выпивку, даже если она не хочет? – ее голос дрогнул, как будто она была на грани слез, но я знала, что она не заревет. Джульет никогда не плакала.

– Приятель попытался увести его, они начали драться, приятель замахнулся и попал локтем тебе прямо между глаз.

Я снова попыталась ощупать больное место, но Джульет опять отбросила мою руку.

– Ну, и ты напрочь вырубилась. А этот козел менеджер…

«Би-и-п! Би-би-и-и-п!» Прогудел позади нас автомобильный гудок.

Обернувшись, мы оказались лицом к лицу с Трипом, торчавшим из пассажирского окна фургона Бейкера. Но, едва Трип с Бейкером разглядели наши расстроенные, мокрые, распухшие лица, их улыбки исчезли.

– Черт. Что тут с вами случилось? Конкурс мокрых маек не задался?

– Да иди ты, Трип, – огрызнулась Джульет. Она схватила меня за руку, мы развернулись и продолжили путь к мотелю.

Вокруг нас ревели мотоциклы и гудели машины, старающиеся объехать фургон Бейкера, который полз по Океанскому бульвару рядом с нами.

Я услышала, как боковая дверь фургона отъезжает вбок, и поняла, что Ганс пытается выскочить на ходу. Как бы я ни хотела повернуться и оказаться в его объятиях, ярость Джульет была заразительной. Мне тоже хотелось на кого-нибудь накричать, кого-нибудь обвинить, и кто лучше годился на это роль, чем тот, кого никогда нет рядом, когда он мне нужен?

– Детка, ты в порядке? Что случилось?

Я только фыркнула.

«Сейчас он схватит меня за руку. Три, два…»

Длинные, жесткие пальцы Ганса обхватили мой крошечный бицепс, но он не хватал меня. Не тянул. Его прикосновение было таким ласковым, что мне было жаль стряхивать его руку.

Но я все равно это сделала.

– Эй… Скажи мне что-нибудь, – Ганс забежал вперед и повернулся, преграждая нам путь. Когда мы встретились взглядами, он выглядел так, словно это ему заехали локтем в лицо. – О боже! Это что, фингал?

«Да?»

Я обернулась к Джульет за подтверждением. Она только пожала плечами и кивнула.

«Офигенно. У меня фингал».

Подбежав ко мне, Ганс схватил мое лицо в ладони и трижды нежно поцеловал меня над левой бровью. Это вызвало у меня слезы на глазах, что не удалось сделать алкоголю и отеку от удара.

Закрыв глаза, я отвернулась.

– Что за херня тут происходит? Почему ты не хочешь со мной разговаривать?

Джульет, фыркнув, выпустила мою руку и зашагала к мотелю в одиночестве.

– Встретимся в мотеле, ладно? – крикнул Ганс парням в фургоне.

Они прибавили скорость, но все равно продолжили ехать вдоль тротуара недалеко от Джульет, которая, сложив руки на груди, маршировала к мотелю строевым шагом. Трип, свесившись из пассажирского окна, что-то говорил ей. Я не слышала его слов, но знала, что он пытается ее рассмешить.

«Ну, удачи ему в этом».

– Иди сюда, – сказал Ганс, беря меня за руку. Дождавшись перерыва в движении на шоссе, он перевел меня через дорогу и повел куда-то через парковку.

– Что ты делаешь?

– То, что должен был сделать сразу, как только мы приехали. Веду тебя на пляж.

За парковкой между песчаных дюн был проход, ведущий прямо к воде. Мы с Джульет немного повалялись на пляже этим утром, но вечером все было совсем по-другому. Океанский бриз холодил, а не согревал кожу. Рокот волн был громче и заглушал рычание мотоциклов, сновавших по Океанскому бульвару. Вместо загорающих на песке валялись пьяницы. А небеса надели свой лучший вечерний наряд – темно-синий бархат, поблескивающий множеством бриллиантов.

С каждым шагом мои ботинки все глубже утопали в мелком нежном песке. Ганс подвел меня к вышке спасателей. Даже не глядя, смотрит ли на нас кто-нибудь, Ганс забрался на верх деревянного сооружения и протянул мне руку. Я взобралась за ним.

Но не стала держаться за его руку.

Что я, ребенок, что ли?

Нет, ну, формально я, конечно, еще ребенок, но шел бы он к черту. Я сама могу залезть на чертову спасательную вышку. С фингалом или без.

Наверху было только одно сиденье, так что Ганс уселся и посадил меня к себе на колени, спиной к своей груди.

Его сердце ритмично стучало мне в спину, его шершавая челюсть лежала у меня на плече, его теплые руки обнимали меня, волны отлива шуршали внизу, а перед нами расстилалось бесконечное море. И мое тело прекратило борьбу, расслабилось и позволило утешить себя.

– Я не знаю, что там случилось, и ты можешь мне не рассказывать, но мне очень жаль, что меня не было там, чтобы помочь тебе.

Эта простая, милая фраза разбила все мои надежды на ссору. Я сама хотела выкрикнуть ему эти слова.

«Тебя там не было!» – закричала бы я, и мне стало бы легче от того, что он бы почувствовал себя дерьмом.

Но он вынул эти слова из моего рта и преподнес их мне на серебряном блюде.

– Мне тоже, – вздохнула я.

– Но ты в порядке?

Я кивнула.

– Джульет ввязалась в драку с какими-то парнями, пока я на сцене пела караоке.

– Ты была на сцене? Как, вот так вот прямо пела?

И, как по команде, вся моя злость снова очнулась и вернулась к жизни.

– Ну, да. Я, блин, обожаю караоке.

– Извини. Я просто не знал, что ты умеешь петь.

«О, ну да, конечно, это ты у нас тут особенный, потому что у тебя талант. Можно подумать, ты – единственный козел на свете, который умеет выступать на сцене. Да у меня, блин, тоже куча талантов, сукин ты сын. У меня есть такие таланты, ты даже не представляешь. Я умею танцевать тверк. Я умею довести все до жопы. Людям это нравится».

– Я не умею петь, – отрезала я, – поэтому я читаю рэп. Неважно, – резко выдохнула я. – Я побежала туда, чтобы их разнять, и получила локтем по морде, – даже вспомнив об этом, я зажмурилась.

Приподняв мое лицо за подбородок, Ганс повернул его к себе. Его глаза были не мягкими, а злыми. Скулы ходили ходуном. Он поцеловал меня прямо между глаз. Туда, где было больнее всего.

Ганс не сказал ни слова. Да было и не нужно. Он пытался проявить заботу, но излучал только злость, и раздражение в его глазах ясно говорило об этом.

Я снова все испортила.

Ему, наверное, весь день было хорошо, пока меня не было рядом. Его мечта попасть на радио наконец исполнилась – ну, как я поняла.

Но когда все было хорошо, меня рядом не было.

Я появилась, только чтобы все испортить.

Я было открыла рот, чтобы спросить, как прошел его день, но тут Ганс, будучи Гансом, напрочь переменил тему.

– А ты знаешь, что звезды так далеки от нас, что их свет достигает Земли только через многие годы? – серьезно спросил он, глядя в небо. – Кажется, ближайшая звезда находится в четырех световых годах от нас, – его глаза затуманились, как будто он ушел в размышления, губы сжались. – Все эти звезды могут вообще сгореть, а мы об этом ничего не узнаем. Мы будем жить, как жили, и по ночам глядеть на призраки умерших звезд, даже не зная, что на самом деле мы уже в темноте.

У меня в горле встал комок.

– Это так… прекрасно, – я попыталась сглотнуть комок, но он даже не шевельнулся. – Ты должен записать это, милый. Вот…

Роясь в сумке в поисках ручки и радуясь предлогу, чтобы спрятать свое излишне эмоциональное лицо, я надеялась и молилась, чтобы Ганс говорил не про нас с ним. В последнее время мне казалось, что его свет был слишком далеко, чтобы достичь меня. И теперь, когда он дошел, я начала задумываться, сколько мне понадобится, чтобы понять, что все уже давным-давно сгорело.

29

Июнь 2000

Пьянка, Пьянка, Пьянка, Пьянка. Так мы ее называли. Мне исполнялось восемнадцать. А Гансу совсем скоро – двадцать. А Джульет и Дева-Гот только что наконец окончили школу.

Два Дня Рождения + Два Выпускных = Пьянка, Пьянка, Пьянка, Пьянка.

Я хотела назвать это Пьянкой в Четвертой Степени, но это было уж как-то чересчур, и я оставила эту идею при себе.

Пьянка, Пьянка, Пьянка, Пьянка должна была состояться у Стивена, потому что все остальные все еще жили с родителями. Я очень надеялась, что родители Ганса этим летом снова уедут в путешествие, но они были слишком заняты своим разводом.

Отец Ганса уже несколько недель жил в доме на колесах на другом конце озера, а мама оставалась с Гансом в этом огромном доме. Никто об этом не говорил, и, похоже, никто особо не переживал из-за этого. Оно просто было вот так.

Нет, погодите. Неверно. Из-за этого переживала Я.

Весь этот год я буквально считала дни до того момента, когда мы с Гансом сможем опять вернуться в нашу волшебную жизнь бесплатного существования в имении Оппенгеймеров. Купаться в озере, смеяться и любоваться закатами за бутылкой пива. Заниматься любовью всю ночь и просыпаться в полдень в объятиях друг друга. Разъезжать вокруг в новехоньком БМВ Хельги и возвращаться в безупречно убранный дом с сияющими столами и вычищенными коврами. Так что, когда Ганс сообщил мне новости, я была в отчаянии.

Но эта потеря лишь укрепила мою решимость накопить побольше денег, чтобы внести свою долю в аренду квартиры. Мы с Гансом будем жить долго и счастливо, черт побери, даже без этого сказочного замка.

Я в стотысячный раз заглянула в сумку, чтобы убедиться, что красный конверт с каллиграфически выписанным на нем именем Ганса был все еще там.

– Что у тебя там? – спросил Ганс, гладя меня по левому бедру, перекинутому через его правое.

Мы сидели у Стивена на диване, точно на том же месте, как в день нашей первой встречи. В тот вечер мне казалось, что мы находимся на своем маленьком кожаном острове, созданном для нас двоих; черный свет, стробоскопы, техно-музыка и толпа готов вокруг казались где-то далеко, на другом континенте. Я видела только глаза Ганса на своем лице и чувствовала только его пальцы на своей коже. Ритм. Жар. Крошечные удары тока от каждого касания, каждой улыбки с ямочками на щеках.

Спустя одиннадцать месяцев эта реакция, которую Ганс вызывал во мне, только усилилась. Меня заводило его присутствие рядом со мной. Мое тело жаждало его прикосновений. Мое сердце тянулось к нему, готовое впитывать любую милую, исходящую от него ерунду. А мой рот изгибался от плохо сдерживаемой улыбки и не мог скрывать радость, которую я ощущала всякий раз, когда он обращал на меня свое рассеянное внимание.

– Ничего, – ухмыльнувшись, я плотно закрыла сумку и засунула ее под ближний ко мне подлокотник.

– Ничего, да? – Ганс покосился на меня дьявольски хитрым глазом, протянул длинную татуированную руку и схватил сумку.

– Нет! – закричала я, отнимая у него свою когда-то пушистую, а теперь довольно потертую сумку с унылыми, полинявшими тигриными полосками. – Пусти!

Ганс рассмеялся и ткнул меня свободной рукой под ребра. Я скорчилась в конвульсии.

– Да блин! Не смей меня щекотать! – заверещала я.

– Так что же у тебя там, детка? – Тык, тык.

– Куча членов! – заорала я так громко, что на меня обернулись все головы в темной, пульсирующей музыкой комнате. – Старых добрых членов! Хочешь парочку?

Ганс хохотнул и с легкостью перекинул меня к себе на колени. Он выпустил мою сумку, обхватил меня обеими руками за талию и прижался ко мне своей колючей щекой.

– Нет, но, кажется, у меня тут есть один тебе в коллекцию, – Ганс ткнулся набухающей эрекцией в мою затянутую штанами задницу и зарылся лицом мне в шею.

Я отняла одну руку от сумки – продолжая намертво сжимать ее другой – и запустила пальцы в его спутанные черные волосы. Сегодня он не выступал, поэтому вместо пота и сигаретного дыма они пахли цветочным шампунем и сигаретным дымом. Я представила себе бутылку «Herbal Essences» в его ванной и хихикнула.

Губы Ганса отыскали нежное место у меня за ухом, а его руки скользнули под подол моего короткого топика, который подарила Джульет. Я непроизвольно застонала, и его член ответно дернулся подо мной. В этот момент я ни о чем так не жалела, как о том, что решила надеть сегодня штаны вместо юбки. Если бы я могла просто сдвинуть трусики набок и дать ему наполнить меня прямо тут, на диване, я бы так и сделала.

Мои глаза с отяжелевшими веками скользнули по темной гостиной. Все были парами. Все лапали друг друга. И, судя по обстановке, если мы сейчас же не займем спальню Мэдди, нам придется вставать в очередь, чтобы провести в ней хотя бы часок.

Вскочив, я схватила сумку и поправила одежду. Ганс последовал за мной. Взявшись за руки, мы прошли в кухню, а оттуда в наш маленький, покрытый розово-лиловыми пони домик.

В кухне было гораздо светлее, чем в гостиной, и гости там были гораздо менее возбужденными. Проходя мимо них, я старалась ни с кем не встречаться взглядами.

– Ганс! – раздался голос откуда-то со стороны раковины.

«Черт возьми».

Я громко вздохнула, и мы оба обернулись к Деве-Готу, которая махала нам рукой. Они с Трипом стояли у стола лицом друг к другу. Руки у обоих были сложены на груди, и, казалось, между ними происходит какое-то сражение.

– Может, ты скажешь этому козлу, что он должен убрать это дерьмо? – гавкнула Дева-Гот, тыча пальцем с черным ногтем на пол, где на линолеуме желтела небольшая лужа то ли пива, то ли мочи.

Ганс рассмеялся, кивнул и пошел к ним, бросив меня посреди кухни.

– Ага. Своим языком.

Подойдя к бочонку, я налила себе пива. Сразу было ясно, что эта херня надолго. Дева-Гот надралась. Трипу страшно нравилось ее дразнить, а Ганс, благополучно переключившись на них, смеялся и закуривал сигарету.

– Эй, именинная сучка, – сказала Джульет, подходя ко мне.

– Эй, просто сучка, – ухмыльнулась я, прижимаясь к ней.

– Прошу прощения. Я Выпускная Сучка. Благодарю вас, – приподняв свои нарисованные брови, Джульет пощелкала пальцами перед моим лицом.

Я улыбнулась и обняла ее.

– Я дико тобой горжусь, – пропела я ей на ухо. Она стояла, терпеливо перенося мои нежности. – Не могу поверить, что ты, имея двухлетнего младенца, все же окончила школу вовремя. Ты просто потрясная.

– Да ладно, просто он часто смотрит мультики, – вывернулась из моих объятий Джульет. – Так что ничего такого особенного.

– Прекрати, – пихнула я ее локтем под ребро. Но я видела, что ей неловко от моих излияний, так что сменила тему. – Жалко, что Майк сегодня работает.

– Угу, – Джульет внимательно смотрела на что-то за моим плечом. Потом перевела на меня свои темно-карие глаза и сказала: – А, ну да. Ох, уж эта его работа.

Я обернулась и поглядела назад. Понимающе улыбнувшись, я нараспев поддразнила ее:

– Так-так… Уж не на Три-и-и-па ли ты тут пялилась?

Помрачнев, Джульет окинула меня взглядом, которым девочки-подростки смотрят на своих противных младших братьев.

– Хм, нет. Посмотри получше.

Я снова обернулась и оглядела всю компашку, но не заметила ничего выдающегося.

– Да что?

– Она всегда так кокетничает с твоим парнем?

– Кто? Виктория? Да она вообще еле с ним разговаривает. – Я снова обернулась и поглядела.

Дева-Гот, обычно тормознутая, как Дарья под хлороформом… улыбалась. Гансу. Я вообще не знала, что у этой девицы есть зубы.

– Да ладно. Она просто под кайфом, – закатив глаза, обернулась я к Джульет, которая пожала плечом, показывая, что ее это не убеждает.

– Да думай, что хочешь, – глядя через мое плечо, она добавила: – Кстати, о кайфе, знаешь, кто только что пришел?

Я посмотрела в сторону гостиной и увидела классного парня с неудачно-пижонской стрижкой и в… нарядных штанах.

– Черт! – я схватила Джульет за руку и буквально нырнула в коридор, ведущий к спальне Мэдди. После ванной он поворачивал налево, и нам было где спрятаться.

– Что с тобой, Би?

– Да тише ты! Ганс не знает, что мы с ним тусим! – шепотом прокричала я.

– Так и не знает? – фыркнула Джульет.

– Нет! Я не сказала ему, потому что решила, что он все равно не узнает, и потому что там и говорить-то не о чем, но он устроит из этого целую историю, потому что он и в прошлый раз ревновал, когда увидел, что мы разговариваем, а я не хочу с этим разбираться, потому что тут вообще не о чем говорить.

Джульет поглядела куда-то поверх моей головы.

– Ну, тебе все равно придется сейчас разбираться.

– Как дела, Биби?

Развернувшись на каблуках, я расплылась в улыбке от уха до уха.

– О, Джейсон! Как дела? Принес нам кое-что на вечеринку? – и я пошевелила бровями, намекая, что кое-что – это такой код для наркотиков, как полная дура. – Но что-то я давненько уже не вижу Стивена, – я огляделась вокруг, словно он должен был возникнуть тут как по волшебству. – Хочешь, я пойду, поищу его?

Джейсон приподнял бровь.

– Не-е-е-ет. Я пришел на твой день рождения.

– Ой. Вау. Правда? Как мило! Спасибо!

Но единственное, за что я сейчас была благодарна, так это за полутьму в коридоре, потому что Джейсон не мог разглядеть, как я покраснела.

– Ты что-то давно не появлялась, – сказал он, потирая затылок.

Было как-то странно видеть его трезвым. Я не видела его таким с нашей самой первой встречи. Конечно, в самом начале. Когда мы с Гансом той ночью уходили, Джейсон надрался в жопу и ходил по горячим углям.

Но трезвым он мне нравился больше.

– Ну да, «Сопрано» же кончились, и я решила, что у вас будет перерыв.

– Не-а. Мы просто перешли на «Выжившего». Приходи поглядеть с нами.

– Ага, ладно. Звучит забавно. Эй, я… Я сейчас вернусь. Мне надо в туалет, – зачастила я, повернулась и шмыгнула в ванную.

Заперев за собой дверь, я поставила свой красный пластиковый стаканчик на край раковины. Поглядев на свое отражение в зеркале, я увидела там тощую восемнадцатилетку, на которой было больше черной подводки и блестящих теней, чем на стриптизерше, и попыталась понять, почему мне было так… странно.

Потому что я скрывала от Ганса свою дружбу с Джейсоном?

Возможно.

Оттого, что Джульет сказала, что Дева-Гот с ним кокетничает?

Может быть.

Потому, что мой день рождения почти закончился, но никто не спел мне «Поздравляем тебя», не купил торт с надписью «С днем рождения» и не вручил подарка, обернутого в именинную бумагу?

Скорее всего.

Я спустила до колен свои леопардовые штаны в облипку и уселась на унитаз в состоянии тихого пьяного самокопания.

«Так вот оно какое, взросление», – думала я, выливая из себя по меньшей мере три стакана пива, которое было настолько дешевым, что выглядело примерно так же, как и тогда, когда я его пила.

«Больше никаких свечек».

«Никаких тортов».

«Только бочонок дешевого пива и полный дом людей, которых я даже не знаю. Ну офигеть, вау».

Я оторвала три квадратика дешевой туалетной бумаги, и, естественно, как только просунула руку между ног, у меня зазвонил телефон.

«Блин!»

Я поспешила подтереться, спустить воду и выловить телефон из своей бездонной сумки, но, когда мне наконец это удалось, было слишком поздно. Я пропустила звонок.

Нажав на кнопку, чтобы включить экран, я увидела на нем три слова, которые пронзили меня ледяной стрелой.

Определитель гласил: «Тату-салон “Терминус”».

Наступил июнь.

Рыцарь вернулся.

Сглотнув, я заставила себя дышать дальше и глядела на эти слова до тех пор, пока экран не погас.

«Всё в порядке. Ты в безопасности. Если он звонит из “Терминуса”, значит, между нами сейчас тридцать или даже сорок километров. Он не знает, где ты. Ничего. Ты в порядке».

И тут мой телефон снова вспыхнул.

«Динь!»

Голосовое сообщение.

Рыцарь несколько раз звонил мне из Ирака, но я всегда стирала его сообщения, даже не прослушав. Я знала свои пределы. С ним я всегда была слабой. Я знала, что даже звук его голоса мне вреден.

Но, черт возьми, сегодня мой день рождения. И если уж в день рождения нельзя делать вредных вещей, то когда вообще можно?

Дрожащей рукой я поднесла светящийся кусок пластика к голове и задержала дыхание в пылающих легких. Мой палец нащупал кнопку «ответ» и вдавил ее.

– Эй, Панк. Я знаю, что ты не ответишь. Ты никогда не отвечаешь… теперь. Это ничего. Я понимаю. Я просто хотел поздравить тебя с днем рождения. Ты теперь выросла и можешь сама покупать себе чертовы сигареты. Если мы еще встретимся, может, ты и мне купишь. Надеюсь, все хорошо. Я… люблю тебя.

Щелк.

И я тут же раскаялась в своем решении.

Слова Рыцаря были легкими, но его голос звучал мрачнее, чем прежде. Дрожь, когда он говорил «это ничего», и пауза перед словами «люблю тебя» вызвали у меня острое желание помчаться к нему. Утешить его. Спросить, что с ним происходило в Ираке. Помочь ему справиться со всем этим, и неважно, каким ужасным это было.

Но Рыцарю уже нельзя было помочь. Я поняла это, когда увидела, как он голыми руками вырвал из земли этот несчастный куст. Я увидела это в его глазах зомби, когда он растягивал мой рот в фальшивой улыбке. Я почувствовала это, когда он ворвался в мое тело без моего согласия. Может быть, я и всегда все это знала, только не хотела с этим смириться.

Я все еще не хотела.

Бум! Бум! Бум!

– Эй! Вы все! Кончайте трахаться, идите сюда! Мы сделаем объявление! – раздался из-за двери голос Трипа, и я услыхала, как он лупит кулаком по двери Мэдди в конце коридора. – Давайте, подымайтесь, сукины дети! Важное объявление через пять минут!

Кинув телефон в сумку, я вытерла потекшую тушь, вымыла руки, заострила пальцами кончики светлых прядок своей короткой стрижки, расправила плечи и распахнула дверь. Едва я вышла в коридор, из комнаты Мэдди появился Стивен, напоминающий вампирический вариант вороньего пугала из «Страны Оз». Черные волосы всклокочены. Черная виниловая одежда висит на тощем теле. И, как и пугало, шагал он довольно неуверенно.

За ним шла такая же всклокоченная девица с лохматыми красными волосами и размазанной черной помадой. Судя по тому, что на лице у Стивена помады не было, я решила, что она была размазана по его члену.

Неудивительно, что Виктория была не в себе.

«Вот же дерьма кусок».

Мы все набились в гостиную, где Трип, Бейкер, Луис и Ганс стояли рядом с музыкальным центром. Трип открыл стеклянную дверцу шкафа и приглушил музыку, готовясь сделать свое «важное объявление».

Я понятия не имела, что это может быть, и слегка нервничала. А уж увидев сосредоточенное лицо Ганса, почувствовала себя еще хуже.

Взглянув на часы на усилителе, которые показывали 23:58, Трип прокричал:

– Леди и джентльсуки! Я знаю, что пьянка не пьянка, если на ней не выступает ваша самая любимая группа, «Фантомная Конечность»! – Трип развел руки в стороны, указывая на своих друзей. Толпа восторженно завопила. – Но у нас тут не просто пьянка. Это Пьянка, Пьянка, Пьянка, Пьянка! А Пьянка, Пьянка, Пьянка, Пьянка заслуживает другого, особенного представления!

Протянув руку в шкаф, Трип вывернул регулятор громкости стереопроигрывателя Стивена на полную мощность. Динамики протестующе крякнули, и комнату заполнил вибрирующий голос радиодиджея:

– Э-э-э-э-эй, привет все-е-ем! Это Рик Диксон, вы слушаете WATL, Рок-Радио Атланты. Сейчас полночь, а это значит – суббота уже началась! А что мы делаем по субботам? Слушаем ро-о-ок!

Я переводила широко раскрытые глаза со стерео на лицо Ганса. Он раскачивался на каблуках, засунув руки в карманы, и хитро улыбался мне одной стороной рта. Бейкер, покраснев, смотрел себе на ноги. Луис просто стоял со скучающим лицом. А Трип, делая вид, что подносит ко рту невидимый микрофон, открывал и закрывал рот с каждым словом этого чересчур бодрого диджея.

– Сегодня вечером вы услышите новые синглы «Creed», «Papa Roach», «Incubus», «Limp Bizkit» и, конечно же, «Metallica»! Но для начала мы хотим отметить одну местную группу, которая в этом году прогремела на весь Юго-Восток своими мощными, зажигательными шоу. И если у вас, друзья, будет шанс как-нибудь попасть на концерт «Фантомной Конечности», считайте, вам повезло. А девушки, которые придут на концерт в ее фирменных майках, смогут даже выйти на сцену и принять участие в конкурсе поцелуев!

При этих словах мое трепещущее сердце камнем рухнуло куда-то в пятки. Я представила себе очередь из девиц в майках «Фантомной Конечности», стоящую возле «Маскарада» за билетами, а диджей в это время громко чмокал, имитируя звуки поцелуев, чтобы завести аудиторию.

– А это их дебютный сингл «Падающая звезда». Наслаждайтесь!

Затаив дыхание, я уставилась на Ганса, а из динамиков полилась мелодия, которой я раньше не слышала. Она не была тяжелой. Это была не одна из их обычных песен. Это была… баллада.

Когда Трип начал, по обыкновению, громко петь слова, которые были написаны у Ганса на локте, мои глаза наполнились слезами. Когда он зарычал о том, как посадил небесное создание на поводок, я распустила слюни. А когда он вывел искренне-бархатным голосом, как упавшая звезда оказалась на самом деле взорвавшейся суперновой галактикой, я точно знала, о чем он говорит, потому что мое сердце, казалось, тоже было готово взорваться и уничтожить нас всех.

Стоило песне закончиться, как все два десятка гостей завизжали, запрыгали и кинулись к ребятам, но я успела раньше всех.

Кинувшись в раскрытые руки Ганса, я обхватила его ногами за талию и повисла на нем. Я целовала его щеки. Нос. Лоб, веки и подбородок. В конце концов я поцеловала его в губы, но не раньше, чем выдохнула «Господи, боже мой», и «Я так тобой горжусь!», и «Это потрясающе!» как минимум сто раз подряд.

Ганс улыбнулся, и наши губы наконец слились воедино.

– С днем рождения! – пропел он так, что расслышать его могла только я.

– И тебя с днем рождения, – заверещала я. – Твою песню передали по радио!

– Это твою песню передали по радио, – ткнул он меня носом в нос.

– Но как? Ты же ни разу мне раньше ее не играл?

– Я хотел сделать тебе сюрприз.

Я еще сильнее обхватила его руками и ногами и прижалась лбом к его лбу.

– Тебе понравилось? – спросил Ганс.

Я кивнула, и ему тоже пришлось наклонить голову вместе со мной.

– Обожаю ее. И тебя.

– Я тоже люблю тебя, детка.

Мое сердце набухло, и эмоциональная часть Ганса последовала за ним, вспухнув прямо между нами. Он теснее сжал мою задницу, прижал меня к себе еще ближе и поцеловал так, словно мы были в комнате только вдвоем.

Припев моего самого лучшего подарка на свете все еще звучал в голове, пока Ганс нес меня в комнату Мэдди и захлопывал дверь за нами ударом ноги.

Я знаю, ее нельзя удержать,

До нее – световые года.

Я знаю, ее нельзя удержать,

Теперь лишь молюсь я всегда.

Не гасни, звезда ты моя, лети,

Гори, дорогая, сияй,

Только меня, меня ты люби,

Только не забывай…

И ах, как я его любила – на усеянном пони покрывале Мэдди.

И пускай я не получила на день рождения ни торта, ни свертков с подарками. Никто не спел мне «С днем рожденья» и не зажег восемнадцать свечек. Но когда Ганс лежал поверх меня в том самом месте, где все это началось, ничего не имело значения. Я уже получила самый лучший подарок, о котором только могла мечтать.

А еще он написал мне песню.

30

Едва «Падающую звезду» начали исполнять по радио, концертное расписание группы резко изменилось. Их не только стали приглашать на все проходящие летние рок-фестивали, но даже места, где они раньше играли на разогреве, теперь хотели видеть их основными выступающими. Я была страшно рада за Ганса, но сама я взяла очень много курсов на летний семестр, да еще продолжала работать на полставки, и теперь, со всеми его разъездами, мы могли видеться только перед и после его местных выступлений.

И даже эти местные выступления заметно изменились. Мы больше не пили виски у черного хода, расшвыривая мусор вокруг. Теперь мы пили виски в комнате отдыха, куда то и дело заходили какие-то люди, чтобы договориться об интервью, прослушивании или фотосессии. То есть фактически я пила виски, а Ганс работал.

Известность также принесла с собой новую породу поклонниц – групи. С обычными фанатками я уже как-то смирилась. Они были назойливые, но, получив свой поцелуй, объятие и автограф, они хихикали и убегали. Групи же, напротив, хотели не просто поцеловать моего мужчину; они хотели его трахнуть, выйти за него замуж, родить детей, развестись и следующие восемнадцать лет получать алименты, а потом, когда деньги кончатся, продать записанное тайком секс-видео.

Стоять возле сцены в ожидании, пока на нее выйдет «Фантомная Конечность», всегда было довольно противно, но стоять там среди взрослых теток, чьи майки с эмблемой «Фантомной» казались заметно севшими – так они обтягивали их изгибистые тела, – было практически невыносимо.

Среди них я казалась невидимой.

Ну, хотя бы в тот вечер на мне было платье. Пускай оно было черным с маленькими белыми черепами, и я дополнила его своими бойцовскими ботинками, но это был мой самый девчачий наряд класса примерно с пятого.

Когда огни в зале погасли, а толпа ломанулась к сцене, я обнаружила, что меня оттеснили примерно ряда на четыре еще до того, как парни успели занять свои места.

Черт. Тут надо было прыгать. Я поняла, что не стоит здесь оставаться.

Первые четыре ряда стояли настолько тесно, что я не могла протиснуться сквозь них, так что я вместо этого стала пробираться к краю толпы. Я была со стороны Ганса, всего метрах в пяти от сцены, достаточно близко, чтобы разглядеть панику на его лице, когда он взглянул на первый ряд и не увидел там меня. Я заорала его имя и замахала руками – как раз вовремя, чтобы успеть привлечь его внимание до того, как Трип начнет свои разговорчики с толпой.

Когда глаза Ганса отыскали меня, клянусь Богом, у меня подогнулись коленки. Их менеджер уговорил его начать подводить глаза на концертах, и результат был просто сногсшибательный. Мне дико хотелось взбежать на сцену и стереть эту подводку к чертям.

Ганс улыбался мне, а подведенные голубые глаза сияли во тьме. Татуированная рука, обхватившая тело блестящей красной гитары, напряглась, готовясь к работе. Широкий ремень в заклепках, поддерживающий его свободные штаны, поблескивал при движении. И тут наш контакт прервался. Начав играть, Ганс опустил взгляд – и таким он и останется до конца концерта.

Ну, надо думать, кроме поцелуйного конкурса.

Но я больше не смотрела на эту херню. Звуки канкана становились для меня сигналом, чтобы уйти оттуда на фиг. Я уходила пописать, покурить, купить выпивку, сунув бармену свой фальшивый документ, проверить свою чековую книжку все что угодно, лишь бы не видеть чужих губ на лице своей родственной души. Обычно это значило, что меня успевали как следует облапать по пути от сцены и обратно, но это было неважно. Все равно меня было особо не за что хватать.

Закончив второй выход на бис убойным кавером «Terrible Lie», парни направились к выходу со сцены под оглушающий шум восторженного визга и заверений в любви из толпы, в которой меня больше не было. Я уже проталкивалась от сцены, изо всех сил намереваясь пробраться за кулисы и донести свою тощую задницу поближе к полосатым штанам Ганса раньше, чем все мои конкурентки.

Когда мне наконец удалось вырваться из этого пульсирующего моря сжатых кулаков и потных тел, причитающих: «Мы не уйдем! Мы не уйдем!», я подбежала к охраннику, сунув ему под нос свой пропуск за сцену, как будто агент ФБР со значком.

Промчавшись за сценой по темному коридору и несколько раз заблудившись, я наконец заметила Трипа сквозь приоткрытую дверь гримерки.

Он стоял, наклонившись над подносом с мясной нарезкой, и ел рулет из индейки, в то время как какая-то групи категории А стояла перед ним на коленях, двумя руками делая ему массаж мошонки через кожаные штаны.

У меня свело желудок. Не от того, что я увидела, а от того, что это означало. Если уж тут оказалась баба, польстившаяся на Трипа с его убогим хозяйством, то…

Ганса уже наверняка захватили.

Со сжатыми наготове кулаками и бьющимся где-то в глотке сердцем я сделала глубокий вдох и распахнула настежь дверь гримерки. И точно – там, в глубине, на диване, раскинув руки по спинке, сидел мой высокий, темный, невозможно секси бойфренд, и его милая, фирменная улыбка была направлена на какую-то шлюшку с плохой стрижкой под Дженнифер Энистон. На ней была маечка с таким низким вырезом, что он мог бы использовать ее декольте в качестве подставки для пива. Сам же Ганс был совершенно расслабленным, его поза – открытой и приглашающей, а все его внимание было обращено на мерзавку, успевшую к нему первой.

Я наблюдала, словно в замедленной съемке, как эта Дженнифер Шлюхистон протянула ему фломастер, а затем зацепила указательным пальцем верх своей майки и, хихикнув, потянула тонкую ткань вниз, как будто собиралась подставить ему для автографа свою сиську. Но не успела еще ее сиська выскочить наружу, в тот самый момент, когда я изготовилась кинуться на нее, Ганс краем глаза уловил меня.

– Эй, детка!

Его лицо озарила такая улыбка, что я на секунду почувствовала себя обезоруженной и почти забыла, как я зла. Тут он вскочил с места с такой скоростью и энтузиазмом, что Дж. Шлюхистон чуть не слетела с дивана мордой вниз и была вынуждена изо всех сил обеими руками вцепиться в обивку.

Ганс схватил меня в удушающие медвежьи объятья, которые вот уж точно не были взаимны. Почувствовав мое сопротивление, он медленно отпустил меня, отодвинув на расстояние вытянутой руки, и посмотрел на меня, нахмурив брови.

– Что стряслось, Би? – его радужное настроение померкло, стоило ему увидеть мое лицо. – В чем дело, детка? С тобой там что-нибудь случилось?

– Фу! – я стряхнула его руки, выбежала из гримерки и устремилась обратно в лабиринт. В коридорах то здесь, то там горели красные лампочки, а в промежутках между ними было совершенно темно. Все это выглядело как преисподняя.

«Годится», – подумала я, уже ощущая себя в аду.

Я наконец-то нашла идеального мужчину, и я обречена весь свой век беспомощно наблюдать, как другие бабы пытаются оттрахать его.

Следуя указателям на выход, я наконец обнаружила дверь наружу, в которую и устремилась. Только вместо того, чтобы ощутить освежающее дуновение вечерней прохлады, на которое надеялась, я с головой нырнула в горячий, липкий бульон, который по летнему времени считается у нас воздухом.

Наклонившись, я оперлась руками о колени, стараясь перевести дыхание и сдержать подступающие злые слезы. От этого движения из моей сумки вылетела половина ее содержимого. Косметика, сигареты, права Джолин Годфри, противозачаточные таблетки веером разлетелись по асфальту, упав на ровный слой бутылочных осколков и сигаретных окурков у меня под ногами.

«Прелестно».

Встав на колени, я начала собирать свое имущество, и тут рядом со мной опустилась темная фигура. Пять длинных мускулистых пальцев, протянулись передо мной и подняли последнее, что оставалось, – толстый красный конверт.

– Эй, ты в порядке? – тихо спросил Ганс, проводя рукой по моей спине. Сильно, неласково.

Я выпрямилась насколько могла и выхватила конверт у него из рук. Во мне кипела ярость, более густая и горячая, чем июльский воздух вокруг нас.

– Нет, я ни хрена не в порядке! Эта баба собиралась вытащить там сиськи, Ганс!

Засунув конверт в сумку и закрыв ее, я порадовалась, что он не заметил своего имени, написанного с другой стороны крышки.

– Я же ни хрена не слепая! Ты что, всерьез думал, что я сделаю вид, что ничего не видела, как и все остальное?

Ганс не стали подниматься с колен вместе со мной. Он просто поднял руки в умоляющем жесте.

– Детка…

– А что, если бы я сегодня не пришла? Что бы еще ты ей подписал?

Я чувствовала, что не могу дышать. Моя грудь вздымалась, как будто целая гора всего того, что я не хотела замечать раньше, вдруг стала слишком тяжела, чтобы продолжать нести ее. Дело было не только в этой девице. Это был вопрос, могут ли его губы быть призом для победительницы поцелуйного конкурса. Вопрос, сколько девушек целовало его, а я даже не знала об этом. Вопрос, сколько этих девушек приходило за сцену на других концертах этим летом и что там происходило, когда меня не было рядом, чтобы этому помешать. Это была какая-то бесконечная разверзшаяся передо мной серая зона. И все это рухнуло на меня в одночасье целой лавиной неуверенности.

Начав задыхаться, я сделала шаг назад.

– Я… Я больше так не могу.

Я сама была в шоке, услышав собственные слова, но это была правда. Я больше так не могла. Это пожирало меня. Мою самооценку. Мое психическое здоровье. Я чувствовала, что схожу с ума.

Ганс стоял, замерев, потрясенно раскрыв рот.

– Ганс, я тебя люблю. Я, блин, так сильно люблю тебя, что не могу видеть всю эту херню, знать, что она происходит, знать, что никто, кроме меня, не считает это чем-то важным. Я больше не могу делать вид, что это меня не убивает. Не могу притворяться, что не лежу по ночам без сна, думая, скольких девушек ты там целовал, пока меня не было рядом. Сколько еще шлюшек пролезло в твою гримерку. Что они там у тебя лапали, когда меня не было рядом, чтобы прогнать их, – у меня задрожал подбородок, и я сердито ткнула пальцем в сторону зала. – Я просто больше не могу, Ганс. Прости. Я просто… просто, на хрен, слишком ревнива, чтобы быть твоей девушкой.

Я развернулась, собираясь дойти до своей машины, включить кондиционер, запереть все двери и плакать там, пока не умру, но тут пара здоровых рук обхватила меня поперек туловища.

Ганс развернул меня, и мы снова оказались лицом к лицу. Он стоял передо мной на коленях и смотрел на меня блестящими подведенными глазами.

– Детка, прости меня. Черт, мне ужасно жаль. Я просто идиот, – его обычно мягкий голос звучал так искренне, что, казалось, вот-вот сорвется. – У этой девки был пропуск журналиста, и она сказала, что она с радио, 105-й канал, и хочет быстро взять интервью. Я просто собирался присесть с ней и ответить на пару вопросов, пока ты не придешь, но когда мы начали разговаривать, стало ясно, что ни с какой она не с радиостанции. Просто фанатка, которая достала пресс-пропуск и хотела автограф.

– Ну, мне показалось, она хотела кое-что еще, кроме автографа, – не удержалась я.

Несмотря на то что Ганс очевидно раскаивался, та же история повторялась из раза в раз.

– Би, клянусь тебе, я не знал. Я был уверен, что она хочет взять интервью, – Ганс изо всех сил замотал головой.

– Ганс, это именно то, о чем я говорю. Ты, блин, такой наивный, что не понимаешь, что все эти девки бегают за тобой, до тех пор, пока они практически не оседлают твой член! А я не могу быть рядом двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, чтобы гонять их. Сам же ты, что очевидно, для этого не годишься.

Злобно шипя ему эти слова взбешенным, обвиняющим тоном, в глубине души я знала, что он ничего не мог с этим поделать. Он не был виноват в происходящем. Он был чересчур добрым и милым и ни в ком не видел плохого. Именно за это я в него и влюбилась.

Как нас учили на курсе по межличностным коммуникациям, у нас с Гансом было то, для чего есть специальный термин – смертельное влечение. Это явление, когда те же качества, что привлекают тебя в ком-то, являются для ваших отношений гибельными. Я обожала, каким Ганс был добрым, нежным и романтичным. Всякий раз, как он обхватывал меня своими татуированными ручищами, я чувствовала себя так, как будто на меня надели шубу, сделанную из теплых живых щенков, которые хором поют мне признание в любви. Единственной проблемой было то, что с Гансом себя так чувствовали примерно все. Даже Круэлла де Виль не отказалась бы примерить это щенячье пальто.

– Пусти, Ганс. Тебя там поклонницы ждут.

Как я ни была зла, выражение ужаса и отчаяния, появившееся у него на лице после этих слов, вызвало у меня желание взять обратно все свои слова. Ганс Оппенгеймер был не человек, а единорог. Выдумка. Волшебный принц из сказки. Мне каким-то чудом повезло заполучить плохого парня в татуировках, с золотым сердцем и свинцовым членом, и что же я делаю? Вызываю у него комплекс вины, пока он стоит передо мной на коленях среди окурков и осколков лампочек?

Это он должен был меня бросить.

Я раскрыла рот, чтобы забрать свои слова, но из него вырвался только изумленный вскрик, потому что Ганс изо всех сил обхватил меня руками за талию и зарылся в меня лицом.

Не отпуская моего туловища, он немного повернул голову набок, только чтобы проговорить:

– Не уходи, детка. Пожалуйста. Ты не можешь. Я понимаю, что ты видишь всех этих фанаток и групи, но я-то их не вижу. Клянусь. Я просто вижу людей, которые не ты, и тебя. Вот и все. Все остальные – просто ходячие, говорящие куски плоти, от которых надо избавиться, чтобы прийти к тебе.

Усилив хватку, он заговорил громче и возбужденнее.

– А хочешь знать, почему я теперь больше не смотрю на тебя, когда на сцене? Потому что я не могу, Би. Я не могу даже смотреть в зал, потому что там всегда найдется какой-то урод, который хочет купить тебе выпивку в баре, или увести в уголок, или прижаться к тебе своим хреном, когда ты в первом ряду. И ты считаешь, это ты тут ревнивая?

Подняв голову, Ганс вперил в меня безумный, сердитый взгляд, которого я у него раньше не видела.

– Да всякий раз, когда я торчу там, наверху, я каждые пять минут вижу какую-то херню, и мне так и хочется прыгнуть в толпу и засунуть зубы этого придурка ему в глотку, – его голос все мрачнел, Ганс крутил в руке подол моего хлопкового платья. – Это так сбивает с ритма, что я вообще не могу туда смотреть. Меня хватает, только чтобы сжать зубы и стараться не отвлекаться от музыки. Я так хочу защитить тебя, а вместо этого не могу ни хрена сделать там, наверху.

Когда до меня дошли слова Ганса, я чуть не утонула в слезах, потекшей туши и облегчении. Я обхватила его лицо обеими руками и подтянула вверх, к своим мокрым соленым губам. Я покрыла его поцелуями, в то же время осознавая, что проблема не в Гансе. Он-то был еще лучше, чем я боялась. А вся проблема в том, что я просто его не стоила.

Ганс целовал меня в ответ так, словно я была последним колодцем в Сахаре, и я решила, что с ревностью и неуверенностью в себе надо завязывать. Ганс очевидно любил меня, если был готов стоять на коленях на выбитых зубах, пустых шприцах и битом стекле только ради того, чтоб я от него не ушла. Пришло время принять его любовь и преодолеть свои заморочки.

Прервав поцелуй, Ганс прижался лбом к моему лбу. Обхватив мое лицо своими огромными грубыми руками, он сказал:

– Я хочу, чтобы ты переехала жить ко мне.

– Что?

Ганс слегка отстранился, ровно настолько, чтобы взглянуть в мои застывшие, моргающие глаза.

– Ты говоришь, что больше так не можешь. Что ты слишком ревнуешь. Отлично, я тоже. Я хочу, чтобы ты была только моя, – кадык на его шее ходил вверх и вниз. – С тех пор, как ты вернулась домой, я уже чуть ума не лишился, на фиг. Я хочу каждое утро просыпаться рядом с тобой. Я не могу больше ждать. Возвращайся.

Каждый квадратный сантиметр моего тела отчаянно защипало от радости, которую я пыталась скрыть, но которая выплескивалась из моих пор. Даже глаза щипало от слез, которые набежали, затеняя зрение. Без единого слова я сунула руку в сумку и, прикусив нижнюю губу, вручила Гансу красный конверт, который он только что подобрал.

– Что это? – спросил он, любуясь каллиграфически выписанным собственным именем. Когда я не ответила, он оторвал край и вытащил самодельную открытку со словами «С днем рождения», написанными тем же шрифтом. – Но мой день рождения был месяц назад, – сказал Ганс, морща брови. – Почему ты… – он открыл открытку, и его голос замер.

Я смотрела, как на его лице сменяют друг друга миллион различных эмоций, по мере того как он листает ее содержимое – брошюру Деревни Холостяков в центре города, стопку сотенных купюр, достаточную для того, чтобы внести залог за однокомнатную квартиру, и, наконец, дурацкий стих, который я написала еще до того, как «Фантомная Конечность» вышла в радиоэфир. До того как я убедила себя, что рок-звезде не нужна живущая с ним подружка. До того, как я сделала шаг назад.

Я скучаю, когда тебя нет,

Но твои уважаю дела.

Я скучаю, когда рядом ты,

А я все равно сплю одна.

Я скучаю, когда вместе мы,

Но на два шага ты отошел.

Я скучала семнадцать все лет,

Пока ты вдруг меня не нашел.

Я хочу быть с тобой по утрам,

Когда ты открываешь глаза.

Но и будние я вечера

Ни за что не хочу пропускать.

Когда я просыпаюсь с тобой,

То я знаю, что все хорошо.

И теперь, когда я подросла,

Хочешь ты быть со мной навсегда?

Добежав глазами до самого низа страницы, Ганс приподнял проколотую бровь, а уголки его губ поднялись и изогнулись, отчего на небритых щеках появились две прелестные ямочки.

– Что все это значит? – тихо спросил он, поднимая свои подведенные голубые глаза навстречу моим.

– Это значит «да».

31

Взяв меня за руку и ласково водя большим пальцем по моей ладони, Ганс пошел провожать меня до машины. Я оставила ее примерно за километр, но мне бы хотелось, чтобы это было еще дальше. Я хотела, чтобы эта прогулка не кончалась.

Влажный воздух окутывал нас, как теплое, толстое одеяло. Все клеточки моего тела пели в унисон с цикадами. Все молекулы плясали в свете уличных фонарей. А мое сердце трепетало с каждым взмахом длинных черных ресниц Ганса, когда я ловила на себе его улыбающийся взгляд.

Или, вернее сказать, длинных черных ресниц ГДЧ. Я не могла поверить, что мой милый Ганс и этот высокий, классный, татуированный, крутой мужик, которого я только что видела на сцене перед тысячами зрителей, – один и тот же человек. Он мог уйти оттуда с любой девушкой, какую бы ни выбрал, но он побежал за мной и умолял меня остаться, стоя на коленях на битом стекле.

Когда перед нами завиднелись задние фары моего ржавого черного «мустанга» и я уже начала оплакивать конец нашего вечернего променада, я внезапно почувствовала, что меня тащат с тротуара в чей-то двор.

– Гляди, – прошептал Ганс, ведя меня вглубь чьего-то участка возле прекрасно отремонтированного довоенного здания.

Я попыталась вернуть своего увлекающегося бойфренда обратно на улицу, но тут увидела, в какой неземной волшебный мир он меня затащил. Двор этого особняка был обвешан, замотан и обклеен тысячами тысяч белых рождественских гирлянд – в середине июля.

Тут, очевидно, недавно проходила вечеринка или свадьба, какое-то большое празднество, но сейчас не было видно никаких следов жизни. Двор как бы спускался с горы к бассейну, вода в котором была гладкой, как стекло. В ней отражались мигающие лампочки, которые были намотаны и свисали с каждой ветки каждого дерева, насколько хватало взгляда. Терраса на первом этаже этого недавно отремонтированного трехэтажного дома в стиле plantation была покрыта деревом, и на ней была оборудована летняя открытая кухня с каменным очагом. Все это освещалось рассеянным светом, льющимся из бумажных абажуров над головой. Все окна в доме были темными. Единственное шевеление исходило от вращающихся на патио потолочных вентиляторов.

Патио было под первым этажом, уходящее под террасу. Там ровным рядом стояли как минимум шесть дорогого вида шезлонгов из тикового дерева, с пухлыми красными подушками. Под потолком все еще лениво вращались три вентилятора. Пол вокруг бассейна был выложен каменной плиткой, которая потом переходила в патио, а потом упиралась в закрытые двойные двери. За ними, возможно, находилось какое-нибудь роскошное подвальное спа, оборудованное на всякий случай еще одним бассейном.

Я даже не могла сразу воспринять всю эту красоту. Мое внимание поминутно перескакивало с одной роскошной детали на другую. Должно быть, мозг Ганса работал так постоянно. Пока моя голова кружилась, а глаза метались по всем углам этого прекрасного, как шкатулка для драгоценностей, двора, я даже не замечала, как Ганс тащил меня все дальше, вглубь этой, что очевидно, сугубо частной собственности.

И пока мое тело не плюхнулось Гансу на колени, я не понимала, что он провел меня в то самое патио, и мы теперь сидим на одном из этих шезлонгов под террасой.

Я застыла от ужаса, уверенная, что у этих людей наверняка куча денег, и они, скорее всего, установили тут наисовременнейшую, как в «Играх голода», охранную систему с невидимыми лазерными лучами и паралитическим газом. Но было слишком поздно. Я уже была парализована сильными руками Ганса на моей талии, уютным укрытием этого тайного патио и великолепием сотни тысяч огоньков, танцующих на деревьях и в воде вокруг меня.

Мы с Гансом просто молча сидели, наслаждаясь видом. Ветви деревьев мерцали в унисон со стрекотом сверчков и цикад. Все это вместе с удаленным шумом кондиционеров создавало концерт белого шума и белого света, которые играли только для нас. Пока мы с Гансом смотрели на все это, прижавшись друг к другу, у нас произошел телепатический разговор, из тех, что полны обещаний, блестящих колец, слов «Я согласна» и ласковых прозвищ.

Ганс начал покрывать легчайшими поцелуями мое плечо, поднимаясь по шее к уху, я откинула голову и прикусила губу, чтобы не замычать вслух.

Он повторил свою нежную атаку с другой стороны. Но на этот раз, касаясь ртом моей шеи, он захватил зубами один из концов банта, который держал на шее завязки моего платья, и потянул. Через секунду черная ткань, прикрывающая мою грудь, открыла путь теплому влажному воздуху.

Моим первым инстинктивным движением было схватить платье, вернуть его на место и удрать отсюда, пока хозяева не спустили на нас собак, но когда Ганс захватил своими талантливыми пальцами оба моих соска и слегка потянул, я сдалась. Уронив голову ему на плечо, я непроизвольно выгнула спину и поддалась его импульсивному натиску.

– Ты так прекрасна, – прошептал Ганс, скользя зубами по моему плечу.

Когда я уже была готова закричать от сдерживаемого наслаждения, Ганс резко поднялся, подошел к изножью шезлонга, где я сидела, и опустился возле меня на колени. Это напоминало позу, в которой мы недавно стояли на парковке. Но теперь все было другим. Фирменная улыбка Ганса снова была у него на лице, а я была готова сорваться и улететь в Лас-Вегас, вместо того чтобы рыдать в своей машине.

Ганс глядел на меня, его глаза были теплыми и любящими, а с губ не исчезала шкодливая улыбка. Потом он наклонился и поймал губами мой левый сосок. Ганс обводил языком чувствительную розовую плоть до тех пор, пока я не почувствовала, что мои трусики намокли, а костяшки пальцев, которыми я вцепилась в раму шезлонга, побелели.

Ганс ухватил обеими руками мое платье за подол и сдернул его с меня через голову.

Прежде чем я успела осознать, что сижу совершенно голая в чужом дворе, Ганс, наклонившись, уделил внимание и другой моей груди, полизывая и посасывая ее, пока я отчаянно сдирала с него майку. Не обращая на меня внимания, он спустился по моему телу ниже, убийственно медленно продвигаясь своими поцелуями по пути, который мог вести только к одной цели. Одновременно он шевелил руками серебряные колечки в моих сосках, глубже усаживая меня в шезлонг. Едва моя голова коснулась подушки, его рот достиг верха моих уже насквозь мокрых трусиков. Ощущения от его языка, и губ, и носа сквозь тонкую ткань были сравнимы с божественной электрической агонией. Я хотела, и чтобы это никогда не кончалось, и чтобы уже перешло в бесконечный сияющий оргазм.

Мои бедра непроизвольно задергались, умоляя Ганса нырнуть в меня и прекратить эту муку.

И тут я почувствовала, как толстый палец подцепляет влажную ткань у меня между ног и медленно сдвигает ее в сторону.

Как только палец убрал барьер, разделяющий нас, он тут же оказался среди моих влажных складок, мучительно медленно скользя туда-сюда. Мне казалось, что все мое нутро переполнено обжигающим напалмом. Это было слишком. Я сейчас умру. Я сижу, почти голая, растопырившись на чужом шезлонге, с грудью, открытой ночному воздуху, мокрые проколотые соски отвердели от покалывающего дуновения вентилятора с потолка. Пальцы, которые только что мастерски терзали бас-гитару на глазах тысяч людей, поглаживают мою точку G, а подведенные, хитрющие глаза рок-звезды смотрят на меня снизу, оттуда, где опытный язык лижет и подергивает колокольчик. Вдетый в мой клитор.

Я уже чувствовала волну подступающей разрядки, когда услышала, как Ганс расстегивает свой ремень и молнию на штанах.

«Слава богу!»

Его язык и волшебные пальцы ни на секунду не отрывались от меня, пока он с легкостью избавлялся от своих кроссовок и штанов. На одно мгновение отпустив мои губы, Ганс одним движением сдернул свою майку и подхватил меня на руки. Я обхватила его ногами за талию, а руками – за шею, надеясь, что он положит меня на шезлонг и вонзится в меня, а еще лучше – прижмет мое тело к стене, чтобы можно было не волноваться о неожиданных скрипах всей этой изысканной мебели.

Ганс поднял меня и понес. Ощущение его мозолистых рук, сжимающих мою задницу, и толстого, твердого члена, касающегося моих бедер изнутри, сводило меня с ума. Я вцепилась руками в его густые волосы, присосалась к его распухшим губам, которые были липкими и солеными от меня же самой. Меня настолько захлестывали чувства и желание, что я даже не замечала, как далеко он меня занес, пока не ощутила всплеска теплой воды в своих ботинках.

Мои глаза немедленно распахнулись, а вода все продолжала прибывать, поднимаясь по моим ногам.

Ганс принес меня… прямо в чертов… бассейн!

Прежде чем я успела протестующе закричать или забрыкаться, он сунул свой язык глубоко мне в рот, а головку своего здорового, твердого, как алмаз, члена, в мою киску.

Вся моя тревога ушла под поверхность воды, туда, где теперь слились воедино наши тела. Я могла чувствовать только Ганса. В моем сознании просто больше не оставалось места для беспокойства, страха, влаги, сухости, жара, холода, прошлого, будущего. Все ощущения были переполнены Гансом, и я только хотела его еще глубже – во всех смыслах этого слова.

Когда мы совсем ушли под воду, Ганс прижал меня спиной к прохладной каменной стенке бассейна и наполнил не только своим пульсирующим естеством, но вообще собой. Каждое движение, казалось, лишь удаляло очередной слой, разделяющий нас, и в конце концов мы перестали быть двумя людьми в бассейне. Мы были бассейном. Мы были бесконечным, безбрежным морем.

Ганс прервал поцелуй для того, чтобы прошептать в мою шею: «Я люблю тебя».

У меня на глазах выступили слезы. Конечно, Ганс уже тысячу раз говорил мне эти слова, но я никогда раньше не позволяла себе их услышать. Поверить им. Понадеяться вопреки всему, что сказки действительно могут сбываться. До этой ночи я считала, что это такая милая фраза, которую Ганс говорит всем своим подружкам, и что рано или поздно он скажет ее кому-нибудь получше. Но сегодня на парковке я увидела это в его лице. Услышала в его голосе. И теперь я чувствовала это в каждом движении его бедер. Он действительно любил меня. И я отвечала ему тем же.

Схватив его прекрасное лицо руками, я заставила его взглянуть на меня. Когда он подчинился, крошечные огоньки на ветках позади нас заплясали, отражаясь в его блестящих глазах, и мне показалось, что сквозь эту черную подводку и темные ресницы я смотрю прямо в небеса.

Я разгладила большим пальцем настороженную V между его бровями и прошептала, не отрывая глаз: «Я. Люблю. Тебя».

Ганс крепче обхватил меня сзади, вошел в меня так глубоко, как только мог, и прижал свой лоб к моему. «Я тебя люблю».

Его слова прозвучали еще сильнее, настойчивее и яснее, чем раньше. Они отозвались во мне эхом, наполнили меня и достигли самых дальних пустот, куда не удавалось никогда раньше проникнуть ничему, по пути вызывая во мне дрожь удовлетворения.

Спустя секундную паузу Ганс медленно вышел и снова вонзился в меня сильнее, чем раньше. Я непроизвольно застонала ему в губы.

«Черт!»

Если он будет так продолжать, я наверняка перебужу всех хозяев вместе с их злобными ручными кобрами. Но следующий удар Ганса был еще сильнее.

«Ох!»

Я закусила губу, чтобы не закричать от восторга, вцепилась в его спутанные волосы и прошипела ему в губы: «Я люблю тебя!»

Мои чувства были тут же вознаграждены таким мощным ударом, что через край бассейна выплеснулась вода.

Целуя меня за ухом и прижимаясь ко мне бедрами, Ганс прорычал: «Я люблю тебя».

Внезапно Ганс крепко сжал мою задницу и поднялся во весь рост так, что наши обнаженные тела выше бедер оказались над водой, на воздухе. Я протянула руку назад и оперлась о край бассейна, предоставив свою грудь плохому парню рядом со мной, а свою душу – тонкому артисту. Ганс ответил на это предложение, закусив зубами колечко в моем левом соске и одновременно вонзившись в меня.

Пламя.

Я, должно быть, снова ушла под воду, но мои чресла, и сердце, и легкие пылали огнем от наслаждения. Я могла только извиваться, стонать и кричать при каждом движении: «Я люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя».

Выгнув спину, я стиснула внутренними мускулами головку его члена. Он зарычал в ответ и снова вонзился в мою сжатую киску.

Ганс выходил и врывался, все сильнее и быстрее, пока водная гладь вокруг нас не забурлила, и наша страсть не начала выплескиваться из бассейна через край, заполняя щели между окружающими бассейн терракотовыми плитками.

Зажав мой правый сосок между зубами, Ганс озорно водил языком по чувствительной проколотой плоти, пока у меня не закатились глаза, а из тела не извергнулся вулкан семенной жидкости, стонов, проклятий и слез.

Ганс быстро прижал к моим губам два мокрых пальца, чтобы я замолчала, и прорычал: «Черт возьми, я люблю тебя» мне в шею, окончательно изливаясь в меня.

Мы долго стояли в воде, по нашим телам стекали остатки подводки с глаз, мы висели друг на друге, сливаясь в посткоитальном благословенном сплетении и тяжело дыша, пока наши мозги не пришли в состояние снова воспринимать поступающую извне информацию.

Кто знает, сколько это продолжалось? На небесах нет счета времени.

Но я знаю, что, когда я наконец открыла глаза и взглянула на дом, там что-то изменилось.

– Хм, Ганс? А свет там и раньше горел?

– Какой свет? – Ганс повернул голову, и выражение, промелькнувшее на его лице, когда он заметил освещенное окно на втором этаже, сказало мне все, что я хотела узнать.

А вой сирен, раздавшийся издали, только подтвердил это.

32

Ганс был как чертов ниндзя. За время, пока я попыталась добраться до лесенки в своих наполненных водой бетонных блоках со стальными носами, он выскочил из бассейна, метнулся в патио и вылетел оттуда уже в штанах и кроссовках, с кучей нашей одежды и моей сумкой, зажатой под татуированной рукой, как мяч для регби. Хотя его лицо так и не утратило игривого выражения, Ганс, не теряя времени, выдернул меня свободной рукой из воды и поволок куда-то прочь, на фиг из этого мигающего рая.

Держась за руки, мы прорывались через соседские дворы в направлении моей машины. Звук наших топающих и хлюпающих шагов раздавался в темноте и тишине окружающего нас благополучия. Я только молилась, чтобы хозяева всех этих миллионных дворов, которые мы тут рушили, были где-нибудь в ласковом голубом сонном море и не услышали, как мы, хихикая и матерясь, скачем по их безукоризненно выстриженным газонам и клумбам, шикая друг на друга, когда один из нас опрокидывал лейку или влетал головой в какую-нибудь коринфскую колонну.

И с каждым жарким, влажным, паническим вдохом, который мне удавалось сделать, рев приближающихся сирен становился все громче. Наконец мы увидели мой «мустанг» в просвете между двумя домами. Мы с Гансом на цыпочках пробирались по дальнему краю двора, возле которого он был припаркован, и озирались вокруг, чтобы убедиться, что на горизонте чисто.

Накинув на плечо ремень сумки, я глянула на Ганса и схватила сжатую в кулак руку другой, надеясь, что это похоже на всем известный универсальный полицейско-телевизионный сигнал «жди». Ганс замер возле дома, а я промчалась через двор, вспоминая по пути, что так и не надела платье и на мне нет ничего, кроме красных стрингов, которые каким-то чудом снова оказались на месте во время моего забега по чужим дворам.

«Ничего, – сказала я сама себе, стоя голой посреди улицы и судорожно роясь в сумке в поисках ключей. – Не такая уж ты и голая. Да на тебе практически купальник. Просто ты где-то потеряла его верхнюю часть. Ничего страшного. На Ямайке есть пляжи, на которых ты вообще считалась бы чересчур одетой».

Наконец разыскав ключи, я распахнула дверь и нажала кнопку запора, ныряя внутрь машины. С восхищением я наблюдала через пассажирское окно, как голое, мускулистое, почти двухметровое тело Ганса неслось ко мне через двор.

Подобрав слюни, я воткнула ключ в зажигание. Едва Ганс успел захлопнуть за собой дверь, а я уже готова была завести мотор и свалить отсюда ко всем чертям, как мое зеркало заднего вида озарилось всполохами голубого света.

«Вот блин!»

Я обернулась, чтобы посмотреть, что там происходит, и увидела, что полицейская машина остановилась возле того самого дома, откуда мы только что сбежали. Хоть я и стояла примерно в квартале оттуда в тени большой магнолии, мне не хотелось привлекать внимание к своему сомнительному «форду» 1993 года, приткнувшемуся на углу очевидно дорогого района, где-шикарные-машины-стоят-в-собственных-гаражах, так что мы с Гансом решили сползти под сиденья и немного переждать.

Хотя мы с ним оба были голыми по пояс и прятались от полиции, Ганс все равно осветил меня уверенной улыбкой рок-звезды, протянул руку и погладил меня по щеке. «Это было потрясающе».

Смотреть в его мечтательное лицо было все равно что выпить таблетку санакса.

«И о чем я только так беспокоилась?»

Но тут я услышала хлопок закрывающейся дверцы машины и быстро вспомнила, о чем я должна была беспокоиться.

«Ах, да! Чертовы полицейские!»

Очнувшись от своего любовного транса, я вытащила из кучи одежды на коленях у Ганса свое платье – он не отрывал своих размазанных глаз от зеркала заднего вида – и натянула его через голову. К сожалению, я никак не могла завязать его у себя на шее, пока сидела, скорчившись, под рулем машины, но хотя бы моя нижняя часть была прикрыта.

Ганс не отрывал глаз от бокового зеркала.

Заинтересовавшись, что же там настолько привлекло Ганса, я потянулась через центральную консоль и прижалась щекой к теплой и влажной груди Ганса. Не поднимаясь и не выдавая нашего присутствия, я поглядела, что же он там рассматривал.

Мигалка на патрульной машине горела, и полицейский офицер сидел за рулем. Другой полицейский с пистолетом стоял у входа в тот самый дом, разговаривая с мужчиной среднего возраста в махровом халате. Я, конечно, мало могла разглядеть с такого расстояния, но каким-то инстинктом я уловила, что домовладелец сердито поднял руку и указал пальцем прямо на мою машину.

– Дуй! – заорал Ганс, вынуждая меня одновременно завести мотор, выжать сцепление и сорваться с места. Я тронулась, даже не включив фары. Сирена взвыла у меня за спиной, и я сжалась от ужаса.

«Черт, черт, черт!»

К счастью, я довольно часто бывала в этом районе в поисках бесплатной парковки, так что знала все выезды из него. Но я не была уверена, что смогу выбраться отсюда так, чтобы нас не поймали.

Мое тело управляло машиной исключительно силой мышечной памяти, потому что сознание полностью отключилось и унеслось по спирали куда-то в тысячу разных сторон.

«Так. С чего начнем? Побег от полиции, обнажение в общественном месте, нарушение частной собственности, использование фальшивых документов, употребление алкоголя несовершеннолетней, занятие сексом в публичных местах, нарушение порядка, превышение скорости, побег от полиции… Меня отправят в тюрьму. Я окажусь в тюрьме в одном платье на завязках и стрингах. Офигеть можно».

Я свернула направо, на улицу, с которой приехала, и посреди поворота вдавила в пол педаль газа, как Харли учил меня еще на треке. Я не гоняла уже больше года, но, судя по всему, еще помнила, как завернуть за угол на полной скорости, не перевернувшись набок.

«Би, просто представь, что ты снова гоняешь на треке. Ты же все время это делала. Это клево. Ты просто ловишь кайф».

Перейдя на вторую передачу, я резко тормознула перед следующим поворотом, чтобы перенести часть веса вперед до поворота руля. Войдя в поворот наполовину, я снова вдавила газ и повернула, одновременно за секунду переходя на третью передачу.

«Видишь? Это ж как на велосипеде ездить. Уже умея, не разучишься».

– Черт, детка! Где ты такому научилась?

Это было первое, что произнес Ганс с момента нашего старта, и я услышала в его голосе изумление. Я покосилась на него и обнаружила своего рок-звездного приятеля вцепившимся в крышу одной рукой и в центральную консоль другой, с выражением ужаса и восторга на лице. И мне не нужно было другого вдохновения. Проведя почти год в переживаниях из-за собственной неполноценности на фоне этого человека, я наконец нашла способ взять реванш и выделиться из толпы идиоток, обивающих порог Ганса.

Я могу водить чертов «мустанг», и я умею делать это полуголой.

Я повторила свой прием и прорвалась через последний поворот в этом квартале. Я все еще слышала сирены у себя за спиной и периодически видела отражения синей мигалки в окнах домов и дорожных знаках, но я набрала дистанцию, и нас с полицейской машиной разделяло несколько поворотов, так что они не могли меня видеть.

На следующем повороте мы должны оторваться.

Если я смогу вырваться отсюда и попасть на шоссе, где не надо останавливаться, мы спасены. Через десять секунд мы тогда окажемся на парковке перед клубом, и фиг они нас там найдут. Но если мне придется остановиться на светофоре… то все.

Игре конец.

Мы приближались к перекрестку со светофором. Я перешла на вторую и затаила дыхание…

«Пожалуйста, зеленый, зеленый, зеленый…»

– Зеленый! Зеленый! ЖМИ, ЖМИ, ЖМИ! – Ганс подпрыгивал на краю сиденья, глядя направо, налево и снова направо, чтобы быть уверенным, что я не убью нас обоих.

Я вдавила акселератор всеми пятьюдесятью килограммами мокрой кожи и стали, привязанными к моей ноге, и была вознаграждена резким визгом потертых шин и еще более резким рывком головы Ганса, которая отлетела назад и впечаталась в подголовник.

Мигая фарами, я неслась ко въезду на клубную парковку, до которой оставалось чуть меньше квартала. Несколько сотен метров, и мы спасены.

Двести… Сто…

Ганс сидел, полностью обернувшись назад, вцепившись двумя руками в подголовник, и широко раскрытыми глазами смотрел, нет ли за нами погони. Я закусила губу, чтобы не дать вырваться на волю самодовольной, удовлетворенной улыбке, которая могла разрушить мою крутость, сделала глубокий вдох и резко повернула в последний раз, влетая на парковку под скрежет шин и визг тормозов – чисто для красоты. Оказавшись на парковке, я немедленно выключила фары и втянулась в первое же свободное место, которое заметила.

Ганс впал в истерический припадок, колотя по подголовнику кулаками и вопя: «ВУ-У-У-У-У-У-У-У!!!!», словно Трип, приветствующий стадион.

В жизни не видела никого в таком восторге.

Когда я выключила мотор и повернулась, Ганс схватил меня за плечи своими ручищами и буквально затряс, как тряпичную куклу.

– Черт, детка! Ты от них удрала! Ты от них удрала ко всем чертям! – на его лице была безумная улыбка. – Где, на фиг, ты научилась так гонять?

Но он всегда легко переключался. Я заметила, как его глаза посреди фразы скользнули по моей все еще обнаженной груди, и рука тут же импульсивно потянулась погладить колечко в моем соске. Услышав мой вскрик, Ганс поглядел на меня и, сглотнув, сказал:

– Это была самая сексуальная штука, которую я видел в своей жизни.

Прежде чем я смогла придумать достойный ответ, я обнаружила себя вжатой в водительскую дверь, и все метр девяносто чего-то темного, высокого и татуированного поглощали мой все еще распухший рот и полуобнаженное тело. Ганс был ненасытен. Запустив руки ему в волосы, я вцепилась в них со всей силы, не зная, что он сделает со мной в следующий момент. И пусть я была на водительском месте, но в этой гонке с Гансом я оказалась пассажиром.

И эта была ничего себе гонка. Ганс показал мне то, чего я еще не видела за весь год, что мы были вместе. Дал почувствовать то, о чем я только мечтала. Перевернул мой мир и показал мне звезды, о которых я не подозревала. В ту ночь, в той машине, Ганс показал мне, что он всегда предпочтет похожую на мальчика, хитрожопую, суматошную дуру всем на свете сисястым, красногубым групи.

Он показал мне, чего я стою.

И я уже никогда не смогу позабыть об этом.

Часть IV

33

Август 2000

– Боже мой! Ганс! Ты только посмотри, как круто!

Ганс зашел за мной, неся в руках стопку тяжелых коробок. Придерживая верхнюю подбородком, он улыбнулся.

– Ну, лестница.

– Ну да! Ты открываешь дверь и думаешь, что входишь в квартиру, а там – лестница!

Не переставая возбужденно хихикать, я привстала на цыпочки и придержала дверь, чтобы Ганс прошел. Едва он переступил порог, я скользнула мимо него, взлетела по покрытой ковром лестнице и ахнула, когда она привела меня в самую прелестную квартирку, которую только можно снять за шесть сотен в месяц. Лестница вела в гостиную, которая переходила в кухню и небольшую зону столовой. В дальней стене был кирпичный камин, а две стеклянные скользящие двери вели на балкон. Слева от лестницы был небольшой коридорчик, ведущий в спальню, ванную и кладовку.

Это было похоже на квартиру Джейсона, только в два раза меньше и безо всяких наворотов.

Это было прекрасно.

Я носилась по восьмидесятиметровой квартирке, как обкуренная блоха, распахивая все дверцы, вереща от восторга при виде настоящей гардеробной и ахая над начинкой крошечной кухоньки. Наконец я повернулась к Гансу, который так и стоял посреди пустой гостиной, глядя на меня с милой улыбкой на своем прекрасном лице.

Подлетев к нему, я кинулась в его объятия. Покрывая его лицо поцелуями, я закричала:

– Да! Мы это сделали! На хрен, сделали! Ты только посмотри! Не могу поверить, что я тут живу! Что мы тут живем! Ганс, мы правда тут живем!

Хохотнув, Ганс уткнулся лицом мне в плечо.

– Ну да, блин, живем.

Он отпустил меня, и я помчалась открывать стеклянную дверь.

– Ты только погляди на этот вид!

Мы были всего лишь на втором этаже, но наш балкон выходил на лес позади жилого комплекса, а не на парковку и другие здания, как у Джейсона.

Я знала, что это не слишком разумно – снимать квартиру в том же квартале, что мой тайный приятель, но мне было спокойнее знать, что неподалеку живут знакомые. Ну, в смысле, мало ли что может случиться, пока Ганса не будет? А вдруг мне что-нибудь понадобится, типа развлечений, внимания или спиртного? Я теперь взрослая молодая женщина. Я должна заботиться о себе.

Ганс вышел за мной на балкон и снова обнял меня.

– Мне очень нравится.

– А мне нравишься ты, – пропела я в ответ.

– Интересно, сколько мы тут проживем? – сказал Ганс, кладя подбородок мне на макушку. – Ты когда-нибудь думала об этом? Где только ни придется пожить за всю жизнь. Как все это будет? И где?

– Вообще-то нет. Я всегда думала, что так и останусь в Атланте. Мне здесь нравится.

– Без шансов, – сказал Ганс, отпуская меня, чтобы вытащить из кармана сигареты. – Мы будем жить повсюду.

Я обернулась к нему, и он протянул мне сигарету, возбужденно блестя глазами.

– Может, мы даже переедем в Нью-Йорк. Если «Violent Violet» договорятся с нужным продюсером нашего следующего альбома.

– Что? Правда?

– Возможно, – ухмыльнулся Ганс, прикуривая свисающую у меня изо рта сигарету.

Затягиваясь, я попыталась сформулировать какой-то ответ, который был бы лучше, чем просто завизжать: «Да ни хера я не собираюсь переезжать в этот ваш сраный Нью-Йорк», – как мне хотелось больше всего.

– Знаешь, милый, это очень здорово, – я снова затянулась, – но я сейчас подаю документы на продолжение учебы. Ты же знаешь, я старалась закончить бакалавриат досрочно, а все программы магистратуры, на которые я подаю, тут, в Джорджии.

Ганс стряхнул пепел через перила.

– Ну, ты переведешься. В Нью-Йорке отличные университеты. А у тебя все равно отличные отметки. Так что тебя обязательно примут.

– Но… Там слишком холодно.

– А мы купим тебе крутую шубу.

– Но… А что насчет твоей учебы?

Пожав плечами, Ганс выпустил в сторону струю дыма.

– А я возьму академку, или что у них там. Это неважно. Очень просто.

«А как насчет моих родителей? Я не хочу уезжать от них далеко».

«И в Нью-Йорке нет деревьев. А я люблю деревья».

«А если у нас будут дети? Кто мне поможет, если тебя никогда нет дома».

«И… Мы же только что переехали сюда».

– Эй! – Ганс приподнял мой подбородок, улыбаясь мне обожаемой улыбкой с ямочками. – Все будет отлично.

– Обещаешь?

– Неважно, где мы будем жить. Я могу жить с тобой в коробке под Бруклинским мостом и быть самым счастливым на свете.

Я растеклась в лужу сладких слюней прямо там, на балконе. Ганс был прав. Теперь мой дом – он. Неважно, куда нам придется поехать. Если у него есть мечта, я буду поддерживать его. Даже если ради этого придется перебраться в бетонные джунгли Нью-Йорка.

– Ты прав, – вздохнула я. – Я уже однажды жила с тобой, и мне пришлось от этого отказаться. Не думаю, что смогу пережить это еще раз.

Ганс просиял.

– Я точно не смогу. Это было ужасно.

– Да? – рассмеялась я, туша сигарету о перила и выкидывая ее с балкона. – Я очень рада… – тут Ганс подхватил меня на руки, и я заверещала: – Что ты делаешь?

– То, что должен был сделать там, внизу. Я переношу тебя через порог.

Ганс раздвинул дверь и внес меня внутрь. Я радостно хихикала.

– Добро пожаловать домой, детка, – сказал он, осторожно сажая меня на кухонную стойку.

– Добро пожаловать, – ответила я, обхватывая его ногами вокруг талии. – А знаешь, – я скользнула рукой к нему под майку, – мы никогда еще не занимались сексом на кухне.

Ганс ухмыльнулся, сжал мои бедра и прижался своим тут же восставшим членом ко шву моих коротко обрезанных джинсовых шорт.

– И на посудомойке тоже.

– Или у камина, – подхватила я, стягивая черную ткань с его мощных мышц.

– Или на лестнице, – добавил Ганс, срывая майку через голову.

– Или в гардеробной, – хихикнула я, поднимая руки, чтобы он снял кофточку и с меня.

– Думаешь, мы должны прямо сейчас все это исправить? – улыбнулся он, шевельнув бровью.

Я расстегнула лифчик и кинула его в кучу одежды на полу.

– Что же мы будем делать, когда все места закончатся?

Ганс расстегнул ремень, и я залилась слюной в предвкушении.

– Нам просто придется переехать.

И-и-и-и-и-и… Все слюни у меня во рту тут же пересохли.

34

Октябрь 2000

– Значит, мы болеем за тех парней в черном. Поняла, – я тихонько вытащила из кармана телефон и в третий раз за час взглянула на экран. От Ганса так ничего и нету.

– А как они называются?

Засунув телефон обратно, я сделала Кену большие глаза.

– «Фальконы».

– А кто у них нападающий?

Я указала на большой телеэкран перед нами.

– Вон тот, в тесных штанах, который бьет головой в жопу другого парня.

Наклонив голову набок, Кен приподнял брови.

– А звать его как?

– Э-э-э… Крис?

– А фамилия?

Я огляделась вокруг, надеясь отыскать подсказку где-нибудь в негусто обставленной холостяцкой пещере Джейсона. Когда я уже собиралась сдаться, вошел Аллен в черной майке «Фальконов», на которой большими красными буквами был написан ответ на вопрос Кена.

– Чандлер! – заорала я. – Крис Чандлер. Двенадцатый номер. Бум! – постучав себя по виску указательным пальцем, я послала Кену торжествующую улыбку. – У меня все тут.

Кен посмотрел через плечо на Аллена и рассмеялся.

– Правда?

– Слушай, чувак, – я потянулась и для вида хрустнула костяшками. – Вся эта учеба меня утомила. Мне нужен перекур. Хочешь со мной?

Я не рассчитывала всерьез, что этот любитель витаминных напитков в спортивном костюме и впрямь пойдет со мной на балкон, чтобы я дышала ему сигаретным дымом в лицо, поэтому очень удивилась, когда он поднялся со словами:

– Конечно.

Но я не была против. Кен оказался умным, с ним было приятно болтать, и он не приставал ко мне, как остальные парни у Джейсона. Братья Александер неделю назад чуть не трахнули меня, зажав у стенки.

Оба одновременно.

Кен открыл дверь, и мне в лицо ударил холодный ночной воздух. Я накинула на голову капюшон своей «Фантомной» толстовки и плотно затянула шнурки. Погода была прямо для пальто.

А я ненавидела погоду для пальто.

Кен глубоко вдохнул и выдохнул.

– Как же я люблю осень. Она пахнет футбольным сезоном.

Я втянула в себя запах горелых листьев и улыбнулась. В октябре, когда Атланта вылуплялась из своей хрустящей, красно-ржавой оболочки, людям приходилось или сгребать ее в мешки, или сжигать, чтобы не оказаться похороненными под ней заживо. А поскольку южане любят все сжигать, весь штат какое-то время потрясающе пах кострами.

– Как? Ты – да что-то любишь? – поддразнила я, ставя свое пиво на перила и держа сигарету подальше, чтобы не дымить.

– Я много чего люблю, – возразил Кен, садясь в один из шезлонгов. Он закинул ногу на ногу и небрежно свесил руку с пластиковой бутылкой через подлокотник, ожидая моего ответа.

Я в жизни не видела, чтобы кто-то так спокойно просто сидел. Мне вот вечно надо было что-нибудь делать. Курить, пить, болтать, размахивать руками, поправлять волосы. А Кену – нет. Он просто сидел. И смотрел, как я говорю. И слушал. А потом, когда приходила его очередь что-то сказать, брал и отмачивал какую-нибудь штуку, так что я не могла понять, козел он или нет.

Я никогда не встречала таких парней.

– Правда, что ли? – сказала я, клюя на приманку. – И что же ты любишь?

– Футбол.

– Та-ак, – закатила я глаза.

– И бейсбол, – добавил он.

– Дай угадаю… И еще баскетбол.

Кен состроил гримасу.

– Не-а. Баскетбол – нет. Там слишком часто забивают. Скучища.

– А ты в школе занимался спортом? Ты выглядишь… спортивным.

«И ходишь целыми днями в спортивных штанах».

– Ну да. Я играл более-менее во все, но больше всего любил футбол. Я играл до последнего класса. А потом бросил.

Я изумленно кашлянула.

– Бросил? Вот так вот… бросил? Прямо в старшем классе? Но ты же мог получить стипендию?

Кен пожал плечами.

– Мне надоело. Я задолбался вставать в пять утра и каждый день торчать в школе после уроков, чтобы тренер на меня орал. Так что я взял и просто перестал туда ходить.

– Вау. А твои родители рассердились?

– Еще как. Да все рассердились, – сказал Кен с улыбкой. Хитрой улыбкой типа а-вот-хрен-вам-всем. Из-за этой улыбки я увидела его совсем в другом свете.

Да в Пижаме сидит бунтарь.

– Знаешь, из того, что я услышала, выходит, что ты вообще-то не любишь футбол. Видишь? Ты ничего не любишь. Я же говорила.

Кен рассмеялся, признавая поражение. У него была милая улыбка. Я удивилась, что заметила это, так что я моментально с неловким видом полезла за телефоном, чтобы проверить время.

– Ой, блин! – воскликнула я. – Одиннадцать одиннадцать! – Я повернула экран в сторону Кена, чтобы показать. – Это мое счастливое число. Загадывай желание!

Приподняв бровь, Кен посмотрел на меня с таким выражением, будто я только что сказала, что верю в Санту.

– Не говори, что ты и желания не загадываешь, – подняв левую руку, я начала драматично загибать пальцы, считая, чего не делает Кен. – Ты не пьешь. Ты не куришь. Ты не играешь. Ты не загадываешь желания. А как же деньрожденные свечки? Ведь тогда надо загадывать желание.

– Я не отмечаю день рождения. И праздники тоже.

– Как? Почему? – ахнув, я прикрыла рот рукой. – Блин. Ты что, Свидетель Иеговы?

Кен снова рассмеялся. У него были прекрасные белые зубы.

– Блин, нет, – хохотнул он. – Я атеист.

– А почему же ты тогда ненавидишь все веселое и прекрасное?

Поднявшись, Кен прошел по балкону и оперся о перила рядом со мной. На нем была простая серая толстовка, и он пах, как будто только что вытащил всю свою удобную одежду прямо из сушилки.

– Я не верю во все эти покупки барахла вслепую только потому, что на календаре какое-то очередное число. Типа Дня Валентина. Кто сказал, что мы все должны хором покупать все это дерьмо с сердечками только потому, что наступило 14 февраля? Эту фигню придумали торговцы. Это массовая промывка мозгов.

Рассмеявшись, я выдохнула так, что струя дыма вырвалась из меня, как по линейке.

– А что думает об этом твоя девушка?

Уставившись куда-то на парковку, Кен равнодушно пожал плечом.

– У меня никогда ее не было.

Я подняла руку.

– Так, поправь, если я ошибаюсь. Ты не куришь, не пьешь, не играешь и не веришь в праздники, в религию и, очевидно, в обычаи. Теперь ты еще скажи мне, что ты и шоколада не ешь.

– Ну, вообще-то… – покосился на меня Кен краешком глаза.

– Господи! – заверещала я. – Не может быть! Да ты и взаправду враг всякого веселья! А как насчет кофеина?

– Не-а.

– А секс?

Едва я расслышала собственный вопрос, как у меня расширились глаза.

«Биби, заткнись ты! Какого хрена?»

Я уже собралась извиниться, когда Кен обернулся ко мне с ухмылкой, говорящей, что он ничуть не обижен.

– Я фанат секса.

– А-а, так, значит, фанат, – ухмыльнулась я в ответ, приподнимая бровь. Салютуя ему своей полупустой бутылкой, я добавила: – Ну что ж, тогда за секс и ругань, две вещи, которые нас объединяют.

Кен улыбнулся и приподнял свой витаминный напиток.

– Ура! – Его пластиковый сосуд с унылым звуком чокнулся с моим.

Пока мы допивали свои напитки, я – цвета мочи, а он – лиловый, я поглядела на губы Кена и подумала, с кем же он занимается сексом.

Не то чтоб это было важно.

Нет. Вовсе нет. Мне вообще не нравился Пижама. И, кроме того, у меня был парень. Который жил со мной бо́льшую часть времени. И который с минуты на минуту должен был приехать из Нэшвилла.

– Ладно, мне пора. Мне завтра на учебу.

Кен допил свою бутылку и завинтил ее крышечкой. Засунул в карман и сказал:

– Мне тоже надо идти. Я тебя провожу.

Он распахнул дверь и взял у меня из рук пустую бутылку. Когда я, не понимая, обернулась на него через плечо, он объяснил:

– Джейсон не сортирует мусор.

Фыркнув, я схватила с дивана сумку и помахала рукой Аллену и братьям, которые пялились, не отрываясь, на то, как на экране сисястая блондинка кому-то отсасывала.

«Фу! Все парни обязательно должны смотреть порно вместе?»

Джейсон как завороженный стоял – или, вернее, качался – возле телевизора.

– Мужик, мне пора. Спасибо, что пригласил, – сказала я, кивая ему на прощание.

Джейсон обхватил меня за плечи и пробурчал:

– Ты только глянь. Это самое дорогое порно на свете. Дженна Джейсон в космосе. Последняя граница, чуваки.

– Ты еще скажи, оно называется «Перетрах на последней границе». А если нет, то какую возможность они упустили, – хихикнула я, выдираясь из-под его руки. Но он буквально навалился на меня всем своим весом, как на живой костыль.

– Давай, братан, – сказал Кен, вытаскивая меня из-под него. – Мы пошли, – и он усадил Джейсона в кресло, где тот немедленно и отрубился.

– Это должно быть довольно странно – все время тусить с пьяными, когда сам не пьешь, – сказала я, когда мы спустились с четвертого этажа на парковку.

– Развлечение по дешевке, – пожал плечами Кен.

– Строго говоря, это бесплатное развлечение.

– Еще лучше, – щелкнув пальцами, Кен одним плавным движением направил их на меня.

Хихикнув, я вышла вслед за ним на парковку и подошла к вишневому кабриолету «мицубиши эклипс», стоящему перед домом Джейсона.

– Это твоя?

– Ага, – Кен нажал кнопку на брелке, и машина мигнула фарами.

– Прикольно выглядит, особенно для человека, который ненавидит все на свете.

– Не переживай, – обернулся ко мне Кен. – Я езжу очень, очень медленно.

Я расхохоталась. Кен не засмеялся вместе со мной, но, улыбаясь, смотрел, как я над ним потешаюсь.

– Тебе, наверное, уже надо ехать, если хочешь попасть домой до рассвета, старик, – поддразнила я, отдышавшись.

Кен не ответил. Просто стоял и смотрел на меня.

– Что? – спросила я, успокаиваясь.

– Да ничего. Хочу подождать, чтобы ты спокойно дошла до дому.

– Ой, да я живу прямо тут, – сказала я, указывая на обшарпанный двухэтажный дом напротив парковки.

– Я знаю.

– А. Ну да. Ну что… Увидимся на той неделе?

– Может быть, – Кен сложил руки на груди и слегка приподнял уголок рта.

После этого странного прощания я сделала несколько неуверенных шагов от Кена и его блестящего маленького кабриолета, а потом повернулась и отправилась в свой дом, который все еще не казался мне домом.

«Этот Пижама даже не обнял меня не прощание. Все друзья всегда меня обнимают. Мы что, не друзья?» – думала я, пока ноги несли меня все ближе и ближе к моей пустой новой квартире. Даже не глядя на машины, стоящие перед нашим домом, я знала, что Ганса там нет. Ганса никогда там не было. Но я изо всех сил старалась об этом не думать.

«Ха! Я же совсем забыла! – сообразила я, засовывая ключ в замок. – Кен и обниматься ненавидит! Этот засранец ненавидит буквально все!»

Повернувшись, я помахала через площадку своему новому, необнимающемуся другу.

Кен ответил мне одним кивком.

Фыркнув, я зашла в свою темную квартиру. «Он и махать ненавидит. Вот же козел!»

35

– Ганс? – позвала я, хотя было ясно, что Ганса дома нет.

Его машины не было на парковке. Я зажгла свет у входа на лестницу и поднялась, на ходу вытаскивая телефон из кармана. Никаких звонков.

Я набрала номер Ганса, и он ответил на последнем гудке.

– Эй, детка! – закричал в трубку Ганс. Где бы он ни был, это совершенно точно был не фургон Бейкера.

– Эй! – заорала я в ответ, надеясь, что он расслышит меня сквозь веселый шум, раздающийся из трубки. Бросив сумку на столик возле дивана, я включила свет. – Ты где?

Ганс рассмеялся.

– А я и сам не знаю. Эй, ребята, мы где? – какое-то время его голос звучал приглушенно, а потом снова стал громким: – Мы в «Хард-рок-кафе».

– В Атланте?

– Нет, в Нэшвилле.

У меня упало сердце. Еще одна ночь в одиночестве.

Голос Ганса снова зазвучал приглушенно, как будто он просил кого-то заткнуться и не орать в телефон.

– Детка? Ты еще тут?

– Да, я-то тут, – я прошла в кухню, зажигая по дороге все лампы. Открыв шкафчик возле плиты, я вытащила последнюю бутылку с остатками «Джек Дэниэлс», которую купил мне Бейкер. – Я думала, вы сегодня вернетесь. Ты же знаешь, завтра у нас учеба.

Я сделала большой глоток прямо из бутылки и взяла ее с собой – в гостиную, за угол, в ванную.

– Что? – прокричал Ганс мне в ухо.

– Ничего, – вздохнула я, протянула руку в душ и включила воду на полную мощность.

– Прости. Тут дико шумно.

– Да уж слышу, – пробурчала я, делая новый глоток. Виски чертовски жглось. Я положила телефон и сняла с себя толстовку, рубашку и лифчик.

Когда я снова взяла телефон, то услышала только:

– И он сказал, что мы там будем! Представляешь?

Прижав трубку плечом к уху, я начала снимать ботинки, джинсы и трусы.

– Извини. Я тебя не слышу. Где вы будете?

– Мы будем там! Мы будем открывать весенний тур «Love Like Winter»! Ты можешь в это поверить? Он сказал, если все будет хорошо, нас могут взять даже в европейскую часть турне!

Где-то за ним что-то упало и разбилось, и вся и без того шумная толпа разразилась восторженными криками.

А я стояла, голая, одинокая, совершенно парализованная этим известием, и смотрела на застывшую в зеркале несчастную тощую девочку.

«Кто-то должен помочь ей, – думала я. – Она совсем пропадает».

– Детка?

– Это потрясающе, – сказала я, глядя, как губы покинутой девочки шевелятся в унисон с моими. – Я так за тебя рада. Невозможно поверить.

Я говорила что-то еще, не слыша собственных слов. Я слышала только, как Ганс сказал, что ему надо идти. Что он меня любит. Что мы увидимся завтра. Я даже не знаю, нажала ли я кнопку отбоя до того, как положила телефон на стойку, взяла бутылку виски, залезла вместе с ней под душ и плакала там, сжавшись в комок, до тех пор, пока вода не остыла.

36

Ноябрь 2000

– Ты в порядке?

– А? – вопрос Кена вырвал меня из мрачной спирали тяжелых мыслей, в которую я погружалась. Моргнув на большой экран в комнате Джейсона, я сфокусировалась на игре, а потом повернулась и уставилась на Пижаму.

– Прости. Я в порядке. Просто… Переживаю из-за завтрашней контрольной. Мне бы надо сейчас быть дома и заниматься, а я вместо этого тут, – я махнула рукой в сторону экрана. – Притворяюсь, что смотрю футбол.

– Ну так зачем ты тогда пришла? – Кен небрежно оперся локтем о спинку дивана и повернулся ко мне. Слушая. Ожидая.

– Потому что Джейсон пришел за мной и буквально притащил меня сюда. Он сказал, что я приношу «Фальконам» удачу и не имею права пропускать игру, пока они не выиграют Супер-кубок.

Кен фыркнул.

– Ну что, у меня хорошие новости. Нет шанса, что они дойдут даже до плей-офф.

Я криво улыбнулась и снова повернулась к экрану, изображая внимание.

– Эй, у меня идея. Почему бы тебе не притащить свои книжки и не позаниматься прямо тут? – спросил Кен у моего затылка.

Я обернулась и хлопала на него глазами минут пять.

«Почему я сама об этом не подумала?»

«Кто этот парень?»

«Почему он… такой умный?»

«И внимательный?»

«И холодный?»

– Слушай, ты – чертов гений, – наконец вымолвила я.

Кен даже не заметил комплимента.

– Про что эта твоя контрольная?

– Древнеегипетская история искусств. Это ужас какой-то. Это курс уровня магистратуры. Все эти козлы ездили в Гизу и умеют читать иероглифы и всю эту дрянь. Я вообще не понимаю, что я там делаю.

Кен просиял так, как будто я только что сказала ему, что «Фальконы» прошли в плей-офф и хотят, чтобы он пошел к ним играть защитником.

– Я, блин, обожаю историю искусств Древнего Египта.

– Да не ври, – ухмыльнулась я. – Ты вообще ничего не любишь.

Но, как выяснилось, Кен действительно любил всю эту древнеегипетскую дрянь. И историю искусств раннего западного Ренессанса. И путешествия. Гоняя меня по всей двухкилограммовой стопке карточек, которую я принесла из дома, он рассказывал мне про музеи, в которых побывал во время путешествия по Европе. Сикстинская капелла, Мона Лиза, Ника Самофракийская, драгоценности короны. Он все это видел.

«А Египет – следующий в очереди», – сказал он.

А я сказала, чтобы он взял меня с собой.

А он сказал, что мне понадобятся три штуки баксов и паспорт.

Я сказала, пусть пришлет мне открытку.

И он снова улыбнулся широкой улыбкой. Той, от которой я начинала задумываться о своих шутках. И о парнях без татуировок. Которые не пьют, не курят, не играют, не обнимаются, не едят шоколад и не отмечают дни рождения и праздники.

– Так ты специализируешься в искусстве? – спросил он.

– Нет, – скорчила я гримасу, складывая карточки после того, как наконец правильно ответила с помощью Кена на все четыреста восемьдесят семь вопросов. – Если бы мои родители были богатые и мне не надо было бы волноваться о плате за жилье, может, я бы и пошла на искусство. Но они небогаты, так что я специализируюсь в психологии. А курсы по искусству и кино беру как дополнительные, для себя.

– Курсы по кино, да?

– Угу, – промычала я, постукивая стопкой карточек по столу, чтобы выровнять краешки.

– А ты знаешь, что я управляю кинотеатром?

Я уставилась на него, раскрыв рот.

– Нет. Откуда? Правда, что ли?

Кен закатил глаза.

– Давай. Можешь спрашивать.

– Что спрашивать?

– Что все спрашивают, когда узнают, что я управляю кинотеатром.

Я покраснела от этих инсинуаций, но потом решила не отступать.

– А ты сможешь пускать меня бесплатно…

– Нет, – ухмыльнулся Кен.

Я рассмеялась и кинула в него карточками.

– Козел.

– Ну, теперь я точно тебя не пущу.

– Прости! Прости! Беру свои слова обратно!

– Нет уж. Поздно. Шанс упущен, – Кен хитро поглядел на меня. Потом встал и взял со стола свои ключи и пустую бутылку. – Смотри. Твое счастливое число. – И он указал на голубые цифры 11:11 на часах микроволновки Джейсона.

– Загадаешь желание? – спросила я, тоже поднимаясь. – Давай. Тебе же хочется.

Взгляд голубых глаз Кена смягчился. Он не ухмыльнулся. Не выдал какую-нибудь шуточку. Вместо этого он задвинул мой стул под стол, протянул мои карточки и сказал:

– Можешь загадать вместо меня.

«Можешь загадать вместо меня», – звучало у меня в ушах, пока мы прощались, пока Кен придерживал мне дверь, пока наши шаги звучали по ступенькам во время спуска к парковке.

Как он может одновременно быть таким козлом и таким джентльменом? Этого Пижаму просто не поймешь.

– Спасибо, что помог мне позаниматься, – сказала я, когда Кен направился к своему маленькому бордовому «эклипсу». – Мне теперь гораздо лучше. Ты даже не представляешь.

Кен подошел к водительской дверце и нажал кнопку на брелоке.

– И «Фальконы» выиграли, так что, наверное, Джейсон был прав, – Кен обернулся ко мне. – Хорошо, что ты осталась.

– О, так ты не веришь в религию, праздники и обычаи, но веришь в хорошие приметы? – подколола я.

Кен развел руками.

– Во все, что помогает выиграть «Фальконам».

Не знаю, что на меня нашло. То ли это было пиво. То ли одиночество. То ли благодарность. Но по какой-то причине, когда Кен развел руки, я сделала два шага вперед и обхватила его руками за талию.

Я думала, он застынет или сделает еще какую-нибудь такую отвали-от-меня штуку, которые делают люди, не любящие обниматься, когда им неловко, но, едва моя щека коснулась груди Кена, он тут же прижал меня к себе. Под мягкой, пахнущей сушилкой тканью он был теплым и твердым, и держал меня так, как пятилетка держит воздушный шарик на ниточке. Как будто я – большая ценность. Как будто он счастлив от самого моего существования. Как будто сама мысль о том, что я могу улететь, может разбить его холодное, безразличное сердечко.

Мне бы хотелось остаться там, купаясь в неожиданной нежности Кена столько, сколько он бы позволил, но я не могла. Я должна была отпустить его. Должна была отступить назад, улыбнуться и пожелать ему доброй ночи. И не потому, что это было правильно, а потому, что с другой стороны парковки на нас смотрел человек, который морил меня голодом.

37

Пересекая пространство от одного к другому, я ощущала на своей спине взгляд Кена, а на груди – взгляд Ганса. Обычно я всегда была страшно рада видеть Ганса, но что-то в его позе, в его впалых щеках и запавших глазах, в его сжатых челюстях и прямой линии рта говорило мне, что эта наша встреча счастливой не будет.

– Привет, милый, – сказала я с фальшивой бодростью, подходя к нему.

Приблизившись, я заметила, что на нем все еще была подводка и сценический костюм со вчерашнего вечера. Домой вернулся не Ганс, а ГДЧ, который явно гулял и развлекался, как настоящая рок-звезда.

– Что это за хрен? – рявкнул Ганс, блестя налитыми кровью глазами и глядя через мое плечо в сторону дома Джейсона.

– Да просто знакомый, – улыбнулась я, показывая Гансу свою стопку карточек. – Он помогал мне готовиться к контрольной.

– А-а, у тебя теперь столько новых друзей, да? – едко спросил Ганс.

Он наклонил голову набок и прищурился, ожидая, что я поведусь на эту приманку. Засранец явно нарывался на ссору, но он уж точно не получит ее прямо тут, на парковке.

Я схватила Ганса за руку, которая была совершенно голой, несмотря на ноябрьский мороз, и потащила его в квартиру, даже не обернувшись на Кена. Захлопнув за нами дверь, я заперла ее изнутри.

Я не хотела, чтобы Ганс увидел мой страх.

– Я тоже очень рада тебя видеть, – съязвила я, стараясь казаться раздраженной, а не напуганной.

Щелкнув выключателем, я зажгла свет на лестнице. Ганс поморщился, как вампир от солнца. Я ненавидела эту его ипостась. Ненавидела, когда он был ГДЧ, находящимся под кайфом от выступления или от того, что он там принял, чтобы веселиться всю ночь после концерта.

Я начала подниматься по лестнице, стараясь оказаться от него подальше.

– Я знаю про Джейсона, – прозвучали резкие слова. Они вонзились мне в спину, как иглы дикобраза. Я продолжила подниматься.

– А что с Джейсоном? – спросила я, входя в гостиную, чтобы включить свет.

– Не надо мне этой херни! Виктория мне рассказала, что ты встречаешься с ним у меня за спиной, и я только что сам видел, как ты вышла из его чертова дома!

Я продолжила свой путь по крошечной гостиной, даже не оборачиваясь на Ганса.

– И ничего подобного, – сказала я, включая дрожащей рукой свет в столовой. – Мы с ним просто соседи, – я вошла в кухню и включила свет там. – Он единственный, кого я знаю в этом районе, и к нему по субботам приходят друзья. Если бы ты когда-нибудь бывал дома, мы могли бы пойти вместе.

Я осознала свою ошибку на секунду позже, чем надо. Зайдя в кухню, я загнала себя в угол. И теперь Ганс стоял позади меня, в проходе, загораживая мне выход.

Я знала, что он не причинит мне вреда. Ну, по крайней мере, понимала это мозгом, но мои нервы, сердце, мышцы и легкие тут же вспомнили другие ссоры, ужасные ссоры с совсем другим парнем. И все они кричали мне, что я в опасности. Что надо бежать.

– Ты что, трахаешь его? – мой прекрасный, ярко-контрастный мальчик был сейчас еще более черно-белым, чем обычно. Кожа, побледневшая от недель дневного сна и ночных гулянок. Черная щетина на запавших небритых щеках. Черные брови, сведенные на лбу в букву V. И черные зрачки, все еще расширенные от всей той дряни, которую он закачивал в себя все выходные.

– Нет! – закричала я, отступая вглубь кухни. – Какого хрена ты вообще такое спрашиваешь?

– Ну, я не знаю. Может, потому, что ты проводишь с ним все выходные, пока я рву задницу на работе, а потом, на хер, врешь мне об этом!

– Нет, я провела воскресенье с группой людей, один из которых – Джейсон, и не сказала тебе об этом только потому, что знала, что ты будешь вести себя как чертов… ревнивый… мудак!

Мои слова были агрессивными, но моя поза излучала страх.

Я снова отступила и натолкнулась задом на стену нашей крошечной кухни. Мое сердце билось в груди, как сумасшедшее, а поле зрения начало сужаться по краям от подступающей панической атаки. Я чувствовала, что начинаю задыхаться. Ганс приближался ко мне, и мои глаза заметались по сторонам в поисках выхода. В поисках оружия.

Я подумала, не перепрыгнуть ли через стойку в гостиную, но Ганс мог с легкостью поймать меня на лету. Подумала, не шмыгнуть ли мимо него, но он тут же схватит меня своими длинными ручищами. Так что я вместо этого схватила со стола слева от себя самый большой кухонный нож, который у нас был, и выставила его вперед, как саблю.

– Не подходи! – заорала я, задыхаясь.

Я больше не могла щелкнуть пальцами. Не могла вообразить спасительный знак «Стоп». Я забежала в кроличью нору слишком далеко. В моей истории такие ссоры кончались синяками, пролитой кровью и унижением. Я должна была защищаться. Меня некому было спасать.

Меня никто никогда не спасал.

Ганс замер там, где стоял, посреди кухни, и поднял руки.

– Господи, Биби! Да что с тобой?

Глотая воздух, я взмолилась:

– Просто… не подходи. Пожалуйста.

– Детка, я не сделаю тебе ничего плохого, – Ганс сделал ко мне нерешительный шаг, протянув вперед руку, словно пытался подманить напуганного зверька.

– Не подходи, блин! – я направила на него нож, дрожащий в моей сжатом кулаке.

Я не коснулась его, но Ганс все равно выглядел так, будто его ранили. Он раскрыл рот, как будто я пырнула его в живот. Его руки безжизненно повисли. А брови поднялись с выражением боли и раскаяния.

– Я не хотел тебя так пугать, – сказал он искренне и очень тихо.

Я не ответила, продолжая следить за каждым его движением глазами, полными слез. Моя грудь тяжело вздымалась, а все тело тряслось.

Ганс развел руки в стороны, открываясь и становясь беззащитным.

– Детка, прости меня… Прости… Я просто… Я не могу тебя потерять.

Опустив нож, я сосредоточилась на том, чтобы выровнять дыхание. И биение сердца. И разбегающиеся мысли.

– Я так сильно люблю тебя, блин, – продолжал Ганс, делая ко мне еще один робкий шаг. – Меня просто убивает разлука с тобой. Я живу в постоянном страхе, что ты найдешь себе кого-то еще, пока меня нет. Ты такая красивая, такая умная, – Ганс покосился на нож, свисающий у меня из руки, – и сильная. С чего это ты будешь просто сидеть и ждать меня?

– Ничего я не сильная, – призналась я, всхлипывая. – Я ужасно боюсь.

«Я боюсь одиночества».

«Я боюсь темноты».

«Я боюсь потерять тебя».

«Я боюсь, что уже потеряла».

Ганс сделал еще шаг и с молчаливой просьбой протянул руку. Я не знала, чего он хочет, однако дала ему свою свободную руку.

Но нож пока не убирала.

Ганс поднял мой кулачок к своим бледным, искусанным губам и нежно поцеловал.

– Прости, что напугал тебя, – сказал он. – Иди сюда. Я так по тебе соскучился.

Закрыв глаза, я позволила Гансу притянуть меня к себе. Его руки обхватили мое тело. Его подбородок опустился мне на макушку. Это было второе объятие за этот вечер, но оно было совсем не такое, как первое.

Объятие Кена наполняло меня.

Объятие Ганса иссушало.

38

Декабрь 2000

Университет штата Джорджия

Факультет психологии и специального образования

Дорогая мисс Брук Бредли,

Поздравляем Вас! Наша приемная комиссия рассмотрела Ваше заявление и счастлива предложить Вам участие в нашей образовательной программе школьной психологии

Мед. обр. / обр. наук. Из-за большого количества поданных заявлений в этом году мы можем принять только десять процентов обратившихся, но Ваши оценки, результаты тестов, эссе и ускоренное окончание курса показались нам исключительными. С радостью ждем Вашего участия…

Я села, вернее, рухнула на диван, перечитывая эти слова во второй, третий, сотый раз.

«Меня приняли».

«Меня, блин, приняли».

Я подняла голову и огляделась, вопреки всему надеясь, что тут волшебным образом появится кто-нибудь, с кем можно поделиться такими прекрасными новостями, но, конечно, дома никого не было. Только я и жалкая, мелкая, пластиковая рождественская елка, которую я несколько дней назад купила в «Волмарте». У нее было примерно четырнадцать веток, на каждой из которых висело по одной игрушке, купленных там же. Это было какое-то издевательство над Рождеством, и мне захотелось спалить ее в ту же секунду, как я ее поставила.

«Черт бы побрал это все».

Я сунула письмо в задний карман джинсов, собрала в рюкзак учебники, быстро накрасилась и отправилась к Джейсону.

Наверное, я должна была сперва позвонить родителям. Или Джульет. Или Гансу, но он бы не ответил. В эти выходные он отправился «в поход» с «ребятами», и там «не будет связи» все эти «несколько дней». Что, совершенно очевидно, было херней, тем более что на дворе был декабрь, и люди в горах Джорджии «замерзали до смерти», если у них не было «нужного снаряжения», которого у Ганса с его приятелями определенно «не было».

Но обычно я не получала никаких объяснений – Ганс просто исчезал в пятницу вечером, играл какой-нибудь концерт на выходных и появлялся дома в воскресенье, в дерьмовом настроении и воняющий дешевым спиртным. Так что от самого факта, что он преподнес мне надежное алиби на то, что бы он ни собирался там делать, мне стало физически плохо. Я не спала все выходные. Я съела только коробку сырного печенья. Единственное, что я пила, были кола, «Джек Дэниэлс» и вода из-под крана. А место овощей и фруктов в моем рационе заполнял никотин.

Джейсон приветствовал меня в своей обычной невнятной, сонной манере. Аллен говорил по телефону, ходя туда-сюда вдоль бильярдного стола. Братья Александер радостно вручили мне пиво и попытались впечатлить меня самыми жуткими историями друг про друга, какие только могли придумать. Я вежливо посмеялась, осматривая квартиру в поисках кое-кого еще.

Кое-кого, кто пьет витаминный напиток.

Кое-кого с бирюзовыми глазами.

Кое-кого, кто отказался провести меня бесплатно в кино, потому что я назвала его козлом.

Когда он не явился к концу первого тайма, я собралась уходить, наболтав Джейсону что-то на тему плохого самочувствия.

И это не было враньем.

Я действительно чувствовала себя плохо.

Я чувствовала себя полным и абсолютным дерьмом.

Спустившись с лестницы, я остановилась закурить сигарету и вдруг услышала, как кто-то сказал: «Привет, Брук».

Нет, не кто-то.

Пижама.

Подняв глаза, я увидела Кена, стоявшего передо мной на тротуаре. Его руки были засунуты в карманы черного пальто, слишком красивого, чтобы носить его с кроссовками и спортивными штанами.

– Почему ты меня так называешь? – спросила я, стараясь не показать, до чего же я рада его видеть.

– Тебя так зовут, – ответил Кен.

– Ну, да, но все зовут меня просто Биби.

– Не все. – Его аквамариновый взгляд был прямым и вызывающим.

Я никогда раньше не встречалась с таким тихим упорством. Как будто он называл меня Брук только потому, что я хотела, чтобы меня называли по-другому.

«Ну кто так делает?»

Отвернув голову, я выпустила дым в сторону.

– Откуда ты вообще знаешь мое имя?

Кен пожал плечами, игнорируя мой вопрос.

– Ты уходишь? – он повернул голову к моему дому. В его голосе прозвучало легкое разочарование, и мне захотелось улыбнуться.

– Ага. К концу первого тайма «Фальконы» вели на 21 очко, так что я решила, что мои функции талисмана на сегодня исполнены.

– Ну, они еще могут найти способ продуть, – с усмешкой сказал Кен.

– Ну, если они начнут сливать, ты знаешь, где меня найти.

Мне пора было уходить. Кену пора было идти наверх, но мы оба продолжали стоять, глядя друг на друга.

– Эй, – сказала я, нарушая молчание. – Я хотела поблагодарить тебя за помощь с заданиями. Я сегодня узнала, что меня приняли в программу магистратуры.

Кен улыбнулся. Красивые зубы не показались, но все равно это была улыбка.

– Здорово. На психологию, да?

– Да. Вообще-то это школьная психология. Я хочу помогать детям, – я помолчала, прикидывая, стоит ли открывать Кену все остальное. – Таким, как Рыцарь. Ты же помнишь его? Кажется, он был в твоей параллели.

Глаза Кена стали жестче. Я увидела, как в прохладном ночном воздухе из его груди стали с выдохом вырываться быстрые струйки пара.

Я уж думала, что он больше не заговорит со мной, когда он наконец выплюнул:

– Да. Я помню, как он душил тебя в коридоре.

И без того холодный воздух тут же остыл градусов на пятнадцать. Ну, или мне просто стало холоднее от унижения, залившего мои щеки. Я всегда хотела забыть это происшествие, похоронив его подо всем остальным, что Рыцарь делал со мной, но Кен это видел.

И оно стало реальным.

Я снова перенеслась в коридор С. Надо мной нависло раздутое от стероидов тело Рыцаря. Я чувствовала его руку на своем горле, темнота сперва заливала края моего поля зрения, а потом захватила его целиком. Я снова, приходя в себя, ощутила под щекой холодные плитки пола и раскалывающую головную боль. Но моя боль была ничто в сравнении с ужасом, который я испытала, увидев, какая большая толпа собралась поглядеть, как меня бьет и унижает мой бывший парень.

– Я погнался за ним. Как только я увидел, что происходит, я протолкался туда, но он уже убежал. Бросил тебя на этом чертовом полу и убежал. Я гнался за ним до самой машины, но опоздал.

Глаза Кена потемнели от сожаления.

А мои наполнились слезами.

– В тот вечер я нашел тебя в школьной книге и узнал, как тебя зовут. На другой день я искал тебя в школе, чтобы узнать, в порядке ли ты, но больше тебя не встретил. И это долго меня расстраивало. – Челюсти Кена сжались под гладкой, чисто выбритой кожей. – Я даже не знаю, что больше меня беспокоило – то, что он с тобой сделал, или то, что никто даже не попытался тебе помочь.

Бирюзовые глаза Кена смотрели на меня так, что я почувствовала себя в центре внимания.

– Я бы помог тебе. Если бы я оказался там раньше, если бы я знал, я бы помог тебе.

Эти простые слова обернулись вокруг моего сердца, как пластырь.

– Я была бы рада, – улыбнулась я. Мое лицо пылало от стыда, а в глазах щипало от непролитых слез.

– Ты прости, если я вел себя как козел, когда мы встретились в первый раз. Я увидел тебя, и вспомнил тот день, и снова расстроился.

– М-да, ты, в общем, был мудаком, – рассмеялась я, пытаясь разрядить напряжение и вытирая глаза. – Шучу. Ты принес мне выпить. А каждый, кто приносит мне спиртное, автоматически становится моим другом. Даже если он Свидетель Иеговы.

Кен не рассмеялся моей шутке.

Он даже не улыбнулся.

Вместо этого он спросил:

– Ты все еще с ним разговариваешь?

– Нет, – честно ответила я. Всю мою фальшивую легкость сняло, как рукой. – Нет.

«Я не могу».

«Я бы хотела».

«Но я не буду».

– Хорошо, – с коротким кивком ответил Кен.

Мы так и продолжали стоять, засунув руки в карманы пальто. Нам надо было как-то увести разговор от этой несчастливой темы, но мы оба не знали как.

– Значит, ты расстраиваешься при виде меня? – поинтересовалась я.

Кен никогда не казался счастливым при встрече со мной, но он и вообще никогда не казался особо счастливым.

– Нет же, блин, – автоматически ответил он, и его лицо оживилось. – «Фальконам» нужна вся доступная помощь.

– Да иди ты, – рассмеялась я.

Я потянулась стукнуть его по груди, но Кен отклонился и легко отбил мой удар.

– Фу! – я топнула ногой и сложила руки на груди.

Кен поднял светло коричневую бровь и ухмыльнулся.

– Ты обиделась?

– Нет! – взглянула я на него.

– Ты обиделась, что я не дал себя ударить.

– И что?

Улыбнувшись, Кен развел руки в стороны. Его пальто распахнулось, открыв узкую белую майку, обтягивающую стройное тело.

– Вот. Если тебе это так важно, давай.

Его взгляд был вызывающим, черты – настороженными. Я пригляделась к его лицу, пытаясь понять, он в самом деле хочет, чтобы я его ударила, или снова пытается выставить меня идиоткой. И пока я смотрела на него, между нами промелькнуло что-то невысказанное.

Думаю, это было согласие.

Кен повторял ту позу, в которой стоял в последний раз, когда я украла у него объятие.

Он хотел, чтобы я сделала это снова.

Уж не знаю, почему Кен не мог просто обнять меня, как любой нормальный человек, но я просунула руки к нему под пальто и обхватила его теплое, пахнущее сушилкой тело. И когда пальто сомкнулось у меня на спине, а его руки напряглись, обнимая меня, мне все, все вокруг стало пофиг.

39

Я шла домой, чувствуя, что меня как будто собрали из кусков. Как будто сила объятий Кена сдвинула вместе разболтавшиеся части меня, которые почти отвалились. Как будто я не была так одинока, как мне казалось.

А еще я чувствовала, что власть Рыцаря надо мной стала ослабевать. Теперь история, случившаяся со мной в коридоре С, будет не о том, как на меня напал мой бывший, а сотня школьников ничего не сделала, только смотрела. Теперь это будет история о том, как упрямый беглец из футбольной команды с голубыми глазами и русыми волосами прогнал его и погнался за ним.

Улыбаясь про себя, я бродила по квартире, зажигая везде свет и трижды проверяя запоры на двери. Я позвонила родителям и рассказала про письмо о поступлении. Я позвонила Джульет и рассказала ей. Деве-Готу я звонить не стала. Она все еще была у меня в немилости за то, что рассказала Гансу про мои встречи с Джейсоном.

«Сука».

Оставался только Ганс. Да, он сказал, что «там не будет связи», но ведь оставить сообщение не повредит, верно? Ну и потом, может, они уже по пути домой, и там будет ловиться сигнал.

Ну и, может, я хотела совсем чуть-чуть, капельку, проверить его.

Сев на диван, который мы «одолжили» из подвала родителей Ганса – тот самый, который всегда вытаскивали на улицу, когда собирался народ, – я набрала номер, чувствуя, как у меня в желудке начинает закручиваться кислотная воронка.

«Это ничего, – сказала я себе. – Или он ответит, или ты оставишь сообщение. Ты ведь не бомбу деактивируешь. Господи».

Гудок.

Звонок.

Ду-у-у-дл-ду-у-у-дл-ду-у-у.

Отодвингув телефон от уха, я прислушалась.

Ду-у-дл-ду-у-у-дл-ду-у.

Это был телефон Ганса!

Я вскочила с дивана и снова прислушалась, пытаясь понять, откуда доносится звук.

Ду-у-у-дл-ду-у-у-дл-ду-у-у.

Я пошла на звук в спальню, где посреди комнаты стояла разобранная большая кровать Ганса. Кроме нее, в комнате был комод, тоже «одолженный» у Оппенгеймеров, и две дешевые прикроватные тумбочки, которые я купила в «Волмарте».

Ду-у-у-дл-ду-у-у-дл-ду-у-у.

Я начала копаться в куче грязной одежды на полу, пока не отыскала телефон в кармане темно-серых штанов Ганса.

Его мобильник.

Сев на край кровати, я уставилась на маленький пластиковый предмет. Я никогда раньше не копалась в чьем-нибудь телефоне. Не потому, что у меня были моральные принципы, а потому, что с теми парнями, с кем я встречалась, мне было страшно от того, что я могу там найти.

Но меня уже достало бояться. Мне надо спать по ночам. Мне надо есть без тошноты. Мне нужны ответы. И они были в этой маленькой черной «мотороле».

Решившись, я сделала глубокий вдох и оживила экран, готовая ко встрече с тем, что ждет меня внутри, но слово «ПАРОЛЬ» большими буквами остановило меня. Под ним, как вызов, светились четыре пустые клеточки.

«У него там чертов пароль?»

Я попыталась набрать его день рождения. Свой день рождения. 1234. Адрес его родителей. Наш адрес. Я уже готова была пойти за молотком, когда электронные часы в правом верхнем углу экрана мигнули и переключились с 11:10 на 11:11.

«Одиннадцать одиннадцать».

Передо мной всплыли закатившиеся глаза Предсказателя Джона, когда он прошлой зимой пробормотал мне эти цифры. Это стало моим счастливым числом, любимым временем, но, может, это было чем-то большим? Может быть, эти цифры откроют мне правду?

Скрестив пальцы и затаив дыхание, я набрала 1111.

И оно сработало.

– Спасибо, Джон, – прошептала я вслух, надеясь, что Джон, где бы он ни был, услышит меня.

Сперва я пролистала список контактов. Половина в нем – имена девиц. Я имею в виду стриптизерш. Все они кончались на -и. Кэнди, Мэнди, Бэмби, Тамми, Тони, Балони.

А ниже, в конце, в разделе V, была чертова Виктория сука Бизли.

Предательница.

Я проверила перечень звонков Ганса, чтобы узнать, когда она меня заложила, но точного ответа не получила.

Потому что эта дрянь последние пару месяцев звонила Гансу почти каждый день.

Мое горло захлестнуло желчью, поднявшейся из желудка. Она обожгла мне рот, и я чуть не захлебнулась этой кислотной дрянью. То пятнадцать, то тридцать, то сорок две минуты, пока я торчала на работе, а вот пятьдесят девять минут, когда Ганс должен был быть на занятиях.

«Стоп. Погоди… Что? Нет. Нет, нет, нет, нет…»

Я в панике подскочила с кровати и кинулась в столовую. В этом крошечном помещении стояли только мой компьютерный стол и стул. Мой рюкзак лежал на столе, лопаясь от учебников, тетрадей и прочих учебных причиндалов. Рюкзак Ганса валялся в углу на полу. Схватив его, я вытрясла содержимое прямо на пол посреди комнаты. Из рюкзака, словно лавина правды, потоком ринулись на пол книжки, смятая бумага, баночки рецептурных таблеток, пластиковые пакетики с травой и крошечные стеклянные пробирки с остатками белой пыли внутри.

Я опустилась на пол и попыталась оценить эту кучу посторонним взглядом. Взглядом той, кто сможет предоставить мне полный отчет, но позже, потом, когда я буду в состоянии его принять.

Она оглядела все, делая для меня памятные зарубки. Она заметила, что на всех бумагах были неудовлетворительные оценки, и ни на одной не было даты позже, чем конец октября. Она вычислила, что Ганс, должно быть, вылетел где-то перед аттестацией в середине семестра, и, должно быть, именно тогда и превратил свой рюкзак в хранилище наркоты.

Потом моя помощница принялась за дело. Она не хотела оставлять этот бардак на полу. Для этого она была слишком сознательна. Она перетащила содержимое рюкзака Ганса на кофейный столик и разложила там, словно на красивой витрине в «Мэйсис». Она сложила в высокую стопку новые, никогда не открывавшиеся тетради. Разложила перед ними веером все работы, так, чтобы видны были провальные оценки. Выстроила сбоку оранжевую пирамиду из рецептурных банок, а потом выложила прозрачные пробирки поверх бумаг в форме звезды, ну, просто чтобы придать всему блеска.

О!

Сбегав в спальню, она вернулась с завершающим штрихом. Вишенкой, венчающей все это нагромождение лжи.

Мобильный телефон Ганса.

Теперь, когда Биби вернется, может быть, ей легче будет взглянуть на правду. Теперь, когда эта правда так красива. Упорядочена. Взята под контроль.

В отличие от остальной засранной квартиры.

«Может быть, надо пропылесосить, – подумала помощница. – Вымыть пол в кухне. Не помню, когда Биби в последний раз вытирала пыль. Или убирала постель. Плитки в ванной покрылись плесенью. Надо быстренько тут прибраться. И, может, выкинуть мусор, раз уж об этом зашла речь».

Я ничего не чувствовала. Ни о чем не думала. Я мыла. Я мыла, и мыла, и убирала, и раскладывала по местам, пока не взошло солнце, пока мои руки не затряслись от голода, а глаза не начали закрываться от недосыпа. Тогда я поубиралась еще немного.

И только когда запели птички, лучи солнца проникли в квартиру сквозь безупречно чистые раздвижные двери, а я начала в третий раз переставлять подсвечники на каминной полке, только тогда я наконец услышала звук поворачивающегося в замке ключа.

40

Повернувшись там же, у камина, я смотрела, как Ганс тащится по ступенькам наверх.

На нем не было походной одежды.

Он не нес никакого походного снаряжения.

На нем были майка и обвислые джинсы. На взлохмаченные, немытые волосы он натянул вязаную шапку. И весь провонял куревом и дешевыми духами. Я чувствовала это через всю комнату.

Не знаю, то ли от этого его вида, то ли от запаха спрея от «Виктория Сикрет» вместо дыма костра, идущего от его одежды, то ли от полного физического истощения в результате ночного бодрствования, но все мои драгоценные защитные механизмы тут же испарились.

Пуф!

И внезапно остались только мы с Гансом.

И боль, от которой я пыталась убежать.

И правда, которую он скрывал.

И художественная инсталляция из доказательств на кофейном столике между нами.

Когда Ганс добрался до верхней ступеньки, я увидела, как его налитые кровью глаза пробежались по вылизанной квартире, скользнули по моему замученному, невыспавшемуся лицу и остановились на всем его вранье, аккуратно разложенном в центре конуры, которая была нашим домом.

Он смотрел на эту кучу так же, как смотрят на щенка – если ты вдруг пришел домой и обнаружил его сдохшим посреди комнаты.

Ганс не взглянул на меня. Не сказал ни слова. Он просто добрался до дивана, рухнул на него, поставил локти на колени и спрятал лицо в ладонях.

У меня во рту образовался миллион вопросов.

«Кто ты?»

«А где Ганс?»

«Что ты с ним сделал?»

«Я вообще его еще увижу?»

«Ты наркоман?»

«Что мне теперь делать?»

«За что ты так со мной?»

Но вслух я произнесла этот:

– Где ты был, на хрен?

Ганс тяжело и долго вздохнул и потер пальцами виски. Я была готова повторить свой вопрос, когда он наконец признался:

– В «Розовом Пони».

– Да, блин, ты им и воняешь. Это там ты встречаешься с Кэнди, Мэнди, Брэнди и Сэнди? Похоже, ты только с ними и тусишь.

– Детка…

– Нет, – возвысив голос, я сделала шаг вперед и направила в его сторону дрожащий палец. – Не смей, блин, звать меня деткой. Пока ты там шляешься с девками на коленях и они тебе сосут, я тут отдираю за тобой сортир, разбираю твои трусы и учусь без сна и продыху, потому что всю ночь не могу заснуть, думая, когда же ты, на хер, соизволишь вернуться домой.

– Извини, – помотал Ганс головой, все еще не убирая рук от лица.

– «Извини, извини, извини», – качая головой, издевательски пропела я тоненьким голосом. – Это все, что я от тебя слышу. А знаешь, что я хотела бы услышать? Хотя бы раз? Как насчет «Спасибо»? Или «Эй, давай куда-нибудь сходим вечером»? Или там «Почему бы мне не вымыть посуду»? Или «Знаешь, в этом месяце я заплачу свою половину квартплаты»? О, точно! А как насчет «Поздравляю с поступлением в магистратуру»? Или нет, погоди. Ты же ничего об этом не знаешь, потому что тебя ни хера не было дома, когда я получила письмо!

Одним прыжком я подскочила к кофейному столику и сшибла телефон Ганса с вершины бутылочной пирамиды. Я надеялась, что он врежется в стену и разлетится на тысячу кусков, но он с тихим хлопком шлепнулся на чертово кресло.

Что разозлило меня еще больше.

Меня всю переполняло адреналином. Кулаки сжимались. Зубы скалились. Мне хотелось схватить голову Ганса за его чертовы грязные волосы и заставить поглядеть мне в глаза. Мне хотелось бить его по лицу и орать на него за то, что он оказался ничуть не лучше всех остальных известных мне парней. А потом хотелось забраться к нему на колени, и чтобы он держал меня, а я буду плакать, пока не усну.

Но все это было бессмысленно. Ганс не дал бы мне сдачи. Просто не смог бы. И не только потому, что его поведение было непростительным, но и потому, что он был настолько пьян, или под кайфом, или и то и другое, что вообще с трудом держал голову прямо.

– Да чтоб тебя! Ты же потом даже не вспомнишь этот наш разговор. Я ухожу на занятия, – я побежала в столовую и схватила свой рюкзак.

– Погоди, – Ганс поднялся и, вытянув руки вперед, загородил проход к лестнице. – Прости. Мне очень жаль. Я знаю, я все время так говорю, но от этого оно не перестает быть правдой.

– Ла-а-адно, – сказала я, глядя сквозь него мертвыми глазами.

– Я… блин… – Ганс потер затылок. – Биби, я тебя люблю.

– Нет, – отрезала я. – Ни хрена. Ты любишь то, что я для тебя делаю. Ты любишь, что я плачу за квартиру, и сосу тебе, и убираю в доме, и помалкиваю, пока ты изображаешь рок-звезду на своих концертах. Ты и себя-то больше не любишь. Ты погляди на себя.

Пока Ганс разглядывал свой расхристанный вид, я попыталась прошмыгнуть между ним и стеной.

В последний момент он заслонил мне дорогу.

– Не уходи. Ну, пожалуйста? Тебе же не нужно уходить.

– Нет, нужно!

– А ты вернешься?

Это меня остановило. Если честно, я об этом не подумала. У меня не было плана. Я не собрала вещи. Но от мысли, что я проведу хотя бы еще минуту в этой квартире с этой долбаной вонью, меня начинало выворачивать. Единственное, что он мог бы сделать, чтобы я хотя бы задумалась насчет остаться, это встать прямо передо мной. Но от этого он был слишком далек.

– Я вернусь, когда вернется Ганс, – отрезала я, снова пытаясь продраться мимо него.

– Что это значит?

Отступив на шаг, я поглядела ему прямо в глаза.

– Это значит, что ты, – я указала на стоящего передо мной человека с опухшими глазами, запавшими щеками и штанами, сползающими с узких бедер, – ты не мой чертов парень. Я люблю не тебя! Я люблю парня, который держал меня за руку, дарил мне цветы и водил меня на концерты. Я люблю парня, который как-то пытался расцеловать каждую мою веснушку. Я люблю парня, который не спал ночами и писал стихи, глядя, как сплю я.

Когда я вспомнила, как мы были счастливы, на глаза набежали сердитые, горькие слезы. Надежда, что мы сможем вернуть то блаженное лето, что мы вернемся туда и останемся там навсегда, превратилась в мираж на горизонте жизни. Но я уже прошла до конца всю пустыню, а никакого оазиса так и не появилось. Только полтора года следов позади меня – сперва два ряда, а потом, под конец, только один.

– Вот кого я люблю. А не тебя. Я даже не знаю, кто ты, на хрен, такой. Ты только врешь мне и бросаешь меня одну, и я… Я тебя ненавижу.

Из джинсовых глаз Ганса тихим, виноватым потоком хлынули слезы.

– Это я, детка, – всхлипывая, тихо произнес он. – Это все еще я. Про…

– Прекрати это говорить! – заорала я, оттолкнула его и схватила свою сумку со столика в гостиной.

– Я не могу жить без тебя! – у Ганса сорвался голос. Он кинулся вперед, пытаясь преградить мне дорогу к лестнице. Это движение только всколыхнуло волну идущей от него клубнично-киви-грушево-розово-гардениевой вони. Мне пришлось подавлять не только слезы, но и рвотный рефлекс. – Я все сделаю. Пожалуйста. Что угодно. Я не могу потерять тебя. Ты только скажи мне, что делать, и я все сделаю.

Я повернулась к нему, расправив плечи и подняв голову. Но никакая нарочитая уверенность не могла уберечь от дрожи мой подбородок, когда я произнесла эти три самых печальных слова в английском языке.

– Нет, не сделаешь.

У Ганса тоже задрожал подбородок.

– Нет, сделаю, – неубедительно прошептал он пустые слова. – Ну, пожалуйста, детка. Дай мне шанс.

– Хорошо. Выбирай. Я… или эта жизнь.

Я ждала, что Ганс сделает то, что делал лучше всего, – скажет то, что я хотела услышать. Скажет, что я нужна ему. Что он протрезвеет. Что он посвятит всю оставшуюся жизнь тому, чтобы сделать меня счастливой. Да блин, может, даже создаст из своих пустых обещаний новую песню. И запишет новый альбом, чтобы заработать еще больше денег, которые спустит на еще большее количество наркотиков и на еще более крутые стрип-клубы.

Но в редчайшем припадке честности Ганс не сказал ничего. Он избавил меня от лжи. За него все сказали его слезы.

И он дал мне выйти за дверь.

41

Я успела проехать только полдороги до университета. Потом я начала плакать так сильно, что мне пришлось остановиться. Ехать дальше было просто опасно. Я не спала больше суток. И примерно столько же ничего не ела. Адреналин выгорал, оставались только изнеможение и слезы.

Так. Много. Слез.

Ехать в университет в таком виде было невозможно, поэтому я развернулась и поехала домой.

Родители встретили меня с распростертыми объятиями, но было ясно, что за время моего отсутствия мой статус в их доме сменился с жильца на гостя.

Прошло всего четыре месяца с моего переезда, но за это время мама переставила мебель в моей спальне, сняла все четыре сотни фотографий, вырезок из журналов, плакатов с группами и рисунков, покрывающих стены, и выкрасила всю комнату в светло-голубой. А потом, как финальный штрих, превращающий комнату в гостевую спальню, повесила над кроватью репродукцию «Кувшинок» Ван-Гога.

Я официально стала бездомной.

Как бы мне ни хотелось свернуться в комочек и просто сдохнуть, находиться в этой комнате было еще тошнотворнее, так что я села в кухне за стол и стала пить виски, который мама дала мне, чтобы «успокоиться».

Она предлагала мне еще таблетку ксанакса, но я отказалась.

Если я сегодня увижу хотя бы еще одну оранжевую рецептурную баночку, я взорвусь на фиг.

Опять.

– Лапа, ты уверена, что не хочешь пойти и посмотреть телевизор в гостиной? Тебе, кажется, тут скучно?

Я поглядела через коридор в гостиную, где папа тихонько перебирал струны красного «фендера стратокастера», глядя на бесконечное мерцание CNN на экране.

– Не-а, я нормально. Мне просто надо подумать.

Мама улыбнулась и села со своим бокалом вина напротив меня.

– Я, кажется, в жизни не говорила этих слов, – хихикнула она. – Я, как правило, старалась ни о чем не думать.

– Может, в этом и вся моя проблема, – слабо улыбнулась я в ответ.

– Да, я совершенно уверена, что ты думаешь за нас обеих. – Ее длинные рыжие волосы были распущены, и она сменила свою учительскую одежду на майку с индийским богом Ганешей спереди и штаны для йоги. – Ну, и о чем ты раздумываешь прямо сейчас?

Я вздохнула и почувствовала, что снова начинает щипать глаза.

– Я вот думаю… Может, я должна была больше стараться… Ну, понимаешь? – я снова поглядела в коридор, туда, где папа играл на своей красной гитаре. Такой добрый, такой чувствительный, такой затерянный среди своих страстей. – Я должна была ему помочь. Ну или чаще ездить с ним в эти туры. Или… Ну я не знаю… как-то больше его поддерживать. А я просто взяла и сдалась. – Мой подбородок – дурацкий, предательский подбородок – непроизвольно задрожал, и новые жаркие слезы потекли по щекам. – Я так его люблю, а вот взяла и просто ушла.

Мама протянула руку через стол и сжала мою ладонь. Она сидела со мной, внимала моей боли и оставалась сильной, чтобы я могла спокойно выплакаться.

Когда мои рыдания сменились всхлипываниями, мама наполнила наши стаканы из бутылки мерло, стоявшей на столе, погладила меня по руке и сказала:

– Детка, я знаю, что ты его любишь, но ты все сделала правильно.

Я поглядела в ее глаза. Они были точно как мои. Землисто-зеленые. Усталые. Печальные. Слегка пьяные. Изможденные от постоянной мучительной любви к музыканту.

– Я очень люблю твоего папу. Правда. Он хороший человек, и очень любит меня, и подарил мне тебя, – она улыбнулась и крепче пожала мою руку. – Но, если бы я могла начать все сначала, я бы вышла замуж за чертова счетовода, – рассмеялась она, смахивая слезу из уголка глаза. – Ты очень похожа на меня. Мне всегда так нравились крутые парни с крутыми прическами в крутой одежде – плохие парни, музыканты, – но вот к чему все это приводит, – мама повела глазами в сторону гостиной. – Твой отец не работает уже больше трех лет.

Я моргнула.

– Правда? – я не понимала, что это продолжается столько времени.

– Угу. А на последней работе он продержался чуть больше года. Я никогда не хотела быть учителем рисования. Я хотела быть художником, продавать картины в галереях, но кто-то должен оплачивать счета. И, черт возьми, это никогда не был он.

– Если тебе от этого легче, ты чертовски хороший учитель рисования.

Мама улыбнулась.

– Спасибо, детка. Ничего. Это нормальная жизнь. Но для тебя я хотела гораздо большего. Ты знаешь, почему мы назвали тебя Брук?

– Почему?

– Потому что Брук Бредли звучит как имя кинозвезды. Когда твой папа его предложил, я сказала: «Отлично. Когда она станет кинозвездой, ей даже имя менять не придется». Вот ты и выросла такой, ты поешь, танцуешь, и люди радуются тебе, и мы всегда знали, что так и будет.

Мама снова сжала мою руку. Тепло в ее глазах компенсировало холод ее ледяных пальцев.

– Ты всегда была самым ярким пятном в любом помещении, детка, но ты приглушаешь свой свет, чтобы твой парень мог сиять вместо тебя. Не делай этого, ладно? Ты стоишь того, чтобы кто-то поддерживал тебя, а не наоборот. Ты так сфокусировалась на том, чтобы помочь Гансу исполнить его мечты, а он вообще хотя бы знает о твоих мечтах? Он помогает тебе их исполнить? Он помогает тебе по дому? Помогает тебе учиться?

Она еще что-то говорила, но я отключилась на минуту, думая о том, что она успела сказать. «Помогать. Исполнить. Учиться». Единственный человек, которого я могла вспомнить и который знал о моих целях и предлагал мне помочь их достичь, был этот холодный, безрадостный, противный, пьющий витаминный напиток, носящий спортивные штаны умник, чьи объятия мне приходилось красть.

Кен.

Я даже не знала его фамилии, но он поддерживал меня и помогал мне больше, чем мой парень за все полтора года.

Как это грустно.

– Я знаю, что он милый, – продолжала мама. – И знаю, что он яркий. Но милый и яркий не заплатит твою ипотеку. Не подметет пол. И уж точно не будет менять пеленки. Если ты только даешь, а он только берет, то у меня для тебя есть новости, детка, – мама кинула еще один взгляд в сторону папы и с печальной решимостью посмотрела мне в глаза. – Ты ему не подружка. Ты ему мать.

42

Я потеряла счет часам, проведенным без сна. Тридцать с чем-то? Сорок? Я была физически измождена. У меня даже слез больше не было. Но я лежала, не в силах заснуть, и смотрела на светящиеся в темноте наклейки в форме звезд на потолке своей бывшей комнаты. Они меня беспокоили. Я смотрела на эти светящиеся зеленоватым светом созвездия со времен средней школы, но теперь, когда моя кровать стояла у другой стены, их знакомый узор рассыпался, как презревшие гравитацию конфетти.

Что, в общем, соответствовало тому, во что превратилась моя долбаная жизнь, перевернувшись с ног на голову.

Я больше не понимала, где верх, а где низ. Голова говорила мне, что мама права. Что, вернувшись к Гансу, я буду отвечать за все, мои мечты придется оставить, и моей ролью будет нечто среднее между музой и прислугой.

Но сердце молило меня сделать хоть что-то, что угодно, чтобы убрать эту боль. Мне так хотелось снова вернуться туда, где я была всего лишь одинокой, ревнивой и беспокойной. Одиночество, ревность и беспокойство казались мелкой лужицей по сравнению с тем тайфуном горя, в котором я с трудом удерживалась на плаву.

Сердце шептало: «Вернись. Извинись. Покончи с этим несчастьем. Пожалуйста».

Так они и торговались – моя голова с моим сердцем.

Голова сказала: «Ладно, но только если он позвонит и правда раскается. Он должен будет это заслужить. Если мы сейчас вернемся, он никогда не изменится. Он одумается. Надо только подождать».

Сердце всхлипнуло и кивнуло.

Вот так. Так я и решила. Если Ганс позвонит и будет умолять меня вернуться домой, если он пообещает измениться, я так и сделаю. Я дам ему еще один шанс. Это решение принесло мне необходимый покой, и я наконец смогла задремать.

Я резко проснулась посреди ночи от звука своего телефона. Меня охватил прилив надежды. Я протянула правую руку, чтобы схватить телефон с тумбочки, но рука неожиданно натолкнулась на стенку.

«Твою мать!»

Перевернувшись на другой бок, я схватила завывающий телефон с тумбочки слева от кровати и успела ответить на последний звонок.

– Алло?

Тревога пожирала меня с каждой миллисекундой, которую я провела в ожидании ответа.

– Ты взяла трубку.

Голос был тихим и извиняющимся. Он не был рычащим и сдавленным. Он был хриплым, низким и ясным, и этими тремя простыми словами разодрал все мои надежды в лоскутки.

– Рыцарь.

– Панк.

Я замерла, нерационально молясь, что, может, если я не буду шевелиться, он не узнает, что я тут.

– Я думал, ты не ответишь.

Я сглотнула.

– Но все равно продолжал звонить.

Рыцарь выпустил сигаретный дым. Я знала этот звук.

– Ну, думаю, я просто оптимист.

Я рассмеялась. Я не собиралась этого делать – мне хотелось быть злобной, сволочной и грустной, – но это была первая смешная штука, которую я услышала за день.

– Как дела? – спросил Рыцарь. Его голос снова стал жестким.

– Дерьмово, – честно ответила я. – А как у тебя?

– Дерьмово.

От чего-то такого в его голосе у меня по спине пробежал холодок. За годы я привыкла приглядываться к перепадам настроения Рыцаря, чисто из чувства самосохранения. Все они были оттенками злобы – от будничного раздражения до слепой, черной, убийственной ярости. И я видела их все. И не по одному разу.

– Дерьмово – это как тогда, когда ты вернулся из Ирака в прошлый раз?

– Ага. Типа того.

«Ой, черт нас всех побери».

Когда Рыцарь в прошлый раз вернулся из Ирака, он с разбитой бутылкой напал на незнакомца, разломал свою стойку в «Терминусе» и столкнул с дороги машину моего приятеля вместе со мной под колеса идущего навстречу мусоровоза.

И все это за одни выходные.

Я попыталась заставить свой изможденный мозг включить тот раздел, в котором были все мои знания по психологии, полученные за время учебы, но все, что вырвалось у меня изо рта, было:

– Черт, Рыцарь. Это хреново.

– Ага, – он выпустил другую струю дыма.

– Ты к кому-нибудь ходишь со своим ПТСР?

– Не-а.

– Ты принимаешь лекарства?

– Да ну их в жопу.

– Но у тебя хотя бы есть кто-то, с кем ты можешь поговорить, когда становится хреново?

Рыцарь не ответил, и тут я совершенно четко поняла, почему он продолжал звонить мне, хотя я никогда не снимала трубку.

Это я была тем, с кем он хотел поговорить, когда становилось хреново.

– Эй, ладно. Можешь звонить мне. Хорошо? Я в следующий раз отвечу, честное слово.

Рыцарь промолчал.

– Сейчас тоже хреново?

– Уже нет.

Я улыбнулась, радуясь, что смогла помочь хоть кому-то, даже если это был тот самый злобный, жуткий психопат, из-за которого у меня был собственный ПТСР.

– Хорошо. Это хорошо. Не хочешь рассказать мне, что случилось?

Рыцарь зарычал.

– Блин.

Я ждала. Что бы он ни собирался сказать, оно должно было выдраться когтями из его глотки.

– Я… Я, блин, даже не помню…

– Драка в баре? Ты снова торчал в «Духе Шестьдесят Девять»?

– Нет, это был байкерский бар. Я ездил с одним парнем из своего взвода, у него мотик.

– У тебя есть друзья. Это хорошо.

– Я уж теперь не знаю, надолго ли. Кажется, я сегодня пришиб одного из них. Я даже ни хрена не помню, но у меня разбиты костяшки, так что я знаю, что ничего хорошего там не вышло.

– Ну, я думаю, эти парни привычны к дракам в барах. Может, тебе стоит обсудить это с твоим приятелем из десанта? Он поймет, что с тобой происходит.

– А твой парень не против, если я буду тебе звонить? – спросил Рыцарь, прерывая мой допрос.

Я вздохнула.

– Мы с ним расстались. Вот прямо сегодня.

Я почти увидела, как Рыцарь ухмыльнулся.

– Ну, похоже, мы с тобой – два печальных мешка с дерьмом.

Я рассмеялась, так это было точно.

– Ага, это мы.

– Приезжай ко мне в лавку.

– Рыцарь… Я не…

– Тебе уже восемнадцать. Я бесплатно сделаю тебе тату.

– Ну, не знаю.

– Я тебе что-нибудь нарисую.

– Может быть.

– Или я могу зайти к тебе на работу. Где ты сейчас работаешь?

Черт, так я и знала. Он приходил искать меня в «Пьер Импорт».

– Я еще не знаю, пойду ли завтра туда. Я несколько дней не спала, – отступила я. – Может, я зайду к тебе в лавку, когда отосплюсь.

– Круто.

Никто из нас больше ничего не сказал, не зная, как закончить этот разговор. И хотим ли мы это делать.

– Эй, Панк?

– А?

– Прости меня. За последний раз. И за все. Мне очень жаль.

– Я знаю, Рыцарь. Знаю.

43

Хорошие новости – мне наконец удалось поспать.

Плохие новости – этот сон полностью восстановил мой слезный запас.

К счастью, по вторникам в отделе верхней одежды в «Мэйсис» никогда не было покупателей, потому что если бы они там были, то ушли бы все перемазанные потеками туши – и их новые куртки, и чек, и пакет с покупками. В моем распоряжении был весь отдел, и мне было совершенно нечем больше заняться, чтобы отвлечься от своей дерьмовейшей ситуации, кроме как слушать десять рождественских песен, повторяющихся раз за разом в долбаном октябре, думать и передумывать. И плакать.

Когда моя начальница зашла проверить наличность в кассе, она бросила только один взгляд на мое лицо и отправила меня домой.

Домой.

Как будто у меня был дом.

Я уже третий день ходила в той же самой одежде, поэтому решила заехать в квартиру и забрать свои вещи. По пути я захватила в упаковочном отделе несколько пустых коробок и поехала, молясь, чтобы Ганса не оказалось дома. Я решила, что шансы в мою пользу. Его никогда не бывало дома, когда я там жила, так с чего он теперь-то станет домоседом?

Подъезжая к нашему дому, я включила в машине отопление и всю дорогу теребила застежку своей летной куртки, хотя она и так была застегнута до самого верха. Я вся тряслась, и дело тут было не в погоде. Я старалась успокоиться, прикуривая сигареты одну от другой и представляя, что Ганса не будет дома, но, когда я подъехала к дому и увидела его БМВ криво припаркованным на обочине с раскрытыми окнами, я поняла, что все мои позитивные настройки пропали втуне.

Будучи на грани полноценной панической атаки, я решила плюнуть и приехать попозже. У меня не было сил на еще одну ссору. Мне и на предыдущую-то их не хватило. Но когда я переключалась на заднюю передачу, часы радио в машине велели мне остаться. Они сказали мне, что мироздание привело меня в это время на это место не просто так, и мне осталось лишь сделать последние шаги. Они сказали мне, что сейчас 11:11.

Время.

Припарковавшись, я в странной тишине подошла к дому. Все птицы улетели на юг. Сверчки и цикады попрятались на зиму. Дети были в школе, их родители – на работе, а осенние листья, обычно хрустевшие под ногами, обратились в тлен. Казалось, весь мир затаил дыхание, пока я возилась с ключами и отпирала дверь.

Но, как только дверь была раскрыта, как только тайна наконец вышла наружу, весь мир позади меня испустил общий выдох. Загудели машины, залаяли собаки, заревело дорожное движение, а я уставилась на пару черных лакированных сапог с высокими каблуками, валявшихся перед нижней ступенькой лестницы.

Я никогда раньше не теряла контроля над собой. Неважно, какой пьяной или под каким кайфом я бывала, какая-то малая часть моего сознания все равно оставалась начеку, чтобы следить за остальной мной. Чтобы снять косметику перед тем, как отрубиться. Чтобы прикусить язык, пока не сказала чего-то совсем уж лишнего. Чтобы приказать мне остановить машину, пока я никого не убила.

Но тут эта сволочь ушла с дежурства.

Я взлетела по ступенькам и замерла наверху, вертя головой по сторонам. Все было тихо. Ни в кухне, ни в гостиной никого не было. А моя инсталляция из нагромождений лжи была сдвинута на край кофейного столика, чтобы освободить место переполненной пепельнице, десятку пустых пивных банок и моей опустевшей бутылке «джека».

Значит, оставалась только спальня.

Повернув налево, я направилась к открытой двери в нескольких метрах от меня и замерла на месте, когда увидела перед собой свой худший кошмар, реализованный черным по белому. Черные волосы – его лохматые, ее длинные и прямые, обрамляющие сливочно-белую кожу. Мое черное одеяло, небрежно прикрывающее их спящие тела. Белые стены нашей квартиры, светящиеся в лучах утреннего солнца. И его драные черные джинсы кучей на полу перед дверью.

Вид Девы-Гота в моей постели с моим бойфрендом ударил меня так сильно и так внезапно, что мне показалось, что меня ударили физически. Болело все. Везде. Шок врезал мне прямо под дых. Отвержение наотмашь ударило в голову. Предательство, как и положено, вонзилось в спину. Но только после того, как я увидела, что Ганс исподтишка смотрит на меня из-под своих длинных черных ресниц, притворяясь спящим, ярость вспорола мне грудь и хирургически удалила из моего сердца все его следы.

Рванув к кровати, я одним движением схватила одеяло и простыни и со всей силы врезала ими по голым бедрам Виктории, с криком: «Убирайся из моей постели!»

Ее карие глаза распахнулись, и я ударила ее снова. Шлеп! Моя рука оставила на ее белой коже заметный красный след.

Она в панике села, изо всех сил пытаясь уклониться, спросонок и с похмелья явно плохо соображая, что происходит.

– Я сказала, убирайся из моей постели! – взревела я и как следует врезала ей в последний раз, превращая ее белую ногу в мясной фарш. Но тут на моих руках сомкнулись сильные руки Ганса.

Он буквально выволок меня, визжащую и пинающуюся, из спальни, по пути заперев замок на двери. Я оказалась заперта за пределами собственной спальни. А Дева-Гот – внутри.

Не помню, сказал ли он мне что-нибудь. Если да, я все равно не услышала ни одного слова. Я помню только, что матерно визжала и швыряла ему прямо в голову все, до чего могла дотянуться. Тяжелую хрустальную пепельницу. Пульт от телевизора. Подсвечник. Другой подсвечник, побольше. Рамку с нашей фотографией возле шины грузовика. Его учебники. Пустую бутылку из-под моего виски. Мое кольцо. Я полностью разгромила квартиру, которую столько времени убирала, а Ганс только стоял на страже возле двери в спальню, рукой отбиваясь от летящих в него предметов.

Когда все было брошено, все стеклянное перебито и весь вред нанесен, я рухнула на диван, прижала к груди подушку и разревелась.

Каким-то образом сквозь пульсирующие у меня в ушах кровь и ярость ко мне в голову начали понемногу пробиваться слова. Одни и те же. Снова и снова.

– Ничего не было. Ничего не было. Ничего не было. Я тебе клянусь, Биби. Ничего не было.

«Он не назвал меня деткой. Интересно, теперь он так зовет ее?»

– Эй, ну, пожалуйста, погляди на меня? Пожалуйста?

Я глянула краешком глаза поверх подушки, которую обнимала. Ганс сидел рядом со мной на диване и смотрел мне прямо в глаза. Он не брился несколько дней. Его глаза были красными и опухшими. И он вонял, как дно пивного бочонка. Но исходящие от него эмоции были чистыми, печальными и искренними.

– Ничего. Не было.

– И ты думаешь, я этому поверю? – я указала на дверь в спальню. – Да вы все время болтали по телефону у меня за спиной. Почему бы и не потрахаться, пока меня нету, а?

Ганс продолжал говорить тихим, ровным голосом, как будто вел переговоры со сбежавшим из сумасшедшего дома пациентом.

– Мы с Викторией дружим еще со школы. Она пару недель назад рассталась со Стивеном, и ей надо было с кем-то поговорить.

– Да уж, конечно, – фыркнула я, отворачиваясь от него.

Он такой наивный. Деве-Готу надо было с кем-то поговорить, и она названивала ему каждый день два месяца подряд, вместо того чтобы позвонить Джульет или мне? Да ладно. Ей нужен был его член, но Ганс всегда видел в людях только хорошее.

Особенно в расстроенных симпатичных девушках.

– Биби, погляди на меня.

– Не смей меня так называть!

– Ты сказала, чтобы я не звал тебя деткой. А теперь я не могу называть тебя даже Биби? Так как же мне, на хер, тебя называть?

– Лучше вызови такси для той сраной шлюхи, которая заперта в моей спальне! – последние слова я проорала в сторону запертой двери у него за спиной, приставив руку ко рту.

– Биби…

Я злобно взглянула на него, и он приподнял руки.

– Ничего не было. Я клянусь тебе. Я пошел в бар, где работает мой приятель, и там набрался. Я позвонил Виктории, чтобы выплакаться в дружеское плечо, и она тоже решила приехать. И мы оба выпили слишком до хрена, так что я велел ей валить сюда и пообещал, что утром пригоню ее машину.

– И ты думаешь, я поверю, что девка, которая месяцами звонит тебе тайком, надралась с тобой, приперлась к тебе домой и не пыталась трахнуть тебя в моей постели? – последние слова я снова проорала в сторону спальни.

– Погляди на меня. Я же еще одетый.

Это была правда. На нем были трусы, майка и даже носки. Все, кроме джинсов, которые я видела на полу. А Ганс никогда не спал в одежде.

– Я дал Виктории майку и шорты вместо пижамы, и мы отрубились.

И тогда дверь спальни приоткрылась, и через щелку выглянула пара глаз, как у енота.

– Это правда, – просипела Дева-Гот. Ее голос звучал так, будто кто-то водил наждаком по стеклу.

Она приоткрыла дверь чуть пошире, и я увидела, что она и вправду была в старой майке и шортах Ганса. Ее накрашенные глаза жутко размазались, и она была еще бледнее обычного, а на бедре у нее спереди и сбоку вспухали лилово-красные полосы.

Похоже, у нее утро выдалось еще похуже, чем у меня.

Хорошо.

Дева-Гот робко выбралась из своей тюрьмы, сделала шаг, потом другой, потом еще – пока не подошла прямо ко мне. Присев, чтобы наши глаза были на одном уровне, Виктория взяла мою руку, поцеловала костяшки пальцев и заплакала. Я уж не знаю, было ли это от раскаяния в том, что она пыталась украсть моего бойфренда, или из сострадания к моей боли, или она оплакивала нашу дружбу, которую непоправимо разрушила, но я сама отчаянно нуждалась в утешении, и я приняла его.

Соскользнув с дивана, я села на пол рядом с Викторией, позволила ей обнять меня, и мы заплакали вместе.

Когда мы отплакались, я закурила и заметила, что Ганс расхаживает туда-сюда вдоль дивана, грызя ноготь на большом пальце. Он казался несчастным, потерянным и абсолютно бесполезным.

– Почему бы тебе не отвезти ее домой? Мне надо собираться, – сказала я.

Ганс взглянул на меня, нахмурив брови.

– В смысле, собираться? Что ты хочешь взять?

– Ну, свое барахло. Я уезжаю. И отказываюсь от аренды, так что можешь делать с этой квартирой, что хочешь. Мне насрать.

– Ты уверена, что тебе не нужна помощь? – по его тону, которым он произнес слово «помощь», я поняла, что он имел в виду «присмотр». Глаза Ганса обежали комнату, перебирая, что в ней принадлежало ему.

– Я уверена, что хочу, чтобы ты убрался отсюда на хер, – отрезала я.

Как только Ганс с Викторией отвалили, я взяла телефон, позвонила Джейсону и сказала, что мне надо одолжить его большую машину.

Единственное, о чем я жалею, так это о том, что не увидела лицо Ганса, когда он вернулся домой и обнаружил, что у него больше нет простыней, подушек, ламп и лампочек, занавески в душе, шампуня, зубной пасты, туалетной бумаги, кастрюль, сковородок, тарелок, вилок и ложек, еды и пульта от телевизора.

Сукин сын.

44

Я с застрявшим где-то в глотке сердцем въехала на стоянку позади тату-салона «Терминус». Жуткого грузовика Рыцаря было не видно, но на его месте стоял сияющий хромом мотоцикл-чоппер. Было очень странно представить себе, что Рыцарь теперь ездит на чем-то таком маленьком вместо такого большого. Интересно, подумала я, что еще изменилось с нашей последней встречи?

С той жуткой ночи прошло уже больше года. Я больше года старалась оберегать себя. Я не отвечала на его звонки, сменила работу и даже переехала. Я сумела избавиться от абьюзера, но одно тяжелое расставание – и вот она я, снова принесла ему себя на серебряном блюде.

«Может, он стал другим?» – думала я, обходя здание вокруг.

«Пожалуйста, вернись в машину», – умоляло все мое нутро.

«Может, в этот раз он не будет меня мучить?»

«Уходи. Сейчас же. Пока еще не поздно».

«Интересно, какое тату он мне нарисовал?»

«Интересно, сколько осталось до того, как ты зальешься кровью и слезами?»

«А что, если картинка мне не понравится?»

«А это неважно, потому что ты все равно сдохнешь».

«Господи. Я что, вспотела? Почему я вспотела? Это же чертов декабрь».

«Потому что тебя сейчас убьют, тупая сука! Быстро убирайся отсюда!»

Я остановилась перед потрескавшимися ступеньками, ведущими к парадной двери. Тату-салон «Терминус» находился в старом кирпичном здании в Литтл Файв Пойнтс – забавном квартальчике художников в Восточной Атланте, прибежище всевозможных странностей и чудес. И грязи. И опасностей. Там тусовались все панки, готы, хиппи, металлисты, скейтеры, рокеры и скинхеды. Там я проводила раньше все ночи с пятницы на субботу, свернувшись в объятиях Рыцаря на диване в комнате отдыха «Терминуса». Там мне приходилось не однажды опасаться за собственную жизнь. Там Рыцарь познакомил меня со своими демонами.

Но я все же вернулась туда.

Контраст темноты снаружи с ярким светом внутри был таким, что я могла увидеть через окно все, что происходило в салоне. И первым, кого я увидела, был Рыцарь.

Он сидел на вертящемся стуле лицом к окну и работал над лодыжкой какого-то скейтера, лежавшего в его кресле. Он выглядел совсем другим. Он отрастил свои белые волосы и зачесал их назад. Мне так нравилось трогать его мягкую стрижку под ноль. А теперь волосы казались такими жирными, что я бы не стала их касаться. На нем была одежда байкеров – мотоциклетные ботинки, черные джинсы, черная майка «Харли-Дэвидсон» и красная бандана на голове – вместо его обычных бойцовских ботинок и камуфляжа. Его кожа была обветренной, он выглядел старше своих лет, и обе его руки были полностью покрыты татуировками.

Пока он не взглянул в окно и не прищурился на меня своими прозрачно-голубыми глазами, я даже не была уверена, что это он. Но тут я едва не отпрыгнула в страхе, пока не сообразила, что он не может меня увидеть.

Рыцарь щурился на собственное отражение.

Я взглянула за него, на пустое место, где раньше стояло его старое кресло. То, в котором он делал мне пирсинг. То, которое он в психотическом приступе выдрал из пола и разодрал на кусочки своим ножом-бабочкой. Я глянула в коридор, ведущий к пожарной лестнице, с которой он меня однажды спустил. Лестница выходила в проход, где произошло слишком много пьяных злобных драк, чтобы помнить их все.

Прошло уже больше года с тех пор, как меня унижали, толкали, хватали, душили, прижимали к стене и принуждали к сексу. Меня больше года называли деткой, а не Панком. Меня касались с нежностью, а не с яростью. Никто не повышал на меня голос. И никто в ярости не поднимал на меня руку.

И никто больше никогда не будет этого делать.

Ганс не был ошибкой; он был волшебником. Он сделал то, чего я никогда бы не сделала для себя сама. Он показал мне, чего я стою. И однажды, когда я буду меньше сердиться, я скажу ему за это спасибо.

Я в последний раз взглянула на Рыцаря, стараясь запомнить его черты. Острый нос и скулы. Почти бесцветные ресницы и всегда насупленные брови. Толстые, покрытые шрамами руки, такие талантливые, но склонные к насилию. И россыпь светло-коричневых веснушек, напомнивших мне, как быстро ему пришлось повзрослеть.

Единственная наша с ним фотография все еще стояла в рамке на его полке с инструментами.

Но девочка на ней? Ее давно уже не было.

Эпилог

Январь 2001, воскресенье Суперкубка

Спойлер: «Фальконы» не вышли в финал Супер-Кубка. Даже близко не подошли.

Джейсон списывал этот хреновый сезон на то, что я пропустила последние четыре игры. Думаю, он даже в это верил. Он всерьез злился, что меня не было на месте. Я пыталась объяснить, что хотела прийти, но от самой мысли о том, чтобы проехать мимо своей бывшей квартиры да еще, может, увидеть там машину Ганса, я буквально заболевала, но Джейсон был слишком пьяным, чтобы вникать. Как всегда.

Вместо этого я проводила выходные с Джульет и Ромео, которых совсем забросила, и переоформляла свое жалкое подобие спальни. Первым делом я передвинула чертову кровать обратно к правильной стенке. А еще, поскольку я вернулась домой с гораздо большим количеством барахла, чем уезжала, найти место для всех ламп, картин, подсвечников, кастрюль и сковородок стало целой проблемой.

В конце концов я развесила кастрюли и сковородки на крючках по стенам вокруг кровати, как делают в навороченных кухнях. Мама сказала, что это как бельмо на глазу, но сама я улыбалась всякий раз, когда смотрела на них. Они напоминали мне о том, что я наконец стала такой отвязной, какой всегда хотела. Я перестала быть жертвой, как с Рыцарем, и чьей-то игрушкой, как с Харли. С Гансом я прошла через рай и ад и вышла с другой стороны с полным мешком сатанинских домашних приблуд, которые стали моими трофеями.

Но даже так мне потребовался целый месяц на то, чтобы прийти в себя. Учеба и работа после праздников снова стали рутиной. Спальня снова стала напоминать место, куда мне хотелось возвращаться. Но больше всего меня взбодрил ночной телефонный звонок от Ганса за несколько дней до Суперкубка.

Это была его первая попытка пообщаться со мной с тех пор, как я уехала, и он казался совершенно убитым. Он та-а-ак сожалел. Расставание было величайшей ошибкой в его жизни. Он хотел, чтобы я вернулась. С тех пор как я ушла, все пошло к чертям. Его поймали пьяным за рулем и, похоже, на целый год лишат прав. Студия звукозаписи отказалась от «Фантомной Конечности» из-за низких продаж дебютного альбома. И в довершение ко всему его выселили из Деревни Холостяков за неуплату аренды. Я спросила, живет ли он теперь в своем БМВ, надеясь, что он скажет «да», но, к сожалению, он вернулся в замок на озере.

К концу нашего разговора последние следы горечи, за которые я цеплялась, растаяли и улетели, как перышко на ветру. Я с улыбкой на лице позвонила Джейсону и сказала, что приду смотреть Суперкубок.

В квартире было больше народу, чем обычно, но Джейсон, даже в своем нетрезвом состоянии, увидев меня, бросил все, чтобы убедиться, что у меня есть пиво и место на диване.

Я решила, что мне надо почаще исчезать на месяц.

Я приготовилась целый вечер пялиться в телевизор, притворяясь, что понимаю, что за херня там происходит, когда обратила внимание на что-то происходящее возле двери.

Нет, не на что-то.

На кого-то.

Новый гость Джейсона был высоким, стройным и с ног до головы в черном. Скинув черное пальто, он небрежно повесил его на стул у входа. Под пальто была черная рубашка с закатанными рукавами, открывающими накачанные бицепсы и предплечья. Рубашка была заправлена в идеально сидящие брюки. Проходя через гостиную, он распустил узел стильного, узкого черного галстука. Над шеей была линия челюсти, сделавшая бы честь Капитану Америка, высокие скулы и коротко стриженные светло-каштановые волосы, точно как у Марка Мак-Грата.

Он выглядел как плохой парень с хорошей работой и великолепным телом, и я совершенно точно была заинтересована.

Проглотив слюну, я решила, когда он пойдет обратно, или упасть к его ногам, симулируя обморок, или притвориться, что подавилась, чтобы он сделал мне искусственное дыхание. Но в любом случае все это должно было кончиться тем, чтобы он спас мне жизнь, и это связало бы нас прочной, неразрывной нитью.

Я уже собиралась кинуться на выполнение своих планов, когда услышала где-то в кухне крик Аллена: «Кен!»

Интересно, подумала я, чего он зовет Пижаму, если тот еще даже не пришел, но, когда Аллен появился с распростертыми руками и обхватил копию Марка Мак-Грата, я поняла, что ошиблась.

Кен был тут.

И Кен был дико крут.

Это как Супермен дурил всех вокруг, притворяясь тихеньким репортером, всего лишь надев костюм и очки. Я не могла понять, как Кену удалось убедить меня, что он совсем не мой тип, всего лишь надев спортивные штаны и пару кроссовок. Я что, правда такая дура? Он был умным, красивым и забавным – в таком сухом, саркастичном ключе, – а я полностью списала его со счетов, как какого-то прилизанного придурка.

Внезапно я растерялась, что делать и как себя вести. Кен был моим приятелем, так что я должна была хотя бы сказать: «Как дела?», но я просто не могла. Я так и сидела, прячась на ровном месте, в ожидании каких-то проявлений Кенства. Я видела, как он с ловкостью ниндзя выдрался из объятий Аллена. «Да, это Кен». Как пошел и взял из холодильника витаминный напиток. «Супер Кен». И как улыбнулся, наконец заметив меня из-за кухонной стойки.

Этот сукин сын, словно сошедший со страниц GQ, в черной рубашке, черном галстуке, с шикарной стрижкой и бирюзовыми глазами улыбался… мне. Кажется, я наклонилась вперед и замерла, вздыхая с сердечками в глазах, прежде чем опомнилась и поняла, что должна улыбнуться в ответ.

На диване не было места для него, поэтому я встала. Я собиралась подойти к нему и сказать «привет», но в последний момент струхнула и, свернув направо, вышла покурить на балкон. Я даже пальто свое не захватила. Как полная идиотка.

Снаружи все было совсем по-другому. Готовясь к вечеринке, Джейсон натянул на балконе несколько рядов белых праздничных гирлянд и установил динамики от своего стерео. Внутри было шумно, ярко, тепло и бардачно, а тут, снаружи, темно, холодно, тихо и мелодично. Так что я села на мягкий балконный диванчик, закурила и стала изо всех сил наслаждаться моментом, медленно умирая от переохлаждения.

Но надолго всего этого не хватило. Услышав первые три ноты очередной песни, я была готова кинуться с этого балкона. Как будто было мало того, что я сидела тут, замерзая насмерть, Вселенная решила, что, раз уж я тут, будет страшно забавно заставить меня послушать «Падающую звезду» от «Фантомной Конечности». Со времени нашего расставания мне удавалось полностью избегать этой песни, но она наконец меня настигла.

Вздохнув, я покорилась судьбе. Слушая эти слова – действительно слушая их, – я поняла, что и в самом деле слушаю эту песню как будто в первый раз. Она не вызывала во мне тоски. Вообще-то я начала хихикать. А потом рассмеялась. А потом зажала руками рот, чтобы заткнуться и дослушать до конца.

«Падающая звезда» вовсе не была эпической сагой о предопределенной судьбе и истинной любви, как я почему-то думала о ней раньше. Это была песня про расставание. Про девушку, которая была достойна большего, чем ее возлюбленный. Он пытался удержать ее, но в конце концов она вырвалась и засияла, став тем, чем всегда должна была быть, и бросив его в пыли.

Видел я, как сквозь небо они летят,

Эти звезды, сверкая, бросая ночь,

Знаю я, как сияют они и горят,

Потому что одна не исчезла прочь,

Оказавшись рядом с моим плечом,

На постели моей.

Я знаю, ее нельзя удержать,

До нее – световые года.

Я знаю, ее нельзя удержать,

Теперь лишь молюсь я всегда.

Не гасни, звезда ты моя, лети,

Гори, дорогая, сияй,

Только меня, меня ты люби,

Только не забывай…

Поводок надел я своей звезде

И к кровати накрепко привязал.

И хотя могла она путы прожечь,

Ей по сердцу на шее был ремешок,

Так бы я сказал…

Я знаю, ее нельзя удержать,

До нее – световые года.

Я знаю, ее нельзя удержать,

Теперь лишь молюсь я всегда.

Не гасни, звезда ты моя, лети,

Гори, дорогая, сияй,

Только меня, меня ты люби,

Только не забывай…

Я ошибся. Звезду нельзя удержать.

Она, смеясь, улетела в ночь.

Я не знал, что так будет, пока она

Не исчезла прочь.

Ведь она была

Не простая звезда, что летит с небес,

А сверхновой она была для меня…

Я знаю, ее нельзя удержать,

До нее – световые года.

Я знаю, ее нельзя удержать,

Теперь лишь молюсь я всегда.

Не гасни, звезда ты моя, лети,

Гори, дорогая, сияй,

Только меня, меня ты люби,

Только не забывай…

– Тебе это нравится?

Я подскочила, все еще зажимая руками рот, и увидела, как Марк Мак-Кен закрывает за собой балконную дверь. На нем было пальто, а в руках он держал мою куртку. Даже не знаю, кому я обрадовалась больше – Кену или своей куртке.

Вручая мне мою блестящую бордовую летную куртку, Кен сказал:

– Довольно ветрено, тебе не кажется?

Закутываясь в куртку, как в одеяло, я хрипло рассмеялась.

– Ветрено до жопы!

Я подвинулась, освобождая Кену место на диванчике, но он, как всегда, отошел в дальний конец балкона.

Всегда на расстоянии.

– А какая у тебя любимая группа? – спросила я, затягиваясь сигаретой, словно не рисковала отморозить себе в процессе кончики пальцев.

– «Sublime», – без малейшего промедления ответил Кен.

– «Sublime»? Да ладно, – хрюкнула я.

– А что не так с «Sublime»?

«Черт. Так он не шутит».

– Нет-нет, ничего, – сдала я назад. – Отличная группа.

– Так в чем дело-то? – Кен поднял бровь и оперся о балконные перила, явно наслаждаясь видом моих корчей.

А мне нравилось смотреть, как он смотрит на мои корчи.

– Хм, ну, фактически они поют только про то, как чуваки под сорок пьют и курят траву.

– И еще про детскую проституцию, – добил меня Кен.

– Ну да, – хихикнула я. – Как я могла об этом забыть? Это же в «Не том Пути».

– Это практически величайшая песня на свете.

– Эй, – сказала я, снова отвлекаясь его прикид. – Мне нравится, как ты одет. Чего это ты такой нарядный?

«Господи, надеюсь, это звучит не так идиотски, как произносится».

– Я был на работе. Обычно по воскресеньям я выходной, но куча идиотов сегодня отпросилась из-за Суперкубка, так что мне пришлось пойти на работу.

– Вот они, трудности начальства, да?

– Ага, особенно если все твои работники чертовы подростки, – ухмыльнулся Кен. – Ничего личного.

– Эй! – рассмеявшись, я швырнула в него диванной подушкой.

Прицелилась я кошмарно, но Кен изловчился и поймал ее, прежде чем она улетела через перила. Движение было совершенно естественным; казалось, он мог бы сделать это во сне. Улыбнувшись, он сделал вид, что собирается стукнуть меня подушкой, а потом осторожно сунул ее мне на колени. Заверещав, я закрыла голову локтями.

Смутившись, я опустила руки и поглядела Кену в глаза. Он казался страшно довольным собой. Мы помолчали, и тут зазвучала песня «Широко раскрыв объятья».

– Господи. Кстати, о сопливых рок-звездах, – вскочив, я вышвырнула окурок на парковку под нами. – Пошли, – сказала я, хватая Кена за лацкан пальто и таща за собой в квартиру. Это было самое большое приближение к прикосновению, которое, кажется, он мог мне позволить. – Я не могу слушать это дерьмо.

Кен охотно последовал за мной. Я сделала себе заметку на память:

«Не любит обниматься. Но не возражает, чтобы его таскали, как собаку на поводке. Интересно».

Увидев, как мы входим, Джейсон кинулся к нам, как будто что-то случилось.

– Кен! Кен! – он замер перед нами, пыхтя и сопя. – Братан, как твоя фамилия?

Это был довольно странный вопрос – вот так, ни с того ни с сего, но я сама умирала от желания узнать ответ. Время словно замерло, пьянка затихла вдали, весь шум вокруг нас заглох, а все клеточки моего тела напряглись и прислушались. Я слушала так, словно Кен должен был сообщить нам выигрышный номер лотереи. Как будто ему удалось создать рецепт пива без калорий. Как будто то, что сейчас слетит с его губ, неважно, как ужасно и непроизносимо это ни прозвучало бы, в один прекрасный день станет и моей фамилией.

– Истон, – сказал он.

«Истон, – подумала я. – Мне нравится».

Конец

Благодарности

За каждым успешным творцом вы найдете любящего, посвятившего ему себя благотворителя. Моего зовут Кеннет Истон. Благодаря ему вы читаете эти истории. Это он сажает нашего сына каждое утро в школьный автобус, потому что я обычно работаю по ночам. Это он готовит мне завтрак, заботится об обеде, платит по счетам, складывает белье из стирки, управляет моими деловыми расходами и массирует мне шею и плечи, когда они болят – неохотно, и только если я очень прошу, – а также имеет дело со всем прочим, что неизбежно происходит, если ты женат на творческом типе. И он даже не жалуется на все это. Он – чертов ветер в моих крыльях, и я жду не дождусь, чтобы рассказать вам историю нашей любви. Все четыре страницы.

Моя мама – еще один мой бессменный помощник. Она всегда рядом, нужно ли посидеть с моими детьми или спрятать меня от полиции. Я могу сказать ей, что завтра уезжаю в Южную Африку разводить козлиную ферму, и она в тот же день повесит на своем доме вывеску «ПРОДАЕТСЯ» со словами: «Ну, если ты едешь в Южную Африку, то я, наверное, тоже. Какая там погода? Не надо ли мне купить новый плащ? А козлы злые? Это же они плюются, верно? Нет, погоди. Это ламы. Черт. Теперь, кажется, надо говорить ййямы. Они там так это произносят, да?» Не передать, как я люблю эту женщину.

Мне хочется поблагодарить всю семью Кена за то, что они, зная, чем я занимаюсь, смотрят в другую сторону и беззаветно соглашаются посидеть с детьми, чтобы мы с Кеном могли летать по делам по всему миру. Вам запрещается читать мои книги и даже делать вид, что вы вообще о них знаете, но вы все равно продолжаете поддерживать меня, и за это я бесконечно вам благодарна.

Ларри Робинс, мой гениальный менеджер – спасибо, что ты управляешь моей работой, что свозил меня на мою первую голливудскую премьеру и что ты, когда надо, становишься мне суррогатным отцом. Я так ценю нашу дружбу.

Мои редакторы, Трейси Финли, Джована Ширли и Элли МакЛав – я могу спокойно спать по ночам, зная, что мой труд в ваших опытных руках. Я вручаю вам свое сердце обернутым в газету, а вы все вместе превращаете его в роман. Вы волшебники. Спасибо вам от всего сердца.

Мой агент, Сара Хершман – благодаря вам «44 главы о 4 мужчинах» скоро будет издана на иврите, и все мои книги выйдут на итальянском! С вашей помощью мои мечты сбываются. Я так ценю все, что вы делаете!

Алиса Гомес из InkSlinger – вы берете на себя столько стресса при выпуске пресс-релизов, что просто не знаю, как бы я справилась с этим сама. Спасибо за то, что вы такая понимающая, доступная, организованная и воспринимаете все с энтузиазмом. Я не могла бы мечтать о большем. Спасибо.

Мои бета-ридеры и корректоры (Эйприл С, Сара Сноу, Сэмми Линн, Джейми Шо) – девки, вы мое всё. Я сяду в тюрьму за любую из вас. Но, конечно, так, на сутки, не всерьез. Типа, я пойду за вас под арест, а вы выкупите меня под залог и заплатите моему адвокату. Но я сделаю для вас все. В любой день. Спасибо, что помогли сделать эту книжку из хорошей отличной. Я вас люблю!

Все мои друзья-писатели – в мире, который учит нас соперничать, соперничать, соперничать, вы, дамы, предпочли сотрудничество. Вы делились со мной временем, советом, поддержкой, ресурсами и зачастую платформой, чтобы помочь мне преуспеть на перенасыщенном рынке, где это удается немногим. Спасибо, что позволили этому пухлогубому младенцу с розовыми волосами присесть рядом с вами. Я вас люблю!

Группа моих читателей, TeamBB – дамы, ваши поддержка и энтузиазм буквально вызывают у меня слезы, причем чаще, чем я могу рассчитывать на вашу поддержку и помощь – и не только мне, но и друг другу. Я валяюсь в ваших коллективных ногах. Вы смешите меня. Вы размножаете мои объявления. Делаете плакаты. КУЧУ плакатов. Я иногда краснею от ваших картинок, а вы держите меня на плаву. Спасибо вам за все. Если кому-то из вас понадобится почка, я с вами.

И, Ганс, если ты читаешь это, то я хочу заранее поблагодарить тебя за то, что ты не подал на меня в суд. Когда люди спрашивают, не боюсь ли я, что мои бывшие узнают о моих книгах, я всегда отвечаю, что беспокоюсь только из-за тебя. «Ганс такой милый, – говорю я. – Он буквально самый милый на свете. Ему все равно. Он просто будет гордиться тем, что я написала книжку». Пожалуйста, не делай из меня врушку.

Content

Биби Истон
Рок-звезда

Предисловие

Часть I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть II

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Часть III

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Часть IV

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Эпилог

Благодарности