Рейчел Каск

Kudos

Rachel Cusk

Kudos

Faber & Faber

Перевод: Анастасия Басова

Copyright © 2018, Rachel Cusk

All rights reserved

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2022

Она встала и ушла.

Может, ей не стоило? Не стоило что?

Вставать и уходить.

Нет, я думаю, стоило,

Потому что становилось темнее.

Становилось что? Темнее. Да, но,

Когда она ушла,

Было еще достаточно

Светло, чтобы видеть путь.

И это был последний раз, когда она могла…

Могла? …встать и уйти.

Это был последний раз, самый последний раз,

После она бы уже не смогла

Встать и уйти.

Стиви Смит. Она встала и ушла

Мужчина рядом со мной в самолете был таким высоким, что не помещался в кресле. Его локти выступали за пределы подлокотников, а колени упирались в переднее сиденье, из-за чего человек, сидящий там, раздраженно оборачивался всякий раз, когда мужчина двигался. Он изогнулся, пытаясь закинуть ногу на ногу, и случайно задел человека, сидящего справа.

– Извините, – сказал он.

Несколько минут он сидел неподвижно, глубоко вдыхая и выдыхая через нос и сжав на коленях руки, но вскоре ему стало неудобно, и он снова попытался выпрямить ноги, так что весь передний ряд кресел двинулся туда-сюда. В конце концов я спросила, не хочет ли он поменяться местами, так как я сидела у прохода. Он согласился с таким рвением, будто я предложила ему коммерчески выгодную сделку.

– Обычно я путешествую бизнес-классом, – пояснил он, пока мы менялись местами. – В нем больше пространства для ног.

Он вытянул ноги в проход и с облегчением уронил голову на спинку кресла.

– Большое спасибо, – сказал он.

Самолет медленно покатился по взлетной полосе. Мой сосед удовлетворенно вздохнул и, кажется, почти сразу заснул. В проходе возникла стюардесса и остановилась у его ног.

– Сэр? – сказала она. – Сэр?

Проснувшись, он дернулся и неуклюже убрал ноги в узкое пространство перед собой, чтобы она могла пройти. Самолет остановился на несколько минут, затем резко двинулся вперед и снова остановился. Из иллюминатора была видна очередь из других самолетов, ожидающих взлета. Мужчина начал клевать носом, и вскоре его ноги опять оказались в проходе. Стюардесса вернулась.

– Сэр, – сказала она. – Во время взлета проход должен оставаться свободным.

Он подобрал ноги.

– Извините, – сказал он.

Она ушла, и через некоторое время он снова стал засыпать. За окном над плоским серым ландшафтом лежал туман, так что земля сливалась с пасмурным небом едва различимыми горизонтальными полосами, напоминая море. В переднем ряду разговаривали мужчина и женщина. Так грустно, сказала женщина, и мужчина вздохнул в ответ. Это действительно очень грустно, повторила она. В проходе, застеленном ковролином, послышались приближающиеся шаги, и у кресла вновь появилась стюардесса. Она положила руку на плечо моего соседа и потрясла его.

– Боюсь, мне придется попросить вас убрать ноги с прохода, – сказала она.

– Извините, – сказал мужчина. – Похоже, я всё время засыпаю.

– Мне придется всё-таки попросить вас не засыпать.

– Я совсем не спал прошлой ночью, – сказал он.

– Боюсь, это не моя проблема, – сказала она. – Загораживая проход, вы подвергаете опасности других пассажиров.

Он потер лицо и сменил позу. Вытащил телефон, проверил его и положил обратно в карман. Она ждала, наблюдая за ним. В конце концов, будто удовлетворившись тем, что он действительно ей подчинился, она ушла. Он покачал головой и пожал плечами, будто выражая непонимание перед невидимой аудиторией. Ему было за сорок, лицо его было одновременно красивым и заурядным, а высокую фигуру облачал чистый, выглаженный, ничем не примечательный выходной костюм делового человека. На его запястье были тяжелые серебряные часы, а на ногах блестящие и, похоже, новые кожаные ботинки; его образ внушал безликую и условную мужественность, как солдатская форма. К этому времени самолет продвинулся в очереди и медленно поворачивал по широкой дуге в сторону взлетной полосы. Туман сменился дождем, и капли стекали по стеклу иллюминатора. Мужчина устало посмотрел на блестящую взлетную полосу. Грохот двигателей нарастал, самолет наконец устремился вперед и затем, трясясь и дребезжа, стал подниматься через слои толстых ватных облаков. Еще какое-то время в разрывах серой пелены под нами виднелась унылая зеленая сеть полей с похожими на кубики домами и островками деревьев, пока облака полностью не скрыли их. Мужчина еще раз глубоко вздохнул, и через несколько минут его голова склонилась к груди: он снова задремал. В салоне загорелись лампы и раздался звуковой сигнал. Вскоре у нашего ряда появилась стюардесса и встала там, где спящий мужчина снова вытянул ноги в проход.

– Сэр? – сказала она. – Извините?

Он поднял голову и недоуменно осмотрелся. Увидев стюардессу, стоящую перед ним с тележкой, он медленно, c усилием убрал ноги, чтобы она могла пройти. Она смотрела на него, поджав губы, ее брови поднялись дугой.

– Спасибо, – сказала она, почти не скрывая сарказм.

– Это не моя вина, – сказал он ей.

Она бросила на него взгляд из-под густо накрашенных ресниц. Взгляд был холодным.

– Я просто пытаюсь выполнять свою работу, – сказала она.

– Я понимаю, – ответил он. – Но это не моя вина, что кресла расположены слишком близко.

Последовала пауза, во время которой они смотрели друг на друга.

– С этим вопросом вам нужно обратиться в авиакомпанию, – сказала она.

– Я обращаюсь к вам, – сказал он.

Она скрестила руки и подняла подбородок.

– Обычно я путешествую бизнес-классом, – сказал он, – так что это не проблема.

– На этом рейсе не предусмотрен бизнес-класс, – сказала она, – но есть много других авиаперевозчиков.

– Так что, вы предлагаете мне лететь другим рейсом? – спросил он.

– Да, – сказала она.

– Превосходно, – сказал он. – Огромное спасибо!

Он раздраженно рассмеялся ей вслед. Некоторое время он продолжал смущенно улыбаться, как человек, который по ошибке вышел на сцену, а потом, очевидно, чтобы скрыть неловкость, повернулся ко мне и спросил, зачем я лечу в Европу.

Я сказала, что я писательница и еду выступать на литературном фестивале.

На его лице тотчас появилась вежливая заинтересованность.

– Моя жена много читает, – сказал он. – Она даже состоит в каком-то книжном клубе.

Мы оба замолчали.

– Что именно вы пишете? – спросил он немного погодя.

Я сказала, что это трудно объяснить, и он кивнул головой. Он стал барабанить пальцами по бедрам, а ботинками неритмично постукивать по ковровому покрытию. Затем он потряс головой и энергично потер пальцами виски.

– Если я перестану говорить, – сказал он наконец, – я снова засну.

Он сказал это прагматично, будто привык решать проблемы за счет личных чувств, но, когда я повернулась к нему, к моему удивлению, оказалось, что он смотрит на меня умоляюще. Его глаза с желтоватыми белками были воспалены, а аккуратно подстриженные волосы стояли торчком в тех местах, где он тер голову.

– В салоне при взлете явно понижают уровень кислорода, чтобы вогнать людей в сонное состояние, – сказал он, – так что пусть не жалуются, когда это срабатывает. У меня есть друг-пилот, – добавил он. – Это он мне рассказал.

Странность в том, продолжил мужчина, что, несмотря на свою профессию, этот друг – фанатичный защитник окружающей среды. Он водит маленький электромобиль и живет в доме на солнечных батареях и с ветряными мельницами.

– Когда он приходит к нам в гости на ужин, – сказал он, – его всегда можно найти у мусорных контейнеров, где он сортирует упаковки и бутылки, пока все остальные веселятся за столом. Его представление об отпуске, – сказал он, – это забраться со всем своим снаряжением в горы где-нибудь в Уэльсе и сидеть там в палатке под дождем две недели, разговаривая с овцами.

И тем не менее этот же самый человек регулярно надевает форму, забирается в кабину пятидесятитонной машины, изрыгающей дым, и с пьяными туристами на борту летит на Канарские острова. Сложно придумать маршрут хуже, и всё-таки его друг летает по нему много лет. Он работает на бюджетную авиакомпанию, которая безжалостно экономит на всём, а пассажиры, похоже, ведут себя как животные в зоопарке. Он забирает их бледными, а обратно привозит загорелыми, и, несмотря на то, что зарабатывает меньше всех в кругу их друзей, часть денег он отдает на благотворительность.

– Просто мой друг, – сказал он растерянно, – действительно хороший парень. Я знаю его много лет, и, похоже, чем хуже все вокруг, тем лучше он становится. Однажды он сказал мне, – продолжил он, – что в кабине у них есть экран, на котором видно, что происходит в салоне. Он сказал, что сначала просто не мог на него смотреть, потому что слишком тягостно было наблюдать за тем, как ведут себя эти люди. Но через какое-то время он стал чуть ли не одержим этим экраном. Он смотрел в него сотни часов. Он говорил, это чем-то похоже на медитацию. – И всё равно, – сказал он, – я бы не смог работать в этой сфере. Первое, что я сделал, когда ушел в отставку, – разрезал карту постоянного клиента авиакомпании. Я поклялся, что никогда больше никуда не полечу.

Я сказала, что он выглядит слишком молодо, чтобы быть в отставке.

– На моем рабочем столе была таблица под названием «Свобода», – сказал он, криво ухмыльнувшись. – По сути, она состояла из столбцов цифр, которые в итоге должны были сложиться в определенную сумму, и я дал себе обещание, что, когда это произойдет, я смогу уйти.

Он был директором международной управляющей компании, сказал он, и работа предполагала постоянные разъезды. К примеру, за две недели он мог побывать в Азии, Северной Америке и Австралии, и в этом не было ничего необычного. Однажды он полетел в Южную Африку ради одной встречи и сел в обратный самолет, как только встреча закончилась. Несколько раз они с женой выбирали точку на карте между теми городами, в которых находились, чтобы провести отпуск вместе. Однажды, когда из-за кризиса в австралийском филиале компании ему пришлось остаться там, чтобы со всем разобраться, он три месяца не видел детей. Он начал работать в восемнадцать, сейчас ему сорок шесть, и он надеется, что у него будет достаточно времени, чтобы успеть пожить иначе. У него есть дом в Котсуолдс, куда он почти никогда не ездил, и гараж с велосипедами, лыжами и разным спортивным инвентарем, которым он толком не успел воспользоваться; у него есть семья и друзья, всё общение с которыми в последние двадцать лет сводилось к словам «привет» и «пока», так как обычно он либо собирался уезжать и должен был готовиться к поездке и ложиться спать раньше, либо возвращался страшно уставшим. Он читал где-то об одном средневековом методе наказания: арестанта заточали в помещении, специально спроектированном так, чтобы узник не мог никуда вытянуть ни руки, ни ноги, и, хотя от одной только мысли об этом наказании его прошибает пот, это, пожалуй, хорошая метафора его образа жизни.

Я спросила, соответствует ли его жизнь после освобождения из этой тюрьмы названию его таблицы.

– Смешно, что вы спросили, – сказал он. – С того момента, как я ушел с работы, я начал замечать, что постоянно ссорюсь с людьми. Моя семья жалуется, что я теперь всё время дома и пытаюсь их контролировать. Они не говорят, конечно, что хотят вернуть всё как было. Но я знаю, они об этом думают.

К примеру, он и представить не мог, что они так поздно встают. Все эти годы он уходил из дома еще до рассвета, и мысль о них, дремлющих в темноте, придавала его жизни смысл и позволяла чувствовать себя их защитником. Если бы он знал, насколько они ленивы, он бы думал о них иначе. Иногда ему приходится ждать до обеда, пока они проснутся; он даже стал заходить к ним в спальни и раздвигать шторы, как это делал в его детстве отец, и поразился тому, с какой враждебностью они это восприняли. Он попытался упорядочить их приемы пищи – все они, как он выяснил, едят разную еду в разное время – и привить им привычку делать зарядку, и упорно старается верить, что всеобъемлющий бунт, который спровоцировали эти новые меры, служит доказательством их необходимости.

– Я много разговариваю с уборщицей, – сказал он. – Она приходит к восьми. Она говорит, что так продолжается уже долгие годы.

Он рассказывал всё это смущенно и доверительно, и было понятно, что он говорит ради развлечения, а не для того, чтобы вызвать во мне возмущение. На его губах играла неодобрительная улыбка, приоткрывая ровный ряд крепких белых зубов. За время разговора он оживился, и его отчаянное, диковатое выражение лица сменилось добродушной маской рассказчика. У меня сложилось впечатление, что он рассказывал эти истории раньше и ему это нравилось: он будто открыл для себя силу и притягательность проживания событий заново, когда их жало уже вынуто. Для этого, как я понимала, надо было суметь подобраться вплотную к тому, что создает впечатление правды, но не позволять своим чувствам обрести над тобой власть.

Я спросила, каким образом, несмотря на клятву, он опять оказался в самолете.

Он улыбнулся снова, как-то застенчиво, и провел рукой по тонким темно-русым волосам.

– Моя дочь выступает на музыкальном фестивале, – сказал он. – Она играет в школьном оркестре. На этом, как его, гобое.

Он должен был вылететь вчера с женой и детьми, но их собака заболела, и ему пришлось отпустить их одних. Это может прозвучать смешно, но собака, похоже, самый главный член их семьи. Ему пришлось просидеть с ней всю ночь и наутро сразу ехать в аэропорт.

– По правде говоря, мне не следовало садиться за руль, – сказал он тихим голосом, положив руку на разделявший нас подлокотник. – Я почти ничего не видел. По дороге я то и дело натыкался на рекламные плакаты с одинаковыми словами и в какой-то момент начал думать, что они стоят там специально для меня. Вы понимаете, о чем я, – они повсюду. Мне потребовалась целая вечность, чтобы понять, что это за плакаты*. Я даже подумал, – сказал он со всё той же смущенной улыбкой, – что схожу с ума. Я не мог понять, кто их выбрал и почему. Казалось, они обращаются ко мне лично. Конечно, – добавил он, – я слежу за новостями, но с тех пор, как ушел с работы, я немного отстаю от жизни.

Я сказала, что вопросом «уйти или остаться» мы и вправду обычно задаемся наедине с собой, и можно даже сказать, что он лежит в основе самоопределения. Если не знать политической повестки, то можно подумать, что наблюдаешь не за играми демократии, а за высвобождением индивидуального сознания в поле публичного.

– Смешно, – сказал мужчина, – но, кажется, я задавался этим вопросом всю сознательную жизнь.

Я спросила, что случилось с собакой.

Поначалу он смутился, будто не мог вспомнить, о какой собаке речь. Затем нахмурился, надул губы и тяжело вздохнул.

– Это довольно длинная история, – сказал он.

Их пес – его звали Пилот – был уже довольно старым, сказал он, хотя никто бы так не подумал, глядя на него. Пилот появился у них с женой сразу после свадьбы. Они купили дом за городом, сказал он, и это было идеальное место, чтобы завести собаку. Пилот был маленьким щенком, но уже тогда у него были огромные лапы; они знали, что собаки этой породы бывают очень большими, но оказались совсем не готовы к тому, что Пилот вырастет до таких размеров. Они всё время думали, что дальше расти уже некуда, но он рос и рос, и иногда было даже смешно наблюдать за тем, как рядом с ним всё становилось несоразмерно маленьким – их дом, машина и даже они сами.

– Я очень высокий, – сказал он, – и иногда устаешь быть выше всех остальных. Но рядом с Пилотом я чувствовал себя совершенно обычным.

Его жена была беременна их первым ребенком, так что забота о Пилоте легла на его плечи: тогда он не путешествовал так много по работе и в течение нескольких месяцев почти всё свободное время дрессировал Пилота, гулял с ним по холмам, воспитывал его характер. Он никогда не баловал его и не шел на уступки; он усердно тренировал его и умеренно поощрял, и когда, будучи еще молодым, Пилот погнался за стадом овец, он, не колеблясь, ударил его с такой силой, что сам удивился. Он был очень внимателен к тому, как ведет себя в присутствии Пилота, будто тот был человеком, и действительно, повзрослев, Пилот стал необычайно умным, огромным и крепким и научился яростно лаять. Он относился ко всем членам семьи внимательно и с уважением, что настораживало других людей, хотя сами они со временем привыкли. Например, когда в прошлом году их сын серьезно заболел пневмонией, Пилот сидел у двери его комнаты и днем и ночью, и, если ребенок звал родителей, он сразу же приходил за ними. Он чувствовал, когда у их дочери начинался депрессивный эпизод, и это даже отражалось на нем самом, а они иногда замечали неладное только из-за того, что Пилот становился замкнутым и отрешенным. И в то же время, когда в дом приходил незнакомец, он превращался в невероятно бдительную и суровую сторожевую собаку. Незнакомые люди при виде него испытывали ужас, и не без оснований, потому что он без колебаний убил бы их, если бы они представляли угрозу для членов его семьи.

Когда Пилоту было года три-четыре, карьера моего соседа резко пошла вверх, и он начал ездить в длительные командировки: он мог себе это позволить, потому что знал, что в его отсутствие семья будет в безопасности. Иногда, сказал он, в отъезде он думал о Пилоте и чувствовал, что собака близка ему, как никто другой. Поэтому в трудный час он не мог оставить Пилота одного, несмотря на то что его дочь должна была исполнять сольную партию на концерте и репетировала ее много недель. Она выступает на международном фестивале, где должно собраться много людей, – это фантастический шанс. И несмотря на это, Бетси не хотела оставлять Пилота. Ему пришлось немало потрудиться, чтобы заставить ее поехать: она как будто не доверяла ему заботу о его собственной собаке.

Я спросила, какое произведение она играет, и он снова взъерошил волосы.

– Я точно не знаю, – сказал он. – Ее мама, конечно, смогла бы ответить.

Он даже не представлял, что его дочь так хорошо играет на гобое, добавил он. Она начала брать уроки, когда ей было шесть или семь, и, по правде говоря, звучало это так ужасно, что ему приходилось просить ее заниматься в своей комнате. От этого писка у него сводило челюсть, особенно после длительного перелета. Иногда пронзительный и назойливый звук проникал через закрытые двери, и если он пытался отоспаться после смены часовых поясов, то это сильно раздражало. Пару раз он даже задумался, не издевается ли дочь над ним, но, скорее всего, ровно столько же она занималась и в его отсутствие. Несколько раз он даже предложил ей меньше заниматься на гобое и уделять больше внимания другим вещам, но его слова были встречены с тем же пренебрежением, что и попытки добиться соблюдения дисциплины в распорядке дня. И по правде говоря, когда она спросила, на что именно ей лучше тратить время, он мог предложить только то, чем сам увлекался в детстве, – общение и телевизор, – что почему-то казалось ему более нормальным. Но насколько ему известно, Бетси едва ли можно назвать нормальным ребенком. К примеру, она страдает от бессонницы, а много ли четырнадцатилетних девочек не могут спать? Вместо ужина она горстями закидывает в рот сухие хлопья прямо из коробки, стоя у кухонного шкафа. Она никогда нигде не бывает и, поскольку мама ее повсюду возит, редко ходит пешком. Ему говорили, что, когда его нет дома, она гуляет с Пилотом каждый день, но верится с трудом, так как он никогда этого не видел. Дошло до того, что он начал беспокоиться, как она вообще сможет покинуть родительский дом. Вдруг им придется оставить ее у себя навсегда как своего рода неудавшийся эксперимент?

Однажды вечером Бетси играла на школьном концерте, и он пошел туда вместе с женой. Ожидая, что втайне ему будет скучно, он кое-как уместился на маленьком стуле рядом с другими родителями. В зале загорелся свет, и перед оркестром на сцене появилась девочка, в которой он не сразу узнал Бетси. Прежде всего, она казалась намного старше, но было в ней и что-то еще – казалось, она в нем не нуждается и не упрекает его одним только своим существованием, и это было поразительным облегчением. Стоило ему признать, что это она, как он почувствовал сильнейший страх, предвещающий недоброе. Он был абсолютно уверен, что она опозорится, и сжал руку жены, полагая, что она испытывает то же самое. В зал зашел дирижер – мужчина, которого он приготовился возненавидеть, одетый в черные джинсы и водолазку, – и оркестр начал играть, а чуть позже вступила и Бетси. Он заметил, как внимательно Бетси смотрит на дирижера большими немигающими глазами и как слушается малейших его жестов, кивая головой и поднимая инструмент к губам. Он и не знал, что его дочь способна на такой молчаливый подвиг близости и повиновения: сам он не мог убедить ее есть хлопья из тарелки. Только через несколько минут он связал жуткий, ползучий звук с ней в буквальном смысле: он повидал немало зрителей, чтобы понять, что эта публика очарована, заворожена, и только тогда смог действительно слушать. От этих звуков из глаз у него ручьями потекли слезы, и люди начали оборачиваться на него. После концерта Бетси утверждала, что видела со сцены, как он плачет, из-за его роста. Она сказала, что ей было очень неловко.

Я спросила, как он думает, почему он заплакал; его рот неожиданно дернулся вниз, и он постарался закрыть его своей большой рукой.

– По правде говоря, – сказал он, – думаю, я всегда беспокоился, что с ней что-то не так.

Я сказала, что, как мне кажется, многим легче видеть проблемы в детях, чем в себе, и он посмотрел на меня так, будто на мгновение задумался над этой теорией, а потом решительно покачал головой.

С раннего детства, сказал он, Бетси отличалась от других детей – и не в лучшую сторону. Она была невероятно нервной: на пляже, например, она не выносила ощущение песка под ногами, так что им приходилось повсюду носить ее на руках. Она ненавидела звучание определенных слов и начинала кричать и закрывать уши руками, если кто-то их произносил. Список продуктов, которые она не ела, и причин, по которым она их не ела, был таким длинным, что его было невозможно запомнить. У нее была аллергия на всё, и она постоянно болела, а кроме того, как он уже говорил, страдала бессонницей. Они с женой часто просыпались среди ночи из-за того, что Бетси стояла у их кровати, как привидение, в ночной рубашке и смотрела на них. Когда она стала старше, наиболее серьезной проблемой оказалась ее необычайная чувствительность к тому, что она называла ложью, но на самом деле, с его точки зрения, это были обычные условности и особенности взрослой речи. Она утверждала, что люди почти всегда говорят фальшиво и неискренне, и когда он спрашивал, откуда она это знает, она отвечала, что определяет по звуку. Как он уже говорил, даже в детстве она не могла выносить звучания определенных слов, но, когда она стала старше и начала ходить в школу, это только усугубилось. Они перевели ее в другую школу, где с ее проблемами работают более умело, но тем не менее, когда твой ребенок выбегает из комнаты, зажав уши руками, просто потому, что гостья сказала, что уже сыта и не сможет съесть десерт, или что бизнес процветает, несмотря на ухудшение экономической ситуации, – это несколько осложняет семейные и социальные отношения. Они с женой изо всех сил пытались понять дочь и даже, когда дети ложились спать, разговаривали друг с другом и старались развить в себе ее чувствительность. Прислушиваясь к фразам, чтобы выявить в них фальшь, они обнаружили, что многое из того, что мы говорим, уже задано самой ситуацией и что, если действительно задуматься над этим, можно признать, что слова часто не отражают наших чувств. Но они всё еще регулярно попадают в немилость дочери, и он заметил, что его жена говорит всё меньше и меньше, – он думает, это из-за Бетси, общаться с которой – всё равно что ходить по минному полю, так что легче молчать.

Возможно, именно потому, что Пилот не мог говорить и, следовательно, врать, Бетси обожала его так сильно, что это иногда пугало. Однако не так давно случился эпизод, который впервые заставил его усомниться в том, что такое правда в понимании Бетси, и задуматься о ее тирании в отношении того, как преподнести историю. Он взял ее с собой на прогулку с Пилотом, и собака неожиданно сбежала. Они были в парке старого поместья, а он совсем забыл, что там держат оленей, и спустил Пилота с поводка. Обычно Пилот был безупречно послушным и не трогал домашний скот, но в этот раз повел себя совершенно несвойственно своему характеру. Только что он был рядом с ними, а затем вдруг пропал из виду.

– Вы не поверите, – сказал он, – какую скорость мог развить Пилот. Он был огромным, и, если уж он решил куда-то побежать, никто не мог его догнать. Его скачки становились такими длинными, будто он переключал передачу. Не успели мы опомниться, а он был уже в пятидесяти ярдах от нас, – сказал он, – и мы просто стояли и смотрели, как он летит через парк. Когда олени увидели его, они бросились бежать, хотя было уже слишком поздно. Их было, наверное, несколько сотен. Не знаю, видели ли вы когда-нибудь нечто подобное, – сказал он, – но это было ужасное и всё-таки красивое зрелище. Олени бежали рядом, как одно целое, – так льется вода. Мы смотрели, как они потоком несутся через парк, а Пилот наступает им на пятки, и, несмотря на всё это, я был заворожен. Они то и дело поворачивали и петляли большими восьмерками, а он бежал вслед за ними; это выглядело так, будто он направляет их, заставляя чертить узор, который уже был у него в голове. Около пяти минут они продолжали двигаться в том же духе, описывая круг за кругом большими плавными линиями, а потом ему вдруг будто стало скучно или он решил положить этому конец. Без особых усилий он удвоил скорость, ворвался в середину стада, схватил одного из самых молодых оленей и повалил на землю. Рядом с нами стояла женщина, – сказал он, – и она начала кричать и грозить, что донесет на нас и вызовет сюда кого-нибудь, кто пристрелит собаку. Пока я пытался успокоить ее, мы вдруг услышали шум позади, обернулись и увидели, что Бетси упала в обморок. Она лежала без чувств на траве, и у нее из головы шла кровь – при падении она ударилась о камень. Честно говоря, – сказал он, – казалось, будто она умерла. Пилот к этому времени убежал в лес, а женщина стала так сильно переживать за Бетси, что забыла о желании пристрелить собаку, помогла мне дотащить Бетси до машины и даже поехала с нами в больницу. С Бетси, конечно же, было всё в порядке.

Он невесело рассмеялся и покачал головой.

Я спросила, что случилось с собакой.

– Пилот вернулся той же ночью, – сказал он. – Я услышал его возле двери, и, когда открыл, он не стал заходить, а просто стоял снаружи и смотрел на меня. Он был совершенно грязный и весь в крови, и он знал, что ему грозит. Он ждал этого. Хотя я ненавидел его бить, – сказал он грустно, – мне пришлось сделать это два или три раза в жизни. Мы оба знали, что без этого он не мог бы быть тем, кем был. Но Бетси отказалась принять то, что он сделал. Она не прикасалась к нему и не говорила с ним в течение многих недель. Со мной она тоже не говорила. Она просто этого не поняла. Я сказал ей: знаешь, ты ничему не научишь собаку, если будешь обижаться на нее или будешь постоянно не в настроении. Она просто станет хитрой и нечестной. Знаешь, сказал я ей, ты чувствуешь себя в безопасности, когда меня нет, потому что понимаешь, что, если кто-то тронет одного из вас, Пилот сделает с ним то, что сделал с этим оленем. Он может сидеть с тобой на диване, приносить тебе вещи, лежать рядом на кровати, когда ты болеешь, но, когда в дверь стучит кто-то незнакомый, он готов при необходимости убить его. Он – животное, сказал я, и ему нужна дисциплина, а когда ты навязываешь ему свою чувствительность, ты пытаешься изменить его природу.

На какое-то время он замолчал и, подняв подбородок, стал смотреть в серый проход, где сквозь море людей стюардесса толкала свою тележку. Она поворачивалась к пассажирам налево и направо, сгибаясь в талии, и приподнятые уголки ее глаз и губ были так резко очерчены, что казались вырезанными в гладком овале ее лица. Ее автоматические движения были завораживающими, и мужчина, по-видимому, впал в оцепенение, наблюдая за ней. Через некоторое время он начал клевать носом, пока его голова вдруг не свалилась на грудь, и тогда он снова выпрямился.

– Простите, – сказал он.

Он энергично потер лицо, посмотрел через меня в иллюминатор и, глубоко вдохнув и выдохнув через нос, спросил, была ли я раньше в этой части Европы.

Я сказала, что была тут всего один раз, много лет назад, вместе с сыном. Жизнь тогда казалась ему трудной, и я подумала, сказала я, что поездка пойдет ему на пользу. Но потом в последнюю минуту я решила взять с собой еще одного мальчика, сына моей подруги. Подруга болела, ей нужно было ложиться в больницу, и я подумала, что это может ей помочь. Мальчики не очень ладили между собой, сказала я, мне надо было опекать сына подруги, так что уделить всё внимание моему собственному сыну, как он, вероятно, ожидал, у меня не вышло. В это время проходила выставка, на которую я очень хотела попасть, так что однажды утром я уговорила их обоих пойти со мной в галерею. Я думала, мы сможем дойти до нее пешком, но неправильно рассчитала расстояние, и в конце концов мы бесконечно долго шли по какому-то шоссе под проливным дождем. Оказалось, что сын моей подруги никогда не ходил в галереи и не интересовался искусством; он начал безобразничать, смотрителям пришлось сделать ему выговор, и в конечном счете его попросили покинуть галерею. В результате мне пришлось сидеть с ним в кафе в мокрой одежде, пока мой сын смотрел выставку один. Его не было около часа, сказала я, и, вернувшись, он описал мне всё, что видел. Я не знаю, сказала я, возможно ли приписать окончательную ценность опыту родительства, увидеть его во всей полноте, но то время, когда мы сидели в кафе и он рассказывал о выставке, было одним из самых светлых моментов. В числе прочего он видел огромный деревянный короб, в котором художник воссоздал свою собственную комнату в натуральную величину. В ней было всё: мебель, одежда, печатная машинка, стопки бумаг и открытые книги на столе, грязные чашки из-под кофе, – но она была перевернута так, что пол превратился в потолок, и вся комната была вверх дном. Эта комната, попасть в которую можно было через маленький дверной проем, особенно сильно поразила моего сына, и он провел в ней много времени. Спустя годы я часто вспоминала его описание, сказала я, и представляла его сидящим там – в мире, который содержит все те же элементы, но в нем всё наоборот и выглядит совсем не так, как ты ожидаешь.

Мужчина слушал меня слегка озадаченно.

– Он учится на художника? – спросил он, будто это было единственное объяснение тому, что я ему рассказала.

Осенью он пойдет в университет, сказала я, и будет изучать историю искусств.

– О, хорошо, – сказал он, кивая.

У его собственного сына намного более научный склад ума, чем у Бетси. Он хочет стать ветеринаром. У себя в комнате он держит разных необычных животных: шиншиллу, змею, двух крыс. У них есть друг-ветеринар, и сын проводит большинство выходных у него в приемной. Именно сын, кстати говоря, заметил, что с Пилотом что-то не так. Последние несколько недель собака была очень тихой и вялой. Они списывали это на его возраст, но однажды вечером сын гладил Пилота и заметил на боку припухлость. Через несколько дней, когда жены не было дома, а дети ушли в школу, он повез Пилота к другу-ветеринару, не подозревая ничего опасного. Ветеринар осмотрел Пилота и сказал, что у него рак.

Он умолк и снова посмотрел через меня в иллюминатор.

– Я даже не знал, что у собак может быть рак, – сказал он, – я никогда не думал о том, как умрет Пилот. Я спросил, может ли он сделать операцию, но он сказал, что в этом нет смысла – уже слишком поздно. Так что Пилоту дали обезболивающих, и я отвез его обратно домой. Всю дорогу, – сказал он, – я вспоминал, каким был Пилот, когда был молодым, сильным и мощным. Я думал обо всех тех годах, что он провел с моей семьей, пока я неделями был в разъездах, и то, что теперь, когда я вышел в отставку, он начал чахнуть, почему-то казалось мне неслучайным. Больше всего я боялся рассказать остальным, потому что, честно говоря, не был уверен, что они не предпочли бы Пилота мне. Я начал чувствовать, что, вернувшись домой, я всё испортил. Казалось, они все были так счастливы, когда меня не было, а сейчас мы с женой постоянно ругаемся, а дети кричат и хлопают дверьми, и в довершение всего, – сказал он, – из-за меня заболела собака, хотя всю жизнь Пилот не позволял себе слабости ни на секунду. В любом случае, – сказал он, – я сообщил им, хотя, надо признать, прозвучало это менее серьезно, чем было на самом деле. Мы устроили всё так, что, пока мы будем в отъезде, он останется в гостинице для собак, но я знал, что до нашего приезда он не дотянет, и сказал им ехать без меня. Они насторожились. Они заставили меня пообещать, что я позвоню, если ему станет хуже, чтобы они могли вернуться. Я сказал, что он в порядке, что это наверняка простуда или что-то вроде того, и утром с ним всё будет хорошо. – Он умолк и посмотрел на меня искоса. – Я даже не сказал жене.

Я спросила почему, и он снова замолчал.

– Когда она рожала, она не хотела, чтобы я был с ней, – сказал он. – Помню, она говорила, что не сможет вытерпеть боль, если я буду в комнате. Ей нужно было пройти через это одной. Они любили Пилота, – сказал он, – но это я выдрессировал и воспитал его, сделал из него того, кем он был. В каком-то смысле я создал его, – сказал он, – чтобы он подменял меня в мое отсутствие. Не думаю, что кто-то понял бы, что я чувствую к нему, даже они. И мысль, что они тоже останутся и их чувства окажутся важнее моих, была невыносима; думаю, именно это, – сказал он, – моя жена тогда и подразумевала.

Как бы то ни было, – продолжил он, – у Пилота в кухне была большая лежанка, где он всегда спал, и он вытянулся в ней на боку, а я пошел, достал несколько подушек, постарался сделать его постель удобной, насколько мог, и затем сел рядом на пол. Он очень часто и тяжело дышал и смотрел на меня такими огромными, грустными глазами, и длительное время я просто сидел вот так, и мы смотрели друг на друга. Я гладил его по голове и говорил с ним, а он лежал и по-прежнему тяжело дышал, и около полуночи я задумался, сколько это будет продолжаться. Я ничего не знал о смерти – я никогда не был рядом с умирающими – и понял, что теряю терпение. Дело даже не в том, что я хотел, чтобы всё это кончилось ради его же блага. Я просто хотел, чтобы хоть что-то произошло. В общем-то, всю свою взрослую жизнь, – сказал он, – я собирался куда-то ехать или откуда-то возвращался. Я никогда не был в ситуации, в которой непонятно, когда наступит конец, или в которой мне не нужно в определенное время уезжать, и, несмотря на то что такой образ жизни порой был малоприятен, в той или иной степени я привык к нему. В то же время я думал, что животных, как говорят, следует избавлять от мучений, и спрашивал себя, что я должен сделать: усыпить его или положить ему на морду подушку, и боюсь я или это просто слабость. И странным образом я почувствовал, будто Пилот знает ответ на этот вопрос. В конце концов, около двух часов ночи я сдался и позвонил ветеринару, и он сказал, что, если я хочу, он может приехать и сделать инъекцию. Я спросил его, что случится, если мы оставим всё как есть, и он сказал, что не знает – смерть может наступить через несколько часов или даже недель. Тебе решать, сказал он. На что я сказал ему: слушай, собака умирает или нет? И он сказал: да, конечно, она умирает, но это непостижимый процесс, и ты можешь либо ждать, либо решиться положить этому конец. И тогда я начал думать о том, как Бетси будет играть на концерте на следующий день, и о том, какой я буду уставший, и обо всём, что нужно сделать, так что я попросил его прийти. И через пятнадцать минут он приехал.

Я спросила, что происходило в эти пятнадцать минут.

– Ничего, – сказал он. – Совсем ничего. Я продолжал сидеть рядом с Пилотом, он тяжело дышал и смотрел на меня своими большими глазами, а я не чувствовал ничего особенного, я просто ждал, чтобы кто-то пришел и помог мне выпутаться из этой ситуации. Я чувствовал, что она стала фальшивой, хотя сейчас, – сказал он, – я бы отдал буквально что угодно, чтобы оказаться в той комнате в тот момент времени.

Вскоре пришел ветеринар, и всё случилось очень быстро, и он закрыл глаза Пилота и дал мне номер, чтобы утром я вызвал кого-нибудь, кто приедет и заберет его тело, а затем ушел. Так что я опять оказался в той же самой комнате с той же самой собакой, только теперь собака была мертвой. Я начал думать о том, что сказали бы жена и дети, если бы они знали, если бы видели меня сидящим там, и понял тогда, что сделал что-то ужасное, что-то, что они бы никогда не сделали, что-то такое трусливое и противоестественное и теперь такое необратимое, что, казалось, я никогда не смогу этого пережить и ничего уже не будет прежним. И в каком-то смысле просто чтобы скрыть свидетельства того, что я сделал, я решил сразу похоронить его. В темноте я пошел в сарай и взял лопату, а затем выбрал место в саду и начал копать. И всё то время, пока я копал, я не мог понять, делаю ли я нечто мужественное и благородное или же лицемерное, потому что, копая, я представлял, как расскажу об этом людям. Я представлял, что они будут восторгаться моей физической силой и решительностью, но на самом деле эта работа оказалась намного тяжелее, чем я ожидал. Сначала я думал, что не справлюсь. Однако я знал, что никак не могу сдаться. Я так и видел, как это будет выглядеть при дневном свете: я сижу с мертвой собакой и наполовину вырытой ямой в саду. Земля была невероятно твердой, лопата постоянно натыкалась на камни, а яма должна была получиться довольно большой, чтобы Пилот мог в нее поместиться. Пару раз я уже готов был признать поражение. Однако через какое-то время, – сказал он, – я начал чувствовать, что именно это и значит быть мужчиной. Я понял, что испытываю злость и что эта злость придает мне сил, так что разрешил себе злиться всё больше и больше, пока не перестал бояться того, что скажет семья, потому что им не пришлось убивать собаку и рыть яму, чтобы похоронить ее. Одна из фраз, которую моя жена начала повторять, когда мы ругаемся по поводу того, как она хозяйничает, – это «Тебя здесь не было». Я всегда ненавидел эту фразу, но тогда я представил, как сам ее произнесу. Я понял, что жена наверняка была очень зла, когда говорила это, и вдруг обрадовался, что Пилот умер. Я обрадовался, потому что мне стало ясно: без него нам придется признать то, что мы на самом деле чувствуем.

Он умолк, на его лице читалось замешательство.

– Я закончил рыть яму, – сказал он через некоторое время, – пошел обратно в дом и завернул Пилота в одеяло. Я поднял его с лежанки, и он оказался невероятно тяжелым, так что я чуть его не уронил. Было бы легче его волочить, – сказал он, – но я знал, что не смогу, потому что его тело уже внушало мне ужас. Когда я вернулся домой и увидел его мертвым, мне невероятно сильно захотелось убежать. Мне пришлось заставить себя поверить, что это всё еще Пилот, иначе я бы не смог ничего сделать. В конце концов мне пришлось прижать его к груди, – сказал он, – и то, выходя из дома, я умудрился ударить его головой о дверной косяк, и я говорил с ним и извинялся перед ним вслух, и кое-как вытащил его на улицу, перенес через сад и опустил в яму. Начинало светать, и я уложил его там, затем пошел обратно в дом, взял с лежанки некоторые его вещи и отнес к нему. Потом я засыпал яму, разровнял землю сверху и пометил края камнями. После этого вернулся в дом, собрал сумку и принял душ. Я был весь в грязи, – сказал он, – и рубашку пришлось выбросить. Потом я сел в машину и поехал в аэропорт.

Он вытянул перед собой свои большие руки и внимательно осмотрел их со всех сторон. Они были чистыми, за исключением темных полумесяцев грязи под ногтями. Он посмотрел на меня.

– Единственное, что я не смог сделать, – вычистить землю из-под ногтей, – сказал он.

Отель был абсолютно круглым. Это здание – бывшая водонапорная башня, сказала женщина за стойкой регистрации, и проект ее реконструкции выиграл множество премий. Она положила передо мной карту города, разглаживая ее по столу изящными, покрытыми ярким лаком ногтями.

– Мы здесь, – сказала она, обводя место ручкой.

Несколько толстых колонн в фойе поднимались вверх сквозь середину здания, откуда, словно спицы колеса, простирались крытые галереи. За одной из колонн у стола, заваленного информационными буклетами, сидела девушка в футболке с логотипом фестиваля. Она переворошила целую стопку бумаг, пытаясь найти данные обо мне. Согласно программе, я выступаю на мероприятии днем, сказала она, и потом, насколько ей известно, одна из центральных ежедневных газет должна взять у меня интервью. Мероприятие будет проходить в отеле. Вечером в центре города будет организована вечеринка. На фестивале для покупки еды используется система купонов: я могу воспользоваться ими здесь в отеле и позже на вечеринке. Она достала пачку напечатанных купонов, оторвала несколько из них по линии перфорации и, записав их серийные номера на листке бумаги перед собой, отдала мне. Она также протянула мне буклет и передала сообщение от моего издателя: перед выступлением он хотел встретиться со мной в баре отеля.

Часть бара была отгорожена по случаю свадебного торжества. Люди стояли в темном помещении с низкими потолками и держали в руках бокалы с шампанским. Из окон вдоль одной из закругленных стен падал яркий, холодный свет, и контраст света и тени придавал лицам и одежде гостей немного жутковатый вид. Фотограф выводил людей парами или небольшими группами на террасу, где они позировали на холодном ветру, улыбаясь на камеру. Жених и невеста, окруженные гостями, разговаривали и смеялись, стоя рядом, но спиной друг к другу. Они смотрели неловко, практически виновато. Я заметила, что все собравшиеся почти одного возраста с женихом и невестой, и из-за того, что среди гостей не было ни старшего, ни младшего поколения, казалось, что происходящее не связано ни с прошлым, ни с будущим и что никто не может быть уверен, потеряна ли эта связь из-за свободы или из-за безответственности.

Оставшаяся часть бара была пуста, только невысокий светловолосый мужчина сидел в кожаном полукабинете с книгой на столе. Заметив меня, он поднял книгу, чтобы я могла увидеть обложку. Он посмотрел на обратную сторону обложки, затем на меня и затем снова на задник.

– Вы совсем не похожи на эту фотографию! – воскликнул он с упреком, когда я подошла достаточно близко, чтобы услышать его.

Я отметила, что фотография была сделана больше пятнадцати лет назад.

– Но мне она нравится, – сказал он. – На ней у вас такое открытое лицо!

Он начал рассказывать о другом своем авторе. На портрете с книжной обложки она выглядит стройной, миловидной женщиной с копной длинных струящихся волос. Во плоти же она седая, полноватая дама, которая, к сожалению, страдает заболеванием глаз, из-за чего ей приходится носить очки с толстыми стеклами. Когда она появляется на фестивалях и чтениях, контраст становится особенно очевидным, и он несколько раз пытался деликатно намекнуть ей, что стоило бы поставить на обложку более актуальную фотографию, но она и слышать ничего не хочет. Для чего фотографии быть достоверной? Чтобы ее могла опознать полиция? Весь смысл ее профессии, сказала она, в том, что это побег от реальности. Кроме того, ей больше нравится быть сильфидой со струящимися волосами. Она верит, что отчасти такой и осталась. Небольшая доля самообмана, сказала она, – это важная часть таланта жить.

– Она одна из самых популярных писательниц, – сказал он, – как можно догадаться.

Он спросил, как мне отель, и я сказала, что его круглая форма приводит меня в замешательство. Уже несколько раз я пыталась куда-нибудь попасть, но возвращалась на прежнее место. Я не осознавала, сказала я, что для ориентации в пространстве так нужна вера в движение вперед и в то, что позади всё останется в неизменном виде. Я прошла по всей окружности здания в поисках того, что сразу находилось совсем рядом, – эта ошибка была, по сути, гарантирована, потому что источники естественного света в здании скрыты размещенными под углом перегородками, и повсюду царит почти полная темнота. Другими словами, увидеть свет издалека здесь нельзя – его можно разве что случайно обнаружить через больший или меньший отрезок пути; то есть ты понимаешь, где находишься, только уже оказавшись на месте. Я не сомневаюсь, что именно за эти метафоры архитектор получил множество премий, но он явно считал, что у людей недостаточно своих проблем или, по крайней мере, что им нечем заняться. Глаза издателя округлились.

– Если уж на то пошло, – сказал он, – то же самое можно сказать о романах.

На вид он был человеком тщедушным, по-щегольски одетым в пиджак и полосатую рубашку, с аккуратно зачесанными назад льняными волосами и очками геометрической формы в серебряной оправе; от него пахло свежевыглаженным бельем и одеколоном. Из-за худобы он казался еще моложе, чем был на самом деле. У него была очень светлая кожа – у манжет и воротника она выглядела такой белой и гладкой, что казалась пластиковой, а его бледно-розовый рот был маленьким и пухлым, как у ребенка. Он занимает руководящую должность в издательстве уже полтора года, сказал он, а до этого работал в сфере продаж. Некоторые удивлялись, что одно из самых старых и титулованных издательств страны было передано в руки тридцатипятилетнего продажника, но, поскольку ему удалось в такие короткие сроки спасти издательство от банкротства и добиться того, что нынешний год обещает стать наиболее прибыльным за долгую историю компании, критики один за другим поутихли.

Пока он говорил, с его лица не сходила легкая улыбка, а светло-голубые глаза за стеклами очков искрились мягко, как блики на воде.

– К примеру, – сказал он, – еще год назад я бы не смог утвердить подобную книгу. – Он поднял книгу с моей фотографией не то обвинительным, не то триумфальным жестом. – Грустно то, – сказал он, – что даже наши самые прославленные писатели впервые за десятилетия получили отказ. Ну и стонов же было, – сказал он, улыбаясь, – как будто страдающие звери ревут из смоляной ямы. Некоторые считали, что это их право – писать что вздумается вне зависимости от того, хотят ли это читать другие, и при этом из года в год печататься, – и не смогли смириться с тем, что оно было поставлено под вопрос. К сожалению, – сказал он, едва касаясь тонкой стальной оправы своих очков, – кое-кто забыл о вежливости и даже потерял над собой контроль.

Я спросила, что, кроме отказа от невыгодных литературных произведений, способствовало возвращению компании к финансовой стабильности, и он улыбнулся шире.

– Своим успехом мы обязаны судоку, – сказал он. – На самом деле я даже сам им увлекся. Конечно, кто-то стал кричать, что мы только портим свою репутацию. Но это быстро прекратилось, как только менее популярные авторы поняли, что таким образом их снова будут печатать.

То, что ищут все издатели, продолжил он, – святой Грааль, так сказать, современной литературной сцены – это те писатели, которые хорошо продаются на рынке и при этом сохраняют связь с ценностями литературы; другими словами, те, чьи книги люди читают с удовольствием, нисколько не стыдясь того, что кто-то увидит обложку. Ему удалось собрать для издательства немало таких авторов, и, помимо судоку и популярных триллеров, в основном именно благодаря им компания достигла финансового благополучия.

Я сказала, что меня поразило его наблюдение, что сохранение литературных ценностей – хоть и номинальное – это важный фактор успеха. В Англии, сказала я, люди любят жить в старых домах, полностью приспособив их под современные стандарты, и мне стало интересно, можно ли применить тот же самый принцип по отношению к романам, и если да, то не является ли причиной притупление или потеря нашего собственного влечения к красоте. На его белом лице с тонкими чертами появилось выражение восторга, и он поднял палец в воздух.

– Людям нравится сжигать! – воскликнул он.

На самом деле, продолжил он, всю историю капитализма можно рассматривать как историю сжигания – не только полезных ископаемых, которые пролежали в земле миллионы лет, но и знаний, идей, культуры и в том числе красоты – другими словами, всего, что успело развиться и накопиться.

– Может быть, мы сжигаем само время! – воскликнул он. – Возьмем, к примеру, английскую писательницу Джейн Остин; я заметил, что романы этой давно умершей старой девы за последние несколько лет использовали уже до предела, – сказал он, – сжигая их один за другим в виде новой продукции: сиквелов, фильмов, книг по саморазвитию и даже, если не ошибаюсь, реалити-шоу. Несмотря на то что о жизни Остин известно очень мало, даже саму ее умудрились положить в погребальный костер популярной биографии. Можно спорить, является ли это сохранением наследия или нет, – сказал он, – но это совершенно точно желание выжать из него всё до последней капли. Из мисс Остин получился хороший огонь, – сказал он, – но в случае с моими успешными авторами сжигается само понятие литературы.

Существует, добавил он, обобщенное томление по идеалу литературы, как по потерянному миру детства, который часто кажется значительнее и реальнее, чем нынешний. Однако вернуться в ту реальность, даже всего на день, для большинства людей будет и невыносимо, и невозможно: несмотря на ностальгию по прошлому и по истории, мы быстро обнаружим, что не можем там жить из-за отсутствия комфорта, так как определяющая мотивация нашего времени, сказал он, сознательная или нет, – это погоня за свободой от ограничений и трудностей.

– Что такое история, если не память без боли? – сказал он, довольно улыбаясь и складывая перед собой на столе маленькие белые руки. – Если люди в наши дни хотят снова испытать похожие трудности, они идут в спортзал.

Подобным же образом многим видится привлекательным, продолжил он, погрузиться в нюансы литературы без тяжелого труда, – к примеру, без чтения Роберта Музиля. Например, в юности он читал очень много поэзии, особенно Т. С. Элиота, и всё-таки, возьми он сейчас цикл «Четыре квартета», он уверен, что чтение принесло бы ему только боль – не только из-за пессимистичного взгляда на жизнь самого Элиота, но и потому, что он будет вынужден заново вернуться в тот мир, в котором впервые прочел эти поэмы в их неприкрашенной реальности. Не каждый, конечно, в подростковом возрасте читает Элиота, сказал он, но достаточно трудно пройти через систему образования и в какой-то момент не столкнуться с тем или иным отжившим свое текстом; таким образом, для большинства людей чтение символизирует интеллект – возможно, потому, что в свое время они не смогли или понять книги, которые были обязаны прочесть, или насладиться ими. Чтение даже ассоциируется с моральной добродетелью и превосходством, и, если дети не читают, родители начинают беспокоиться, что с ними что-то не так, хотя, возможно, и сами ненавидели литературу. Более того, как он уже сказал, именно забытое страдание, вызванное литературными произведениями, могло оставить этот налет уважения к книгам; если, конечно, можно верить психоаналитикам, которые говорят, что мы склонны неосознанно повторять болезненный опыт. Таким образом, продукт культуры, который порождает это противоречивое влечение, не предъявляя при этом никаких требований и не причиняя боли, обязан стать успешным. Бурное развитие книжных клубов, читательских групп и сайтов, переполненных читательскими отзывами, не прекращается, потому что этот костер постоянно подпитывает снобизм противоположного вида, который так хорошо понимают наиболее успешные авторы в его издательстве.

– Больше всего на свете, – сказал он, – люди не любят, когда их заставляют чувствовать себя глупыми, и если ты вызываешь эти чувства, то делаешь это за свой счет. Я, к примеру, люблю играть в теннис, – сказал он, – и знаю, что если буду играть с кем-то, кто немного лучше меня, то и сам начну играть лучше. Но если партнер сильно превосходит меня в мастерстве, он становится моим палачом, и мою игру уже ничто не спасет.

Иногда он развлекается тем, сказал он, что изучает глубины интернета, где читатели высказывают мнение о приобретенных книгах так, будто дают оценку чистящему средству. Изучая эти комментарии, он понял, что уважение к литературе довольно поверхностно и что люди всегда были способны ее ругать. В каком-то смысле даже весело видеть, что из пяти звезд Данте получает одну, а «Божественную комедию» кто-то характеризует как «полное дерьмо», но для чувствительного человека это может быть огорчительно, пока он не вспомнит, что Данте – как и другие великие писатели – основывал свое видение на глубоком понимании человеческой природы и мог сам за себя постоять. Многие его коллеги и современники рассматривают литературу как нечто хрупкое, что нуждается в защите, но это, по его мнению, позиция слабости. Точно так же он не придает большого значения тому, что литература якобы учит нас морали: совершенствоваться в игре будет только тот, кто – как он уже говорил – уступает сопернику совсем чуть-чуть.

Он откинулся назад и посмотрел на меня с довольной улыбкой.

Я сказала, что нахожу его наблюдения немного циничными, и поразительно, что он так равнодушен к справедливости, тайны которой, оставаясь для нас неясными, внушают мне – и, кажется, небезосновательно – определенный страх. На самом деле именно неясность этих тайн, сказала я, сама по себе вызывает ужас, так как если мир полон людей, творящих зло безнаказанно, и людей, живущих добродетельно без воздаяния, то искушение отбросить личную мораль может возникнуть именно в тот момент, когда эта мораль наиболее важна. Другими словами, справедливость – это то, что нужно отстаивать ради нее самой же, и независимо от того, верит он или нет, что Данте может сам за себя постоять, мне кажется, что нужно защищать его при каждой возможности.

Пока я говорила, издатель то и дело украдкой отводил взгляд от моего лица, чтобы посмотреть куда-то через мое плечо, и я повернулась и увидела женщину, которая стояла у входа в бар и в замешательстве осматривалась, заслоняя рукой глаза, будто путешественник, вглядывающийся в даль.

– Ага, – сказал он. – Вот и Линда.

Он помахал ей, и она резко помахала в ответ с таким облегчением, будто уже измучилась искать нас, хотя на самом деле мы были в баре одни.

– Я по ошибке спустилась на цокольный этаж, – сказала она, когда добралась до нашего столика. – Там внизу парковка. Все эти машины стоят рядами. Было ужасно.

Издатель рассмеялся.

– Мне не было весело, – сказала Линда. – Я чувствовала себя так, будто нахожусь в чьей-то толстой кишке. Будто здание меня переваривало.

– Мы издаем первый роман Линды, – сказал он мне. – Рецензии пока что были очень обнадеживающими.

Она была рослой, пышной женщиной с полноватыми руками и ногами и казалась еще выше из-за роскошных босоножек на высоком каблуке с множеством ремешков, которые смотрелись нелепо в сочетании с ее черным мешковатым нарядом и неуклюжим видом. Взъерошенные волосы падали ей на плечи спутанными локонами, и ее кожа была такого оттенка, будто она редко выходила из дома. У нее было круглое, рыхлое, немного испуганное лицо, и она приоткрыла рот, с изумлением наблюдая через большие очки в красной оправе за свадебным торжеством в другом конце бара.

– Что это? – спросила она озадаченно. – Они снимают кино?

Издатель объяснил, что этот отель – популярное место для проведения свадеб.

– А, – сказала она, – я думала, это какая-то шутка.

Она тяжело упала на диван нашего полукабинета, одной рукой обмахивая лицо, другой – дергая воротник своего черного наряда.

– Мы только что говорили о Данте, – любезным тоном сказал издатель.

Линда пристально посмотрела на него.

– Мы должны были прочитать его к сегодняшнему дню? – спросила она.

Он громко рассмеялся.

– Единственная тема на сегодня – это ты, – сказал он. – За это люди и платят деньги.

Мы обе слушали, как он подробно рассказывал о сегодняшнем мероприятии, в котором мы участвовали. Он представит нас, сказал он, а затем побеседует с нами несколько минут до начала чтений и задаст каждой из нас два-три вопроса.

– Но ты уже знаешь ответы, да? – спросила Линда.

Это формальность, сказал он, просто чтобы дать всем возможность расслабиться.

– Чтобы растопить лед, – сказала Линда. – Я знаю, как это делается. Хоть и люблю немного льда на поверхности, – добавила она. – Мне просто так больше нравится.

Она рассказала о чтениях, в которых участвовала в Нью-Йорке вместе с одним известным писателем. Они заранее договорились о том, как будут проходить чтения, но, когда они вышли на сцену, писатель объявил публике, что они собираются не читать, а петь. Публика встретила эту идею с энтузиазмом, и писатель встал и запел.

Издатель рассмеялся и захлопал в ладоши так, что Линда подпрыгнула.

– Что он спел? – спросил он.

– Не знаю, – сказала Линда, – какую-то ирландскую народную песню.

– А что спела ты? – спросил он.

– Это было худшее, что происходило со мной в жизни, – сказала Линда.

Издатель улыбнулся и покачал головой.

– Гениально! – сказал он.

В других чтениях она участвовала вместе с одной поэтессой, сказала Линда. Эта поэтесса – культовая фигура, и в зале собралось много людей. Бойфренд поэтессы всегда участвует в ее публичных выступлениях: прохаживается вдоль рядов, присаживается людям на колени или поглаживает их ноги. В тот раз он принес с собой огромный клубок бечевки и стал ползать по рядам, завязывая петлю на щиколотке каждого зрителя, так что к концу мероприятия все присутствующие были связаны вместе.

Издатель снова рассмеялся.

– Вы должны прочитать роман Линды, – сказал он мне. – Он уморительно смешной.

Линда посмотрела на него озадаченно, без улыбки.

– Он не был таким задуман, – сказала она.

– Но именно поэтому люди здесь и любят его, – сказал он. – Он убеждает их в абсурдности жизни, не заставляя при этом чувствовать абсурдными самих себя. В твоих рассказах ты всегда… как бы это лучше сказать?

– Посмешище, – сказала Линда безразлично. – Здесь жарко? – добавила она. – Мне душно. Должно быть, это менопауза. Писательница перегревается, и лед тает, – сказала она, изображая пальцами воздушные кавычки.

В этот раз издатель не рассмеялся, а посмотрел на нее сквозь очки равнодушно, не моргая.

– Я так давно езжу по миру, что начинаю проходить все стадии старения, – сказала она мне. – У меня уже лицо болит оттого, что приходится всё время улыбаться. Я ем всю эту странную еду, и сейчас это платье – единственное, во что я влезаю. Я ношу его так часто, что оно уже будто стало моей квартирой.

Я спросила, где она была до этого, и она ответила, что во Франции, Испании и Великобритании, а еще раньше – на писательском ретрите в Италии. Жить надо было в какой-то глуши, в замке на холме. Для места, которое предполагает размышления в одиночестве, оно оказалось довольно суматошным. Замок принадлежит графине, которой нравится тратить деньги покойного мужа на то, чтобы окружать себя писателями и художниками. По вечерам надо сидеть с ней за столом и поддерживать оживленную беседу. Графиня сама выбирает и приглашает писателей; большинство из них – молодые мужчины. По правде говоря, помимо Линды там была всего одна женщина.

– Мне сорок, и я толстая, – сказала Линда, – а вторая писательница – лесбиянка, так что можете себе представить…

Один из гостей, молодой чернокожий поэт, сбежал на второй день. Графиня была особенно горда тем, что заполучила его, и хвасталась этим всем, кто был готов слушать. Когда он объявил о своем намерении уехать, она вышла из себя, то требуя, то умоляя дать объяснение. Это неподходящее для него место, сказал он. Он чувствует себя здесь некомфортно и не может работать. Он собрал вещи и прошел пешком три мили до деревни, чтобы сесть на автобус, так как графиня отказалась вызвать для него такси. Оставшиеся две недели графиня яростно критиковала его самого и его стихи перед всеми, кто был готов слушать. Линда смотрела из своей комнаты ему вслед, пока он не исчез за поворотом длинной извилистой дороги. Он шел легким, пружинистым шагом и нес на плече маленький холщовый рюкзак. Она очень хотела сделать то же самое, но знала, что не может. Причина была в огромных размерах ее чемодана. А еще она не была уверена, что пройдет три мили в туфлях. Вместо этого она сидела в своей обставленной старинной мебелью комнате с красивым видом на долину, и всякий раз, когда она смотрела на часы, ожидая, что прошел час, выяснялось, что прошло только десять минут.

– Я не могла написать ни слова, – сказала она. – Я даже читать не могла. На столе стоял старинный телефон, и я всё время хотела позвонить кому-то и попросить приехать и спасти меня. Однажды я наконец сняла трубку, но телефон не был подключен – он был всего лишь для красоты.

Издатель коротко и пронзительно рассмеялся.

– Но почему тебя нужно было спасать? – спросил он. – Ты в итальянском замке за городом, у тебя своя комната, и никто тебе не мешает – абсолютная свобода работать. Для большинства людей это мечта!

– Я не знаю, – сказала Линда вяло. – Наверное, это значит, что со мной что-то не так.

В той комнате в замке было множество картин, изысканных книг в кожаных переплетах, дорогих ковров, продолжила она, и роскошное постельное белье. Каждая деталь подбиралась с превосходным вкусом, и всё в комнате было безупречно чистым, отполированным и приятно пахло. Через какое-то время она осознала: единственное, что было несовершенным, – это она сама.

– В этой комнате поместилась бы вся наша квартира. – сказала она. – Там был большой деревянный шкаф для одежды, и я часто открывала его, думая, что могла бы обнаружить в нем своего мужа, который следит за мной через замочную скважину. В конечном счете, – сказала она, – думаю, какая-то часть меня действительно надеялась обнаружить его там.

Ее окно выходило прямо на террасу с красивым бассейном, но она никогда не видела, чтобы в нем кто-то плавал. Вокруг бассейна были шезлонги, и если ты ложился на один из них, к тебе автоматически выходил человек и приносил на подносе напиток. Она наблюдала за этим механизмом несколько раз, но так и не решилась опробовать его на себе.

– Почему? – удивленно спросил издатель.

– Если бы я вышла, легла, а официант бы не появился, – сказала Линда, – это значило бы что-то ужасное.

Каждое утро графиня появлялась в золотом халате и ложилась на один из шезлонгов на солнце среди цветов. Она распахивала халат, обнажая худое коричневое тело, и лежала, как ящерица, загорая. Через несколько минут какой-нибудь писатель обязательно проходил мимо, якобы случайно. Кто бы он ни был, он всегда заговаривал с графиней, и иногда беседа длилась довольно долго. Из своей комнаты Линда слышала, как они разговаривают и смеются. Эти другие писатели, продолжила Линда, насмехались над графиней за ее спиной так осторожно и остроумно, что не оставалось никаких свидетельств, которые бы могли быть позже использованы против них. Происходило ли это из любви к графине или из ненависти, Линда не знала, но через какое-то время поняла, что это было ни то, ни другое. Они ничего не любили и ничего не ненавидели – по крайней мере, в открытую; они просто привыкли никогда не раскрывать карты.

За столом графиня съедала совсем чуть-чуть, а затем брала сигарету, медленно выкуривала ее и тушила о тарелку. На ужин она спускалась в обтягивающих платьях с глубоким вырезом, вся увешанная драгоценностями – золотом, бриллиантами и жемчугом; украшения были у нее на руках, на пальцах, на шее, в ушах, так что в темной комнате от нее исходил свет. Другими словами, ее было невозможно не заметить: ее глаза сверкали, она смотрела на людей за столом соколиным взором, следя за разговором, как хищник за добычей. Они постоянно ощущали ее присутствие, и поэтому каждый старался сказать что-нибудь остроумное и интересное. Однако, поскольку она оставалась на виду, разговор всегда получался ненастоящим: это был разговор людей, только имитирующих беседу писателей, и те его кусочки, которыми графиня питалась, были искусственными и безжизненными, и, кроме того, их клали прямо к ее ногам, так что ее удовлетворение тоже было искусственным. Все усердно участвовали в этой постановке, сказала Линда, и это приводило в замешательство, потому что было непонятно, что каждый из них может получить взамен. Графиня, добавила она, собирала волосы так высоко, что ее шея выглядела необычайно хрупкой, и казалось, можно протянуть руку и переломить ее надвое.

Услышав это, издатель нервно рассмеялся, и Линда посмотрела на него без всякого выражения.

– Но я, конечно, ничего такого не сделала, – сказала она.

Собрания за столом были настоящей пыткой, продолжила она вскоре, и не только, как она поняла сейчас, из-за атмосферы взаимной проституции, но и потому, что из-за постоянного напряжения ее желудок будто связали в тугой узел, и она не могла ничего есть. По правде говоря, она, наверное, ела даже меньше, чем сама графиня, и однажды вечером та повернулась к ней, разглядывая ее сверкающими глазами, и выразила удивление, что Линда так мало ест и при этом такая крупная.

– Я думала, что она, наверное, злится, – сказала Линда, – потому что прислуге приходилось забирать у меня полную тарелку еды, к которой я почти не притрагивалась, но на самом деле это был единственный раз, когда она проявила ко мне хоть какой-то интерес, как будто идея дружбы с другой женщиной заключалась для нее в том, чтобы разделять с ней моменты самоистязания. И собственно, когда бы прислуга ни приходила убрать со стола или принести новые блюда, мне приходилось останавливать себя, чтобы не встать и не начать помогать.

Дома она обычно избегает хозяйственных дел, продолжила она, потому что эти обязанности заставляют ее чувствовать себя такой незначительной, что потом она уже не может ничего писать. Она предполагает, что они заставляют ее чувствовать себя обычной женщиной, тогда как бо́льшую часть времени она об этом не думает или, возможно, даже не верит, что она женщина, потому что дома эта тема не поднимается. Ее муж почти всеми домашними делами занимается сам, сказала она, потому что ему это нравится, и они не оказывают на него такого же действия, как на нее.

– Но в Италии я начала чувствовать, что, если буду работать по хозяйству, это сможет как-то оправдать мое существование, – сказала она. – Я даже начала скучать по мужу. Я всё время думала о нем и о том, насколько я критична по отношению к нему, и всё чаще не могла даже вспомнить, за что обычно критикую его, потому что чем больше я думала о нем, тем более совершенным он мне казался. Я начала думать о нашей дочери и о том, какая она милая и невинная, и совсем забыла, что рядом с ней я иногда чувствую себя загнанной в комнату с роем пчел. Я всегда мечтала о том, что поеду на писательский ретрит, – сказала она, – и смогу по вечерам говорить с другими писателями, а не сидеть в квартире, ругаясь с мужем и дочерью из-за всяких мелочей. Но теперь всё, чего я хотела, – это снова оказаться с ними, несмотря на то, что дома я считала дни до отъезда. Однажды вечером я позвонила им, – сказала она, – мой муж снял трубку, и его голос звучал слегка удивленно, когда я сказала, что это я. Мы недолго поговорили, затем повисло молчание, и наконец он спросил: что я могу для тебя сделать?

Издатель рассмеялся.

– Как романтично! – сказал он.

– Я спросила, как у них дела, – продолжила Линда, – и он ответил, что потихоньку-помаленьку. Мой муж любит подобные словечки, – добавила она. – Это немного раздражает.

– Так что мужчина, по которому ты скучала, – это не он, – с довольным видом сделал вывод издатель.

– Наверное, нет, – сказала Линда. – Разговор меня отрезвил. Внезапно я ясно увидела нашу квартиру. Пока мы говорили, я видела пятно на ковре в прихожей, где протек один из пакетов с мусором, и кухню, где все дверцы шкафов перекошены, и раковину в ванной, на которой есть трещина, по форме напоминающая очертания Никарагуа, – сказала она. – Я даже чувствовала этот вечный запах из слива. После этого стало лучше, – сказала она, складывая руки на груди и оглядываясь на свадьбу в другом конце бара. – Вообще я неплохо провела время. Каждый вечер я стала просить добавку пасты, – добавила она. – Выражение лица графини стоило того. И, надо признаться, некоторые другие авторы оказались интересными, как и было заявлено.

И всё-таки спустя две недели она убедилась, что хорошего иногда бывает слишком много. Вместе с ней в Италии был писатель, который прямиком оттуда должен был отправиться в другую резиденцию во Франции, а после еще в одну в Швеции; насколько она могла судить, он всю жизнь проводил у писательских кормушек – всё равно что всю жизнь есть одни только десерты. Она сомневается, что это полезно для здоровья. А однажды вечером она разговорилась с другим писателем, и он рассказал, что каждый день, садясь писать, думает о ничего не значащем для него объекте и ставит перед собой задачу включить его в свою работу. Она попросила его привести пример, и он сказал, что за последние несколько дней выбрал в качестве таких объектов газонокосилку, изысканные наручные часы, виолончель и попугая в клетке. Виолончель единственная не сработала, сказал он, потому что, когда он выбирал ее, он забыл, что родители пытались заставить его научиться на ней играть. Его мать любила звук виолончели, но у него получалось ужасно. Жалобный звук, который издавал его инструмент, был совсем не таким, как представляла себе его мать, и он бросил занятия. Так что он начал писать, – сказала Линда, – о ребенке, который гениально играет на виолончели, и этот рассказ был таким преувеличенным и невероятным, что ему пришлось его выбросить. Смысл всех этих объектов, как он объяснил, в том, чтобы помочь увидеть вещи такими, какие они есть. Так или иначе, – сказала Линда, – я сказала, что попробую этот способ, потому что с момента приезда не написала ни слова, и попросила, чтобы он для начала задал мне объект, и он предложил хомяка. Ну вы понимаете, – сказала она, – маленькое пушистое существо в клетке.

Хомяк действительно не значил для нее ничего, сказала она, так как в их доме строгий запрет на животных, и она сразу же почувствовала, что этот грызун дает ей инструмент для описания треугольника человеческих взаимоотношений. Она и раньше пыталась писать о динамике внутри семьи, но почему-то, какими бы холодными ее чувства ни выходили из морозильной камеры сердца, в руках они всегда превращались в растаявшую кашицу. Проблема, как она теперь поняла, была в том, что она пыталась описать мужа и дочь на основе собственных чувств – материала, который никто больше не мог увидеть. Факт существования хомяка менял ситуацию. Она могла описать, как муж и дочь гладят и тискают его, а у нее самой его клетка вызывает раздражение, как их двоих этот хомяк объединяет, а она оказывается за бортом. Что это за любовь, которой необходим одомашненный и запертый в клетке объект? И если любовь раздают, то почему она сама ее не получает? Ей в голову вдруг пришло, что раз уж дочь нашла себе в хомяке удовлетворительную компанию, муж мог бы воспользоваться этой возможностью, чтобы исправить положение и уделить внимание жене, однако произошло ровно противоположное: он еще реже обычного оставлял ребенка в покое. Каждый раз, когда девочка подходила к клетке, он вскакивал и присоединялся к ней, пока Линда не поинтересовалась, уж не ревнует ли он к хомяку, только делая вид, что любит его, чтобы не отпускать от себя дочь. Линда задавалась вопросом, не хочет ли он втайне убить хомяка, и так как за это время она поняла, что испытывает по меньшей мере противоречивые чувства при мысли о том, что муж может снова проявить к ней интерес, для нее стало важно, чтобы хомяк жил. Иногда ей было жалко хомяка, превратившегося в невольную жертву взаимного нарциссизма человеческих отношений; она слышала, что если посадить в клетку двух хомяков, то они в конце концов убьют друг друга, поэтому они вынуждены жить в одиночку. По ночам она не могла уснуть из-за жужжания колеса, в котором он остервенело бегал. В одной из версий рассказа ее дочь полюбила хомяка так сильно, что выпустила его на свободу. Но в финальной версии его выпускает Линда, открывая клетку и выгоняя его из квартиры, пока дочь в школе. Хуже того, она не разубеждает дочь, которая думает, что случайно оставила клетку открытой и, значит, сама виновата.

– Это хороший рассказ, – сказала Линда решительно. – Мой агент только что продал его в «Нью-Йоркер».

И всё-таки она не знает, что еще ей дал писательский тур, кроме лишнего веса, который она набрала из-за пасты. Ей пришло в голову, что, позвонив мужу и положив конец чувству потерянности и неприкаянности, она, может быть, упустила возможность что-то понять. Она читала роман Германа Гессе, сказала она, где он описывает нечто подобное.

– Герой сидит у реки, – сказала она, – и просто смотрит на игру света и тени на ее поверхности и на странные очертания, похожие на рыбу под водой, которая появилась и затем снова исчезла, и понимает, что смотрит на нечто такое, что ни сам он, ни кто-либо другой не может описать средствами языка. И он вроде как чувствует, что именно то, что он не может описать, и есть настоящая реальность.

– Гессе сейчас совсем не популярен, – сказал издатель, презрительно махнув рукой. – Почти стыдно быть замеченным с его книгой.

– Это объясняет, почему на меня так странно смотрели в самолете, – сказала Линда. – Я думала, это из-за того, что я нанесла макияж только на половину лица. Я добралась до отеля, посмотрела в зеркало и поняла, что накрасилась только с одной стороны. Должно быть, единственным человеком, который этого не заметил, была моя соседка, – сказала она, – так как она сидела сбоку и не видела второй половины моего лица. Впрочем, она и сама выглядела довольно странно. Она сказала мне, что переломала почти все кости и вот только что вышла из больницы. Она лыжница и в снежную бурю упала в обрыв. Полгода ее пересобирали заново. Они восстановили ее кости с помощью металлических штифтов и сложили по кусочкам.

Во время полета, продолжила Линда, женщина подробно рассказала об этом инциденте, который произошел в Австрийских Альпах, где она работала лыжным инструктором. Она вышла с группой в горы, несмотря на плохой прогноз, так как это были профессиональные лыжники, которые хотели пройти известную своей опасностью трассу по свежему рыхлому снегу, необычному для того времени года. Они уговорили ее пойти, хотя здравый смысл подсказывал ей, что не стоит, и за полгода в больнице у нее появилась уйма времени на то, чтобы оценить масштаб их ответственности за случившееся, но в конце концов она признала: никакое давление не могло изменить тот факт, что решение она приняла сама. По правде говоря, только чудом ни один из лыжников не сорвался вместе с ней, потому что все они очень торопились, стремясь спуститься до того, как их накроет метель. Она помнит, сказала женщина, что за несколько мгновений до падения испытала необычайное чувство собственного могущества и свободы, хотя знала, что горы могут в один миг отобрать у нее эту свободу. И всё-таки в те моменты происходящее казалось детской игрой, возможностью попрощаться с реальностью, и, когда она оказалась над пропастью и гора ушла из-под ног, на секунду она поверила, что может летать. То, что случилось дальше, нужно было собирать из воспоминаний других людей, так как сама она ничего не помнит, но, кажется, группа решила продолжить путь вниз без нее: они были убеждены, что она не выжила после падения. Два дня спустя она дошла до горного приюта и потеряла сознание. Никто не мог понять, как она туда добралась, учитывая, сколько у нее было сломанных костей; это невероятно, и всё-таки она, без сомнения, это сделала.

– Я спросила, как, по ее мнению, ей это удалось, – сказала Линда, – и она ответила, что просто не знала, что ее кости сломаны. Она не чувствовала боли. Когда она произнесла это, – сказала Линда, – я вдруг почувствовала, что она говорит обо мне.

Я спросила, что она имеет в виду, и она долго молчала, откинувшись на спинку дивана с таким безучастным видом, что, казалось, она и не ответит.

– Я думаю, это напомнило мне о рождении ребенка, – сказала она наконец. – Ты переживаешь собственную смерть, – добавила она, – и потом тебе ничего не остается, как только говорить об этом.

Это сложно объяснить, продолжила она, но чувство родства с этой металлической женщиной, казалось, действительно возникло из схожего опыта: она прошла через такой же процесс, в ходе которого ее сломали, а затем заново собрали в несокрушимую, бессердечную и, возможно, даже суицидальную личность. Как она уже сказала, ты проживаешь собственную смерть, и больше ничего не остается, кроме как рассказывать о ней незнакомцам в самолете или кому угодно, кто будет слушать. Если только ты не решишься найти новый способ умереть, сказала она. Пролететь на лыжах над пропастью – неплохо, и она думала заплатить комунибудь, чтобы подняться в небо в самолете и проверить, сможет ли она противостоять порыву раскрыть парашют, но в конце концов именно писательство, в общем-то, и удерживает ее от того, чтобы пойти на такое. Когда она пишет, она и не вне, и не внутри своего тела: она просто игнорирует его.

– Как домашняя собака, – сказала она. – Ты можешь обращаться с ней как хочешь. Она никогда не будет свободной, если вообще помнит, что такое свобода.

Мы сидели, наблюдая за свадьбой, которая проходила в другом конце зала: кто-то говорил речь, а жених и невеста стояли рядом, улыбаясь. Время от времени невеста посматривала вниз, чтобы разгладить платье спереди, и каждый раз, когда она поднимала глаза, проходило мгновение, прежде чем на ее лице снова появлялась улыбка. Мы сидели и смотрели до тех пор, пока замученная на вид девушка в футболке с фестивальной символикой и с папкой в руках не подошла к столу, чтобы сказать, что публика ждет. Издатель выскользнул из полукабинета и одернул переднюю часть пиджака движением, которое странным образом повторяло движение невесты. Встав, Линда оказалась выше его. Мы последовали за ним гуськом. Я заметила, как аккуратно ей приходится вышагивать в туфлях на высоких каблуках.

Мне сказали, что журналистка ожидает меня на улице, в саду отеля. От ближайшей дороги, неуклонно нарастая, доносился приглушенный океанический рев транспорта. Журналистка сидела одна на скамейке среди засаженных клумб и сети дорожек из гравия и смотрела вниз, где у подножия холма через старый город темной змейкой текла река, зажатая причудливыми зданиями, стоящими на обоих берегах. Над крышами виднелись почерневшие шпили собора.

Она пришла пешком прямо с вокзала, сказала она, так как в этом городе добираться куда-либо на машине фактически значит отклоняться от собственных целей. Послевоенная система дорог явно была построена без учета потребности передвигаться из одной точки в другую. Огромные скоростные автострады окружают город, но в него не ведут, сказала она: чтобы куда – нибудь добраться, нужно проехать всюду; дороги постоянно забиты, и в них отсутствует логика востребованных маршрутов. Но пройтись через центр очень приятно. Она встала и пожала мне руку.

– Вообще-то, – сказала она, – мы встречались раньше.

Я помню, сказала я, и ее огромные глаза на худом лице на мгновение загорелись.

– Я не была уверена, помните вы или нет, – сказала она.

Это было больше десяти лет назад, и всё-таки та встреча осталась у меня в памяти, сказала я. Она тогда рассказала мне о своей жизни и доме так, что все эти годы я часто думала об этой истории и всё еще отчетливо ее помню. Описание города, в котором она жила, – места, где я никогда не была, хотя знала, что оно недалеко отсюда, – и его красоты было особенно ярким: его образ, как я уже говорила, часто возникал у меня в голове, так часто, что я начала задумываться, отчего это происходит. Причина в том, решила я, что у этого описания была завершенность, которую я в своих обстоятельствах не могла даже вообразить. Она говорила о тихом районе, где жила с мужем и детьми, о мощеных улицах, слишком узких для машин, так что почти все ездили навелосипедах, о высоких стройных домах с остроконечными крышами, стоявших за оградами тихих каналов, о больших деревьях, которые росли наберегах и протягивали тяжелые ветви к воде, так что на ее поверхности появлялись уходящие в глубину зеленые отблески, похожие на отражения гор. Из открытых окон были слышны звуки шагов по булыжнику, шелест и стрекотание множества велосипедов, неторопливо проезжающих по улице; но сильнее всего были слышны колокола, которые бесконечно звонили в разных церквях города не только каждый час, но и каждую четверть часа, так что каждый отрезок времени становился зернышком тишины, которая затем расцветала, наполняя воздух чем-то как будто похожим на описание самой себя. Перекличка этих колоколов через крыши домов продолжалась и днем и ночью: одни переливчато высказывали свои наблюдения, другие соглашались, или начинались пассажи споров, или звучали более длинные нарративы – к примеру, во время утренних и вечерних служб, и больше всего по воскресеньям, когда повторяющиеся призывы становились всё громче и громче, пока наконец за ними не следовала радостная, оглушительная экспозиция, – и это успокаивало ее, сказала она в ту нашу встречу, как звуки родительских разговоров из соседней комнаты, их голоса, которые то нарастали, то затихали, обсуждая, делясь мнениями и отмечая каждую деталь, как будто они составляли опись всего, что происходит в мире. Качество тишины этого города она заметила только после того, как побывала в других местах, где воздух был наполнен гулом дорожного движения, ревом музыки из ресторанов и магазинов, какофонией с бесчисленных строительных площадок, где здания сносили и строили заново. Она возвращалась домой в тишину, которая казалась ей такой же живительной, как купание в холодной воде, и еще какое-то время она отмечала про себя, что колокола отнюдь не нарушают тишины, а, наоборот, оберегают ее.

Это описание поразило меня тем, сказала я, что ее жизнь будто проходила внутри механизма, отсчитывающего время, и хоть эта жизнь, возможно, подходила не всем, в ней, казалось, не было той особенности, которая доводит других людей до крайностей, будь то в удовольствии или в боли.

Она приподняла изящные брови и склонила голову набок.

Эту особенность, сказала я, в общем-то, можно назвать тревогой ожидания, и, как мне кажется, она происходит из веры в то, что нашими жизнями управляет тайна, в то время как на самом деле тайна – это лишь то, как мы упорствуем в самообмане по поводу собственной смертности. Я часто думала о ней, сказала я, все эти годы после нашей встречи, и эти мысли имели свойство появляться тогда, когда я сама доходила до крайности, подозревая, что от меня скрыто какое-то знание, обретение которого всё наконец прояснит. Она говорила о своем муже, о двоих сыновьях и об их простой упорядоченной жизни – жизни, в которой не было особых изменений, а следовательно, и потерь, и тот факт, что ее жизнь в некоторых деталях отражала мою собственную, совсем на нее непохожую, часто заставлял меня видеть свое положение в самом неприглядном свете. Я разбила это зеркало, сказала я, не понимая, было это актом жестокости или ошибкой. Страдания всегда казались мне возможностью, сказала я, и я не уверена, что когда-нибудь узнаю, так это или нет, и если да, то почему, так как до сих пор не понимаю, возможностью чего они могут быть. Я знаю только, что страдание, если ты его пережил, некоторым образом делает тебе честь и оставляет тебя в контакте с истиной, которая кажется ближе, но которая на самом деле, возможно, идентична истине о том, что ты стоишь на месте.

Журналистка изящно скрестила бледные, худые руки, и выражение ее лица, испещренного глубокими морщинами и затененного, особенно под глазами, где кожа выглядела почти синеватой, постепенно становилось всё более суровым. Слушая, она изогнула длинную тонкую шею, и ее голова поникла, как бутон темного цветка.

– Я признаю, – сказала она наконец, – что, рассказывая вам о своей жизни и заставив вас завидовать мне, я испытала удовольствие. Я гордилась этим. Я помню, что думала тогда: да, мне удалось не наделать глупостей, и мне казалось, что это произошло в результате тяжелой работы и самоконтроля, а не благодаря удаче. Но для меня было важно не выглядеть так, будто я хвастаюсь. Я всегда чувствовала себя так, будто у меня есть секрет, – сказала она, – и что всё рухнет, если я его раскрою. Раньше, когда я смотрела на своего мужа, я знала, что у него есть такой же секрет, и знала, что он тоже никогда его не раскроет, потому что мы делим его между собой – так актеров объединяет тайное понимание, что они играют, а открытое признание этого факта разрушило бы игру. Актерам нужна публика, – сказала она, – и нам она была нужна, потому что часть удовольствия состояла в том, чтобы показать нашу тайну, не раскрывая ее.

В течение многих лет они наблюдали за тем, как их ровесники не могли преодолеть то или иное препятствие, и даже пытались помочь им в этих критических ситуациях, что только усиливало их чувство превосходства. Примерно в то время, когда она встретила меня, продолжила она, дома у нее осталась хорошая подруга, которая переживала тяжелый развод и проводила много времени у них: они поддерживали ее и давали советы. Их семьи были близки и провели множество вечеров, выходных и праздников вместе, но теперь открылась абсолютно иная реальность. Каждый день подруга приходила с очередной ужасной историей: то муж приехал с фургоном и, пока ее не было дома, забрал всю мебель, то бросил детей одних на все выходные, когда была его очередь оставаться с ними; потом он заставил ее продать дом, в котором они прожили всю жизнь, и ходил по их друзьям, рассказывая про нее отвратительные вещи и настраивая их против нее. Она часто сидела у нас за кухонным столом, сказала журналистка, в абсолютном шоке и смятении, выливая на нас все эти истории, а мы с мужем слушали ее и пытались успокоить. Но в то же время мы в какой-то мере получали удовольствие, хотя ни за что в этом не признались бы, потому что удовольствие было частью нашего негласного секрета.

– Дело в том, – продолжила журналистка, – что мы с мужем когда-то завидовали этой женщине и ее мужу, чья жизнь казалась нам во многих отношениях лучше нашей. Они были полны энергии и предприимчивы, – сказала она, – и всегда ездили с детьми в экзотические путешествия, а еще обладали очень хорошим вкусом, так что их дом был полон красивых, необычных вещей, равно как и подтверждений их творческих способностей и любви к высокой культуре. Они рисовали, играли на музыкальных инструментах, читали огромное количество книг и, казалось, всегда вели себя более свободно и весело в своем семейном кругу, чем мы в своем. В те моменты, когда мы были с ними, я чувствовала себя неудовлетворенной нашей жизнью, нашими характерами и характерами наших детей. Я завидовала им, потому что мне казалось, что у них есть то, чего нет у нас, и я не могла понять, чем они это заслужили.

В общем, она завидовала подруге, которая тем не менее постоянно жаловалась на свою участь, на несправедливости материнства или на унизительность работы по дому, связанной с уходом за детьми. Единственным, на что она никогда не жаловалась, был муж, и, возможно, именно по этой причине он стал для журналистки главным объектом зависти, до такой степени, что ее собственный муж стал казаться ей недостаточно хорошим. Муж подруги был выше и красивее ее собственного, отличался невероятной харизмой и общительностью, обладал огромным количеством физических и интеллектуальных талантов, выходил победителем во всех играх и мог похвастаться большими познаниями в любой теме. Кроме того, он был очень домашним и казался идеальным отцом: проводил много времени в саду или на кухне, готовил с детьми еду, ходил с ними в походы или плавал под парусом. А самое главное, он сочувствовал жене и всегда одобрял ее возмущение по поводу того, как тяжело приходится женщинам, при этом всячески стараясь облегчить ей жизнь.

– Мой же муж, – сказала она, – не отличался хорошей физической формой и проводил столько времени в своей юридической фирме, что бо́льшая часть нашей повседневной жизни проходила без него, и эти его недостатки – которые втайне вызывали у меня злость и возмущение – я усердно замалчивала, вместо этого хвастаясь тем, какой он значительный человек и как много он работает, так что мне даже почти удавалось скрывать собственные чувства от самой себя. И только когда мы встречались с подругой и ее мужем, вероятность того, что правда выплывет на поверхность, возрастала, и иногда я задумывалась, догадывается ли мой муж о моих мыслях или, может быть, тайно подозревает, что я влюблена в этого другого мужчину. Но если это была любовь, – сказала журналистка, – то такая, которая в Библии называется алчностью, и муж моей подруги больше всего наслаждался тем, что его вожделеют. Я никогда не встречала мужчину, который бы так усердно соблюдал приличия, – сказала она, – до такой степени, что я стала видеть в нем что-то женское, несмотря на его явную мужественность. Глубже всего я чувствовала родство с ним в те моменты, когда хвасталась рабской преданностью своего мужа работе, а он точно так же вставал на сторону жены и описывал некоторые унизительные аспекты ее жизни как женщины. Мы отчасти узнавали друг в друге себя: мы нравились друг другу потому, что нравились сами себе, хотя никогда это не обсуждали, потому что в таком случае картинки наших жизней, которые мы нарисовали, рассыпались бы. Моя подруга однажды призналась, – продолжила она, – что ее мать сказала ей, что она не заслуживает своего мужа. И тогда я втайне согласилась, но при разводе эти слова приобрели совершенно другое значение.

С каждой новой историей, которую она слышала за кухонным столом, сказала журналистка, она всё больше и больше удивлялась характеру этого мужчины, которого в свое время считала таким привлекательным, и даже сейчас, с доказательствами перед глазами, ей было тяжело осудить его. И она смотрела на своего собственного мужа, который терпеливо сидел за столом, с вежливым видом слушая их подругу, хотя страшно устал после работы и даже не успел переодеться, и заново удивлялась, что сделала такой разумный выбор. Чем более ужасные вещи подруга рассказывала о другом мужчине, тем больше сама она надеялась, что никто не заметил, как сильно он ей нравился, и дошло до того, что она начала жестко его критиковать, хотя втайне всё еще верила, что подруга может преувеличивать. Ее муж, как она заметила, тоже был необычайно критичен по отношению к мужу подруги, так что она начала осознавать, что всё это время он его ненавидел.

– Стало казаться, – сказала она, – что каким-то образом их семья разрушилась из-за нас, как будто моя тайная любовь и его тайная ненависть сговорились и уничтожили предмет их разногласий. Каждый вечер, когда наша подруга уходила домой, мы сидели и тихо обсуждали ее ситуацию, и я чувствовала, будто мы вместе пишем историю, – сказала она, – в которой могло произойти то, что никогда не происходило в реальности, и могла восторжествовать справедливость, и всё это, казалось, рождается из наших мыслей, но вот только оно происходило еще и в действительности. Мы стали так близки, как не были уже давно. Для наших отношений это было хорошее время, – сказала она с горькой улыбкой. – Будто всё то, чему мы завидовали в другом браке, было высвобождено и передано нам.

Она повернула голову, всё еще улыбаясь, и посмотрела с холма на город, где машины роем двигались по дорогам вдоль реки. Ее характерный нос, который анфас слегка портил ее правильное лицо, в профиль был довольно красив: он был вздернутым и курносым, с высокой выступающей переносицей, как будто кто-то нарисовал его по особому праву, чтобы обратить внимание на соотношение между судьбой и формой.

Я сказала, что хоть ее история и предполагала, что жизнью людей могут управлять законы нарратива и категории возмездия и справедливости, на которые претендует этот нарратив, на самом деле всю эту иллюзию создала лишь ее интерпретация событий. Другими словами, развод этой пары никак не был связан с ее тайной завистью и с тем, что она желала краха их семейной жизни; это ее собственный потенциал рассказчицы – который, как я уже сказала ей, много лет назад произвел на меня впечатление – позволяет ей видеть собственное участие в том, что происходит вокруг нее. Однако подозрение, что ее желания влияют на жизни других людей и даже заставляют их страдать, похоже, не вызвало у нее чувства вины. Это интересная идея, сказала я, что стремление выстраивать нарратив может возникнуть из желания избежать чувства вины, а не из потребности – как всегда было принято считать – связать происходящие с нами события в осмысленную последовательность; другими словами, что эта стратегия призвана освободить нас от ответственности.

– Но тогда, много лет назад, вы поверили моей истории, – сказала она, – несмотря на то, что я этого и не ожидала и, пожалуй, всего лишь хотела вызвать зависть, чтобы попытаться принять себя. На протяжении всей своей карьеры, – сказала она, – я интервьюирую женщин – политиков, феминисток, художниц, – которые сделали свой женский опыт публичным и которые хотят говорить о том или ином его аспекте честно. Моя задача – передать их честность, – сказала она, – но при этом сама я слишком робкая, чтобы жить, как они, в соответствии с феминистскими идеалами и политическими принципами. Было легче думать, – сказала она, – что для того, чтобы жить, как я, требуется своя смелость – смелость постоянства. Я действительно упиваюсь теми трудностями, через которые проходят эти женщины, но в то же время, судя по всему, сочувствую им.

Ребенком, – сказала она, – я часто наблюдала за тем, как моя сестра, которая на два года старше, чем я, принимала удар на себя, в то время как я сидела в безопасности на коленях матери, и каждый раз, когда у нее что-то не получалось или она ошибалась, я старалась запомнить, что, когда придет мой черед, так делать не стоит. Между моей сестрой и родителями, – сказала она, – происходили серьезные ссоры, и я извлекала из них выгоду просто потому, что их причиной была не я, так что когда я начала брать интервью, то поняла, что оказалась в схожей ситуации. Казалось, я опять остаюсь в выигрыше, – сказала она, – просто потому, что сама не являюсь публичным человеком, а они в каком-то смысле борются в том числе и за мои права точно так же, как моя сестра боролась за определенные свободы, которые мне были с легкостью дарованы, когда я достигла того же возраста. Я гадала, придется ли мне однажды заплатить за эту привилегию, и если да, то придет ли расплата в виде дочерей, и каждый раз, стоило мне забеременеть, я так горячо надеялась на мальчика, что исполнение этого желания казалось невозможным. И всё-таки каждый раз оно исполнялось, – сказала она, – и я наблюдала за тем, как моя сестра мучится с дочерьми, как раньше наблюдала за ее мучениями со всем остальным, и с удовлетворением осознавала, что если я буду смотреть внимательно, то смогу избежать ее ошибок. Возможно, по этой причине, – сказала она, – для меня почти невыносимо, когда сестра в чем-то преуспевает. Несмотря на то что я люблю ее, я не могу видеть ее триумф.

Подруга, о которой я говорила раньше, – сказала она, – на самом деле моя сестра, и мне казалось, что я действительно всю жизнь ждала, когда она разведется и ее семья развалится. В последующие годы, – сказала она, – я иногда смотрела на ее дочерей и почти ненавидела их за то, что на их лицах отпечатались страдания и нанесенный им вред, так как вид этих надломленных детей напоминал мне о том, что это больше не игра, старая знакомая игра, в которой я получаю выгоду, просто наблюдая, так сказать, со стороны – с колен матери. Мои сыновья продолжали жить обычной жизнью, в которой царила безопасность и заведенный порядок, а на дом моей сестры обрушились самые страшные проблемы, о которых она продолжала честно говорить, пока я не сказала, что, по-моему, она вредит детям еще больше, не ограждая их от этих проблем. В конце концов я начала бояться за своих детей; я волновалась, что такие сильные эмоции могут быть для них разрушительными, так что перестала приглашать сестру и ее дочерей прийти в гости или провести с нами каникулы, хотя до этого регулярно звала их к нам.

Приблизительно тогда, – сказала она, – когда я отвернулась от семейных дел сестры, ее жизнь начала меняться. Из общения с сестрой, которое я всё-таки минимально поддерживала, я заметила, что ее голос стал спокойнее и оптимистичнее; она начала рассказывать о маленьких улучшениях и успехах дочерей. Как-то, – сказала она, – я ехала на велосипеде и попала под сильный дождь. Впервые за долгое время я вышла из дома без дождевика, и когда попыталась найти место, где переждать дождь, поняла, что нахожусь рядом с домом сестры. Было раннее утро, и я знала, что она дома, так что начала крутить педали, подъехала к двери и позвонила в звонок. Я насквозь промокла и была вся забрызгана грязью, а кроме того, на мне была самая старая одежда, и мне даже в голову не пришло, что открыть может кто-то еще, кроме сестры. К моему удивлению, дверь открыл мужчина – красивый мужчина, который сразу же отошел, чтобы впустить меня внутрь, взял мою мокрую одежду и предложил мне полотенце, чтобы просушить волосы. Как только я увидела этого мужчину, – сказала она, – я сразу поняла, что он новый партнер моей сестры и что он намного лучше ее бывшего мужа, который когда-то вызывал во мне зависть; он-то и был причиной перемен, произошедших с ней и ее дочерьми. Я поняла, – сказала она, – что впервые в жизни она счастлива и что она никогда не познала бы это счастье, если бы не прошла через те страдания, которые ему предшествовали. Однажды она сказала, что холодный и эгоистичный характер ее бывшего мужа, которого никто из нас – а она меньше всего – не замечал, был словно рак: он незаметно присутствовал в ее жизни долгие годы, доставляя ей всё больше дискомфорта, и она не понимала причину, пока однажды боль не заставила ее всё понять и исторгнуть его из себя. Именно тогда безжалостные слова матери о том, что моя сестра не заслуживает своего мужа, вернулись ко мне в совершенно ином значении. В тот момент мы все недоумевали, почему сестра решила уйти от такого мужчины, толкая его на жестокие поступки, катализатором которых она сама же и была, и нанося непоправимый вред детям, но теперь она рассказала другую историю: она почувствовала его зарождающуюся жестокость, хотя в тот момент не могла бы это доказать, и решила, что обязана уберечь детей. Моя сестра рассказала, что однажды они обсуждали ГДР и жуткие способы, которыми люди предавали друг друга под давлением Штази, и она отметила, что никто из нас в действительности не знает, насколько велика наша смелость или трусость, потому что сейчас эти качества редко подвергаются испытанию. К ее удивлению, он не согласился: он знает, сказал он, что в таких обстоятельствах сдал бы своих соседей одним из первых. Это, сказала моя сестра, было первым явным сигналом о чуждом ей человеке внутри мужчины, с которым она жила, и хотя за годы их брака у нее, очевидно, были и другие возможности понять, каков он на самом деле, ему каждый раз удавалось убедить ее, что она видела это во сне или придумала сама.

Дочери сестры добивались всё больших успехов и сдали государственные экзамены значительно лучше моих детей, которые, в общем-то, хорошо справились. Мои сыновья славные и целеустремленные; они выбрали для себя карьерные пути – один в инженерном деле, а другой в программировании, – и пока они готовились окончить школу и войти во взрослую жизнь, я не сомневалась, что они станут ответственными гражданами. Другими словами, мы с мужем выполнили свой долг, и тогда я начала задумываться о том, чтобы наконец воплотить в жизнь те феминистские принципы, которые я широко распространяла. Правда в том, что меня уже давно интересовало, что лежит за пределами ограниченного мира моего брака и какие свободы и удовольствия ожидают меня за его чертой; мне казалось, что я достойно вела себя по отношению к своей семье и своему окружению и что настал момент, когда я могу, так сказать, уйти в отставку, не вызывая у других злости или обиды, и сбежать под покровом ночи. И часть меня верила в то, что за все эти годы самоконтроля и самопожертвования мне положено вознаграждение, но другая часть просто хотела раз и навсегда выиграть игру, показать другой женщине, такой как моя сестра, что можно обрести свободу и познать себя, не разрушая при этом весь мир у всех на глазах.

Я представляла, что путешествую, – сказала она, – в Индию и Таиланд, одна, с рюкзаком за спиной, и передвигаюсь стремительно и легко, сбросив груз всех этих многолетних обязательств; я представляла закаты, реки, вершины гор, виднеющиеся в тихие вечера. Я представляла своего мужа в нашем доме у канала, с нашими сыновьями, с его друзьями, за его любимыми занятиями, и мне казалось, что и он, может быть, испытал бы облегчение, – сказала она, – потому что за двадцать с лишним лет брака наши мужские и женские качества притупились друг о друга. Мы жили вместе, как овцы, пасущиеся бок о бок, прижимаясь друг к другу во сне, привыкнув и ни о чем не задумываясь. Я понимала, что есть другие мужчины, – сказала она, – и действительно, в моих снах долгое время появлялись неизвестные мужчины, хотя всё остальное было знакомым – люди, ситуации и тревоги. Но мужчины всегда были незнакомцами, ничем не похожими на тех, которых я знала или встречала в жизни, и всё же они приветствовали меня, и я, видя их особенную нежность и влечение ко мне, отвечала им тем же, узнавая в их лицах то, что когда-то знала, но забыла или так и не нашла и о чем вспомнила только сейчас, во сне. Конечно, я никому не могла рассказать об этих снах, от которых просыпалась с чувством невыносимого, острого счастья, быстро остывавшего в утреннем свете комнаты и сменявшегося разочарованием. Я всегда нетерпимо относилась к людям, которые рассказывают о своих снах, – сказала она, – но испытывала сильное желание рассказать кому-нибудь о своих. При этом единственным человеком, которому я могла бы это рассказать, – сказала она, – был сам мужчина из сна.

Примерно в это время, – продолжила она, – мой муж стал меняться, причем так незначительно, что изменения было невозможно определить, но и невозможно не заметить. Он будто стал копией или подделкой самого себя, кем-то, кому недоставало подлинности оригинала. И действительно, каждый раз, когда я спрашивала его, что не так, он всегда говорил одно и то же: что он не чувствует себя собой. Я спросила сыновей, заметили ли они что-то, и долгое время они отрицали изменения, но однажды вечером, сходив на футбольный матч, – что они втроем делали регулярно, – они согласились, что я права и что-то не так. Опять же невозможно было сказать, что именно не так: он выглядел и вел себя как обычно. Но он будто был не с нами, сказали они, и я поняла, что это отсутствие могло означать, что он завел роман. И действительно, как-то вечером в кухне вскоре после этого он вдруг очень мрачно сказал, что у него для меня новости. В тот момент я почувствовала, как вся наша жизнь раскалывается, как будто кто-то вскрыл ее огромным сверкающим лезвием; мне почти казалось, что через потолок кухни я вижу небо и открытое пространство, ощущаю ветер и дождь, проникающий сквозь стены. Я видела, как расходятся другие пары, – сказала она, – и обычно это выглядело как разделение сиамских близнецов, затянувшийся мучительный процесс, в результате которого то, что раньше было одним человеком, распадается на двух, страдающих и неполноценных. Но у нас всё было так поспешно и внезапно, – сказала она, – будто просто разрезали связывающую нас веревку, так что это прошло почти безболезненно. Однако у моего мужа не было романа, – сказала она, запрокинув голову к угрюмому серому небу и несколько раз моргнув. – Он хотел сказать не о том, что наша совместная жизнь кончилась и я свободна, а о том, что он болен, – сказала она, – и более того, что эта болезнь не приблизит его смерть, но омрачит оставшиеся ему годы жизни. Мы были женаты уже двадцать лет, – сказала она, – и он мог легко прожить еще двадцать, как сказали ему доктора, каждый день теряя какую-то из граней своей автономии и собственные возможности, – обратная эволюция, которая потребует от него заплатить за всё, что он взял от жизни. И мне тоже придется платить, – сказала она, – потому что единственное, что мне запрещено, – оставлять его в трудный час, несмотря на то что я больше его не люблю, а возможно, и никогда по-настоящему не любила, и он, возможно, тоже никогда меня не любил. Это последний секрет, который мы должны сохранить, – сказала она, – и самый важный, потому что, если раскроется этот секрет, раскроются и все остальные, и вся картина нашей жизни и жизни наших детей, которую мы создали, будет разрушена.

У нового партнера моей сестры, – продолжила она после долгой паузы, – есть дом на одном из островов, на самом красивом из всех. Мы с мужем часто мечтали иметь там недвижимость, несмотря на то что не могли позволить себе в этом месте даже самого маленького коровника. Мы чувствовали, что тогда наша жизнь стала бы полноценной, и именно этого мы всегда и хотели, но эта мечта оставалась за пределами наших возможностей. Я видела фотографии дома ее партнера, – сказала она, – это шикарное место прямо у воды, и на фотографиях часто запечатлены ее дети, и, хотя я хорошо их знаю, они выглядят как счастливые незнакомцы. Я сама никогда не была в этом доме, – сказала она, – и никогда не поеду, несмотря на то что сестра проводит там почти всё время и даже умудряется на что-то еще жаловаться; я уже начала думать, что, возможно, вскоре она отвергнет этот дом так же, как отвергла почти всё, что было дано ей в жизни. Теперь я не знаю, о чем думает моя сестра, – сказала она, – потому что она больше мне не рассказывает, и именно этот факт – что в ее жизни есть своя тайна – показывает, что теперь она всё-таки будет держаться за то, что у нее есть. Я чувствую, что она хотела бы больше никогда не видеть меня и, возможно, вообще никого. Она пришла к концу своего путешествия, за которым я наблюдала всю жизнь, и нашла то, что хотела, пусть всё это время я и наблюдала за ней с очень противоречивыми чувствами. В результате она исчезла из моего поля зрения, и я будто лишилась права следить за ней. И я никак не могу избавиться от ощущения, – сказала она, – что это всё у меня украли.

Какое-то время она молчала, подняв подбородок и прикрыв глаза. У ее ног на посыпанной гравием дорожке с вопрошающим взглядом приземлилась птица и, незамеченная, отскочила в сторону.

– Время от времени, – продолжила она вскоре, – я встречаю людей, которым удалось освободиться от семейных отношений. И всё же часто кажется, что в их свободе есть какая-то пустота, как будто, чтобы избавиться от родственников, они избавились и от части себя. Как тот мужчина, который отрубил себе руку, придавленную камнем, – сказала она, слабо улыбнувшись. – Я не намерена этого делать. Моя рука периодически побаливает, но я считаю своим долгом сохранить ее. На днях, – сказала она, – я встретила на улице ее первого мужа. Он был в костюме, с портфелем в руках, и я удивилась, потому что никогда не ассоциировала его с деловым костюмом: он всегда был представителем богемы, человеком искусства, и тот факт, что он никогда бы не снизошел до работы в офисе – даже если бы его семья нуждалась в деньгах – и снисходительно относился к офисным работникам, был одной из тех вещей, которые, как я полагала, раздражали в нем моего мужа. В их семье деньги зарабатывала моя сестра, и она даже утверждала – в рамках феминистских принципов, – что довольна этим, но после развода, похоже, ему наконец пришлось обеспечивать себя самостоятельно. По правде говоря, про себя я восхищалась его презрением к обыкновенным людям и, безусловно, разделяла это чувство, поэтому, как я уже сказала, была удивлена, когда увидела его в таком костюме. Мы сблизились и встретились взглядами, и я, несмотря на всё случившееся, почувствовала прежнюю симпатию к нему. Когда мы оказались рядом, я открыла рот, чтобы заговорить, и только тогда увидела на его лице выражение жгучей ненависти, так что на секунду подумала, что он вот-вот плюнет в меня. Вместо этого, проходя мимо, он фыркнул. Это был звук, – сказала она, – какой могло бы издать животное, и я была так шокирована, что после того, как он ушел, еще долго простояла на улице. Зазвонили колокола, – сказала она, – и в это же время пошел дождь, а я стояла на тротуаре, не отрывая глаз от асфальта, на котором начинала собираться вода и отражались опрокинутые дома, люди и деревья. Колокола звонили и звонили, – сказала она, – должно быть, по какому-то особому поводу, потому что я никогда не слышала, чтобы это длилось так долго, и казалось, что они никогда не замолчат. Мелодия, которую они играли, становилась всё более дикой и абсурдной. Но пока они звонили, – сказала она, – я не могла двигаться, по моим волосам, лицу и одежде струилась вода, а я стояла и смотрела, как весь мир постепенно переносится в зеркало под моими ногами.

Она замолчала; ее губы растянулись в странной гримасе, огромные глаза не моргали, а нос в меняющемся свете сада отбрасывал на лицо длинную тень.

– Вы спросили меня раньше, – сказала она мне, – верю ли я, что справедливость – лишь личная иллюзия. У меня нет ответа, – сказала она, – но я знаю, что ее нужно бояться каждой своей частицей, даже если она уничтожает твоих врагов и именует тебя победителем.

Затем, не говоря больше ни слова, она легкими быстрыми движениями начала собирать вещи в сумку и повернулась ко мне с протянутой рукой. Я взяла ее руку и почувствовала удивительную гладкость и теплоту ее кожи.

– Я думаю, у меня есть всё, что нужно, – сказала она. – По правде говоря, перед приходом сюда я проверила всю информацию. Журналисты теперь так делают, – сказала она. – Однажды нас, наверное, заменят компьютерной программой. Я читала, что вы снова вышли замуж, – добавила она. – Признаюсь, меня это удивило. Но не волнуйтесь, – сказала она. – Я не стану сосредотачиваться на вашей личной жизни. Важно то, что это большой, серьезный материал. Если я смогу написать его к утру, – сказала она, посмотрев на часы, – его, может быть, даже поставят в дневной выпуск.

Вечеринка проходила в центре города, и для сопровождения тех, кто хотел дойти туда от отеля пешком, был назначен гид. Это был высокий и стройный молодой человек с густыми, блестящими и волнистыми темными волосами до плеч; с его лица не сходила сияющая улыбка, а глаза быстро двигались из стороны в сторону – он будто ожидал внезапного нападения.

Он сказал мне, что часто водит участников по городу, так как его мама – директор фестиваля, и она решила таким образом использовать его способности ориентироваться на местности, которые, как ему говорят, довольно необычны. Он хорошо помнит почти все места, где когда-либо бывал, и даже те, где не бывал, так как в свободное время ему нравится изучать карту и решать топографические задачи, и этот процесс доставляет ему удовольствие. Например, он никогда не был в Берлине, но вполне уверен, что если бы его высадили где-то в середине города, он бы не потерялся и даже, возможно, превзошел бы некоторых местных в том, чтобы в кратчайшее время дойти, скажем, от бассейна в Плётцензее до публичной библиотеки. Он выяснил, что, если выйти из метро на станции «Хауптбанхоф» и пересечь Тиргартен пешком, можно обойтись без сложных пересадок и сэкономить минут десять-пятнадцать. Его беспокоило только то, что зимой этот маршрут будет менее целесообразным, так как он узнал, что погода в Берлине может быть необычайно суровой, но затем ему в голову пришла счастливая мысль, что бассейн открытый и им обычно пользуются только в летние месяцы.

К этому времени мы уже покинули территорию отеля и шли по тоннелеобразной дороге, по обеим сторонам которой были высокие бетонные стены, и монотонный гул с развязки был таким громким, что Герман, как он представился, закрыл уши пальцами, прежде чем свернуть налево в узкий переулок. Проблема с этими группами, продолжил он, пока мы ждали остальных, в том, чтобы понять, как дойти до конечной точки одновременно и в то же время учесть разные стили и темпы ходьбы. Скороходам приходится постоянно останавливаться, чтобы те, кто ходят медленнее, могли их догнать; это означает, что самые выносливые члены группы то и дело имеют возможность передохнуть, а те, кому приходится всё время их догонять, не успевают перевести дух. Но если дать возможность тихоходам отдыхать столько же, сколько скороходам, то время в пути удвоится; кроме того, скороходы в таком случае будут ждать в два раза больше, что создаст новые проблемы, такие как скука, раздражение, голод или холод. Мама убедила его, что он сможет найти логическое решение этих проблем, но он осознает, что многое из того, что кажется ему рациональной задачей, для других является метафорой, и он всегда переживает, как бы не возникло недопонимания. Всю жизнь мама мотивировала его читать книги, но не потому, что она верит, что чтение делает людей лучше, а потому, что изучение художественного вымысла поможет ему понимать определенные разговоры и не принимать их за реальность. В детстве сказки очень его расстраивали, и он всё еще не любит, когда ему врут, но со временем он понял, что другим людям так сильно нравится преувеличение и выдумка, что они регулярно путают ее с правдой. Он научился мысленно отвлекаться от таких ситуаций, добавил он, прокручивая в этот момент в голове отрывки из философских текстов, которые он запомнил наизусть, или возвращаясь к каким-нибудь математическим задачам, а иногда припоминая самые непонятные расписания автобусов, которые ему попадались.

Остальные к этому времени свернули в переулок, и Герман снова двинулся в путь, быстро шагая, пока мы не оказались в городском парке, где он остановился на дорожке, чтобы еще раз всех подождать. Этот парк – приятное место, сказал он, хотя у него плохая репутация – уровень преступности здесь выше, чем в других парках города. Через этот парк он регулярно срезает маршрут, когда едет на велосипеде от дома на другой стороне реки до школы, иначе дорога заняла бы у него на целых десять минут больше. Его поражает, что его одноклассники, многим из которых приходится ездить по похожему маршруту, не могут вычислить, что травмоопасность на дороге намного выше, чем в парке, и продолжают выбирать более опасный путь. На этом настаивают, как они признались, их родители, и его мама объяснила ему эту аномалию тем, что биологическая основа родительства фактически несовместима с ра-зумом и как таковая может рассматриваться как целая система вывернутой наизнанку логики. В общем-то, она человек с довольно развитым логическим мышлением, сказал он, и хотя она признает, что почти невозможно вырастить ребенка так, чтобы чувства не брали верх над разумом, она, стоит отдать ей должное, сделала для этого всё, что могла, и в данном случае продолжала поддерживать выбор сына даже после того, как директор школы выразил свои опасения по поводу безопасности этого маршрута.

Парк, длинный участок зелени, полого спускался к набережной; люди или прохаживались по его широким песчаным дорожкам, или сидели на скамейках в сумерках. Вдалеке на газоне, образуя круг, стояла группа людей в сигнальной спецодежде, и Герман объяснил, что они наняты для того, чтобы не давать прохожим пересекать ту часть парка. В попытке возродить этот район, сказал он, недавно здесь построили новый концертный зал, который представляет собой триумф компромисса: проект удовлетворил и прогрессивные амбиции градостроителей, и требования консерваторов оставить всё как есть. Вместо того чтобы уничтожить парк и на его месте построить здание, архитектор разработал гениальный план строительства зала под землей. Когда работы были уже закончены и парк вернулся к прежней жизни – совсем не изменившись внешне, – стало ясно, что из-за шума сверху акустика концертного зала сильно страдает. Вместо звука со сцены в зале оглушающе усиливался звук шагов даже одного человека, срезающего путь через газон.

Поскольку проект был задуман так, чтобы здания не было видно, а парк остался нетронутым, поставить барьер или забор вокруг, в общем-то, пустого газона казалось абсурдным, и по тем же причинам – из-за того, что изменения заметить было невозможно – люди продолжали ходить по нему вдоль и поперек, как раньше. Решение, к которому пришли планировщики, сказал он, – это нанять людей в спецодежде, чтобы во время концертов они выполняли функцию живого забора. Они, однако, не учли, продолжил он, улыбнувшись своей сияющей улыбкой еще шире, что значение забора или таблички понятно почти всем, тогда как человек – даже если на нем яркая сигнальная одежда – должен объяснять, что к чему. Когда в определенный час кто-то приближается к этому участку газона, сказал он, который в остальное время можно свободно пересекать, одному из работников приходится объяснять, почему сейчас этого делать нельзя, и эта причудливая процедура повторяется изо дня в день, что неизбежно приводит к вспышкам агрессии и необходимости применять силу, так как никакого конкретного закона, запрещающего людям пересекать газон, не существует, и даже тот факт, что под ним идет концерт, некоторым не кажется веской причиной, чтобы сменить маршрут. Тем временем люди, купившие билеты на концерт, приходят в ярость и просят вернуть им деньги. Я думаю, сказал он, что некоторые из инцидентов доходили до суда, и, так как функция закона – устанавливать объективность, было бы интересно увидеть результаты этих дел. В свободное время ему нравится изучать сложные правовые вопросы, добавил он; некоторые из них довольно увлекательны. У него есть одно любимое дело: женщина ехала на машине по городу, и в ее окно, которое она оставила открытым на несколько дюймов, так как день был очень жарким, залетел целый рой пчел. В панике она въехала в витрину ближайшей булочной, причинив большой ущерб – хоть, к счастью, обошлось без человеческих жертв, – за который, как считала она и ее страховая компания, не должна была нести ответственность, но это убеждение было позже опровергнуто судьей.

Я спросила Германа, в какую школу он ходит, и он сказал, что это школа с уклоном в математику и естественные науки, которая принимает учеников со всей страны. До этого он ходил в обычную школу недалеко от дома, сказал он, в которой ему не так нравилось, хотя к концу его пребывания в ней, как только обнаружилось, что он может помочь другим ученикам подготовиться к государственным экзаменам, он сразу стал довольно популярным. Однако с учителями он не так уж хорошо ладил, и ему часто приходилось слышать, как из-за него критикуют его маму, что очень его расстраивало, но ввиду того, что сама она никогда его не критиковала, он продолжал считать, что всё хорошо. Такова человеческая природа, сказала его мама; люди желают друг другу жестокости просто потому, что к ним самим ее проявляли: повторение поведенческих шаблонов – любопытная панацея, при помощи которой большинство людей пытается облегчить страдания, вызванные теми же самыми шаблонами. Он пытался найти способ выразить это противоречие в математических терминах, но, так как оно в основе своей нелогично, ему это пока не удалось. Насколько ему известно, задачу нельзя решить, бесконечно утверждая ее заново, если только не опираться на саму бесконечность, чтобы сделать переменные недействительными.

Остальные теперь приближались к нам по дорожке, и Герман снова двинулся через газон вниз по склону в сторону реки, активно размахивая рукой над головой, чтобы показать направление. Он извинился за чрезмерную разговорчивость: ему нравится говорить, мама всегда поощряла его задавать вопросы, и он очень удивился, когда обнаружил, что люди редко спрашивают что-то друг у друга. Он пришел к выводу, что большинство вопросов являются всего лишь попыткой установить соответствие, как в элементарных математических задачах. Обычно два плюс два действительно равно четырем; он обнаружил, что как раз тогда, когда даешь другой ответ, люди расстраиваются. По словам его мамы, до трех лет он совсем не разговаривал, и она привыкла говорить сама с собой, не ожидая ответа, поэтому была очень удивлена, когда однажды искала ключи и спрашивала сама себя, куда их задевала, и тут он со своего детского стульчика сообщил, что ключи лежат в кармане ее пальто, которое висит в коридоре. После этого он начал говорить без остановки, и если его маму это и раздражало, то она всегда была слишком вежлива, чтобы об этом сказать. Любопытно, что недавно в школе он подружился с мальчиком, который неправильно произносит почти каждое слово, потому что, несмотря на впечатляющий словарный запас, читает он намного больше, чем говорит, и в сложных обсуждениях, которые они ведут с Германом, он произносит вслух слова, которые до этого были для него всего лишь сочетаниями букв в голове. Герману повезло, что он может так много говорить с мамой, которая понимает почти всё, что он хочет сказать; он осознал, что для многих детей и родителей это не всегда так.

Одна из причин, по которой ему нравится школа, сказал он, заключается в том, что там он впервые встретил людей, чей опыт похож на его собственный и которые думают о мире примерно так же, как и он. Забавно думать о том, что всё это время, пока он сидел дома и смотрел в окно своей спальни, эти другие люди смотрели из своих окон в других местах и думали о похожих вещах – тех вещах, о которых остальные не думают. Другими словами, теперь он не в меньшинстве; по правде говоря, он даже обнаружил, что несколько одноклассников превосходят его в некоторых областях знания, например его подруга Йенка, с которой он проводит бо́льшую часть времени. Они с Йенкой хорошо ладят, и их матери тоже подружились и недавно ходили вдвоем в поход в Пиренеи – это был первый отпуск, в который мама ездила без него, и он надеялся, что она не слишком сильно скучала. Они с Йенкой очень разные, добавил он, и, что интересно, кажется, это и стало причиной их дружбы. К примеру, Йенка говорит мало, а ему трудно молчать: это пример совместимости, в которой две противоположности меняются, когда оказываются вместе. Некоторые в школе говорят, что Йенка, возможно, самый умный ребенок своего возраста в этой стране. Она всегда молчит, если только не хочет сообщить что-то важное, и начинаешь осознавать, как много из того, что обычно говорят люди – включая его самого, – не имеет никакого значения.

В конце года, продолжил он, школа награждает самых выдающихся ученика и ученицу. Интересно, что, присуждая этот приз, школа ставит гендер выше, чем достижения; сначала это показалось ему совершенно нелогичным, но потом он решил, что поскольку сам никогда не думал о гендерных различиях как о факторе, то, возможно, он не в состоянии понять их значение. Ему интересно услышать мое мнение на этот счет, если оно у меня есть. Его мама, к примеру, полагает, что мужчина и женщина – различные, но равноправные идентичности, и именно поэтому вручать две награды – это наиболее мудрое решение, когда чествуют человеческие достижения. Но многие думают, что должен быть только один приз, который достанется единственному лучшему учащемуся. Гендерный фактор, как полагают эти люди, омрачает триумф превосходства. Ответ его мамы на это был довольно интересным: если бы гендер не учитывался, сказала она, не было бы никакого способа поручиться за то, что превосходство останется в рамках морали и не будет поставлено на службу зла. Ему этот аргумент показался немного старомодным, что было удивительно, потому что его мама в целом мыслила довольно прогрессивно. Использованное ею слово «зло» особенно шокировало его. Иногда он задумывается, какой будет ее жизнь, когда в следующем году он уедет в университет, но хоть он и обладает многими талантами, воображение, к сожалению, в их число не входит.

Теперь мы шли по более широкой вымощенной набережной, где люди сидели на террасах кафе с большими светящимися стаканами пива перед собой, разговаривая, или смотря в телефон, или глядя с отсутствующим видом на сероватую реку. Осталось недолго, сказал Герман, но это наиболее опасный отрезок пути, так как здесь более людно, и возможность того, что что-то пойдет не так, почти пропорциональна значению человеческого фактора. Кроме того, разговор, который мы ведем, для него очень интересен, поэтому есть и дополнительная опасность, что он забудет, куда идет. Но он действительно хочет услышать мое мнение по поводу тех тем, которые мы обсуждали, и особенно по поводу замечаний его мамы, если ему удалось правильно их передать.

Я сказала, что меня поразила идея гендера как защиты от зла, потому что библейский миф создает прямо противоположное впечатление: различие между мужчинами и женщинами совсем не предотвращает зло, а учреждает особую восприимчивость к нему. Ева находится под влиянием змея, а Адам под влиянием Евы; я мало смыслю в математике, сказала я, но мне было бы интересно узнать, можно ли это выразить в виде формулы, и если да, то будет ли змей ее неопределенным элементом. Другими словами, думаю, будет сложно приписать значение змею, который может быть чем угодно и всем. Эта история доказывает лишь то, сказала я, что Адам и Ева могут одинаково поддаваться влиянию, но факторы будут различны.

Герман нахмурился и сказал, что, возможно, легче рассматривать это в форме какой-нибудь фигуры – например, изображенные в виде треугольника отношения Адам / Ева / змей будут более наглядными, так как смысл триангуляции состоит в том, чтобы определить положение двух точек посредством третьей и таким образом установить объективность. Если мне интересны метафоры, сказал он, то роль змея заключается лишь в том, чтобы создать точку зрения, из которой можно наблюдать за слабостями Адама и Евы, и, таким образом, змей может быть выражением чего угодно, что определяет отношения между двумя личностями, как рождение ребенка может определять отношения его родителей. В том, что касается последнего пункта, продолжал он, его собственный случай – более сложный, так как в силу обстоятельств он сам, фигурально выражаясь, играет роль Адама для своей матери-Евы. Он никогда не видел своего отца, который оставил этот мир за несколько недель до того, как Герман появился на свет; он переживал, что ему до сих пор не удалось ввернуть это важное сообщение в наш разговор, и он рад возможности упомянуть об этом. Таким образом, он часто думает о том, получится ли вписать в треугольник их с мамой, и если да, то что будет его третьей вершиной. К сожалению, единственная доступная роль – это роль змея, добавил он и признал, что напряженно ждет, не появится ли эта внушающая опасения сила. Но до сих пор его мама так больше и не вышла замуж, хотя она очень красива – это его личное мнение, – и когда он спросил ее, какова вероятность, что это произойдет, она ответила, что такой шаг потребует от нее раздвоиться, а она предпочитает оставаться одним человеком. Его мама редко выражается образно, потому что знает, что это его расстраивает, но он признает, что в этом случае она согласилась на меньшее из двух – с моего позволения, он снова повторит это слово – зол. Сначала он понял ее так, что биологическая роль матери будет несовместима для нее с ролью жены человека, который не приходится ему биологическим родственником, и это осознание заставило его почувствовать себя настолько виноватым, что лучшее, что, как ему казалось, он может сделать, – это уйти и найти способ уничтожить себя. Но, к счастью, она тут же дала объяснение – ей нравится всё как есть.

Если вернуться к теме школьной премии, сказал он, для нее было выбрано название Kudos, то есть «Лавры». Как я, наверное, знаю, греческое слово kudos – существительное единственного числа, которое приобрело форму множественного из-за обратного словообразования: слова kudo самого по себе никогда не существовало, но в современном использовании собирательное значение изменилось из-за сбивающего с толку суффикса множественного числа. Таким образом, kudos буквально означает «призы», но в своей оригинальной форме это слово имеет более широкие коннотации признания или общественного одобрения, а также наводит на мысль о чем-то, на что обманным путем может претендовать кто-то другой. Например, он слышал, как его мама на днях жаловалась кому-то по телефону, что все лавры за успех фестиваля достались совету директоров, в то время как всю работу выполнила она. В контексте ее замечаний о мужчине и женщине выбор этого искусственного множественного числа достаточно интересен: индивидуальное замещается коллективным, однако, как он полагает, вопрос о зле всё еще остается открытым. Нужно признать, что, даже проведя тщательное исследование, он не смог найти ничего, что подтвердило бы использование его мамой этого слова в контексте несправедливого присвоения. Может ли случиться так, что приз, без злого умысла, получит не тот человек?

Он не спрашивал никого в школе, какое единственное число подразумевает название премии – возможно, он забыл упомянуть, что получили ее он и его подруга Йенка, – kudo или kudos, но он полагает, что в школе никого особо не волнует грамматический аспект этого вопроса. Выиграть премию было приятно: его мама была невероятно счастлива, несмотря на то что ему пришлось попросить ее не проявлять лишних эмоций.

Остальные растянулись по набережной, и мы остановились, чтобы они смогли догнать нас. У меня зазвонил телефон, и на экране высветился номер старшего сына.

– Угадай, что я делаю сейчас, – сказал он.

Расскажи, сказала я.

– Прохожу через школьные ворота в последний раз, – сказал он.

Поздравляю, сказала я и спросила, как прошел последний экзамен.

– Удивительно хорошо, – сказал он. – По правде говоря, я даже получил от него удовольствие.

Я, наверное, помню, сказал он, что он потратил много времени, повторяя одну тему – историю изображений мадонны, – хотя она совсем не попадалась ему в прошлых тестах, которые он просматривал. Он упорно изучал ее, постоянно сомневаясь в рациональности своих трудов, но не мог убедить себя остановиться. Открыв экзаменационный лист, он увидел, что самый первый вопрос был ровно на эту тему.

– Я так много всего хотел сказать, что забыл, что я на экзамене. Это было настоящее удовольствие. Поверить невозможно.

Придется всё-таки поверить, сказала я; он ведь так усердно готовился, и это всё объясняет.

– Наверное, – сказал он. Последовала пауза. – Когда ты приедешь домой? – спросил он.

Когда мы закончили говорить, Герман спросил, есть ли у моих детей способности к математике. Я сказала, что ни один из них не проявляет к ней особого интереса, и это, как я иногда переживаю, стало следствием того, что мои собственные интересы лежат в другой плоскости, то есть я непреднамеренно сделала так, что одни аспекты мира кажутся им более реальными и важными, чем другие. Герман радостно улыбнулся неправдоподобности этой идеи; нет причин беспокоиться по этому поводу, сказал он, так как исследования доказали, что родительское влияние на становление личности ребенка в действительности равно нулю. Родительское воздействие практически полностью сводится к качеству воспитания и атмосфере в доме: так цветок растет или увядает в зависимости от того, где он расположен и как за ним ухаживают, а его органическая структура остается неприкосновенной. Его мама, к примеру, вспоминала, что, когда ему исполнилось около четырех или пяти лет, она больше не могла самостоятельно отвечать на его вопросы, не обращаясь к учебнику. Другими словами, его интерес к математике возник еще до какой бы то ни было попытки стимулировать его или воспрепятствовать ему; если только я не ставила перед собой цели предотвратить появление этого интереса у своих детей, то маловероятно, что я сыграла в этом хоть какую-то роль.

Я сказала, что, напротив, знаю многих людей, чьи амбиции являются результатом родительского влияния, и многих других, кому не дали стать тем, кем они хотели стать. Дети художников – по моему опыту – особенно легко перенимают ценности родителей, будто свобода одного человека становится оковами другого. Эта идея кажется мне особенно неприятной, сказала я, потому что она намекает на что-то за пределами простого пренебрежения или себялюбия, – на особый тип эгоизма, который стремится устранить риски творческих поисков, порабощая других своей точкой зрения. А есть и другие люди, которые добиваются того, что мы расцениваем как талант от Бога, исключительно силой воли. Другими словами, я не принимаю главенство предопределения: если вернуться к его замечанию о цветах, эта аналогия не учитывает, что человек способен к самосозиданию.

Герман на какое-то время замолчал; стоя за мостом, мы смотрели на ломаные очертания, которые создавало отражение моста в воде. Он думает, сказал он вскоре, что Ницше сделал своим основным принципом фразу Пиндара: стань тем, кто ты есть. Другими словами, каждый из нас может остаться при своем мнении до тех пор, пока эта фраза значит для нас одно и то же. Если он правильно меня понял, возможность изменить себя я приписываю внешним факторам, при этом полагая, что сама личность может определять или даже менять собственную природу. Он осознает, что ему очень повезло в том, что никто до сих пор не пытался помешать ему стать тем, кто он есть; мне, возможно, повезло меньше. Но эта фраза интересна тем, что она утверждает факт своего «я» как истину в такой манере, которая превращает утверждение «я мыслю, значит, я существую» в банальность. Первой реакцией на нее может быть вопрос, как нечто может стать тем, чем оно уже является; он полагает, что мы уже задали параметры для интересной дискуссии. Возможно, если у меня найдется немного свободного времени в ближайшие несколько дней, мы могли бы продолжить.

Остальные участники группы приближались, и Герман замолчал, пересчитывая всех. Их пришло столько же, заметил он, сколько было в начале; он учитывал возможность, что один или несколько человек по пути потеряются, а их место займут другие люди, так как он не очень внимателен, но в целом это маловероятно. Место, где проходит вечеринка, сразу за мостом, сказал он: если я присмотрюсь, то увижу его отсюда. Он надеется, что был не слишком назойлив, добавил он. Он понимает, что не всегда осознает, желанно его присутствие или нет. Но ему показалось, что это была очень приятная прогулка.

За едой в бар выстроилась большая очередь: официанты не справлялись с системой оплаты купонами. Зал был современным и вместительным, с высоким консольным стеклянным потолком, который усиливал грохот музыки и гул разговоров, а людей уменьшал до карликовых размеров, так что мероприятие, казалось, проходило в атмосфере паники, и этому эффекту дополнительно способствовало большое количество отражающих поверхностей. Уже стемнело, и электрический свет от зданий снаружи падал через стеклянный потолок пересекающимися копьями, а прямо под окнами извивалось черное тело реки, водовороты которой в отражении сливались с силуэтами людей внутри.

Проблема в том, заметила женщина, стоящая рядом со мной, что ценность купонов не совпадает с ценами на еду, так что непонятно, каким образом давать сдачу. Кроме того, некоторые люди хотят есть и пить больше, чем другие, но всем нам было выдано одинаковое количество купонов. Сама она ест немного, она миниатюрная и уже не в том возрасте, а взрослому мужчине с хорошим аппетитом потребуется в три раза больше. Она, впрочем, понимает позицию организаторов фестиваля: гостям невозможно предоставить полную свободу с неограниченным количеством купонов, а раздавать их, ориентируясь на потребности, тоже было бы нечестно, потому что кто вообще может сказать, каковы потребности другого? И в создавшейся ситуации, сказала она, смиренно оглядывая очередь, – несколько официантов в ее начале в замешательстве изучали купоны и обсуждали что-то между собой, а гости проявляли всё большее беспокойство, – навряд ли нам вообще что-нибудь достанется. Мы изобретаем все эти системы с целью установить справедливость, сказала она, и всё-таки ситуации, в которые попадают люди, такие сложные, что справедливость всегда от нас ускользает. Пока мы боремся с войной на одном фронте, сказала она, на другом возникает хаос, и многие режимы пришли к выводу, что все проблемы возникают из-за человеческой индивидуальности. Если бы люди были одинаковыми, сказала она, и разделяли одну точку зрения, было бы, конечно, намного легче их организовать. И вот тут-то, сказала она, и начинаются настоящие проблемы.

Она была маленькой, сухощавой женщиной с детским телом и широким, угловатым и проницательным лицом; в ее больших глазах с тяжелыми веками, время от времени медленно моргавших, читалось почти змеиное терпение. Она была на моем выступлении сегодня днем, добавила она, и поразилась, как и всегда, насколько ущербны подобные мероприятия по отношению к работе, которой они посвящены: обсуждение, кажется, идет по кругу и становится бесцельным, а основная тема так и не затрагивается. Мы ходим по прилегающей территории, сказала она, но никогда не попадаем внутрь самого здания. Функция таких фестивалей, как этот, становится для нее всё менее понятной, несмотря на то что она состоит в его совете директоров, зато личная значимость книг – по крайне мере, для нее – увеличилась; и всё же у нее есть чувство, что попытка превратить частное времяпрепровождение – чтение и писательство – в тему для общественного обсуждения порождает особый тип литературы, в том смысле что многие приглашенные сюда писатели блистают на публике, но пишут довольно посредственно. В случае с этими авторами, сказала она, есть только прилегающая территория, здания просто нет, а если оно и есть, то это временная постройка, которую снесет в следующую же грозу. Но она осознает, сказала она, что, возможно, в этой пресыщенности виноват возраст. Всё чаще и чаще она обнаруживает, что отворачивается от современных авторов и движется в сторону главных вех истории литературы. Недавно она перечитывала Мопассана и обнаружила, что он всё так же свеж и очарователен, как и в свой век. При этом на нее продолжает давить непреодолимая сила коммерческого литературного успеха, хотя у нее есть чувство, что тесный союз между двумя сферами – коммерцией и литературой – переживает не лучшие времена. Небольшая корректировка общественных вкусов, сказала она, бездумное решение потратить деньги на что-то другое, и вся структура – глобальная сеть издательств художественной литературы и связанные с ней отрасли – может исчезнуть в мгновение ока, оставив после себя только камушки подлинной литературы, которая была всегда.

На ней была тонкая черная шаль, и она перебросила ее назад, чтобы протянуть мне маленькую худую руку с множеством блестящих старинных колец на пальцах, представившись таким длинным и сложным именем, что мне пришлось попросить ее повторить. Зовите меня просто Герта, сказала она, отмахнувшись от вопроса с улыбкой на тонких губах; остальное – никому не нужные труднопроизносимые слова. Через несколько десятилетий, сказала она, никому уже дела не будет до таких имен, хотя для их носителей они – священная ответственность. У нее четверо детей, сказала она, и ни одного из них нисколько не интересуют ни их права по рождению, ни то, кто из них что унаследует. Только не оставляй нас в ситуации, в которой нам придется ругаться друг с другом, сказали они ей недавно, и это правда – ее поколение начинало самые невероятные ссоры и враждовало из-за наследственных вопросов. Но ее детей не интересуют деньги или земля – возможно, потому, что они всегда имели их и видели, как мало пользы они приносят. Или, скорее, они повидали достаточно, чтобы понимать, что между ними и их предками лежит очень тонкая грань и что, стоит их матери немного изменить текущий расклад, им будет уготована та же судьба. Уже несколько раз они призывали ее продать семейные имения, чтобы она успела по максимуму насладиться прибылью от них, сказала она смеясь; можно подумать, она, такая немощная, способна растратить все средства и превратить их в мимолетные удовольствия. Ее отец, сказала она, был необычайно бережлив и в последние годы жил в основном на сухих крекерах и маленьких кубиках сыра; он был известен тем, что появлялся на званых ужинах с открытой бутылкой вина из супермаркета, из которой уже выпил бокал-другой несколько недель назад, тогда как хозяева, пригласившие его в гости, надеялись на вино из его обширных виноградников. Именно аскетизм отца, сказала она, который она объясняла твердым решением оставить состояние семьи в неприкосновенности, останавливал ее от продажи или раздачи того, что она унаследовала. Хотя сейчас, сказала она, я начала задумываться, не была ли его скупость пороком или проявлением злости. Он скрупулезно восстанавливал их состояние, разоренное двумя мировыми войнами, но ей кажется, что детские и юношеские травмы нанесли ему больше вреда, чем травма историческая. Когда он был ребенком, сказала она, и имение было в расцвете, слуги преклоняли колени перед его отцом, чтобы предложить ему плоды охоты или урожая. У него была няня, которая в качестве наказания за какой-то из его проступков убила его белого кролика и на следующий день появилась в муфте, сделанной из кроличьего меха. Невозможно оправиться от такого величия и такой жестокости или от их фатального сочетания. История идет поверху, как каток, сказала она, уничтожая всё на своем пути, а детство убивает корни. И это яд, сказала она, который проникает в почву.

И всё-таки в душе она верит, что без истории нет идентичности, и поэтому не может полностью понять ни отсутствие у своих детей интереса к собственному прошлому, ни их преданность культу счастья. Их мир – мир без войны, сказала она, но это также и мир без памяти. Они прощают так легко, будто ничто не имеет значения. Они добры к своим собственным детям, сказал она, добрее, чем когда-либо было наше поколение, и всё-таки их жизнь кажется мне лишенной красоты. Она умолкла и медленно моргнула.

Где-то лет пятнадцать назад, продолжила она, когда наш младший ребенок уехал из дома, мы с мужем заговорили о разводе, и, несмотря на то что мы оба хотели быть свободными, в конце концов мы оказались не готовы провести наших детей через боль крушения знакомого им мира. Мы оба признались друг другу в том, как себя ощущаем, и это казалось достаточным, поэтому мы продолжили жить более или менее как раньше, сказала она, за исключением этого признания. Муж занимается имением, потому что так он чувствует себя полезным и нужным, а я беру на себя административные вопросы и выполняю разные общественные функции, которые проистекают из моего интереса к искусству. Мы очень мало говорим друг с другом, сказала она, и, поскольку наш дом очень большой, можем не видеть друг друга несколько дней. У нас бывает много гостей, сказала она, так как имение находится в красивом пригороде, а у меня много друзей-писателей, которые считают это место идеальным для работы, и, возможно, приглашая их, я намеренно стараюсь сделать так, чтобы в доме всегда была компания и мы с мужем редко оставались вдвоем. К нам приезжают дети и внуки, сказала она, всегда с кучей разных пластмассовых вещей, особой едой и электронными играми, и они никогда не замечают в нас никаких изменений, хотя того, что было между нами прежде, уже не существует. Я задаюсь вопросом, сказала она, не навредили ли мы им, избавив от боли, которая могла бы хоть как-то вернуть их к жизни, но в то же время понимаю, что это не может быть правдой и что только моя собственная вера в ценность страданий заставляет меня думать так. Я из тех, кто считает, что искусство без страдания невозможно, сказала она, и у меня нет сомнений, что, в частности, моя любовь к литературе обусловлена желанием утвердиться в этой вере. Иногда, сказала она, когда я просыпаюсь рано утром, мне нравится пройтись по нашему имению, потому что это убеждает меня в том, что я приняла правильные решения. Особенно по утрам в начале лета, сказала она, когда солнце поднимается сквозь туман, в этом есть красота, которую невозможно выразить словами. Это всё еще самая большая радость, сказала она, но в таких восходах есть и своя жестокость, потому что в особенно красивые дни они вселяют в меня иллюзию, что у меня могли бы быть и другие радости, еще больше, если бы жребием мне не выпала эта. Ее тонкие губы расплылись в улыбке. Может быть, в этом всё и дело, сказала она, что только когда бежать уже слишком поздно, мы видим, что всё время были свободны.

Ей придется обойтись без еды, добавила она, так как очередь за всё это время почти не продвинулась; утром ей нужно рано вставать, чтобы позаботиться о внуках, да и в любом случае она уже не в той форме, чтобы допоздна оставаться на вечеринках.

– Надеюсь, мы еще встретимся, – сказала она, доставая маленькую карточку из складок своей шали и протягивая ее мне. – Как я уже говорила, многие писатели считают мой дом идеальным местом для работы, и, поскольку там много пространства, вам никто не помешает. Я надеюсь, вы примете мое приглашение, – сказала она, медленно обводя зал большими немигающими глазами.

Неподалеку от нас, опираясь на трость, стоял бледный мужчина, и на мгновение я подумала, что он, должно быть, муж Герты, раз она так пристально смотрит на него, но затем увидела, что, несмотря на его осунувшийся вид и старческую позу, ему на самом деле не больше сорока пяти. Прихрамывая, он подошел к нам и поприветствовал Герту, которая сердечно поцеловала его в обе щеки.

– Я как раз собиралась отсюда улизнуть, – сказала Герта. – Я слишком стара для такого количества людей и такого шума.

– Да ну, чепуха, – сказал он. Он говорил с ирландским акцентом, немного на американский манер. – Они просто пока не поставили вашу любимую музыку. Как ты? – обратился он ко мне.

– Вы, конечно, знаете друг друга, – сказала Герта.

– Это было много лет назад, – сказал Райан, – но да, мы встречались пару раз.

Он наморщил лоб, очевидно пытаясь вспомнить нашу последнюю встречу. Кожа на его лбу и щеках так обвисла, что собиралась в клоунские складки, которые подчеркивали смену выражений лица, а резкий электрический свет придавал ему устрашающий, почти дьявольский вид. На нем был светлый льняной костюм, который тоже висел похожими складками, – свет очерчивал их так резко, что казалось, будто он обернут бинтами. Он был похож на человека, который дошел до края или даже пережил столкновение с некой карающей силой, в результате которого остался хромым, смиренным и опустошенным; последний штрих в этот образ добавляла трость. Я вдруг поняла, что размышляю о том, что такого он сделал, чтобы это заслужить, и лежит ли какая-то ответственность на мне, потому что одно время я верила, что такие люди, как Райан, проживают жизнь безнаказанно.

– Райан выступал сегодня вечером в городском совете, – сказала Герта, робко повышая голос, чтобы перекричать шум. – Это был большой успех.

– Они – отличная публика, – сказал Райан.

– Темой выступления было единство в эпоху эгоизма, – сказала мне Герта. – Это была интересная панель. Райан вызвал ажиотаж.

– Я всего лишь отметил, – сказал Райан, – что не считаю эти два понятия взаимоисключающими.

– Это острый вопрос, – сказала Герта, – так как вы, британцы, собираетесь просить развод.

– Тут я невиновен, – сказал Райан радостно, – я счастливый в браке ирландец.

– Это будет большой ошибкой, – сказала Герта, – как это, наверное, всегда бывает.

Райан отмахнулся от темы одной рукой и схватился за трость другой.

– Этого никогда не случится, – сказал он. – Как моя жена, которая грозится уйти от меня каждый вечер пятницы, после того как выпьет лишнего. Перефразируя Йейтса, сокол не только слышит сокольника, – добавил он многозначительно, – но и приноровился есть с его руки.

Герта рассмеялась.

– Замечательно, – сказала она.

– Единственное, что можно с уверенностью сказать про людей, – сказал Райан, – это то, что они станут свободными только тогда, когда свобода будет им выгодна.

– Вам нужно навестить нас за городом, – сказала Герта, залезая под шаль и протягивая ему белую карточку, такую же, какую она раньше дала мне. – Кто знает, может быть, у нас вы найдете вдохновение и напишете продолжение своей книги. Мне будет приятно думать, что мы смогли внести немного магии.

– Конечно, – сказал Райан, обводя зал узкими глазами. – Было приятно вас увидеть, – добавил он, сжимая руку Герты в своих.

– Я заметил, что ты сначала меня не узнала, – сказал он мне, пока мы оба смотрели ей вслед. – На самом деле это случается постоянно, так что не волнуйся. Я привык к изменениям, – сказал он, проводя рукой по волосам, которые оказались длиннее, чем я помнила, и были более свободно зачесаны назад, – но понимаю, что это шок для людей, которые довольно давно меня не видели. На днях я нашел пару старых фотографий и сам себя с трудом узнал, так что могу представить, каково это. По правде говоря, меня и самого-то это иногда застает врасплох. Не каждый день теряешь половину своего веса, да? Странно, – сказал он, – иногда я чувствую, будто вторая половина никуда не делась. Просто никто больше ее не видит.

Мимо нас прошел официант с напитками на подносе, и Райан выставил руку вперед в знак отказа.

– Начал я с того, что отучил себя пить, – сказал он. – Старое доброе материнское молоко. Хотя, надо признать, оно помогает заснуть. Я сейчас совсем не сплю. Оказывается, многие не спят, – сказал он. – Слава богу, есть социальные сети. Я и не знал, как много всего происходит вокруг. Я будто жил в другом веке. Сейчас, вместо того чтобы напиться и спать, в три часа ночи я переписываюсь с людьми из Лос-Анджелеса и Токио. Жена довольна, – сказал он. – Когда дети просыпаются, они ее не будят.

Он повернулся так, что свет стал падать на него под другим углом. Теперь я увидела, что то, что я истолковала как следы пережитых невзгод, было на самом деле свидетельствами успеха, и удивилась, как легко оказалось спутать эти противоположности. Его мешковатый костюм был модного свободного кроя и явно стоил много денег, как и художественный беспорядок у него на голове. Что же касается его исхудалого вида – это, сказал он немного погодя, результат решения отложить вилку и нож в сторону. По правде говоря, на новый образ жизни его вдохновила жена, добавил он, хотя она не могла себе представить, что он так далеко зайдет.

– Дело в том, – сказал он, – что мы ведь одержимы. Мы не успокоимся – мы пойдем до конца, пока не докопаемся до корней и всё такое. Я заметил, что многие писатели не следят за своей внешностью, – продолжил он, – и я должен сказать, что есть в этом какой-то снобизм. Они боятся, что, если их застанут за физическими упражнениями или увидят, что они едят, о них перестанут думать как об интеллектуалах. Мне больше нравится модель Хемингуэя, – сказал он, – но, естественно, без ружья и самоуничтожения. Но совершенный внешний вид – почему бы и нет? Зачем относиться к своему телу так, будто это только мешок для мозгов? И особенно если принять во внимание публичность, в которую мы сейчас вовлечены, – глядя на некоторых авторов, можно подумать, что они никогда дневного света не видели. Может, они ведут себя так, потому что все из себя гениальные, но, как я уже говорил, это всё-таки отдает снобизмом. Я лично испытываю отвращение при виде писателя, который выглядит как бродяга, – почему, спрашивается, мне следует доверять твоему видению мира, если ты даже о себе позаботиться не можешь? Если бы это был пилот самолета, я бы не поднялся на борт – я бы не доверился ему.

Его трансформация началась несколько лет назад, сказал он, когда жена подарила ему на Новый год умные часы. Они измеряют частоту пульса и считают количество пройденных шагов. В них есть все черты непродуманного подарка, выбранного наугад, сказал он, но разве не случайная вещь часто становится тем инструментом, который помогает тебе выбраться из колеи?

– Всё-таки, должен признаться, – сказал он, – сперва я был разочарован. В том смысле, что я, вообще-то, не такой уж лентяй – я ходил в зал и более или менее старался съедать пять порций фруктов и овощей в день, и тут я подумал: вдруг я что-то упустил? Неужели мы уже пришли в ту точку, в которой люди начинают дарить друг другу бессмысленные вещи просто потому, что уже не хотят заморачиваться и выяснять, что хочет другой? Конечно же, – сказал он, – за это время я успел перейти на новые часы, более изысканные. Они, – сказал он, отворачивая манжету и протягивая ко мне свое запястье, – показывают не только то, что ты сделал, но и то, что тебе еще предстоит сделать. В любое время дня, – сказал он, – они могут показать тебе будущие последствия твоих действий. Предыдущие часы были, в общем-то, только записывающим устройством: интерпретировать данные нужно было самостоятельно, и опасность состоит в том, – сказал он, – что интерпретация может быть очень субъективна.

Но, как он уже говорил, это заставило его сдвинуться с места, и если жена в итоге получила больше, чем рассчитывала, то она не учла его тенденции увлекаться. Невероятно, сказал он, что большинство людей ухаживает за машинами лучше, чем за собой, но на самом деле в человеческом организме тайн не больше, чем в обычном двигателе. Это в основном просто математика, и теперь, с цифрами в распоряжении, он быстро пришел к ошеломляющему пониманию: до сих пор он думал, что его движущая сила – желание, с которым он боролся с переменным успехом все эти годы, но которое так никогда и не подчинил себе, а сейчас начал понимать, что на самом деле им движет потребность, и ее можно не только подчинить себе, но и завоевать звание победителя. Люди могут желать бесчисленное количество вещей, но что им в действительности нужно? Гораздо меньше, чем мы думаем, – если правильно обращаться с этим двигателем, он работает так чисто и так экономно, что почти не оставляет следов. Для тех, кто ищет преимущества, это бесценная информация: она представляет собой совершенно иную сферу контроля, в которой можно стать фактически невидимым и, таким образом, неуязвимым. Спросить себя, чего ты хочешь, – значит, напротив, погрузиться в трясину, где все без исключения могут тебя видеть.

– Это устройство, – он ткнул пальцем в запястье, – говорит мне не только о том, что мне нужно, но и что я заработал, и что я могу иметь, если захочу. У него большие возможности.

Он стал потреблять только половину того, что, как говорило ему устройство, он может себе позволить, и удивлялся тому чувству собственного могущества, которое охватывало его, когда он оставлял нетронутой вторую половину, как будто эти цифры были реальными деньгами в банке; он накапливал воображаемый капитал, а кроме того, бегал три-четыре раза в неделю и плавал по выходным, зарабатывая таким образом еще больше. Он хотел заняться велоспортом, но на тот момент не мог позволить себе дорогое снаряжение, а потом понял, что это снаряжение только облегчит ему задачу и, таким образом, принесет меньше зачетных баллов, и что будет выгоднее ехать в горку на ржавом десятитонном велосипеде с тремя скоростями. Он не знает, пробовала ли я бегать, сказал он, но это довольно медитативное занятие; об этом сейчас модно писать, и если бы у него было время, он бы попробовал себя в этом жанре. Что касается еды, сейчас она его мало интересует. Иногда, когда он смотрит, как люди едят, его поражает, какие они беззащитные; он вспоминает, как сам жевал и чавкал все эти годы, и ему кажется, что за счет еды он пытался почувствовать себя в безопасности, тогда как на самом деле только подставлял себя под угрозу. Будто через еду он надеялся связать себя с миром, стереть границу между внутренним и внешним. Когда он думает о всей той дряни, которую ел, то удивляется, как он мог так издеваться над собой.

Он быстро сбросил вес, что было вполне предсказуемо, но гораздо большее значение для него имеет ментальный контроль, и когда его карьера пошла вверх, он возблагодарил Бога за то, что наконец увидел свет. Его книга уже полгода в топе бестселлеров «Нью-Йорк таймс»; я, несомненно, слышала о ней, хотя если я не в курсе сплетен книжного мира, то, скорее всего, и не подозреваю, что книга имеет к нему какое бы то ни было отношение, так как издана она под псевдонимом. Он завел себе соавтора, бывшую студентку, как это часто бывает, и они составили анаграмму из своих имен, однако, сказал он, по той очевидной причине, что ведущий в их тандеме – если можно так выразиться – именно он, имело смысл сделать их выдуманного автора мужчиной. Сперва, признался он, ему не давало покоя, что долгожданный успех пришел под вымышленным именем; в глубине души он был бы рад утереть нос всем этим скептикам в Трали. И всё-таки псевдоним дает ему во многом те же преимущества, что и эта ницшеанская штуковина на его запястье: он делает невидимой ту его часть, которая обречена на повторение одних и тех же сценариев. Он может пить сок из ростков пшеницы в первом классе самолета, летя в Лос-Анджелес на встречу с людьми, купившими права на фильм, и оставаться во всех смыслах неузнаваемым. Человек, которым он был, – прежний Райан – всё больше кажется ему другом детства, кем-то, кто ему нравился, но кого он оставил позади и о ком однажды он мог бы сказать, что тот жил в тюрьме, созданной им самим.

Сара – его соавтор – счастлива, что туда-сюда летает именно он, так как ей нужно заботиться о детях в Голуэе; и, к слову, она – хрестоматийный пример тех писателей, которые запускают себя. Однажды она явилась на встречу с их агентом в старых тапочках, хотя надо признать, что о Венеции пятнадцатого века – где происходит действие книги – она не знает только того, чего знать не нужно. Книга изначально была ее докторской диссертацией, и, будучи ее научным руководителем, он вдруг обнаружил, что дает ей самые лучшие коммерческие советы, которым сам никогда не мог следовать, так что возможность быть соавтором проекта, казалось, наконец восстановит справедливость. Это что-то вроде брака, сказал он, но с книгами – они работают сейчас над следующей – в качестве потомства. Брак всё еще самая лучшая модель для жизни, сказал он, или, по крайней мере, никто пока не придумал ничего лучше, так что почему бы не использовать ее и для писательства? И несмотря на то, что потомство – тяжелая работа, она хотя бы по-своему оплачивается. Жена не имеет ничего против – начнем с того, что она сама это предложила, – и раз уж c доходов она смогла купить себе новенький «ренджровер», он думает, что ей достается не так уж мало.

Я спросила, преподает ли он сейчас, и он поморщился, так что дряблая кожа собралась жутковатыми складками, а затем на его лице появилось выражение легкого сожаления.

– Я и хотел бы, – сказал он, – но у меня просто больше нет на это времени. Конечно, я скучаю по общению со студентами – в процессе как будто отдаешь что-то, не так ли? Но, честно говоря, в конце концов я начал чувствовать, что продаю студентам подделку, потому что я вселяю в них уверенность, что они смогут написать бестселлер и решить свои проблемы, а на самом деле у большинства из них нет таланта. И они так много от тебя берут, что я, по правде говоря, сам уже мечтал уйти, но, – добавил он доверительным тоном, – меня вышвырнули прямо перед тем, как дела пошли в гору. Долгое время я жил как на американских горках, с женой и тремя детьми, о которых нужно заботиться. Конечно же, – сказал он, – я бы не хотел, чтобы эта информация стала общедоступной. Но, понимаешь, – сказал он, – в какой-то степени они оказали мне услугу, потому что я не уверен, сделал ли бы я когда-нибудь то, что сделал, если бы не побывал в пустыне. Ты знаешь, каково это, – сказал он, – когда зарабатываешь так мало, что еле хватает на жизнь, но к концу дня ты эмоционально опустошен, так что цепляешься за работу еще сильнее. Книга, естественно, изменила ситуацию, – сказал он. – Теперь мне предлагают работу в американских университетах, есть очень выгодные варианты, но мне стоит хорошенько это обдумать.

Жизнь никоим образом не состоит из одних только удовольствий – так не бывает. У его младшего ребенка в прошлом году диагностировали аутизм, что на самом деле даже облегчение, потому что теперь есть хотя бы диагноз. Его жене пришла в голову блестящая идея – основать благотворительный фонд, чтобы помогать другим семьям, в которых есть дети с аутизмом, и она даже добилась того, чтобы в ирландском парламенте подняли вопрос об оказании в школах помощи детям с особенными потребностями. Он решил издать небольшую антологию, чтобы собрать для нее денег, попросив писателей бесплатно прислать рассказ для публикации. Отклик, который он получил, был невероятным – в этой антологии есть несколько больших имен, и всё это оригинальные произведения, так что аукцион по продаже прав прошел невероятно успешно.

– К сожалению, – сказал он, – из экономических соображений мы не могли привлечь таких писателей, как ты, так как смысл был в том, чтобы собрать денег, и, как я уже говорил, для этого нам были необходимы большие имена.

Он посмотрел на меня с клоунским выражением сожаления, едва ли не жалости. Он рад, что у меня всё хорошо, сказал он. Ему было приятно встретить меня здесь, в этом водовороте, – по крайней мере, я остаюсь в игре. Но нужно идти и продолжать светское общение, так как он всё-таки почетный гость этого вечера: много разных людей ожидают встречи с ним.

Он осмотрел зал своими узкими глазами и затем повернулся ко мне, в знак прощания приподнимая трость. Я спросила, что случилось с его ногой, и он остановился, посмотрел вниз и затем – с недоверием – снова на меня.

– Ты не поверишь, – сказал он. – За последний год я пробежал сотни миль, но потом растянул лодыжку, выходя из такси.

Конференция проходила в пригороде у моря, где порт был таким большим, что ярко-синей воды не было видно за милями складов, бункеров и огромных рядов грузовых контейнеров. Гигантские краны один за другим загружали и выгружали цветные прямоугольники c опустевших палуб огромных танкеров, которые ждали между бетонных просторов причала.

Отель располагался в сером многоэтажном доме, окруженном другими домами повыше; все их окна были и днем и ночью закрыты металлическими жалюзи. Прямо напротив отеля была парковка. На площадке в линию стояло несколько флагштоков, и их тросы на ветру издавали звук, похожий на гул корабельных снастей. С правой стороны вал желтой травы поднимался до самой стены, за которой возвышались разросшиеся деревья – кедры и эвкалипты. Они придавали вид заброшенного бульвара старой подъездной дороге из пыльной белой земли, которая, изгибаясь, вела к ржавым железным воротам с резным узором и затем продолжалась за ними, исчезая среди деревьев, растущих вокруг склона, под которым виднелся краешек блестящего моря. Ворота были заперты, а земля вокруг них выглядела нетронутой: это говорило о том, что их явно долго не открывали.

Конференция проходит в этом отеле из года в год, сказал мне один из делегатов, несмотря на то что он уродлив, неудобен и расположен далеко от центра и от всех основных транспортных линий. Он предполагает, что у организаторов есть какая-то договоренность с управляющим. Перед завтраком, обедом и ужином всех участников сажают в автобус и отвозят в ресторан, расположенный в безликом, полуразрушенном пригороде в двадцати минутах езды от отеля, где, как он предполагает, у организаторов есть другая договоренность. Ресторан, добавил он, на самом деле очень хорош, так как еда в этой стране – что-то вроде национального спорта, но проблема в том, что по договоренности – какая бы она ни была – меню для делегатов уже составлено, так что другие посетители наслаждаются разнообразными деликатесами, а ты не можешь сделать выбор самостоятельно. Неоднократно он видел, как организаторы гордо выводили группу участников на улицу, где повара готовили свежую рыбу и жарили на огромных мангалах кальмары и креветки внушительных размеров, чтобы можно было запечатлеть эту сцену на фото, а затем отправиться внутрь, где на столе ждал всё тот же скудный ассортимент супов и мясная нарезка, которые уже были в меню вчера. В самом отеле гостям предлагают только чай и кофе, но где-то в глубине этой бетонной обувной коробки или неподалеку в округе, сказал он, есть кондитер редкого таланта, и он заставил меня попробовать паштейш, который обычно подавали вместе с горячими напитками в промежутках между секциями. Паштейш – обычная составляющая национального рациона, сказал он, их можно купить в супермаркете, но с самого детства он не пробовал таких, какие пекут здесь. Он уже забыл о существовании оригинала, так широко были распространены его копии, и почти что испытал боль, когда вновь узнал цвет, текстуру и вкус этого потерянного подлинника, над которым, он уверен, работала не команда профессионалов, а один человек. За все годы, что он приезжал сюда, он тем не менее никогда не встречал этого человека и даже никогда не спрашивал о нем или о ней; но, откусывая кусочек свежего, вкусного тарта, он просто понимал, что их, несомненно, делает один и тот же кондитер. Однажды здесь был английский делегат, который признался, что его тоже постигло озарение с национальным десертом, – который называется, если ему не изменяет память, эклсская слойка, – и эти слова заставили его задуматься, не пытался ли его собеседник найти что-то вроде напоминания об утраченной матери, потому что для него самого это исключительно вопрос кулинарного мастерства. Говорят, традиционный рецепт паштейша был изобретен монахинями, которые использовали так много яичных белков, чтобы накрахмалить свое одеяние, что им нужно было придумать, что делать с желтками. Монастырь, конечно, не то место, куда ты прежде всего отправишься в поисках материнского, и он даже стал задаваться вопросом, не символизирует ли этот тарт, от которого все в этой стране – особенно мужчины – стали фактически зависимы, их отношение к женщинам. Когда он думал об одеяниях монахинь, таких жестких, белых и чистых, ему пришло в голову, что они олицетворяют бесполость и жизнь без мужчин. Сладкий маленький тарт, которым затыкали голодные рты мужчин, чтобы от них отделаться, был, возможно, не чем иным, как отнятой у монахинь женственностью, отделенной и поданной, если можно так выразиться, на тарелке; способом, которым можно держать мир на удалении от себя, а также свидетельством того, что такой жизненный уклад был для них счастьем, – ему нравится так думать, потому что он не верит, что в страдании и самоотречении можно создать что-то настолько вкусное.

На каждом этаже отеля был длинный центральный коридор с рядами комнат по обеим сторонам. Этажи были абсолютно идентичными, с коричневыми коврами и бежевыми стенами, а комнаты были расположены вдоль коридора в одной и той же последовательности. В отеле было два больших лифта из нержавеющей стали – они медленно опускались и поднимались, безостановочно открываясь и закрываясь в вестибюле, где на простых красных диванах часто сидели постояльцы, завороженные этим бесконечным повторением: вот за группой людей закрываются одни двери, и вместе с тем открываются другие и выпускают новую группу. Иногда на верхних этажах, когда в номерах шла уборка, двери в них оставались открытыми, и было видно, что все они одинаковые, с тем же коричневым ковром и блестящей мебелью из клееной древесины и с тем же видом на соседние многоэтажки с зашторенными окнами. И всё же, когда кто-то из гостей открывал свой номер, прикладывая к двери пластиковую карточку, нечто в манере его поведения давало понять, что он подсознательно верил, что его номер будет особенным и отличным от всех других. Горничные носили белые фартуки и работали весь день напролет, монотонно двигаясь туда-сюда по коридорам и вверх-вниз по этажам. Они разносили большие пачки накрахмаленного белого постельного белья в полиэтиленовой упаковке, которые оставляли сложенными в коридорах, пока работали в комнатах, так что коридоры иногда выглядели как пустынная местность, где только что выпал снег.

Внизу у стойки регистрации висел большой телевизор, вокруг которого стояли диваны; иногда группа мужчин задерживалась здесь, чтобы посмотреть несколько минут футбольного матча или «Формулы-1». Когда же начинались новости, мужчины обычно расходились, так что ведущий убедительным тоном обращался в пустоту. Прямо напротив, по другую сторону больших окон, была зона для курения, где, будто отражение группы у телевизора, толпилось еще больше мужчин и время от времени несколько женщин. В этих двух местах, как правило, перед мероприятием или ожидая автобус в ресторан, собирались и мы, и тогда наличие огромных стеклянных панелей между одной группой делегатов и другой – каждая может видеть, но не может слышать другую, – казалось, говорило что-то об искусственности нашего положения. Чуть дальше перед отелем стояла скамейка, с которой открывался вид на припаркованные машины; она, казалось, была местом уединения, несмотря на то что стояла ровно напротив окон и была прекрасно видна изнутри. Люди на диванах находились не более чем в двух футах от человека, сидящего на скамейке, и его затылок можно было рассмотреть в деталях. Тем не менее, когда кто-то садился на эту скамейку, было понятно, что человек хочет побыть один или хочет, чтобы к нему подходили с осторожностью и не целой толпой: в таких обстоятельствах мог начаться более тихий и долгий разговор, чем те, в которых участвовала вся группа. Кроме того, на скамейке люди часто звонили по телефону, разговаривая на всех возможных языках, кроме английского, который обычно был валютой общения.

Организаторы носили футболки с логотипом конференции и в основном были очень молоды. С их лиц не сходило выражение настороженности и тревоги, так как именно они несли ответственность за то, чтобы делегаты явились на мероприятия или сели в автобус, и можно было часто наблюдать, как они хмуро советуются друг с другом, то и дело окидывая взглядом вестибюль отеля. Если кто-то из делегатов отсутствовал, начинались лихорадочные поиски и долгие разговоры о том, когда его или ее видели в последний раз. Часто один из организаторов поднимался на лифте наверх, чтобы проверить там, и нередко сразу после этого пропавший делегат появлялся из открывшихся дверей другого лифта. Один из писателей, романист из Уэльса, был для организаторов причиной постоянного беспокойства из-за привычки гулять по ничем не примечательным лабиринтам окрестностей и возвращаться с историями о церквях или других отдаленных достопримечательностях, которые он посетил. На нем были походные ботинки, и он всегда носил с собой маленький рюкзак, будто напоминая организаторам о том, что их власть над ним слишком слаба, и действительно, несколько раз он не сел вместе со всеми в автобус, а появился уже в ресторане, слегка раскрасневшийся и запыхавшийся, но тем не менее вовремя, добравшись до него пешком из какого-то другого места. Этот человек прикладывал огромные усилия, чтобы подружиться с другими участниками – как организаторами, так и делегатами, – записывая в маленький мятый кожаный блокнот то, что они говорили, и места, в которых они бывали, и неоднократно переспрашивал, чтобы проверить, правильно ли он записал название города, книги или ресторана. Он рассказал мне, что во время путешествий всегда делает такие заметки, а по приезде домой заносит их в компьютер и сортирует в соответствии с названием и датой, чтобы потом просто открыть файл и получить всю информацию, скажем, с Франкфуртской книжной ярмарки, на которой он был три года назад. Это вошло у него в привычку, которая более-менее избавляет его от необходимости что-либо помнить; не то чтобы он был забывчив, но иначе из-за способности удерживать в голове всю информацию, даже бесполезную и банальную, он постоянно отвлекается. Было очевидно, что его тактика задавать людям вопросы – которую он, по-видимому, применял, хотя он этого и не говорил из-за своей стеснительности, – позволила ему раздобыть необычайно много информации, однако, когда его расспрашивали о нем самом, он говорил уклончиво и неопределенно и не хотел вдаваться в подробности своих обстоятельств. Он сказал, что был на всех мероприятиях конференции, даже на тех, которые проходили на неизвестных ему языках: ему казалось, что иначе организаторы в нем разочаруются.

Я заметила, что уэльский писатель мог долго говорить с посторонними и далекими от него людьми – включая водителя автобуса и персонал отеля, – но в то же время он, как правило, избегал тех, кого можно было считать его ровней: известных писателей-соотечественников и писателей из других стран. Их было много, некоторых из них я встречала раньше, включая женщину, которая подошла ко мне на второй день и напомнила, что однажды мы вместе участвовали в панельной дискуссии в Амстердаме, на которую были приглашены исключительно женщины, и нас – известных писательниц и интеллектуалок – попросили рассказать о своих мечтах. Тогда она показалась мне робкой, держалась напряженно и как будто была чем-то возмущена, но теперь, в вестибюле отеля, она излучала решительность и уверенность, будто всё то время, что мы не виделись, она аккумулировала энергию, а не тратила ее. Она напомнила мне свое имя – ее звали София – с практичной прямотой человека, который не боится, что такие вещи могут забыться, а смиряется с этим. Я не могу представить себе, сказала она со снисходительной улыбкой, чтобы мужчин-интеллектуалов попросили обсудить свои мечты, и полагаю, что модератор надеялся испытать нашу так называемую честность; будто отношение женщины к правде в лучшем случае бессознательное, тогда как на самом деле, возможно, женская правда – если так вообще можно выразиться – такая глубинная и многогранная, что договориться о ее общей версии невозможно. Это удручающая мысль, сказала она, но, когда группа женщин собирается вместе, вместо того чтобы говорить о своем женском опыте, они диагностируют его как какое-то заболевание.

С того вечера в Амстердаме она выпустила несколько романов, сказала она мне, а также книгу о западном литературном каноне; она убеждена, что из него следует убрать множество мужчин и добавить в него множество женщин. Книга была хорошо принята в других странах, сказала она, но здесь, в ее родной стране, ее фактически проигнорировали. Она участвует в конференции не как писательница-феминистка, а как переводчица, благодаря работе которой несколько местных писателей – почти все из них мужчины – получили большую известность по всему миру, чем она сама. Или, может быть, сказала она, звонко рассмеявшись, я здесь только потому, что это мой родной город. Всех остальных им приходится привозить с разных концов света, сказала она, но, чтобы пригласить меня, много денег не надо, потому что мне нужно всего лишь пройти пешком пару улиц.

Я задумалась, не объясняет ли изменения в ее внешности тот факт, что она у себя дома: в естественной среде она будто светилась ярче. На ней было обтягивающее открытое платье ярко-бирюзового цвета с широким, туго затянутым ремнем, который подчеркивал ее изящную талию, и сапоги на высоком каблуке в цвет. Она была маленькой и стройной, с болезненно бледной кожей, тонкими, мягкими светло-русыми волосами и большим выразительным ртом, и высоко держала голову, как ребенок, который стоит на цыпочках и пытается увидеть что-то из-за спин взрослых. На шее и запястье она носила несколько украшений, на ее лице был аккуратный макияж; особенно выделялись глаза, которые она ярко подвела, так что они всё время казались испуганными и будто наблюдали за чем-то таким глубинным и запредельным, что могла видеть только она. Через какое-то время я смогла узнать под этой маской робкую женщину, которую помнила, и поняла, что ее наряд задуман специально, чтобы не дать окружающим забыть о ней или не обратить на нее внимания, но в то же время из-за него ее женственность казалась вопросом, на который другие люди должны были дать ответ, или проблемой, которую они должны были решить.

Это не самое интересное место для жизни, сказала она, показывая рукой в сторону стеклянных дверей, но после развода она поняла, что для нее и ее сына лучше быть рядом с родителями, так что они уехали из столицы, хотя однажды, сказала она, когда дым рассеется, она надеется вернуться.

– Моя мама очень добра к нам, – сказала она, – несмотря на то, что я первый человек в семье, кто развелся, и для нее это позор, о котором она не даст мне забыть. Она часто смотрит на моего сына, когда знает, что я наблюдаю за ней, и прижимает руку к губам, будто какой-то бесценный объект только что упал на пол и разлетелся на кусочки прямо перед ее глазами. Она обращается с ним так, будто он серьезно болен, – сказала она, – и, возможно, так и есть, но тогда пережить это должен он сам, даже если другие люди сочувствуют ему.

Он недавно сломал ногу, играя в футбол, продолжила она, и травма загадочным образом переросла в вирусную инфекцию, ни причину, ни метода лечения которой доктора не могли найти. Он месяц провел в больнице и еще два месяца пролежал прикованным к постели дома, и этот опыт сильно изменил его характер, сказала она, потому что он всегда был очень активен физически и одержим спортом, из правил и системы награждения которого он черпал свои нравственные идеалы. К примеру, когда разводились его родители, он беспрестанно пытался выяснить, чью сторону ему занять и кто выиграл, а кто проиграл в каждом из сражений, которые происходили на его глазах. Для него, разумеется, естественно было встать на сторону отца, с чьими мужскими ценностями он себя идентифицировал и с кем, кроме того, занимался тем, что ему нравится; а отец, в свою очередь, вовсю эксплуатировал его лояльность при каждой возможности, прививая ему тем самым ростки племенной идентичности, которая, как она понимала, и сформирует характер и всю жизнь ребенка. К этому племени принадлежат почти все мужчины в этой стране, и оно определяет себя через страх перед женщинами и в то же время абсолютную зависимость от них, так что она поняла: несмотря на все ее усилия, остается только ждать, когда на вопросы ее сына о том, что хорошо и что плохо, найдутся ответы в низкопробных предубеждениях, разделить которые его побуждает всё окружение. Несмотря на это, когда он жаловался, что его отец говорит одно, а она другое, она отказывалась высказывать свое мнение о том, кто из них прав, как он ни умолял. Подумай сам, говорила ему она; включи мозги. Его всегда огорчал ее ответ, и это было доказательством тому, что ее бывший муж оценивал всё очень предвзято, потому что ребенок терялся, когда не мог занять какую-либо сторону; другими словами, когда у него не было своей точки зрения. И всё же усилие, необходимое для того, чтобы подумать самому, было намного менее привлекательным, чем возможность поверить рассказам отца; но это было до того, как он на три месяца оказался обездвижен.

В кровати он впал в состояние, которое поначалу казалось депрессией: стал тихим и вялым, почти не проявлял ни к чему интереса, затем последовал период злости и недовольства, который, хоть и отличался от первого, был так же плох. Пока он был недееспособным и находился вне поля боя, факты его жизни стали для него гораздо яснее. Одним из таких фактов было то, что отец редко звонил или приезжал к нему; другим – что мать не отходила от его кровати. Однажды утром, сказала она, я пришла в его комнату с завтраком на подносе. Я работала с шести утра, потому что в этот день мне нужно было сдать текст, и не успела еще сходить в душ и причесаться. На мне были очки и самая старая одежда, я была не накрашена, и он взглянул на меня из кровати и сказал: мама, ты так безобразно выглядишь. И я ответила ему: да, вот так я иногда выгляжу. В иных случаях на мне макияж и опрятная одежда, и я выгляжу красиво, но я бываю и такой. Я могу не всегда нравиться тебе, сказала я, но я настолько же настоящая сейчас, как и в любое другое время.

Она замолчала и посмотрела в окно в сторону парковки, где другие делегаты ждали автобус. Ветер развевал их волосы и трепал одежду так, что она плотно облегала их тела.

Когда он встал с кровати, продолжила она через некоторое время, он стал более тихим и задумчивым и даже достойно принял новость о том, что не сможет заниматься спортом по крайней мере еще год. В каком-то смысле я благодарна его травме, сказала она, хоть на тот момент и думала, что это последняя капля и моим неудачам нет конца. Казалось таким несправедливым, сказала она, что его отец разъезжает в спортивной машине и развлекается со своей девушкой на вилле на берегу океана, а я торчу в крошечной квартирке в своем родном городе с больным ребенком и матерью, которая звонит мне пять раз в день, чтобы сказать, что это всё моя вина, потому что после замужества я была слишком прямолинейной и продолжала работать. В этой стране, сказала она, единственная власть, которую признают женщины, – это власть раба, и единственная справедливость, которую они понимают, – рабская фаталистическая справедливость. По крайней мере, она любит моего сына, сказала она, хотя я заметила, что люди, которые любят детей больше всего, часто совсем их не уважают.

В вестибюль зашел высокий, крупный хмурый мужчина и встал неподалеку от нас, уставившись в телефон. У него были густые черные кудри, черная борода и широкое, одутловатое, неподвижное лицо – он выглядел как гигантская, изрытая оспинами скульптура римской античности. Когда София заметила его, ее лицо просияло, и она быстро подалась вперед, чтобы дотронуться до его плеча, но он медленно, с явной неохотой оторвал взгляд от экрана, и его большие, немного печальные глаза еще какое-то время пытались определить природу вмешательства. София быстро и переливчато заговорила с ним на родном языке, а он отвечал медленно и звучно. Он стоял совершенно спокойно, в то время как она очень оживилась: она постоянно меняла позу и, пока говорила, активно жестикулировала. Ростом он был намного выше, чем она, и держал голову прямо, так что, когда он смотрел на нее сверху вниз, его глаза казались полузакрытыми, и создавалось впечатление, что он то ли скучает, то ли заворожен разговором. Спустя некоторое время она повернулась ко мне и, снова положив руку на его плечо, представила его как Луиша. Он наш самый важный современный писатель, добавила она, а он в это время поднял голову еще выше, и его глаза чуть не закрылись совсем. За свою последнюю книгу он получил в этом году все пять самых крупных литературных премий. Это была сенсация, сказала она, потому что Луиш пишет о темах, которые другие писатели-мужчины не удостаивают своим вниманием.

Я была удивлена такой оценкой деятельности Луиша: раньше София говорила о писателях-мужчинах совсем иначе, отмечая, что они, как правило, затмевают ее саму, и я спросила, какие это темы.

Семейная жизнь, сказала София очень серьезно, и повседневная жизнь городских окраин: обыкновенные мужчины, женщины и дети, которые в них живут. Это те темы, снова повторила она, которые многие считают ниже своего достоинства; они стремятся писать о фантастическом или о чем-то выдающемся, гонясь за общественно значимыми темами в надежде – она даже не сомневается – тем самым повысить собственную значимость. И всё же Луиш разбил их всех наголову своей простотой, честностью и уважением к реальности.

Я пишу о том, что знаю, сказал Луиш, пожимая плечами и смотря через наши головы на что-то вдалеке.

Он скромничает, сказала София, звонко рассмеявшись, потому что беспокоится, что если станет высокомерным, то предаст тот мир, о котором пишет. Однако на самом деле он придал ему новое достоинство, уникальное в нашей культуре, в которой разделение между богатыми и бедными, молодыми и старыми и особенно между мужчинами и женщинами кажется непреодолимым. Мы живем практически c суеверным убеждением в наших различиях, сказала она, и Луиш показал, что эти различия – не результат какой-то священной тайны, а всего лишь следствие недостатка сочувствия, которое, если бы оно у нас было, позволило бы нам увидеть, что на самом деле мы все одинаковые. Именно благодаря сочувствию, сказала она, Луиш получил всеобщее признание, так что, я думаю, ему стоит гордиться собой, а не стыдиться того, что его хвалят.

Пока она всё это говорила, Луиш стоял с самым несчастным видом. Он ответил на ее слова глубоким молчанием, которое длилось до тех пор, пока организаторы не позвали нас в автобус, подъехавший к отелю. Мы ехали по широким, пустым дорогам, бледные бетонные поверхности которых растрескались и заросли сорняками; автобус сначала кружил в странном, безлюдном ландшафте бескрайних пристаней, глыбообразные, непроницаемые очертания которых простирались так далеко, насколько хватало глаз, а затем снова вернулся в хаотичное переплетение захудалых улиц на другой стороне. День был серым и ветреным, небо висело низко, так что те места, где появлялись следы человеческого присутствия, имели измученный и подавленный вид: навесы ресторанов и магазинов хлопали на ветру, вдоль тротуаров летел мусор, ветер поднимал в воздух локоны дыма с уличных мангалов, рассредоточенные группы пешеходов, хватаясь за сумки и пальто, устремлялись вперед, склонив голову. Когда мы выехали на улицу, на которой был ресторан, она оказалась перекрыта: дорога за день была полностью перекопана и теперь представляла собой ров, обозначенный оградительной лентой, которая трепетала и щелкала на ветру. Автобус вырулил на соседнюю улицу, а затем сделал несколько медленных поворотов, пока пассажиры обсуждали внезапно начавшееся строительство и в итоге оставили эту тему, покачивая головой и смиренно пожимая плечами. В конце концов водитель нашел место неподалеку от ресторана и выпустил нас; кто в одиночестве, кто группами, мы двинулись туда, где только что были. Мы прошли мимо бетонной парковки, окруженной ветхими, расписанными граффити зданиями, где лавровые деревья начинали цвести красными колосовидными цветами. Откуда-то неподалеку вместе с порывами ветра доносилась странная музыка: кто-то играл на дудочке или на флейте, и вскоре мы смогли разглядеть мальчика с инструментом у губ, выглядывающего из заросших кустами руин стены, расписанной граффити.

Типичная история, сказал мужчина позади меня, пока мы карабкались по импровизированной дорожке, которая была проложена по бывшей улице; дорожные работы начались без предупреждения и будто бы по волшебству, когда организаторы могли выбрать любой из множества ресторанов поблизости, чтобы мы ходили туда три раза в день, и надо быть совсем тупым, чтобы объяснять это неудобство недостатком информации, потому что вполне вероятно, что организаторы всё знали с самого начала, но не хотели менять договоренности. Было бы легко поверить, сказал он, что местные жители страдают от беспомощности, но это с тем же успехом можно назвать и упрямством, потому что они отказываются от изменений даже тогда, когда эти изменения возможны. Он работает на самую известную национальную газету, и ему нередко приходится лично наблюдать этот феномен: сегодня его отправляют сделать репортаж о тяжелом политическом кризисе или человеческой катастрофе, а завтра просят написать о предполагаемом явлении Девы Марии на скале где-то за городом, и при этом ожидается, что к обоим событиям он отнесется с одинаковой серьезностью. Как есть объяснение началу строительных работ, сказал он, точно так же должно быть и объяснение женщине в голубом: всему есть разгадка, сказал он, а люди смиряются с тайной строительных работ, чтобы не задавать себе более фундаментальных вопросов.

К этому времени мы уже зашли в ресторан и сели за длинный стол, забронированный для делегатов и тянувшийся вдоль всей стены. В другом конце зала всегда было людно, и доносившиеся оттуда смех и шум контрастировали с неловкостью за длинным столом и строгостью распределения мест, которые делегаты занимали всё более неохотно, зная, что на время еды их судьба будет предопределена, и пытаясь заключить соглашение, кто где сядет, прежде чем переступить порог. Всего в нескольких футах, в другом конце зала, люди сидели шумными, оживленными группами и увлеченно поглощали еду, которой, казалось, нет конца и края; официанты, пробираясь сквозь толпу, продолжали выносить на серебряных подносах над головами новые блюда, добавляя всё больше и больше разнообразия.

Мужчина рядом со мной широким жестом развернул толстую белую салфетку и заправил ее за воротник рубашки. Ему было за шестьдесят, он был лысым с остатками каштановых волос, а его маленькие круглые глаза сверкали циничным юмором. Он читал мою книгу, сказал он, и собирается взять у меня интервью для газеты, но, когда он раздумывал, что спросить, ему пришла в голову идея отнестись ко мне как к одному из моих персонажей, а самому взять на себя роль рассказчика. Обычно он не использует этот подход в интервью с писателями, которых он провел, наверное, даже слишком много, учитывая другие темы, которые он должен освещать в газете: завтра, к примеру, ему нужно присутствовать на финале кубка по футболу – утомительное задание, так как толпы и сумасшедшее возбуждение из-за того, что в обязательном порядке происходит каждый год, ему ужасно надоедают, и как он уже сказал, часто ему приходится в один день писать о религиозных чудесах, а на другой о государственной коррупции. Брать интервью у авторов ему обычно нравится, но в то же время он относится к этому как к задаче погрузиться в их мир, изучить их жизни, прочитать их предыдущие работы и, в общем-то, проштудировать те темы, которыми они занимаются. Но в этот раз – возможно, потому, что он был сильно занят, и потому, что стольким авторам на конференции необходимо уделить внимание, – он не успел погрузиться в контекст моей книги. Собственно, он закончил читать ее только вчера ночью, вернувшись после ужина в отель, и, когда он ложился спать, ему пришла в голову идея вести себя как ее автор. Интересно, что книга привела его к мысли, что он сможет взять на себя эту власть: обычно романы производят на него обратное впечатление – в том смысле, что он никогда не может представить, что будет писать так, как автор, или даже захочет так писать; одна мысль об этом утомляет его, и он иногда ловит себя на том, что хотел бы, чтобы у этих дарований было меньше энергии, потому что каждый раз, публикуя что-то новое, они тем самым обязывают его написать об этом. Сам он, по его мнению, не способен приложить громадное усилие и сотворить что-то из ничего, создать искусную структуру языка на том месте, где до этого была одна только пустота: это понимание, в общем-то, обычно делает его пассивным и вызывает чувство облегчения, что он может теперь вернуться к обыденности своей жизни. Он заметил, например, что мои персонажи часто раскрываются, когда им задают простой вопрос, и это, разумеется, заставило его задуматься о собственной профессии, главное в которой – задавать вопросы. Однако его вопросы редко получали такой ласкающий слух ответ; по правде говоря, обычно он ловит себя на том, что молится, чтобы собеседник сказал что-то интересное, так как иначе ему придется самому делать из интервью нечто достойное освещения в прессе. Собираясь ложиться спать, как он уже говорил, он внезапно почувствовал в связи с этим необъяснимое воодушевление, как будто понял, что надо задать вопрос гораздо проще тех, что он обычно задает, – и, возможно, действительно только один, – и тогда ему откроется вся тайна. Больше всего ему понравился вопрос о том, что я видела по дороге сюда, – именно его он собирается задать мне в новой для него роли рассказчика, – и если его или, точнее, моя теория верна, то этот вопрос – вопрос о том, что я видела по дороге сюда, – гарантирует, что я, так сказать, сама напишу за него всё интервью.

Напротив нас за стол сели двое мужчин, и один из них вмешался, чтобы спросить, правильно ли он понял, что мой сосед собирается завтра освещать финал кубка, и если да, то какой исход, по его мнению, вероятен. Мой сосед медленно и старательно поправил салфетку, заткнутую за воротник рубашки, и с мрачным выражением начал терпеливо давать длинный и, по-видимому, неутешительный ответ, смысл которого был в том, что результат не оправдает их надежд. За этим последовало бурное обсуждение, во время которого в ресторан зашла София и, увидев свободное место возле меня, подошла и села. В тот же самый момент Луиш, который вошел вслед за ней, широким шагом направился к другому концу стола, но обогнул его и сел один за маленький столик в самом дальнем углу ресторана. София разочарованно вздохнула и, встав, сказала, что пойдет и выяснит, почему Луиш так хочет сидеть в одиночестве. Она вернулась через несколько минут и с сожалением взяла свою сумку, сказав, что раз уж он отказывается пересаживаться, ей придется составить ему компанию, так как она чувствует, что оставлять его одного будет неправильно. Мой сосед внезапно прервал разговор, чтобы сказать ей, что это нелепая затея. Что вы делаете, спросил он, снова поправляя салфетку, заткнутую за воротник рубашки, и смотря на нее маленькими, круглыми, любопытными глазами, зачем гоняться за ним по всему ресторану? Если Луиш хочет побыть один, его надо оставить в покое, а если нет, то пусть он присоединится к остальным. София в ответ слегка нахмурила брови, затем ушла, легко ступая в своих сапогах на высоком каблуке, и через несколько минут притащила Луиша, на лице которого было воинственное выражение.

– Мы не допустим такого депрессивного поведения, – сказала она ему, переливчато смеясь. – Ты останешься на земле живых.

Луиш сел с выражением неприкрытого раздражения и сразу же присоединился к мужчинам, которые обсуждали футбол, а София повернулась ко мне и робко сказала мне на ухо, что хоть она и понимает, что Луиш может произвести впечатление заносчивого человека, на самом деле успех для него болезнен и он сильно страдает от чувства вины, а также от чрезмерного внимания публики.

– Это нетипично для здешних мужчин, – сказала она, – да и, возможно, для мужчин вообще, но он честно рассказал о своей жизни. Он написал о своей семье и родителях, о доме своего детства так, что всё это абсолютно узнаваемо, и, так как это маленькая страна, он переживает, что использовал их всех или скомпрометировал, хотя, конечно, читатели в других частях мира видят только честность. Хотя, конечно, будь на его месте женщина, – сказала она, доверительно наклоняясь к моему уху, – ее бы презирали за эту честность, или, по крайней мере, никому не было бы до нее дела.

Она откинулась на спинку стула, чтобы официантам было легче расставлять блюда на столе. Среди них было коричневое сильно пахнущее пюре, и София поморщилась и сказала, что его название можно приблизительно перевести как «остатки, которые бы иначе никто не съел». Она взяла совсем чуть-чуть и намазала на край тарелки. К этому времени в ресторане появился уэльский писатель; его волосы встали дыбом от ветра, расстегнутая рубашка обнажала раскрасневшуюся шею. После некоторого колебания он сел на единственное свободное место рядом с Софией, настороженно улыбаясь и показывая узкие желтые зубы. Когда он спросил ее, что это за блюдо, она не повторила свой перевод, но, любезно улыбнувшись, сказала, что это местный деликатес, сделанный из мясного фарша. Он протянул руку и положил немного на свою тарелку вместе с парой кусочков хлеба. Нам придется извинить его, он ужасно проголодался, сказал он, потому что пытался прогуляться вдоль берега, но запутался в рядах индустриальных комплексов, жилых массивов и торговых центров; они казались полуразрушенными и более-менее пустынными, но все дороги неизменно вели именно к ним, так что в конце концов в попытке выйти к воде ему пришлось перелезать через стены и идти по обочинам, в результате чего он оказался на прицеле у трех человек в форме в отгороженном бетонном пространстве, окруженном колючей проволокой и множеством вышек – чем-то вроде сторожевых башен. По всей видимости, он попал в военную зону, и ему потребовалось всё его скудное знание языка, чтобы объяснить этим мужчинам, что он не террорист, а писатель, приехавший на литературную конференцию, о которой – к его удивлению – они слышали. Они оказались довольно добродушными и предложили ему кофе с паштейшем, прежде чем отпустить его, но он отказался и пожалел об этом, как только понял, как далеко от ресторана находится. Ему пришлось бежать почти всю дорогу обратно, сказал он, что в походных ботинках было не так-то просто.

Этот рассказ привлек внимание Луиша, и он c жаром начал говорить о социально-экономическом упадке страны, вызванном, как он сказал, финансовым кризисом десятилетней давности, отголоски которого всё еще можно ощутить в таких местах, как это. Уэльский писатель воспользовался этой передышкой, чтобы поесть, и то и дело кивал головой, расправляясь с первым блюдом, а затем, удовлетворенный, откинулся на спинку стула. Ситуация в его родном регионе Уэльса, сказал он, когда Луиш закончил, тоже неутешительная: он движется по более или менее похожей нисходящей траектории, хотя, вообще-то, даже толком не достиг современного уровня развития. В этом регионе всё еще живут семьи, сказал он, в которых только поколением раньше старики не говорили на английском, и местные рассказывали ему о мире, в котором люди когда-то жили полноценной и богатой жизнью в своей собственной среде обитания, в близости не только друг с другом, но и с животными, птицами, горами и деревьями, и хранили традиции песен, сказок и религиозных обрядов, а также волнующих историй, глубоких обид и непреодолимых разногласий, традиции кланов, представители которых вступали в брак и смешивались между собой, и жили на земле в своей собственной реальности. Каких-то сорок лет назад, сказал он, целые общины совершали по воскресеньям восхождение на гору: старые женщины и матери с детьми на руках, рослые фермеры, деревенские девушки и щебечущая ребятня, вместе с собаками, пони и корзинами еды – сэндвичами с ветчиной и здоровенными термосами с чаем, – и, пока они поднимались на холм, мужчины пели. Роман, над которым он сейчас работает, – попытка воскресить этот исчезнувший мир, и он провел большое исследование их нравов, а также сельскохозяйственной деятельности, кулинарных и бытовых традиций, обычаев ходить в церковь, особенностей общения, фольклора, стихов на диалекте и песен. Он взял интервью у несчетного количества людей, большинство из которых – по очевидным причинам – достигло преклонного возраста, и у него сложилась довольно необычная картина, если судить по подготовительным заметкам, однако удивительным было то, как часто эти люди утверждали, что испытывают облегчение оттого, что больше так не живут, даже когда выражали ностальгию по своей прошлой жизни. Иногда он даже думал, что переживает потерю старого мира сильнее, чем они, потому что он совершенно не понимал, как они могут выносить серость домов престарелых с их мелкими удобствами в виде телевизора и отопления, когда то, что они помнят, так красиво. От того мира ничего не осталось, сказала ему одна старая женщина, и каждая травинка теперь уже не та. Он попросил ее объяснить, что она имела в виду, потому что уж трава-то, по крайней мере, не перестала быть травой, но она просто повторяла, что за ее жизнь для нее изменилось и стало неузнаваемым всё. Эта женщина мирно скончалась вскоре после их разговора, и он порадовался, сказал он, что у него был шанс поговорить с ней и записать ее воспоминания, которые иначе бы умерли вместе с ней. Однако даже когда он воссоздал эти воспоминания так детально, что они заблестели как новые на страницах его романа, смысл ее фразы о переменах продолжал ускользать от него. Он не может принять того, что сама суть вещей была утрачена, и временами, когда он писал роман, он почти злился на эту женщину, как будто это она украла эту суть, забрала с собой навсегда. Например, там, где он живет, – в фермерском доме в национальном парке Сноудония – ландшафт остался более-менее прежним, и местное сообщество активно борется с мелкими изменениями – чрезмерным количеством дорожных указателей, новыми парковками, – которые рано или поздно испортили бы своеобразие и красоту этих мест, а также активно возрождает старые отрасли производства и традиции землепользования. Когда он выходит прогуляться по этим холмам, реальность, по его мнению, остается такой же, какой была всегда, хотя, конечно, добавил он, настороженно оглядывая остальных, ему повезло жить в том месте, о котором можно так сказать.

Луиш слушал с безразличным выражением на крупном угрюмом лице, пальцами отрывая кусочки хлеба и скатывая их в маленькие твердые шарики, которые он затем ронял на стол вокруг своей тарелки.

– Моя мама однажды сказала, что, когда она была маленькой, во время сбора урожая в деревне проводили фестиваль, и фермеры всегда оставляли одно поле, чтобы скосить траву на нем в этот день, – сказал он. – Все собирались посмотреть на то, как мужчины работают косой, потому что такова была традиция, и по традиции же они оставляли круглый участок в середине поля некошеным, двигаясь от краев к центру, а не туда-сюда по прямой, как обычно. Все испуганные дикие животные, у которых обычно была возможность убежать, оказывались в ловушке в кругу, – сказал он, – который становился всё меньше и меньше по мере того, как мужчины косили, так что в конце концов на этом пятачке оставалось большое количество съежившихся зверьков. Деревенские дети были вооружены лопатами, кирками и даже ножами с кухни, и в определенный момент им разрешали нагрянуть на нескошенный участок ликующей оравой и убить животных, что они и делали с большим удовольствием и энтузиазмом, разбрызгивая вокруг себя кровь. Моя мама не может вспоминать об этих эпизодах, – сказал он, – не расстраиваясь при этом, хотя когда-то радостно участвовала в них сама, и действительно, многие наши родственники теперь отрицают существование таких варварских практик. Но моя мама признает, что они были, и продолжает страдать из-за этого, потому что, в отличие от других, она осталась честной и отказывается помнить о прошлом, не помня при этом о его жестокости. Иногда мне интересно, – сказал он, – считает ли она, что этим бездумным поведением предопределила свою судьбу, потому что жизнь в ответ обошлась с ней жестоко; впрочем, только ее чувствительность создает такое впечатление, а ее родственники, как я уже говорил, относятся к этому иначе. Я начал писать, – сказал он, – из-за давления ее чувствительности, как будто это была или болезнь, или неоконченное задание, которое должно было перейти мне от нее, или нечто завещанное мне, что я должен был выполнить. Однако в своей собственной жизни я, как и любой другой человек, обречен на повторение, даже когда не знаю, что повторяю.

– Но это совершенная неправда! – воскликнула София. – Ваши таланты и то, как вы ими распорядились, полностью изменили вашу жизнь – вы можете поехать куда угодно и встретить кого угодно, вам поют дифирамбы по всему миру, у вас есть хорошая квартира в городе, у вас даже есть жена, – сказала она с натянутой улыбкой, – с которой вы не обязаны жить и которая преданно воспитывает вашего ребенка. Будь вы женщиной, вы бы наверняка обнаружили, что жизнь вашей матери висит у вас над головой, как меч, и вы бы спрашивали себя, чего вы добились, кроме того, что взвалили на себя в два раза больше работы, которую должна была выполнить она, и оказались за это втройне виноваты.

Официанты к этому времени убрали со стола пюре и вынесли следующее блюдо – маленькую, похожую на паштет закуску; София зловеще сказала, что она из рыбы, и опять положила себе на тарелку самую малость. Когда блюдо передали Луишу, он жестом отослал его обратно и продолжил просто сидеть, сгорбившись и смотря на стену над нашими головами, где в качестве декора были развешаны разнообразные мореходные снасти – рыболовные сети, огромные медные крюки, деревянный штурвал лодки. Интересно, сказала София уэльскому писателю, что он повторил слова той старой женщины, потому что недавно она сама слышала почти в точности те же слова, хоть и в совершенно другом контексте. Ее сын недавно уехал к отцу на пару дней и обнаружил у него дома склад фотоальбомов, которых никогда прежде не видел. Ее бывший муж взял все альбомы с собой, когда они расстались, объяснила она; возможно, он верит, что их с ней история принадлежит ему, или же боится, что в этих альбомах есть что-то, что может противоречить его версии случившегося, потому что иначе, сказала она, зачем ему их прятать?

– Что бы ни было причиной, – сказала она, – он не оставил мне ни единой фотографии нашей совместной жизни, и когда мой сын нашел эти альбомы в шкафу для посуды, он в каком-то смысле увидел эту жизнь в первый раз, так как был слишком маленьким, чтобы помнить бо́льшую ее часть. Когда он вернулся домой, – сказала она, – я сразу поняла, что что-то случилось, и несколько часов он был очень тихим. Он всё время смотрел на меня, когда думал, что я этого не замечаю, и в конце концов я спросила: у меня что-то на лице? Поэтому ты так странно на меня смотришь? Тогда он рассказал, что нашел альбомы и листал их целое утро, потому что папа ушел играть в теннис с друзьями и оставил его одного. На фотографиях ты, мама, сказал он мне, но на самом деле это не ты. Я имею в виду, сказал он, я знаю, что человек на этих фотографиях – это ты, но я не мог тебя узнать. Я ответила, что не видела эти фотографии уже много лет, – сказала София, – и что я, должно быть, постарела сильнее, чем предполагала. Нет, сказал он мне, дело не в том, что ты выглядишь старше. В тебе изменилось всё. Всё не такое, как на фотографиях, сказал он, и волосы, и одежда, и выражение лица, и даже глаза.

Пока она говорила, ее глаза стали больше и ярче и, казалось, наполнились слезами, однако она продолжала улыбаться так, что было понятно: она прекрасно умеет хранить самообладание. Уэльский писатель посмотрел на нее с вежливым сочувствием, и на его лице появилось выражение легкой тревоги.

– Бедный ребенок, – сказал Луиш мрачно. – Почему вообще этот кретин пошел играть в теннис?

– Потому что он знает, – сказала София, улыбаясь любезней обычного, – что таким образом лишает меня свободы и спокойствия, даже когда у меня есть время на себя. Если бы он заботился о нашем сыне в выходные, которые они проводят вместе, – сказала она, – он в каком-то смысле давал бы что-то и мне, а он посвятил всю жизнь тому, чтобы никогда ничего для меня не делать, даже посредством нашего ребенка. У меня нет сомнения, – сказала она, – что, если бы воспитание нашего сына лежало всецело на нем, он бы справился первоклассно и добился бы того, чтобы сын побеждал других мальчиков в спортивных состязаниях, выигрывал все соревнования и регулярно наказывал свою мать равнодушием. В суде, – сказала она, – он боролся со мной за опеку, и я знаю, многие мои друзья были шокированы тем, что я воспротивилась, потому что они полагают, что как феминистка я должна поддерживать равенство обеих сторон, а также потому, что существует мнение, будто сыну особенно нужен отец, чтобы научиться быть мужчиной, – сказала она. – Но я не хочу, чтобы мой сын учился быть мужчиной, я хочу, чтобы он стал им опытным путем. Я хочу, чтобы он сам выяснил, как поступать, как обращаться с женщиной, как думать своей головой. Я не хочу, чтобы он учился оставлять трусы на полу, – сказала она, – или использовать свою мужскую природу как оправдание.

Уэльский писатель нерешительно поднял палец и сказал, что не хочет спорить, но ему кажется важным отметить, что не все мужчины ведут себя так, как ее бывший муж, и что мужские ценности не просто продукт лелеемого эгоизма; они могут включать в себя честь, долг и благородство. У него самого двое сыновей и дочь, и ему нравится думать, что они воспитаны гармонично. Он не может отрицать, сказал он, что между девочкой и мальчиками есть различия, и что подобным же образом отрицать различия между мужчинами и женщинами, возможно, означает не признавать лучшие качества тех и других. Он осознает, как ему повезло, что они с женой счастливы в браке, и он считает, что их различия скорее дополняют друг друга, нежели выступают источником конфликта.

– Ваша жена тоже писательница? – спросил Луиш, безразлично перебирая в руках салфетку.

Его жена – мать на полную ставку, сказал уэльский писатель, и оба они удовлетворены таким положением дел, так как его доход от книг, к счастью, означает, что ей не нужно зарабатывать деньги, и благодаря ее помощи он может уделить время работе. На самом деле, сказал он, в свободное время она действительно немного пишет и недавно написала книгу для детей, которая, на удивление, стала хитом. Когда их дети были младше, она рассказывала им истории про уэльского пони Гвендолин, и в конце концов историй стало так много, – и все они перетекали одна в другую, чтобы удерживать внимание детей каждую ночь, – что книга, как она сказала, буквально написала себя сама. Очевидно, что он сам слишком предвзят и потому не мог дать объективную оценку путешествиям Гвендолин, но он показал книгу своему агенту, который, к счастью, заключил для его жены невероятный договор на три книги.

– Мы с бывшей женой раньше рассказывали сыну истории, – мрачно сказал Луиш, – и, конечно, читали ему перед сном каждую ночь, но это никак не изменило ситуацию. Сам он так и не начал читать. Иногда ему приходится читать что-то по школьной программе, и он делает это так, будто его пытают, хотя я в его возрасте читал всё, что попадалось под руку, включая инструкцию для стиральной машины и мамин журнал светской хроники, потому что в доме не было книг. Но моему сыну чтение настолько противно, что он теряет каждую книгу, которую должен прочесть. Позже я нахожу ее на улице под дождем, или в кармане его пальто, или рядом с ванной, и каждый раз я беру ее, вытираю и кладу туда, где он ее увидит, потому что воспринимаю его отказ читать эти книги как отказ от меня и моего отцовского авторитета. Мой сын любит меня, – сказал он, – и он не то чтобы сознательно винит меня за то, что с ним случилось, но, подозреваю, он чувствует, что если погрузится в книгу и потеряется в ней, то уже никогда не сможет себя найти, и мир, за который он пытается держаться, может выскользнуть из-под его контроля. Мы с бывшей женой ведем себя с ним предельно ласково, – сказал он, – и сделали всё, что в наших силах, чтобы ладить друг с другом после развода и убедить его в том, что он не был его причиной, но в ответ на это он совсем перестал проявлять интерес к жизни и уцепился за собственные надежные удобства и удовольствия. Изо дня в день он сидит в комнате и ни к чему не стремится, кроме как смотреть телевизор и есть булки или другие сладости, и невозможно не чувствовать, – сказал он, – что мы сломали его, не из злого умысла, но из-за своей невнимательности и эгоизма.

София, которая волновалась всё больше, пока Луиш говорил, теперь перебила его.

– Но вы ему не помогаете, – сказала она, – относясь к нему как к хрупкой вещи, защищая его и скрывая ваш конфликт, когда он видит последствия этого конфликта каждый день. Я не могла защитить своего сына, – сказала она, – поэтому ему пришлось самому всё обдумать и понять, что его судьба в его собственных руках. Когда он не хочет читать книгу, я говорю ему: хорошо, если твой выбор – работать на заправке где-то на шоссе, когда вырастешь, то можешь не читать. Детям нужно преодолевать трудности, – сказала она, и Луиш мрачно покачал головой, – и вам нужно им это позволить, потому что иначе они никогда не станут сильными.

К этому времени официанты вынесли последнее блюдо, масляное рыбное рагу, которое никто, кроме уэльского писателя, особенно не ел. Луиш посмотрел на Софию с измученным видом и грустно отставил тарелку, будто это было предложение оптимизма и решительности от Софии.

– Они ранены, – сказал он медленно, – и я не знаю, почему именно эта рана смертельна для моего сына, но раз уж я ему ее нанес, моя задача – позаботиться о нем. Я знаю только, – сказал он, – что больше не буду рассказывать эту историю ни ему, ни себе.

Пока официанты убирали со стола посуду, все молчали, и даже мужчины напротив, которые всё это время обсуждали лидерские качества Жозе Моуринью, перестали говорить и пристально смотрели перед собой пустым, сытым взглядом.

– Я знала много мужчин, – сказала София, положив тонкие руки на белую скатерть, всю в смятых салфетках, винных пятнах и надкусанных кусочках хлеба, – с разных частей света, и здешние мужчины, – сказала она, моргая накрашенными глазами и улыбаясь, – самые милые, но и больше всех похожи на детей. За каждым мужчиной стоит его мать, – сказала она, – которая так много суетилась вокруг него, что он никогда от этого не оправится и никогда не поймет, почему вокруг него не суетится весь остальной мир, и в особенности та женщина, которая заняла место его матери, но которой он не может доверять и которую не может простить за то, что она заступила на ее место. Для таких мужчин нет ничего лучше, чем завести ребенка, – сказала она, – потому что тогда история повторяется и они чувствуют себя комфортно. Мужчины из других стран отличаются от них, – сказала она, – но по большому счету они не лучше и не хуже: они лучшие любовники, но менее обходительные, или более уверенные, но менее внимательные. Хуже всех, – сказала она, посмотрев на меня, – по моему опыту, англичанин, потому что он и не умелый любовник, и не милый ребенок и потому что женщина в его представлении – это что-то сделанное из пластика, а не из плоти. Англичанина прогоняют от матери, и поэтому он хочет жениться на ней и, возможно, даже стать собственной матерью, и, хотя он обычно вежлив и разумен с женщинами, как вел бы себя незнакомец, он совсем не понимает, что они из себя представляют.

После того как мой сын нашел у отца эти фотографии, – продолжила она, – и сделал вывод, что я уже не тот человек, которым была, даже на уровне молекул кожи, на время я погрузилась в замешательство и впала в депрессию. Я вдруг почувствовала, что все мои усилия, направленные на то, чтобы после развода всё оставалось как есть, чтобы наша жизнь оставалась узнаваемой для меня и моего сына, были на самом деле напрасными, потому что, если копнуть чуть глубже, ничто не осталось прежним. И всё же его слова заставили меня почувствовать, что в первый раз кто-то понял, что произошло, потому что, хоть я постоянно рассказывала себе и всем остальным историю войны, на самом деле это была только история перемен. И эти перемены оставались неисследованными и незамеченными до тех пор, пока мой сын не увидел их на фотографиях. Пока он несколько дней был у отца, – сказала она, – я договорилась провести время с одним мужчиной и пригласила его на выходные в нашу квартиру. Мне приходится быть аккуратной, чтобы сын не видел меня с другими мужчинами: он может наивно упомянуть это в разговоре с отцом, который, без сомнения, ответил бы язвительной агрессией. Необходимость быть осмотрительной и скрытной, – сказала она, – делает эти краткие эпизоды страсти еще и более волнующими: это нечто вроде моего вознаграждения самой себе, и я часто думаю о них и планирую их, причем иногда даже в те моменты, когда сын со мной и по какой-то причине мне скучно. Но в этот раз, – сказала она, – как только сын ушел к отцу, а я осталась ждать в квартире, я услышала, как на лестнице раздались шаги и кто-то вставил ключ в замочную скважину, и вдруг растерялась: я не знала, какой мужчина из моей жизни сейчас откроет дверь. В тот момент мне показалось, – сказала она, – что раньше я придавала слишком большое значение различиям между этими мужчинами, и весь мир как будто зависел от того, с одним я или с другим. Я поняла, что верила в них, – сказала она, – и в удовольствия или страдания, которые они мне приносили, но теперь я с трудом могла вспомнить почему и с трудом могла отделить их в своей голове друг от друга.

Слушатели Софии испытывали всё большую неловкость: они ерзали на стульях и смущенно обводили глазами зал – все, кроме Луиша, который сидел не двигаясь и неотрывно смотрел на нее с невозмутимым выражением лица.

– В глубине души, – сказала она, – я чувствовала, что этим отношениям не хватало подлинности моих отношений с бывшим мужем, и в попытках объяснить это чувство я всегда придиралась к мужчинам: один не говорил на иностранных языках так, как мой муж; другой не умел готовить; третий был неспортивным. Это было почти как соревнование, и если эти мужчины оказывались хоть в чем-то хуже моего мужа, то он выигрывал, и я объясняла себе это придирчивое отношение просто следствием моего страха перед ним. Мой муж был близок к тому, чтобы убить меня, – сказала она, – даже не прикасаясь ко мне, и в тот момент я поняла, что именно мое желание быть убитой позволило ему зайти так далеко и что именно моя вера в того или другого мужчину позволяла этому мужчине причинять мне удовольствие или боль. Но, слыша, как поворачивается в двери ключ, я вдруг подумала, что тем, кто вот-вот зайдет в квартиру, может быть мой муж, и это наконец не будет иметь никакого значения, потому что женщины, которую он знал, – женщины, которая верила в созданный им образ, – больше не было.

Вы говорите, – сказала она Луишу, – что отказываетесь продолжать рассказывать свою историю; возможно, вы делаете это по сходным причинам, потому что не верите в героев или в самого себя как в героя, а возможно, потому, что историям, чтобы они получились, необходима жестокость, а вы отказываетесь иметь с ней дело. Но когда мой сын заговорил про эти фотографии, я поняла, что каким-то образом, незаметно для меня, он снял с меня бремя восприятия, которое, на мой взгляд, было неотделимо от бремени жизни и рассказывания истории. В тот момент он показал мне, что они на самом деле не связаны, и это так на меня подействовало, что я ощутила невероятное чувство свободы, одновременно с этим подозревая, что, когда я сброшу это бремя, мне будет незачем жить. Вам нужно жить, – сказала она Луишу, умоляюще протягивая руку к нему через стол, и он с неохотой коротко пожал ее и убрал свою ладонь. – Никто не может забрать у вас эту обязанность.

Один из организаторов подошел к столу и сказал, что автобус готов отвезти нас обратно в отель. Выйдя на улицу и проходя мимо бетонной парковки, разрисованной граффити, где уже не было мальчика с флейтой, уэльский писатель отметил, что атмосфера в ресторане была напряженной.

– Интересно, не заигрывала ли София с Луишем, – сказал он тихим голосом, посматривая по сторонам, где за осыпающимися краями разрушенных стен виднелись темные пустоты, а ветер раскачивал растущие вдоль дороги сорняки. – Вообще-то, – сказал он, – из них получилась бы хорошая пара.

Я спросила, пойдет ли он на чтения Софии, которые назначены на сегодня, и он сказал, что, к сожалению, никак не сможет. Он пишет статью об отношении жителей Уэльса к голосованию по вопросу Брексита, которую ему нужно сдать к концу дня. Есть распространенное мнение, что люди, живущие в самой безнадежной нищете и убожестве, в подавляющем большинстве голосуют за выход из Евросоюза, и для его родной маленькой страны это наиболее справедливо.

– Это всё равно что рубить сук, на котором сидишь, – сказал он, – хотя, конечно, я не могу выразиться так в печати.

На юге есть поселок, сказал он, на постиндустриальных пустырях, где мужчины всё еще ездят на пони и стреляют в друг друга из ружья, а женщины на кухне варят в котлах галлюциногенные грибы; они вряд ли много обсуждали членство в Евросоюзе, если вообще знают, что это. А если серьезно, то очень грустно, добавил он, что страна сошлась на том, что, по существу, является членовредительством, хотя его самого это, к счастью, не коснется, так как бо́льшая часть дохода приходит ему с продаж за рубежом: иронично, по правде говоря, что чем больше фунт падает по отношению к евро, тем лучше для него. Но это испортило атмосферу даже в его собственном сообществе, где дружелюбное соседство сменила взаимная подозрительность. Он всецело за то, чтобы люди выражали свое мнение, но начинает скучать по тем временам, когда не обязательно было всё подряд вытаскивать на поверхность. На следующий день после референдума он ездил к родителям в Лестершир и остановился по дороге, чтобы заправиться и выпить чашку кофе. Место было унылое, и мужчина, который сидел возле него – здоровенный тип, покрытый татуировками и оспинами, – жадно ел огромную тарелку чего-то жареного и кричал на весь зал, что наконец-то он может быть англичанином и есть полноценный английский завтрак в своей собственной стране.

– Это заставляет задуматься о том, что демократия в конечном счете не такая уж хорошая идея, – сказал он.

Я думала, что его семья из Уэльса, сказала я, и он посмотрел на меня со странной осторожной улыбкой, показывая узкие желтые зубы.

– Я вырос под Корби, – сказал он. – По правде говоря, это довольно унылое место. Я всё думаю, что когда-нибудь о нем напишу, хотя о нем даже нечего особо сказать.

На следующее утро ветер стих, серые обмякшие облака стали тоньше и начали рассеиваться, и к тому времени, как делегаты собрались в вестибюле, ударила сильная жара, которая будто пряталась за завесой облаков, то ли обнадеживая, то ли угрожая. Некоторые из делегатов хотели пойти на пляж, но организаторы мрачно совещались и посматривали на часы. До пляжа идти по меньшей мере полчаса, сказали они; к сожалению, невозможно успеть дойти туда и вернуться к следующему мероприятию. Кто-то спросил, будет ли на этом мероприятии, где речь пойдет о современных интерпретациях Библии, синхронный перевод, и организаторы сказали, что, к сожалению, перевода не будет: на этих выходных здесь большой религиозный фестиваль, и многие из их сотрудников разъехались по домам к своим семьям. Кроме того, сейчас проводится финал кубка по футболу, и они беспокоятся, что он еще сильнее сократит аудиторию. Они ведут себя так, сказал мне мужчина по имени Эдуардо, будто они жертвы судьбы, хотя на самом деле об этих событиях было известно заранее, и проблем, связанных с ними, можно было избежать. Однако, возможно, сказал он, именно сила нашего желания делает нас слепыми к реальности. Несколько лет назад, сказал он, его друзья сняли дом в Италии и решили поехать туда на машине, введя адрес в строку навигатора и следуя его указаниям, которые чудесным образом привели их из Голландии – где они жили – через всю Европу к фермерскому дому в самом отдаленном регионе жаркого юга. Они провели там две недели, упиваясь свободой, независимостью и легкостью, с которой они преодолели этот путь. Когда пришло время ехать домой и они сложили вещи в машину, обнаружилось, что навигатор почему-то не работает. Они поняли, сказал он, что не имеют ни малейшего представления, где находятся – они не знали даже название ближайшего города, – и так как они ни слова не могли сказать на итальянском, да и вообще находились в пустынной незаселенной местности, им пришлось ездить кругами по грунтовым дорогам, пытаясь в нарастающей панике найти дорогу обратно до того, как кончится бензин и еда. Всё это время, сказал он улыбаясь, они думали, что свободны, но на самом деле были потеряны и не знали об этом.

Он спросил, пойду ли я на мероприятие, к которому, раз уж я не смогу понять, что там будут говорить, мне придется отнестись как к мистическому опыту, и я сказала, что на самом деле собираюсь поехать на день в город, так как мой редактор, пока я здесь, организовала для меня несколько интервью. Он немного грустно кивнул головой, будто это была разочаровывающая новость, хотя и непонятно для кого. Я выбрала подходящее время для поездки, сказал он, так как именно сейчас тот короткий сезон, когда в городе цветет жакаранда. Эти деревья – особенность городского пейзажа, они растут большими высокими колоннами вдоль бульваров и проспектов и украшают множество знаменитых площадей. Однако цветут они всего несколько недель, распускаясь воздушными облаками светящихся сиреневых гроздей, которые дрожат на ветру почти как вода или даже как музыка – красивые лиловые цветы будто отдельные ноты, которые в хоре сливаются в единое колышущееся звучание. Эти деревья растут невероятно медленно, сказал он, и самым высоким в городе десятки, а то и сотни лет. Люди периодически пытаются вырастить их в своих садах, но если только им не повезло унаследовать такое дерево, воссоздать это зрелище на своей частной территории практически невозможно. У него много друзей – умных, амбициозных людей с хорошим вкусом, – которые сажали жакаранду в своем саду, пытаясь заставить дерево расти силой воли, как будто закон природы каким-то образом не распространялся на них. Через год или два они разочаровывались и начинали жаловаться, что оно не стало выше ни на дюйм. Но чтобы дерево выросло и начало так красиво цвести, должно пройти двадцать, тридцать, сорок лет, сказал он улыбаясь; когда говоришь им об этом, они ужасаются – возможно, потому, что не могут представить, что останутся жить в том же доме или будут до сих пор в браке с тем же человеком, и едва ли не начинают ненавидеть дерево, сказал он, а иногда даже выкапывают его и сажают на его место что-то другое, потому что жакаранда напоминает им о том, что именно терпение, стойкость и верность – а не амбиции и желания – в конечном счете вознаграждаются. Это чуть ли не трагедия, сказал он, что те же самые люди, которые хотят иметь жакаранду и понимают ее красоту, не способны сами ее вырастить.

Он знаком с моим редактором, добавил он, поскольку город, по большому счету, – это маленькая деревня и все более-менее друг друга знают. В таком статичном сообществе, как у них, жизни других людей – беспрерывная драма, которая проходит через разные фазы существования, как затянувшаяся мыльная опера; время от времени появляется новый персонаж, но основной состав остается прежним. Паола – хорошая женщина, сказал он, хотя она из тех, с кем постоянно что-то происходит и кто в результате становится еще сильнее. В этой стране женщина может вынести множество попыток сломить ее, сказал он, только если будет жить как герой, всегда снова поднимаясь с колен и, в общем-то, всегда в одиночку.

В телевизоре напротив опустевших диванов огромная толпа собралась вокруг церкви, держа на вытянутых руках венки из цветов и свечи, пока мужчина в церковном одеянии обращался к ним через микрофон. Маленькая девочка с огромным голубым атласным бантом в волосах и в платье с оборками в цвет стояла, уставившись в экран, пока родители звали ее из открытого лифта.

– Наш позорный секрет, – сказал Эдуардо, кивая на религиозное действо на экране и закатывая глаза. – Жить с этим помогает мысль, что лишь половина страны сошла с ума, но завтра, когда начнется футбол, станет понятно, что и вторая половина тоже сумасшедшая.

Другие делегаты собирались на площадке за окнами, ожидая, когда их заберут на следующее мероприятие. Мы вышли через двери на парковку, и Эдуардо с сомнением посмотрел в небо.

– Вы застали странную погоду, – сказал он. – Но я думаю, всё наладится.

Палящее солнце, добавил он, – обычное явление для этого времени года; меланхоличные перерывы на серое помутнение случаются редко и всё же при этом производят самый удручающий эффект, как временное безвластие. Каким бы деспотичным ни было солнце, оно, по крайней мере, последовательно: в Англии привыкаешь к тому, что небо проливает на тебя слезы, сказал он, но здесь мы принимаем всё на свой счет, как дети, которые восприимчивы к настроению родителей и думают, что они виноваты. Возможно, поэтому, сказал он, люди, которые живут под солнцем, не любят брать на себя ответственность за собственное счастье. По мнению его сына, несезонная погода, по крайней мере, обеспечивает отличные условия для серфинга, и это, без сомнения, означает, что он и его друзья упакуют вещи и на несколько дней уедут на пляж, ни к чему не стремясь, как стадо тюленей, сказал он, которые плывут туда, куда их зовут силы природы. Мои дети живут только в двух измерениях, сказал он, как Тинтин из комиксов, чьи приключения возможны благодаря тому, что происходят в мире, который неизменен и создан рукой карикатуриста, тогда как для меня истинную реальность составляют люди и их мысли. Я всегда был добр к своим детям, сказал он, и в результате у них нет тревог, какие были у меня в их возрасте, но нет и никаких идей и взглядов, которые, как я полагаю, могут изменить мир и превращают даже мелкие происшествия в элементы великой драмы, так что, кажется, всё существует в постоянном движении. Для них мир неизменен, как я уже сказал, и они хотят получить причитающийся им кусочек, но по большому счету этот кусочек будет намного меньше, сказал он, чем тот, который отхватил себе я, хотя я, очевидно, посвятил себя духовной жизни. Я обладаю большим, чем когда-либо смогут обладать они, сказал он улыбаясь, и всё же для них я – измученная душа: они постоянно дают мне советы, как стать счастливее и расслабленнее, и это хорошие советы, сказал он, но они, кажется, не понимают, что если я приму их, то драма кончится, и мир станет для меня менее интересен. На днях, сказал он, мы с сыном говорили о политике, и он заметил, что в текущей ситуации нам, кажется, действительно угрожает возможность гибели, и он не понимает, какой ход на шахматной доске позволит нам выйти из этого тупика. Я ответил, что все мы ощущаем это в свое время, когда взрослеем и признаем роль внешних событий в формировании истории и их способность вмешиваться в нее, изменяя наши жизни, которые до сих пор оставались в герметичном состоянии детства. Он сказал кое-что, что сильно удивило меня, а именно: в любом случае он чувствует, что человечество к настоящему моменту всецело заслужило гибель, и даже если это означает, что его поколение не сможет жить полноценно, он верит, что это к лучшему. Каждый раз, когда он думает о будущем, сказал его сын, ему приходится напоминать себе, что чувство собственной истории – всего лишь иллюзия, потому что для следующей истории уже не хватит ресурсов: времени, материала, подлинности. Всё уже израсходовано, сказал он, и я полагаю, добавил Эдуардо, что остались только волны, которые продолжают биться о берег и не перестанут биться о него, когда нас уже не будет.

Прибыл автобус, и очередь делегатов медленно потянулась в открытые двери. Эдуардо протянул руку. Из-за облака вдруг пробилось палящее солнце, безжалостно ударило по нашим лицам, асфальтовой парковке и блестящему металлу автобуса.

– Подозреваю, вы убегаете, – сказал он, прищурив глаза, то ли от недоумения, то ли от слепящего света. – Надеюсь, вы возьмете от свободы всё.

Отель, в котором Паола предложила встретиться, был ровно настолько же роскошным, насколько тот, из которого я приехала, – невзрачным. Стены в просторном вестибюле были покрыты панелями из темного дерева и кожи, а за счет колонн, приглушенного света и местами заниженных потолков создавалась таинственная атмосфера, так что, хотя люди внутри оставались на виду, она позволяла им чувствовать себя скрытыми от чужих глаз. Стойка регистрации, находившаяся в зале, расположенном чуть ниже, – огромная темная тумба, за которой стояло несколько сотрудников в форме, – создавала впечатление такой грандиозной завершенности, будто именно здесь, сказала Паола, зерна отделяют от плевел. Она была в серебристой тунике и тонких золотых сандалиях и сидела на кожаном пуфике, быстро печатая на экране телефона и временами пытливо осматриваясь, а ее ассистентка, рослая пухлая девушка с приветливым и безмятежным выражением лица, сидела на диване рядом. Этот отель, сказала Паола, претендует на литературные ассоциации, что довольно сомнительно, так как в их основе лежит тот факт, что раньше на этом месте был книжный магазин, который снесли, чтобы построить новое здание. Тем не менее книжную тему было решено сохранить в эмблеме отеля – стилизации выцветших чернильных подписей известных писателей – и в суровом великолепии его декора, сказала она, хотя в поспешном стремлении воссоздать дух библиотеки они каким-то образом забыли о книгах, за исключением фотообоев в лифтах, на которых изображены потрепанные кожаные корешки книг. Но нам следует быть благодарными за то, что они так серьезно отнеслись к литературе, сказала она, потому что даже если этот отель никак не ассоциируется с писателями и их жизнью, он хорошо подходит для проведения интервью, а летом это одно из самых прохладных и тихих мест в городе.

Первый журналист приедет с минуты на минуту, добавила она, а потом состоится видеоинтервью по заказу единственной оставшейся на национальном телевидении передачи об искусстве. Поучаствовать в этой программе пригласили всего несколько писателей, продолжила она, и она счастлива, что я – одна из них, потому что продвигать книги становится всё труднее и труднее. Формат очень незамысловатый, и всё вместе, наверное, займет не больше пятнадцати минут: время программы в прошлом году сократили вдвое. Почему так произошло, не совсем понятно, добавила она, разве что всё, что касается литературы, кажется, постоянно сжимается, как будто миром книг управляет принцип энтропии, тогда как всё остальное множится и расширяется. Газеты теперь отводят вдвое меньше места на рецензии, чем десять лет назад, книжные магазины всё время закрываются, а с появлением электронных книг нашлись пессимисты, которые предсказывают исчезновение бумажной книги. Как амурские тигры, сказала она, мы всегда под угрозой вымирания, будто и романы были когда-то свирепыми, а теперь стали хрупкими и беззащитными. В какой-то момент, сказала она, мы не смогли отстоять свой продукт – возможно, потому, что люди, работающие в книжной индустрии, тайно верят, что их интерес к литературе – это слабость, что-то вроде немощи, которая выделяет их среди всех остальных. Издатели, сказала она, исходят из предположения, что до книг никому нет дела, а производители кукурузных хлопьев убеждают всех в том, что хлопья необходимы миру так же, как необходимо, чтобы солнце вставало по утрам.

Она деловито осматривала вестибюль, и при виде мужчины, входящего через большие двери из затемненного стекла, ее глаза зажглись. Она вскочила с пуфика и пошла ему навстречу, а ее ассистентка спросила меня, не хочу ли я кофе перед тем, как начать. Между интервью, возможно, будет немного свободного времени, сказала она, но в этом никогда нельзя быть уверенным: иногда процесс длится намного дольше, чем было запланировано. Наверное, некоторые писатели могут рассказать больше, чем другие, пояснила она неуверенно, или им просто больше нравится говорить. Я спросила, как долго она в издательском деле, и она ответила, что пришла сюда всего несколько месяцев назад. До этого она работала на одну из национальных авиакомпаний. Эта работа лучше, сказала она, здесь гибкий график, а это значит, что она больше времени может проводить с детьми. Ее дети еще очень маленькие, сказала она, но она уже начала просить всех писателей, которых встречает, подписать для них книги. Она ставит их дома на специальную полку, потому что, хотя дети пока не доросли до того, чтобы их читать, ей нравится думать, что в будущем они обнаружат эту полку с подписанными для них книгами. Может быть, сказала она, если будет время, она попросит и меня подписать два экземпляра.

Журналист уже сел на диван рядом и теперь листал свои заметки. Он встал, чтобы пожать мою руку, с крайне серьезным видом; он был очень высоким и совсем лысым, а его очки в толстой оправе – такими большими, что, казалось, были созданы для того, чтобы подчеркнуть его роль как интервьюера, одновременно вселяя надежду, что самого его не будет видно. Его кожа была совсем бледной, и его большая безволосая голова сверхъестественно мерцала в тускло освещенном зале. Ассистентка предложила ему воды, и он принял предложение, подняв брови, будто от удивления. На столе перед ним лежала стопка книг, страницы пестрели самоклеящимися закладками. Он надеется, что мне не слишком жарко в городе, сказал он; сам он терпеть не может это время года, так как, в отличие от соотечественников, у него очень светлая кожа, которая легко сгорает на солнце. Ему больше нравится климат Англии, где даже в летних днях есть ласковая шелковистость и где, цитируя Теннисона, деревья черные кругом и мраком взятые холмы*, хотя англичане, конечно, сами приезжают сюда полчищами – он скривил свои пухлые бледные губы, – чтобы полежать на пляже и погреться на солнце. Ему интересно, добавил он, откажутся ли они от этой привычки в связи с выходом из Евросоюза из чувства такта, вежливости или просто из стыда, но ничто пока этого не предвещает.

– Вот они сидят, – сказал он, складывая руки и театрально оглядываясь по сторонам с напористым и дерзким видом, изображая этих непрошеных гостей, – не вылезая из санаториев и питейных заведений, и не могут ни общаться на языке, отличном от их собственного, ни осмыслить возможные последствия своего невежества. Как большие дети, – сказал он, чем-то сам напоминая огромного младенца, – которым удалось пустить под откос всю семью, потому что никто не приложил усилие, чтобы воспитать их должным образом. В какой-то момент у меня с Англией был роман, – добавил он, перестав гримасничать. – Я любил ее поэзию и иронию – я любил ее так сильно, что проклинал тот факт, что не родился англичанином. Но сейчас, – сказал он, – я чувствую, что мне повезло не быть им.

Изменение взглядов на идентичность, продолжил он, – вот тема, которую, как ему кажется, я затронула: разве не бывает, что человек чувствует себя обделенным именно тем, чем, как впоследствии окажется, он как раз обладает, и наоборот – возможно, это происходит даже чаще, – что некоторые люди считают себя любимцами богов, пока жизнь не докажет им обратное? К примеру, сам он, прилежный ученик, не имеющий способностей к спорту, считал себя неполноценным до тех пор, пока ему не открылось, что хорошо работающий мозг стоит гораздо большего, чем умение ловить мяч. Один его друг повторял фразу, которая всегда его удивляла: жизнь, говорил этот друг, – это месть ботаников, и это прекрасное соображение – что именно книжные черви и посмешища в конце концов получают власть – приобретает определенные нюансы, если распространить его на писателей, для кого вопрос власти, в общем-то, остается неразрешенным. Писатель получает власть только тогда, когда его книги читают: вот почему, возможно, так много писателей одержимы желанием, чтобы их книги экранизировали, так как это избавляет их от необходимости выполнять сложную часть сделки. В случае с англичанами их власть – это воспоминание, и когда они пытаются вершить ее, это так же нелепо, как вид спящей собаки, которая во сне гонится за кроликом.

Он привык читать все произведения своих авторов, добавил он, увидев, что я взглянула на стопку книг, а не только последнее, как делают многие его коллеги. Его всегда удивляет, что многие авторы, кажется, думают, что он тем самым проводит расследование их прошлой жизни, как будто книг не существует в публичном пространстве и он в чем-то их уличает. Один автор не смог ничего вспомнить о книге, которую написал всего несколько лет назад; другая писательница призналась, что из всех книг, что она написала, – а ее читатели всё еще покупают и, предположительно, читают эти книги – ей нравится только одна, и она чувствует, что остальные, в общем-то, не имеют никакой ценности. Третьи – и это, надо признать, больше распространено, – кажется, судят свои произведения на основании полученных наград и признания и соглашаются с тем, как их оценивают в мире, но только, добавил он, поправляя очки, если это положительная оценка. Что его удивляет, так это то, что у этих писателей в начале их карьеры, похоже, не было никакого плана, и они писали книги так же, как другие люди встают и идут утром на работу. Другими словами, это просто их работа, и она точно так же может быть вынужденной или скучной, как и любая другая; они не знают, что принесет им будущее, но всё равно, как и все остальные, придерживаются неопределенной веры в прогресс и схожим образом склонны высоко ценить свои успехи, зато в неудачах винить невежество других людей, а также везение, за счет которого, как они полагают, некоторые из их современников пробились вперед.

– Признаю, что я был разочарован этими открытиями, – сказал он, – потому что глубоко уважаю литературное мастерство, и, хотя понимаю, что раннему роману даже великого писателя может не хватать глубины и сложности последующих работ, совсем не хочу думать, что, читая его произведения, я всего лишь наблюдаю за тем, как он идет по жизни, спотыкаясь, почти так же вслепую, как и все остальные.

Его всегда привлекало провокационное и сложное письмо, продолжил он, потому что оно по крайней мере доказывает, что автору хватило сообразительности освободиться от традиций, но он обнаружил, что, читая предельно негативные тексты, – пример тому работы Томаса Бернхарда, о которых он недавно размышлял, – ты рано или поздно заходишь в тупик. Произведение искусства, в конечном счете, не может быть негативным: его материальное существование, его статус объекта не может не быть чем-то позитивным, прибылью, дополнением к сумме того, что уже есть. Роман, который разрушает сам себя, как и человек, склонный к саморазрушению, – то, от чего ты в конце концов остаешься безнадежно отделен; ты вынужден смотреть, как душа оборачивается против себя, и бессилен вмешаться. Великое искусство часто ставят на службу такому самоcожжению, так же как великий ум и чувствительность часто характеризуют тех, кто находит этот мир непригодным для жизни; и всё же призрак сумасшествия так обескураживает, что отдаться в плен тексту кажется невозможным; ты постоянно начеку, как начеку ребенок сумасшедшего родителя, который знает, что он одинок. Негативная литература, как он заметил, получила большую часть своей влиятельности благодаря бесстрашной честности: человек, у которого нет интереса к жизни и который, следовательно, не инвестирует в свое будущее, может позволить себе быть честным, сказал он, и та же сомнительная привилегия распространяется и на негативного писателя. Однако его честность, как он уже говорил, горькая; в каком-то смысле она тратится попусту – возможно, потому, что никому нет дела до честности того, кто прыгает с корабля, на котором застряли все остальные. Настоящая честность, конечно же, – это честность человека, который остается на борту и пытается рассказать правду об этом, или так, по крайней мере, мы привыкли думать. Если я согласна, что литература – это форма, которая черпает свою живительную силу из социальных или материальных конструктов, то я должна понимать, что писатель в таком случае не может сделать ничего другого, кроме как оставаться внутри этих конструктов, прятаться в буржуазной жизни – как он недавно прочитал где-то, – как клещ в шерсти животного.

Он сделал паузу, чтобы найти что-то у себя в заметках, а я смотрела на необычайно бледную и нежную кожу его головы, склоненной над страницами. Вскоре он снова поднял глаза, фиксируя меня в огромных окружностях своих очков. Вопрос, который он надеялся со мной обсудить, сказал он, – это вопрос о том, верю ли я, что существует какая-то третья честность, помимо честности того, кто уходит, и того, кто остается; честность, которой невозможно приписать никаких моральных предубеждений, которая не заинтересована ни в разоблачении, ни в исправлении, у которой нет собственного компаса, которая может описать зло так же беспристрастно, как и добродетель, не заблуждаясь по поводу той или другой стороны, которая так же чиста и зеркальна, как вода или стекло. Он думает, сказал он, что некоторые французские писатели интересовались этим вопросом – в качестве примера ему на ум приходит Жорж Батай, – но, на его взгляд, они не продвинулись дальше постулирования честности как аморальной, или отвергающей разграничение добра и зла, не выдвигая никаких суждений ни о том, ни о другом. Его вопрос в каком-то смысле более старомодный: можно ли приписать самому зеркалу духовную ценность, чтобы, беспристрастно пройдя сквозь зло, оно доказало бы свою добродетель и неподкупность? Не томлюсь ли я, в конце концов, жаждой этого доказательства настолько, что могла бы рассмотреть зло как тему?

Справедливости ради ему нужно, наверное, сказать, добавил он, что в городе он известен как создатель и разрушитель репутаций: написанный им плохой отзыв на книгу может уничтожить ее, и вследствие своей честности он нажил себе множество врагов, так что, когда была опубликована его собственная книга – на данный момент у него вышло три поэтических сборника, – в него, как говорится, полетели ножи. В результате этих атак книги не получили того признания, на которое он мог бы рассчитывать при иных обстоятельствах; он подавал заявки как на многие академические гранты в Штатах, так и на должности, связанные с литературой, в этой стране, но безуспешно, хотя его влияние как критика не ослабело; скорее наоборот, оно выросло, так что он даже приобрел международную репутацию. Его друзья говорили, что, если он хочет заниматься писательством, ему стоит перестать так яростно нападать на работы других авторов, но с тем же успехом можно попросить птицу не летать или кошку не охотиться; и, кроме того, чего бы стоила его поэзия, если бы он писал ее, живя в том же самом зоопарке, что и остальные животные, вырванные из естественной среды обитания, в безопасности, но в неволе? И это еще не говоря о моральном долге критика следить за тем, чтобы культура не отклонялась на путь безопасности и заурядности, об ответственности, которую нельзя измерить приглашениями на ужин.

Чего он совсем не может вытерпеть, продолжил он, так это триумфа всего второсортного, нечестного и невежественного; тот факт, что это происходит с монотонной регулярностью, – одна из загадок жизни, и он хорошо понимает, что, противопоставляя себя всему этому, он рискует поддаться тому же отчаянию, которое делает литературу негативности такой беспомощной. Он провел слишком много времени среди фарисеев и недостаточно с самим дьяволом: вот как, сказал он, его заинтересовал вопрос зла. Ему всего двадцать шесть – он знает, сказал он, что выглядит намного старше, – и когда он говорил о тех писателях, у кого нет общего плана и кто заявляет, что они даже не знают, что случится в книге, которую они в данный момент пишут, как будто их работа – результат не глубокого размышления, художественной компетенции или просто тяжелого труда, но божественного вдохновения или, что еще хуже, воображения, он не имел в виду себя. Он не стал бы начинать писать, не зная точно, куда это его приведет, точно так же как он не стал бы уходить из дома, не зная, куда отправится, или без ключей и кошелька. Такие заявления – бич нашей культуры, сказал он, потому что они приписывают искусству что-то вроде слабоумия, тогда как мужчины и женщины в других сферах деятельности гордятся своей самодисциплиной и компетенцией. Он думает, сказал он, что я соглашусь с такой оценкой, так как из моих книг он заключил, что если у меня и есть воображение, то мне хватает здравого смысла держать его в секрете.

– И чтобы что-то скрыть, – сказал он, – ничего нет лучше, чем держаться как можно ближе к правде; это знают все хорошие лжецы.

Он смотрел на что-то через мое плечо; я повернулась и увидела, что за мной стоит ассистентка. Она попросила прощения и сказала, что время, отведенное на интервью, уже вышло, и так как следующее интервью предназначено для телевидения и должно начаться вовремя, нам нужно заканчивать. Журналист сразу стал с ней спорить, и последовал длительный обмен репликами: он говорил очень быстро и напористо, а она отвечала очень медленно, повторяя одни и те же фразы и кивая головой с сочувственным сожалением, пока в конце концов он не начал раздраженно убирать свои книги и заметки обратно в портфель. Ее опыт работы в авиакомпании, сказала она, пока провожала меня к лифтам, пригождается ей чаще, чем она ожидала. Она вынуждена признать, что этот журналист – один из наиболее трудных клиентов, и его интервью почти всегда заканчиваются одним и тем же спором, так как он, кажется, всегда очень долго подходит к тому, чтобы задать вопрос, а когда наконец задает его, оказывается, что он сам лучше знает ответ. Она слегка закатила глаза и нажала на кнопку, чтобы вызвать лифт. По правде говоря, она ходила с ним в одну школу и часто пересекалась с ним на семейных мероприятиях, но, когда бы они ни встречались по работе, он делал вид, что не знает ее. Дома он очень вежливый и милый, сказала она с грустью, и, кроме того, единственный, кто готов говорить с бабушками, которые будут слушать его часами напролет.

Отель разрешил организовать в подвале временную студию, сказала она, пока лифт спускался вниз, и, хотя она не выглядит так же профессионально, как их обычная студия, иллюзия получилась довольно убедительной. Мы вышли в большое пространство с низкими потолками, где несколько человек увлеченно возились с проводами и осветительными приборами посреди груды операторского оборудования. В дальнем углу, в окружении голых бетонных стен и упаковочных ящиков, была воссоздана часть комнаты с высокими книжными полками, картинами и потертым персидским ковром, на котором, повернутые друг к другу, стояли два старинных стула. На эту импровизированную студию было наведено несколько очень ярких ламп, что придавало ей вид заставленного книгами золотого острова, а технические специалисты работали во мраке своего рода чистилища прямо за его берегами. Стройная женщина с широким бледным лицом, сильно накрашенным для камеры, подошла к нам и протянула руку. На ней была блузка с высоким воротником и длинными рукавами на пуговицах, а ее длинные и густые золотистые волосы были аккуратно убраны в хвост, будто она – прилежная принцесса у себя дома на острове, заставленном книгами. Она будет проводить интервью, сказала она по-английски, и как только техники устранят маленькую проблему со звуковой аппаратурой, мы сразу же начнем. Она повернулась и что-то сказала ассистентке; какое-то время они обменивались репликами, иногда смеясь и похлопывая друг друга по плечу, пока техники молча и неотрывно работали над оборудованием, вставляя и выдергивая длинные ползучие провода и копаясь в больших черных чехлах от фотоаппаратуры, которые лежали вокруг них открытыми на полу. Вскоре интервьюер жестом показала, что они хотят, чтобы мы заняли свои места, и мы сели на старинные стулья в окружении книжных полок; яркое освещение погружало всё остальное в полумрак, так что операторы выглядели неясными фигурами, движущимися в густых сумерках. Мужчина, который, по всей видимости, был режиссером, стоял на границе между светом и тенью, давая распоряжения интервьюеру, а она медленно кивала головой, периодически посматривая на меня из-под накрашенных ресниц и заговорщически улыбаясь.

Технические специалисты просят нас поговорить, сказала она мне, чтобы они могли отрегулировать звук и выяснить, в чем проблема. Они предложили нам просто поговорить о том, что мы ели сегодня на завтрак, сказала она, хотя наверняка есть и более интересные темы, которые мы могли бы обсудить. Она надеялась, что мы сконцентрируемся на том, как нелегко писательницам и художницам заслужить признание: возможно, у меня есть какие-то мысли по этому поводу, которыми я могла бы поделиться, чтобы она задала мне правильные вопросы во время самого интервью. Тема, скорее всего, для меня не нова, но их зрителям, возможно, никогда не приходило в голову, что те же самые проблемы неравенства, которые окружают нас дома и на рабочем месте, могут определять и то, что им преподносится как искусство, поэтому она не видит причины, почему бы не заострить на них внимание еще раз. Это, конечно, правда, добавила она, что мало известных женщин получили признание, по крайней мере пока общество не решило, что они больше не представляют для него опасности, потому что состарились, стали некрасивыми или уже умерли. Художница Луиз Буржуа, к примеру, в последние годы своей жизни стала невероятно популярна и наконец смогла рассказать о своем опыте, чтобы ее увидели, тогда как ее коллеги мужского пола были на виду у публики всё это время, развлекая ее своим напыщенным и саморазрушительным поведением. Однако если посмотреть на работы Луиз Буржуа, то можно увидеть, что они говорят о личной истории женского тела, о его угнетении и эксплуатации, его метаморфозах, его ужасающей пластичности и способности создавать другие формы. Заманчиво предположить, сказала она, что талант Буржуа вырос из безвестности ее опыта; другими словами, получи она признание в более молодом возрасте, у нее, возможно, не было бы причины сосредотачиваться на унизительных тайнах своей жизни как женщины, иZвместо этого она бы ходила на вечеринки и позировала для обложек журналов вместе со всеми остальными. У Буржуа есть несколько работ, сказала она, выполненных в то время, когда ее дети были еще маленькими; она изображает себя в виде паучихи, и интересно в этих работах не только то, что они сообщают о материнстве – в противоположность, сказала она, широко известному мужскому видению мадонны, преисполненной экстатического удовольствия, – но и тот факт, что они кажутся детскими рисунками, нарисованными рукой ребенка. Трудно придумать, сказала она, лучший пример женской невидимости, чем эти рисунки, в которых сама художница исчезла и существует только в виде доброжелательного монстра в восприятии своего ребенка. Множество женщин в искусстве, сказала она, так или иначе игнорировали свою женскую природу, и можно спорить о том, досталось ли этим женщинам признание легче потому, что они обходили молчанием темы, которые мужчины-интеллектуалы находили неприличными, или же просто потому, что они решили не реализовывать свое биологическое предназначение и, таким образом, у них появилось больше времени на работу. Понятно, сказала она, что талантливая женщина может презирать свою женскую роль и может искать свободу, взаимодействуя с миром на других условиях; однако образ паучихи Буржуа, сказала она, кажется, почти порицает женщину, которая убегает от этих тем и оставляет всех нас, если можно так выразиться, запутавшимися в наших паутинах.

Она ненадолго умолкла и вопросительно посмотрела в сторону осветительных приборов, за которыми во мраке переговаривались мужчины с кучей проводов в руках. Режиссер покачал головой, она подняла идеально прорисованную бровь и медленно перевела взгляд обратно на меня.

Я помню, сказала она, как в детстве ко мне пришло понимание, что определенные вещи уже решены за меня еще до того, как я начала жить, и что мне достались самые мелкие карты, в то время как мой брат получил все козыри. Я поняла, что было бы ошибкой воспринимать эту несправедливость как норму, к чему, казалось, были готовы все мои друзья; но совладать с этой ситуацией было не так уж трудно, потому что мальчик, которому даны все карты, может оказаться слегка самодовольным, и то, что болтается у него между ног, для него большой знак вопроса, с которым он должен разобраться. Эти мальчики, сказала она, отличаются крайне нелепым отношением к женщинам, которое они усердно перенимают у родителей, и я видела, как мои подруги защищались от этого отношения, изо всех сил заставляя себя быть идеальными и покладистыми. Однако тем, кто не защищался, приходилось ничуть не лучше, потому что, отказываясь подстраиваться под стандарты идеальности, они в каком-то смысле дисквалифицировали себя и отдалились от самого своего предназначения. Но я быстро пришла к пониманию, сказала она, что на самом деле нет ничего хуже, чем быть среднестатистическим белым мужчиной средних талантов и умственных способностей; даже самая забитая домохозяйка, сказала она, ближе к драме и поэзии жизни, чем он, потому что, как показывает Луиз Буржуа, она способна, по крайней мере, сочетать несколько перспектив. И действительно, сказала она, множество девочек добиваются академического успеха и культивируют в себе профессиональные амбиции; доходит до того, что окружающие начинают жалеть среднестатистических мальчиков и беспокоиться об их задетых чувствах. Однако если хоть чуть-чуть заглянуть вперед, можно увидеть, что амбиции девочек не приводят их никуда, как здешние дороги, которые начинаются новыми, широкими и гладкими полосами, а затем просто обрываются в глуши, потому что у правительства не хватило денег их достроить.

Она снова остановилась и посмотрела на режиссера, который показал ей большой палец вниз и жестом попросил продолжить разговор. Она аккуратно заправила прядь своих прямых светлых волос за ухо и сложила руки на коленях.

Примерно в это время, сказала она, я начала открывать для себя мир литературы и искусства и обнаружила много информации, которая была мне необходима, но которую моя мама не позаботилась мне передать – возможно, надеясь, что я каким-то образом по неведению преодолею это минное поле невредимой, или полагая, что если она предупредит меня об опасностях, то я испугаюсь и ошибусь. Я старалась усердно работать и добиваться самых высоких результатов, но как бы много я ни работала, всегда появлялся какой-нибудь мальчик, с которым мы шли вровень, но который не так сильно запыхался и воспринимал происходящее спокойнее; так что, сказала она, я культивировала искусство безразличия и создавала впечатление менее подготовленной, чем была на самом деле, пока не поняла, что это впечатление стало реальностью и что я добилась еще большего, полагаясь в некоторых вопросах на авось и совершив прыжок веры, который делает ребенок, когда с его велосипеда снимают страховочные колеса и он вдруг осознает, что впервые едет без них. Мне нравятся ухаживания мужчин, сказала она, но в то же время я слежу за тем, чтобы не проявлять преданность ни к одному из них и не требовать преданности взамен, потому что понимаю, что это ловушка и что я могу наслаждаться всеми выгодами отношений, не отдаваясь им полностью. На каком-то этапе меня осенило, что я даже могу иметь ребенка, сказала она, без необходимости поступаться собой, как это традиционно бывает. Но в действительности я не хочу ребенка, сказала она, хотя у моих друзей есть дети и они почти ни о чем больше не могут говорить, потому что мне кажется, что детей в мире и так много, сказала она, и что если я могу обойтись без ребенка, то нужно хотя бы попробовать. Взять и передать эстафету следующей бегунье в надежде, что она выиграет за меня эту гонку, сказала она, кажется мне недостаточным.

Работа, которую я делаю, сказала она, неотрывно смотря на меня своими ясными, миндалевидными, бледно-голубыми глазами, во многих отношениях поверхностна, так как она предполагает, что на меня смотрят, и отчасти я получила ее потому, что умею манипулировать своей внешностью. У меня есть партнер, с которым мы ведем программу, и от него не требуется выглядеть привлекательно, но меня нисколько не интересует этот пример неравенства. Что меня интересует, так это власть, сказала она, а власть красоты – полезное оружие, хотя слишком многие женщины пренебрегают им или используют его не по назначению. Мое образование связано скорее с визуальными искусствами, нежели с писательством, сказала она, потому что именно здесь определяется эта политика и в основном происходят битвы за жизнь, сказала она, и здесь природа мужского превосходства обнажена до предела. Какое-то время, будучи студенткой, я подрабатывала натурщицей на факультете искусств, сказала она, отчасти чтобы заработать денег, отчасти чтобы вывести тему женского тела на свет, потому что мне казалось, что, даже одеваясь, я способствую тому, чтобы тайна укрепилась под моей одеждой и сплела сеть порабощения, в которой позже я могу застрять. Я изучала историю искусств, сказала она, и писала диссертацию об английской художнице Джоан Эрдли, чье положение поразило меня как пример трагедии женской власти, хотя совершенно в ином ключе, нежели положение Луиз Буржуа или поэтессы Сильвии Плат, остающейся для всех нас напоминанием о той цене, которую можно заплатить за исполнение собственного биологического предназначения. Джоан Эрдли спряталась на крошечном острове у побережья Шотландии, сказала она, и документировала ярость природы, отвесных скал, буйного моря и неба; казалось, она всегда подбиралась к самому краю какой-то невыразимой жестокости или неистовства, будто пытаясь найти край света. Какое-то время она провела в Глазго и рисовала беспризорных детей, чью бедность и угнетающую жизнерадостность она не могла наблюдать без некоторой сентиментальности: она рисовала их как одержимая и, кажется, углублялась в их жизнь, как Дега, который влился в мир своих балерин, сказала она, с той лишь разницей, что Джоан Эрдли не была мужчиной, и потому ее видение казалось настораживающим и странным, а не знакомым и полноправным. Кроме того, она рисовала и взрослых людей, которых встречала на улицах или в ночлежках трущоб Глазго, и, опять же, делала это так, как некоторые известные художники-мужчины. На одной из картин Эрдли, сказала она, изображен спящий голый мужчина: он лежит на боку, его серое, угловатое, истощенное тело полностью обнажено, комната тоже безнадежно серая, а кровать узкая и неудобная, как гроб. Эта картина, сказала она, не похожа ни на какую другую, нарисованную женщиной, из тех, что я видела, и отчасти из-за своего большого размера она будто отражает самый мрачный взгляд на жизнь, так что практически преуспевает в том, чтобы опровергнуть всю традицию изображения женщин в подобных позах, созданную мужчинами. Пафос этого спящего тела, сказала она, отсутствие всяческой надежды или возможности, производит шокирующий эффект, и действительно, эта картина вызвала в свое время скандал из-за схожести человека на ней с жертвами концентрационных лагерей, с изображениями которых мир познакомился несколькими годами ранее. И всё-таки, несмотря на скандал, – который странным образом привел к тому, что перед дверью Эрдли выстроилась очередь из мужчин, предлагавших себя в качестве натурщиков, – ее творчество остается непризнанным, а ее одинокая жизнь, в которой, насколько я могу судить, не было секса и тем более детей, закончилась после мучительной болезни в возрасте сорока двух лет. Это была жизнь без иллюзий, сказала она, и мне кажется, что женщина всё еще не может жить без иллюзий, потому что мир просто уничтожит ее.

В моем личном случае, сказала она, я борюсь за то, чтобы занять такую позицию, с которой, возможно, смогу исправить некоторые из этих заблуждений и в какой-то мере скорректировать условия дискуссии, популяризируя работы женщин, которые кажутся мне интересными. Но всё чаще эта позиция ощущается так, будто я стою посреди океана на камне, который с каждой минутой уходит под воду. Нет никакой размеченной территории, сказала она, так что нет места, куда я могу шагнуть и оказаться на суше. Возможно, дело всё еще в том, сказала она, что для того, чтобы иметь собственную территорию, женщина должна жить, как паучиха Луиз Буржуа, если только она не готова разбить лагерь на мужской территории и жить по их правилам. Существует пока что только две роли, сказала она, роль натурщика и роль художника, и альтернатива – это исчезнуть в вере или философии и таким образом найти себе убежище.

Тем временем техники во мраке начали единодушно качать головами, а режиссер в отчаянии всплеснул руками. Она подняла голову, слушая то, что говорил ей режиссер, и затем повернулась ко мне, пренебрежительно подняв свои тонкие изящные брови.

– Кажется просто невероятным, – сказала она, – что все эти люди не могут решить проблему, но они говорят, что придется отвезти оборудование обратно в студию, чтобы его починить. Это очень досадно, – сказала она, поднимаясь со стула и начиная отцеплять шнур микрофона от одежды, – и, учитывая тему нашего разговора, довольно иронично.

Третье интервью, сказала ассистентка по пути наверх, будет последним, и она надеется, что оно пройдет более успешно, чем два других. Насколько ей известно, на обед Паола забронировала столик в ресторане, так что можно рассчитывать, что у меня будет возможность отдохнуть перед тем, как вернуться на конференцию. Мы снова оказались в вестибюле, где Паола сидела на том же пуфике и разговаривала по телефону. Она помахала нам и закатила глаза, и ассистентка проводила меня обратно к дивану, где проходило первое интервью и где уже ждал мужчина, хотя на самом деле, когда мы подошли ближе, я увидела, что он почти мальчик. Он скромно сидел на краешке дивана; на нем была белая футболка, потертые джинсы, в руках болталась бейсболка. Его лицо было слегка взволнованным и невинным, как у молодого святого на религиозном полотне. Он вскочил, чтобы пожать мне руку, и вежливо дождался, пока я сяду, прежде чем сесть самому. Русые волосы обрамляли локонами его простодушное, почти женственное лицо, а темно-карие глаза смотрели на меня пристально, c детской серьезностью.

– Мне интересно, – сказал он наконец, – думали ли вы когда-нибудь о том, каково это – жить под солнцем? Эта идея пришла мне в голову во время чтения вашей книги, – добавил он. – Один из персонажей рассказывает, как провел всю жизнь под дождем и в холоде и как жизнь под солнцем изменила его характер. Мне стало интересно, справедливо ли это для вас?

Я сказала, что, наверное, нет смысла думать об этом, так как жить в солнечных странах я не планирую.

– Но почему? – спросил он.

Мы сидели и смотрели друг на друга.

– Я думал об этом, – сказал он, – и мне кажется, это будет для вас верным решением.

Я спросила, где, по его мнению, я должна жить.

– Здесь, – просто ответил он. – Вы бы были очень счастливы. Никто бы вас не беспокоил. Люди были бы к вам очень добры. Вам бы даже не пришлось учить язык, – сказал он, – потому что все здесь говорят по-английски и принимают такое положение дел. Мы бы присматривали за вами, – сказал он, – и всё было бы легче. Вам бы не пришлось больше страдать. Вы могли бы найти для себя домик на берегу моря. Вы были бы в тепле, а ваша кожа стала бы коричневой. Я уже думал об этом, – сказал он, – и не вижу никаких недостатков.

В тусклом полумраке вестибюля стояли, сидели или двигались люди, видимые, но недосягаемые, будто под водой. Вокруг был постоянно слышен приглушенный гул голосов, но разобрать слова было невозможно. Время от времени одна группа сменялась другой, и когда люди со своими чемоданами заходили в двери из тонированного стекла и выходили наружу, на мгновение можно было увидеть удивительную реальность жаркой, яркой, неподвижной улицы.

Я сказала, что не уверена, имеет ли большое значение то, где и как живут люди, так как их индивидуальная природа создает собственные условия; довольно рискованно предполагать, сказала я, что, сменив декорации, можно изменить свою судьбу; когда это происходит с людьми против их воли, потеря знакомого мира – какими бы ни были его черты – катастрофична. Мой сын однажды признался, сказала я, что, когда он был младше, он отчаянно хотел жить в другой семье, такой, как у его друга, с которым он в определенный период проводил много времени. Эта семья была большая и шумная, легкая на подъем, и для него всегда находилось место за столом, где подавали огромные вкусные блюда, где обсуждали всё, но ни в чем не копались, так что не было риска пройти, как он выразился, сквозь зеркало в состояние болезненной саморефлексии, в котором вымышленные истории людей теряют свою убедительность.

Именно в таком состоянии, как он чувствовал, вынужденно оказалась наша собственная семья, сказала я, и какое-то время он делал всё, что мог, чтобы держаться за эти истории, настаивая на заведенном порядке и старых традициях, хотя того, что они представляли, уже не было. В конце концов, сказала я, он сдался и начал отдаляться всё больше и больше, проводя всё время с семьей друга и отказываясь есть дома, потому что, даже сидя за столом, как он признался позже, он чувствовал, как его переполняют грусть и злость оттого, сколько всего было потеряно. Но потом, сказала я, пришло время, когда он перестал проводить так много времени в другой семье, так что родители его друга даже начали спрашивать, как он, и приглашать его на семейные праздники, и он переживал, что расстроил или обидел их, когда стал приходить реже. Правда была в том, что он больше не хотел туда ходить, потому что то, что год или два назад приносило ему радость и утешение, теперь казалось тягостным и раздражающим: эти совместные обеды и ужины были, как он теперь понял, просто оковами, с помощью которых родители пытались привязать к себе детей и поддерживать семейный миф; каждое движение его друга подвергалось родительскому контролю, а его мнения и выбор – родительскому осуждению, и именно этот последний элемент – осуждение – казался моему сыну наиболее отталкивающим, и он стал держаться от них подальше, чтобы тоже не стать его жертвой. Когда они начали приглашать его вернуться, он понял, что история его пребывания у них в доме была не так проста, как он думал: нуждаясь в утешении, которое они ему предлагали, он не видел, что они тоже нуждались в нем как в свидетеле – и, возможно, даже доказательстве – их семейного счастья. Он даже с горечью думал, не наслаждались ли эти люди его страданиями, потому что они подтверждали превосходство их образа жизни; но в конце концов, сказала я, он переосмыслил эту суровую оценку и начал снова принимать их приглашения – не каждый раз, но достаточно часто, чтобы не казаться невежливым. Он понял, что, находя в них утешение, он возложил на себя ответственность по отношению к ним; и это открытие, сказала я, заставило его задуматься об истинной природе свободы. Он понял, что, желая избежать страданий или смягчить их, он отдал часть своей свободы, и, хотя это не было совсем уж несправедливым обменом, я думаю, что он не сделает этого снова с такой же легкостью.

Журналист выслушал всё это с неизменно терпеливым и невинным выражением.

– Но почему зависеть от людей – это так плохо? – спросил он. – Не все люди жестоки. Возможно, – сказал он, – вам просто не везло.

В его языке, сказала я, есть труднопереводимое слово, которое можно объяснить как чувство тоски по дому, которое ты ощущаешь, даже когда ты дома, другими словами – печаль без причины. Именно это чувство, возможно, когда-то заставило его народ скитаться по свету и искать дом, который излечит их от него. Может быть, найти этот дом означает завершить поиски, сказала я, но именно за счет чувства неустроенности развивается истинная близость, и это составляет, если можно так выразиться, историю. Какая бы это ни была печаль, сказала я, ее природа – это природа компаса, и владелец такого компаса вкладывает в него всю свою веру и идет туда, куда тот указывает ему путь, несмотря на явления, которые влекут его в другую сторону. Такой человек не может достичь умиротворенности, сказала я, и, возможно, проживет всю жизнь, удивляясь этому качеству в других или не понимая его, и, пожалуй, лучшее, на что он может надеяться, – это удачно имитировать его, как некоторые наркозависимые понимают, что никогда не избавятся от своих импульсов, но смогут жить с ними, не претворяя их в реальность. Чего такой человек не может вытерпеть, сказала я, так это предположения, что пережитое им не возникло из универсальных условий, но что в нем могут быть виновны определенные или исключительные обстоятельства, а то, что он считал истиной, на самом деле просто его личная удача; так же и зависимый человек, сказала я, не должен верить, что сможет вновь вернуться к невинности, когда он уже получил фатальное знание.

– Где он сейчас, – спросил журналист, – ваш сын, о котором вы говорили?

Я сказала, что он принял решение пожить какое-то время с отцом, а я, хотя без него не то чтобы счастлива, надеюсь, что он найдет то, что ищет.

– Но почему вы отпустили его? – спросил он.

Если уж я дала своим детям свободу, сказала я, то не могу диктовать им условия.

Он кивнул головой, печально соглашаясь.

– И всё-таки, – сказал он, – в какой-то момент вы свободны выбирать, жить вам под дождем или под солнцем. Мы хорошо о вас позаботимся, – повторил он. – Если вы не захотите никого видеть, вам не придется. Но люди ценили бы вас. Я всё еще думаю, что вам просто не везло, – сказал он, – и что, если бы вы пожили в этой стране, ваш опыт мог бы быть иным. Герой вашей книги, – сказал он, – замечает, что сырость, которая была в нем всю жизнь, начинает выветриваться и что это дает ему шанс пожить во второй раз. Но он не может, потому что дома его ждет семья и его дети еще маленькие. И, кроме того, его национальная идентичность – часть его характера, и именно она, как он полагает, стала причиной его успеха. Без нее он был бы таким же, как все остальные, и ему пришлось бы соревноваться с ними на тех же самых условиях, и в глубине души он знает, что ему не хватит таланта победить. Но вы, – сказал он мне, – не принадлежите определенному месту, так что вы свободны поехать туда, куда захотите.

Ассистентка застенчиво подошла к нам и сказала, что пора заканчивать интервью и что нам с Паолой нужно отправляться в ресторан. Она также спросила, не затруднит ли меня подписать две книги для ее детей, о чем она уже упоминала раньше. Она вынула книги из пакета с логотипом супермаркета, аккуратно положила ручку сверху и протянула их мне. Потом продиктовала мне по буквам имена ее детей, и я подписала два экземпляра. Третий интервьюер встал, чтобы уйти, и тогда Паола, которая всё еще сидела на своем пуфике и говорила по телефону, показала на телефон, а затем задержала палец в воздухе. Вскоре после этого она бросила телефон в сумку, соскочила с пуфика и присоединилась к нам. Ассистентка рассказала ей об утренних событиях, а она слушала, снова достав телефон из сумки и что-то очень быстро набирая на экране. Затем она посмотрела на свои часы и повернулась ко мне. Она забронировала столик в ресторане в старом городе; моя переводчица по имени Фелиция встретит нас там. Если я хочу, сказала она, мы можем взять такси, или, если я не против жары, можем прогуляться, раз уж у нас есть время.

– Было бы неплохо пройтись? – сказала она, и ее маленькие глазки-пуговицы загорелись от предвкушения.

После гробовой прохлады и темноты вестибюля жара на улице на мгновение показалась ужасающей. В сухом дрожащем воздухе под жесткой синевой неба висело бледное облако пыли. Улица была безлюдной, за исключением группы офисных работников, которые курили и разговаривали на другой стороне дороги в прямоугольной тени здания. Несколько кошек лежали, вытянувшись на боку, в темных пространствах под припаркованными машинами. Машины вдалеке и техника со строительной площадки где-то поблизости монотонно гудели на заднем плане. Мы шли по тротуару, и Паола шагала неожиданно быстро, несмотря на маленький рост и тонкие золотые сандалии. Ей было за пятьдесят, но ее аккуратное озорное лицо с лучистыми глазами было почти детским. На ней была одежда из легкого, струящегося материала, не стеснявшего движений ее маленького, крепкого, энергичного тела. Она размахивала руками, ее тонкие русые волосы развевались.

– Я много хожу, – сказала она. – Здесь я хожу пешком повсюду. Я получаю огромное удовольствие, – сказала она, – когда вижу, что люди заперты в своих машинах, а я на свободе. Столица, как я, наверное, знаю, известна своим холмистым рельефом. – Я иду либо вверх, либо вниз, – сказала она, – и никогда не по ровной поверхности.

Раньше у нее была машина, но она ездила на ней так редко, что постоянно забывала, где припарковалась. Как-то раз, когда машина ей понадобилась, она обнаружила, что кто-то в нее врезался.

– Я, наверное, единственный человек, – сказала она, – кто готов расстаться с машиной, так в ней и не посидев. Она была полностью разбита, – сказала она, – так что я просто оставила ее там и ушла пешком.

Пригород, в котором я остановилась, на первый взгляд довольно далеко отсюда, сказала она, но на самом деле туда можно дойти пешком максимум за полчаса, если знаешь правильный маршрут; расстояние кажется намного больше только из-за особенностей дорожной системы и недостатка общественного транспорта. Однако это место ощущается таким изолированным, что за эти годы она слышала немало историй – некоторые из них довольно смешные – о том, как авторы пытаются оттуда сбежать.

– Но на самом деле, – сказала она, – всё это время вы довольно близко к цивилизации.

Многие совсем ничего не могут делать в городе в такую жару, добавила она, даже те, кто прожил здесь всю свою жизнь, но она сама выучилась искусству сохранения энергии и не тратит ее зря на то, что не может контролировать. Например, когда ее сын был маленьким, она вставала рано, так что он всегда видел ее на кухне за приготовлением завтрака, уже одетой и готовой к новому дню; она отводила его в детский сад, радостно разговаривала с ним всю дорогу, а оставив его там, быстро возвращалась домой, снимала с себя всю одежду и ложилась обратно в постель. Ее длительные прогулки компенсируют те часы, которые она провела абсолютно неподвижно, как рептилия, сказала она, которая даже не моргает, чтобы не тратить энергию. Она живет здесь уже тридцать пять лет, сказала она и, отвечая на мой вопрос, добавила, что детство она провела в отдаленном регионе на севере страны.

– Там, – сказала она, – сплошная вода. Небо всегда тяжелое, реки полные, и везде слышится шум воды – капающей, сочащейся, льющейся, так что, когда ты там, ты находишься почти в гипнотическом состоянии.

Недавно она ездила туда и провела несколько недель дома, потому что ее мать болела.

– Было так странно снова оказаться в этой водной среде, – сказала она, – со звуком дождя и шумом рек, спускающихся к морю, и сырой травой повсюду, и тяжелыми деревьями, с которых постоянно капает. Через какое-то время я начала вспоминать вещи, о которых совершенно забыла, – сказала она, – так что даже почувствовала в какой-то момент, будто вся моя взрослая жизнь была сном. Я почти ощущала, что исчезаю, – сказала она, – словно это место было способно забрать меня обратно. Однажды я сидела у реки и читала, – сказала она, – точно так же, как лет в двенадцать-тринадцать, и всё, что я сделала с тех пор, вдруг показалось очень сомнительным, потому что это всего лишь привело меня в то же самое место.

Вернувшись в город, она провела несколько недель в состоянии, близком к экстазу, и обошла каждый сантиметр улиц, будучи не в силах насытиться знакомым чувством теплых камней под ногами.

– Словно женатая пара на втором медовом месяце, – сказала она. – Разве что, в отличие от моего настоящего брака, этот брак продолжается. А также лучше влияет на мое здоровье.

К счастью, ее бывший муж проводит мало времени в городе, сказала она, так как он ходит на яхтах и часто бывает в море.

– Я называю его Буканьер, – сказала она. – Когда он приезжает в город и хочет найти меня, я делаю всё возможное, чтобы ему это не удалось.

От мужа у нее один ребенок, мальчик четырнадцати лет. Они расстались еще до того, как он родился.

– По правде говоря, он даже не знал, что я беременна, – сказала она, – потому что я скрывала от него этот факт так долго, как только могла, зная, что иначе никогда не смогу от него уйти. И когда он узнал, мне буквально пришлось прятаться, потому что я была уверена, что он попытается меня убить. Признаю, с моей стороны умышленно забеременеть, – сказала она, – было эгоистично. Но мне было сорок лет, и это действительно был мой последний шанс.

Ее сыну тяжело сформировать представление об отце, чьи долгие отлучки и эффектные возвращения выбивают из колеи; он ведет одновременно брутальный и гламурный образ жизни, в то время как существование Паолы по необходимости состоит из повседневных обязательств и забот. У его отца множество девушек, и все они очень молоды и красивы, а я, сказала Паола, старею и уже почти не похожа на женщину.

– Меня больше не интересуют мужчины, – сказала она. – Мое тело просит уединения. Ему нравится прятаться под этими свободными одеждами, как если бы оно всё было покрыто безобразными рубцами. Оно наконец выгнало из себя привычную веру в романтическую любовь, – сказала она, – потому что каким-то образом даже в пятьдесят я держалась за идею, что найду своего настоящего спутника жизни, как будто он герой романа, который так и не появился и которого нужно отыскать до того, как роман кончится. Но моему телу лучше знать, – сказала она, – и оно требует, чтобы его оставили в покое.

Мы спустились вниз по череде узких переулков, а затем двинулись по более широким улицам; вдоль тротуаров росли деревья, на перекрестках то и дело просматривались красивые площади с фонтанами и церквями. Это очень старая часть города, сказала Паола, которая еще только десять лет назад была в запустении и нищете, но сейчас на благоустройство выделяют деньги, и она стала популярным районом, где открываются новые магазины и рестораны, куда переезжают разные компании. Магазины здесь – все те же магазины, которые есть в центре любого города по всему миру, а бары и кафе так же неизбежно, как везде, предназначены специально для туристов, так что это обновление, сказала она, начинает немного походить на маску смерти. Европа умирает, сказала она, и поскольку замена отмерших фрагментов происходит по частям, всё тяжелее и тяжелее сказать, что настоящее, а что подделка, так что мы, возможно, не поймем этого до тех пор, пока она не умрет целиком.

Она посмотрела на свои часы и сказала, что у нас еще остается немного времени до назначенной встречи в ресторане; если я не против, неподалеку есть место, которое может меня заинтересовать. Мы снова зашагали, еще быстрее, чем раньше, длинные тонкие волосы Паолы развевались, а ее серебристая туника трепетала и обвивала ее ноги.

– То, что мы увидим, выглядит довольно странно, – сказала она, пока мы шли. – Я нашла это место случайно несколько лет назад. Я проходила мимо, и у меня на сандалиях порвался ремешок, так что мне нужно было где-то присесть и починить его. Я увидела, что церковь открыта, зашла внутрь, не думая ни о чем, и была шокирована.

Каких-то пятьдесят лет назад, сказала она, однажды ночью церковь была разрушена ужасным пожаром, таким сильным, что сами камни вздыбились, облицовка окон расплавилась, а двое пожарных погибли, пытаясь потушить огонь. Но вместо полной реставрации было принято решение восстановить только структурные элементы здания, которое продолжали использовать для богослужений, несмотря на его пугающий вид и жестокие события, которым оно было свидетелем.

– Внутри эта церковь совершенно черная, – сказала она, – стены и потолок в тех местах, где слои камня расширились, искорежены, как внутренность пещеры, и огонь, хоть и уничтожил все росписи и статуи, оставил копоть, в которой, согласно поверьям, можно увидеть призрачные образы. Повсюду эти странные неясные формы, похожие на расплавленный воск, а в других местах сколотые участки, где каменная кладка была разбита жаром огня надвое, пустующие постаменты и ниши, и фактура всего пространства так сильно изуродована, что оно больше не кажется делом рук человека, как будто травматическое воздействие огня превратило его в творение природы. Я не знаю почему, – сказала она, – но меня глубоко трогает это место. Тот факт, что оно может продолжать существовать в таком состоянии, – сказала она, – когда всё остальное вокруг перестроено и вычищено, имеет значение, которое я не могу до конца понять или выразить, и всё-таки люди продолжают ходить туда и ведут себя внутри как обычно. Сначала я подумала, что это ужасная ошибка, – сказала она, – оставлять церковь в таком виде, как будто никто не заметит, что случилось, и когда я увидела, как люди внутри молятся или слушают мессу, я подумала, что, возможно, они и правда не замечают. И это показалось мне таким ужасным, что хотелось накричать на всех и заставить их посмотреть на черные стены и пустоту. Но потом я обратила внимание, – сказала она, – что в определенных местах, где раньше, очевидно, стояли статуи, установлены прожекторы, которые подсвечивают пустоты. Этот свет, – сказала она, – производит странный эффект: он дает возможность увидеть в пустом пространстве больше, чем если бы на этом месте стояла статуя. Так что я поняла, – сказала она, – что это зрелище не результат чудовищной небрежности или непонимания, но работа художника.

Мы остановились у светофора на оживленном перекрестке и стали ждать, когда сможем перейти дорогу. Там, где мы стояли, не было тени, над пульсирующим потоком машин дрожал воздух, среди всего этого шума солнце безжалостно пекло голову. На другой стороне дороги тянулась аллея больших деревьев, похожих на фиолетовые облака, в полумраке которых, будто в тени рощи, виднелись человеческие фигуры. Люди гуляли или сидели на скамейке рядом с темными стволами и под плотной узорчатой листвой, и чем дольше я смотрела, тем сложнее становилась глубина ее света и тени. Я увидела женщину, которая стояла и отстраненно смотрела вверх, а ее маленький ребенок сидел на корточках, изучая что-то у себя под ногами. Я увидела мужчину, который листал газету, сидя на скамейке и закинув ногу на ногу. Официантка принесла кому-то за столиком стакан воды, а мальчик пнул мяч, который откатился в тень. Птицы клевали что-то на земле. Линия раздела между этим тихим идиллическим местом и грохочущим тротуаром, на котором стояли мы, на мгновение показалась такой абсолютной, что это было почти невыносимо, как будто она представляла собой такой фундаментальный и непреодолимый разрыв, что любая попытка восстановить справедливость оказалась бы тщетной. Загорелся зеленый, и мы двинулись через дорогу. По спине у меня струился пот, а в груди учащенно забилось сердце, и это ощущалось как продолжение биения солнца, как будто оно вобрало меня в себя.

Когда мы добрались до церкви, которую описывала Паола, она оказалась закрыта. Паола ходила туда-сюда перед запертой дверью, будто ожидая, что ей откроется другой способ зайти внутрь.

– Какая жалость, – сказала она, – я так хотела, чтобы вы ее увидели. Я уже вообразила себе это, – сказала она удрученно.

Площадь, на которой мы стояли, была маленькой и похожей на колодец, и солнце падало на нее ровно сверху, так что только у стен бледных зашторенных домов и оставалась кромка тени. Я прильнула к стене и закрыла глаза.

– Вы в порядке? – услышала я голос Паолы.

После жары и солнечного света снаружи ресторан показался таким темным, будто была середина ночи. В самом дальнем углу под репродукцией «Саломеи с головой Иоанна Крестителя» Артемизии Джентилески сидела женщина. На столе перед ней лежал велосипедный шлем.

– Мы очень опоздали, – сказала Паола, на что Фелиция пожала плечами и скривила большие губы, то ли хмурясь, то ли улыбаясь.

– Не страшно, – сказала она.

Мы сели, и Паола принялась рассказывать о нашем маршруте и о его неудачном завершении, а Фелиция терпеливо слушала, нахмурив брови.

– Кажется, я не знаю это место, – сказала она.

– Оно у подножия холма, – сказала Паола, – всего в нескольких сотнях метров отсюда.

– Но вы приехали на такси, – сказала Фелиция недоверчиво.

– Это из-за жары, – сказала Паола.

– Вам жарко? – спросила меня Фелиция, по всей видимости удивившись. – Сейчас не так уж жарко, – сказала она. – В это время года бывает намного хуже.

– Но если ты не привык, – сказала Паола, – это может воздействовать на тебя иначе.

– Наверное, – сказала Фелиция.

– Немного кружит голову, – сказала Паола, – как от вина. Я бы выпила вина, – добавила она, протягивая руку к меню. – Было бы неплохо сойти с курса.

Фелиция медленно кивнула.

– Хорошая идея, – сказала она.

Она была высокой, худой женщиной с вытянутым бледным лицом, которое в приглушенном свете ресторана казалось вырезанным из густых теней.

– Давайте – как это говорится, – сказала Паола, – раcстегнем воротники.

– Ослабим, – сказала Фелиция. – Давайте ослабим воротники.

– Воротник Фелиции туго затянут, – сказала Паола, и Фелиция посмотрела на нее то ли с улыбкой, то ли c неодобрением.

– Всё не так плохо, – сказала она.

– Очень туго, – сказала Паола, – но не настолько, чтобы она задыхалась. Им нужно, чтобы ты жила, да? Живая ты им полезней.

– Это правда, – сказала Фелиция, убирая велосипедный шлем со стола, чтобы официант мог поставить вино.

– Что это? – воскликнула Паола. – Ты теперь ездишь на велосипеде?

– Езжу, – сказала Фелиция.

– А что случилось с твоей машиной? – спросила Паола.

– Стефано ее забрал, – сказала Фелиция. Она пожала плечами. – В конце концов, это его машина.

– Но как ты справляешься без машины? – спросила Паола. – Ты же так далеко живешь, это невозможно.

Фелиция как будто задумалась.

– Это не невозможно, – сказала она. – Мне просто приходится вставать на час раньше.

Паола покачала головой и шепотом выругалась.

– Что меня обидело, – сказала Фелиция, – так это причина, по которой он забрал ее. Он сказал, что больше не может доверять мне машину.

– Доверять? – переспросила Паола.

– Договоренность была такой, – сказала Фелиция медленно, – что машина у того, кто остается с Алессандрой. Так что, если она проводит выходные у Стефано, он получает и машину. Но основное время она живет со мной, так что машина стоит у моего дома. Если с машиной что-то не так, Стефано ждет, что я разберусь с этим. Две недели назад, – сказала она, – нужно было заменить все колеса, и это стоило больше половины моей месячной зарплаты.

– Так что это было ему на руку, – сказала Паола.

– А после того как я заменила шины, я получила письмо от адвоката Стефано, – сказала Фелиция, – в котором говорилось, что моей зарплаты не хватает на то, чтобы иметь машину и содержать ее. Я не заметила, – сказала она, – что машина исчезла. Я собирала Алессандру в школу, мы опаздывали, и когда я прочла письмо, я посмотрела в окно и увидела, что машины нет. У Стефано есть собственный ключ, – сказала она, – и он, должно быть, забрал машину ночью, пока мы спали. Весь мой день был расписан, мои планы полностью зависели от машины, и я была шокирована, что он меня не предупредил. Но еще, – сказала она, – я поняла, что машина давала мне подсознательное ощущение безопасности и надежности, потому что, хоть ее и было дорого содержать, тот факт, что я делила ее со Стефано, казалось, давал мне защищенность. До того момента, как я посмотрела в окно и вместо машины увидела пустое место, я держалась за иллюзию, а ведь часом ранее я бы поклялась, что у меня уже не осталось никаких иллюзий. И даже тогда, – сказала она, – я всё еще обманывала себя, потому что взяла телефон и позвонила Стефано, думая, что это какая-то ошибка. Он был очень спокоен, – сказала она, – и говорил со мной так, будто я непослушный ребенок, которому нужно объяснить, за что он наказан, а когда я начала плакать, он стал еще спокойнее и согласился, что это очень грустно, что из-за недостатка самоконтроля я навлекла на себя все эти горести.

– Но так нельзя! – воскликнула Паола. – Твой адвокат может доказать, что тебе нужна машина, потому что ты воспитываешь ребенка.

Фелиция медленно кивнула головой.

– Я тоже так думала, – сказала она, – поэтому и позвонила ей, хотя такие разговоры стоят очень дорого, и она сказала, что значение имеет только то, чье имя указано в документах на машину. По ее словам, никакой моральный довод не поможет, и мне было так трудно в это поверить, что в конце концов мы проговорили слишком долго, и, помимо всего прочего, я получила от нее огромный счет. Пора бы мне уже понять, – сказала она, – что Стефано не руководствуется тем, что хорошо, а что плохо, а действует согласно тому, что позволяет закон. Он понимает, что может использовать закон как оружие, а я думаю о законе только в связи со справедливостью, для которой уже слишком поздно.

– Не повезло тебе, что Стефано такой умный, – сказала Паола, и Фелиция улыбнулась.

– Это правда, мне удалось найти умного мужчину, – сказала она.

– Буканьер использовал закон так, как используют большой шар на цепи, когда сносят здание, – сказала Паола. – Выходит неуклюже, вокруг куча мусора, но в конце концов не остается ничего. Впрочем, если убийство когда-нибудь легализуют, – сказала она, – минуты не пройдет, как я услышу звонок в дверь, и это будет он. Несмотря на то что он всегда рад совершить мелкие противозаконные проступки, которые не вскроются, ему никогда не нравилась идея отмотать срок в тюрьме даже ради удовольствия убить меня.

Фелиция откинулась на спинку стула; бокал покоился у нее на коленях, ее меланхоличная улыбка была едва видна в темноте.

– Такое хорошее вино, – сказала она, – я чувствую, что меня клонит в сон.

– Ты устала, – сказала Паола. Фелиция кивнула и прикрыла глаза, всё еще улыбаясь.

– Сегодня утром, – сказала она медленно, – я встала в шесть. Я отвела Алессандру в школу в семь и поехала на велосипеде в университет, где преподаю перевод: у меня было занятие в восемь. Затем я поехала обратно и села в поезд, чтобы добраться до школы в пригороде, где я преподаю английский и французский. Единственная проблема, – сказала она, – в том, что сегодня не пришел один из учителей, так что у меня было в два раза больше учеников, чем обычно, и, так как на этот день уже был запланирован тест, мне пришлось взять с собой на проверку в два раза больше работ. Я никак не могла представить, как мне увезти их на велосипеде. И я почувствовала гордость, – сказала она, – когда мне пришло в голову привязать стопку бумаг к сиденью и крутить педали стоя. Затем, – сказала она, – я села в обратный поезд до города и пошла в библиотеку: меня попросили сделать доклад о каталогизации переводных текстов. Алессандра утром плохо себя чувствовала, – добавила она, – и я отчасти ожидала, что мне позвонят из школы и скажут, что нужно приехать и забрать ее, и я не знала, что тогда буду делать, так как у меня был очень плотный график, но, к счастью, из школы никто не позвонил.

– Однако позвонил другой человек, – сказала Фелиция, откинувшись на стуле назад и прислонившись головой к стене, – моя мама, и она сказала, что устала хранить мои коробки и мебель, которые раньше согласилась держать у себя, и что если к концу дня я не приеду и не заберу их, она вынесет их на улицу. Я напомнила ей, – сказала она, то ли с улыбкой, то ли нахмурившись, – что, поскольку я остановилась в квартире друга, мне некуда поставить эти вещи, и, кроме того, у меня теперь нет машины, на которой я могла бы приехать и забрать их, а у нее в доме большой чердак, где эти вещи могут лежать, никому не мешая. Она сказала, что устала хранить мои вещи у себя на чердаке, и повторила, что вынесет их на улицу, если я не приеду и не заберу их к концу дня. Это не ее вина, сказала она, что я превратила свою жизнь в такую неразбериху и что у меня даже нет собственного дома. Ты из хорошей семьи, сказала она, и при этом предполагаешь, что твой ребенок может жить как бродяга. Я сказала ей: мама, у тебя была другая ситуация, потому что папа обо всем заботился и тебе не нужно было работать. И она сказала: да, и посмотри, к чему тебя привело равноправие – мужчины больше не уважают тебя и позволяют себе обращаться с тобой по-скотски. Твоя кузина Анжела никогда не работала, сказала она, дважды разведена и сейчас богаче, чем королева Англии, потому что сидела дома, заботилась о детях и вкладывала в них как в свой будущий капитал. Но у тебя нет дома, денег и даже машины, сказала она, и твой ребенок ходит как сирота. Ты даже не можешь подстричь ей челку, сказала она, которая закрывает ей глаза, и она не видит, куда идет. Я сказала: мама, Стефано нравится ее прическа, и он настаивает на том, чтобы я не стригла челку, так что я ничего не могу поделать. Тогда она сказала, что не может поверить в то, что произвела на свет женщину, которая позволяет мужчине указывать ей, что делать с волосами ее собственного ребенка. Она повторила, что больше не хочет хранить мои пожитки в своем доме, и бросила трубку.

– Вчера вечером, – сказала Фелиция, – к нам в гости приходила моя подруга, которую Алессандра никогда раньше не видела. Мы говорили о моей работе, и Алессандра вдруг прервала нас. Мама постоянно говорит о своей работе, сказала она моей подруге, но на самом деле это не работа – то, что она называет работой, другие люди назвали бы хобби. Вы не согласны, что это немного смешно, сказала Алессандра этой подруге, называть это работой, когда она всего лишь сидит и читает книгу? И эта подруга сказала, что нет, она не согласна, и что перевод – это не только работа, но и искусство. Алессандра посмотрела на нее и потом сказала мне: мама, что эта женщина делает в нашей квартире? Она не очень хорошо одета, сказала Алессандра; она даже выглядит как ведьма. Моя подруга попыталась рассмеяться, но я видела, что она очень огорчена, что с ней так разговаривает пятилетняя девочка, и я не могла объяснить ей при Алессандре, что вот так Стефано наконец вершит свою месть, настраивая моего собственного ребенка против меня и заражая его своим высокомерием. Я помню, – сказала Фелиция, – что, когда мы со Стефано только расстались, однажды он забрал ее и не привез обратно. Он должен был провести с ней всего пару часов, но держал ее у себя десять дней и не отвечал на звонки и сообщения. В течение этих десяти дней я почти сошла с ума от горя: спала, наверное, не больше нескольких минут за раз и ходила по квартире, как животное в клетке, ожидая, пока ситуация разрешится. Только позже, – сказала она, – я поняла, что боль, через которую я прошла в эти дни, не была болью ответственности. Она была не последствием моей ссоры со Стефано, а результатом просчитанной жестокости по отношению как к ребенку, так и ко мне: украв Алессандру, он продемонстрировал мне свою силу и доказал свою власть – он может забрать ее и привезти обратно тогда, когда сам захочет. Если бы мы бились друг с другом физически, – сказала она, – он бы тоже выиграл, и, забирая ребенка по своему усмотрению, он давал мне понять, что даже если я полагаю, что у меня есть власть – пусть только старая власть матери, – то это совершенно не так. Более того, расставшись с ним, я не обрела свободу: на самом деле я утратила все права, которые он мне всего лишь предоставил, и стала его рабыней. В одной из ваших книг есть отрывок, – сказала она мне, – где вы описываете переживание чего-то подобного, и я переводила его очень внимательно и с большой осторожностью, будто это что-то хрупкое, что я могу случайно сломать или убить, потому что такого рода опыт не совсем принадлежит реальности, и свидетельство о нем – по сути, лишь слова одного человека против слов другого. Важно было правильно понять все слова, – сказала она, – и впоследствии я чувствовала, что, хотя вы узаконили эту полуреальность, написав о ней, я узаконила ее еще раз, сумев перевести ее на другой язык и гарантируя ее выживание.

– Мы продолжаем жить, – сказала Паола, наклоняя свой пустой бокал, чтобы посмотреть внутрь. – Наши тела переживают то, как они используют их, и именно это и раздражает их больше всего. Эти тела продолжают существовать, стареть, становиться всё более некрасивыми и говорить им правду, которую они не хотят слышать. Буканьер всё еще преследует меня после стольких лет, – сказала она, – и следит за тем, чтобы, когда я в очередной раз покажу признаки жизни, тут же уничтожить их во мне. У меня голова кружится от вина, – добавила она с кривой, озорной улыбкой, – так же, как когда раньше он таскал меня за волосы, разве что сейчас мне не больно. Это же месть, да? Мне было так больно, когда он тянул меня за волосы, – сказала она, – так что хорошо говорить о таких вещах, когда голова кружится от вина, и с изображением отсеченной мужской головы на блюде перед глазами. Чего я не понимаю, – сказала она мне, – так это почему вы снова вышли замуж, когда уже знали то, что знали. Вы подписали договор, – сказала она, – и теперь на вас распространяются все законы.

Я надеюсь взять верх над этими законами, сказала я, живя в их рамках. Мой старший сын однажды сделал копию этой картины на стене, сказала я, но опустил все детали и просто набросал формы и пространственные отношения между ними. Интересно, сказала я, что без этих деталей и истории, которой они связаны, картина стала исследованием не убийства, а сложности любви.

Паола медленно покачала головой.

– Невозможно, – сказала она. – Эти законы существуют для мужчин и, может быть, для детей. Но для женщины это просто иллюзия, как песочный замок на пляже, который, в конце концов, только временное здание, которое ребенок строит до тех пор, пока не станет мужчиной. Для закона женщина – это тоже нечто временное, существующее между постоянством земли и жестокостью моря. Лучше быть невидимой, – сказала она. – Лучше жить за пределами закона. Быть – как это сказать по-английски?

– Вне закона? – сказала Фелиция, ухмыляясь в тени.

– Вне закона, – удовлетворенно сказала Паола. Она подняла свой пустой бокал и со звоном чокнулась с бокалом Фелиции. – Я выбираю жизнь вне закона.

Водитель такси указал, как спуститься к пляжу от того места на дороге, где он меня высадил, широко размахивая руками, чтобы передать необходимость выйти за дощатый настил, который, извиваясь, уходил далеко в дюны и терялся из виду. Глухая, тяжелая полуденная жара начала спадать, и небо приобрело слабый оттенок кровоподтеков. Белый бетон низкой стены, окаймлявшей песок, еще сиял от ослепительного солнца, хотя к нему подползала резкая линия тени. Из-за дюн стал слышен приглушенный шум воды, и вместе с ним вдруг появилось ощущение тяжести и протяженности моря, несмотря на то что самого его пока не было видно.

У меня зазвонил телефон, и на экране высветилось имя младшего сына.

– Произошла маленькая авария, – сказал он.

Какая, спросила я.

Это случилось вчера поздно вечером, сказал он. Они с друзьями случайно устроили пожар, сказал он. Кое-что сильно пострадало, и он беспокоится о последствиях.

Не было смысла звонить тебе, потому что ты в отъезде. Но потом я не смог дозвониться и до папы.

Я спросила, в порядке ли он. Я спросила, как это всё случилось и о чем он вообще думал.

– Фэй, – сказал он отчаянно, – можешь просто послушать?

Он, другой мальчик и девочка вечером были в квартире их друга. В этом доме на цокольном этаже есть спортивный зал и бассейн. Примерно в полночь они втроем решили поплавать и спустились вниз с полотенцами и купальниками. Они переоделись, но, когда мальчики вышли из мужской раздевалки, дверь захлопнулась и закрылась на замок. Его друг оставил там свое полотенце, накинув его на обогреватель. Через несколько минут в окно раздевалки они увидели, что полотенце загорелось. У стены стоял сачок для чистки бассейна с длинной ручкой, сказал мой сын, я взял его, разбил им окно, и мне удалось подцепить полотенце и вытащить его из окна. Повсюду были осколки стекла, сказал он, и весь зал бассейна был в дыму, а потом сработала пожарная сигнализация и туда набежала куча людей. Они кричали на нас, обвиняли нас в порче имущества, а мы пытались им объяснить, что случилось, но они нас не слушали. Мои друзья наступили на стекло, сказал он, и их ноги были в крови, и они плакали, потому что были очень напуганы, но эти люди продолжали кричать нам в лицо. Один мужчина, сказал он, говорил о своих детях, которые спали в квартире этажом выше, и всё повторял, как бы они были травмированы, если бы проснулись и обнаружили, что их спальня в дыму, хотя на самом деле они не проснулись. Они записали наши имена и адреса и сказали, что позвонят в полицию, а потом ушли. Мы остались там, и я убрал всё стекло и несколько часов потратил на то, чтобы вынуть осколки из ступней моих друзей. Они оба были очень расстроены, сказал он, и через какое-то время я сказал, чтобы они шли домой, а я останусь и дождусь полиции. Я ждал и ждал, сказал он, но полиция так и не приехала. Я ждал всю ночь, сказал он, и в конце концов ушел оттуда и пошел в школу.

Он начал плакать.

Весь день я ждал, что кто-нибудь придет и вызовет меня с урока, сказал он. Я не знаю, что делать.

Я спросила его, разрешено ли ночью плавать в бассейне.

Да, сказал он, всхлипывая. Люди постоянно это делают. И эта не наша вина, что дверь захлопнулась, потому что мой друг сказал мне, что она давно сломана и ее должны были починить. Я знаю, мы поступили глупо, когда положили полотенце на обогреватель, но на нем не было никакого знака, что это запрещено, и мы не поняли, что оно может загореться. Не знаю, почему полиция не приехала, сказал он. Я даже хотел бы, чтобы она приехала, потому что я не знаю, что делать.

Полиция не приехала, сказала я, потому что вы не сделали ничего плохого.

Он молчал.

На самом деле, сказала я, тебя нужно поздравить, потому что ты догадался использовать сачок для бассейна, иначе всё здание было бы в огне.

Я написал письмо, сказал он через некоторое время. Я написал его во время перемены. В нем я объясняю, что произошло. Я подумал, что отнесу его в бассейн и оставлю там, чтобы люди могли прочесть.

Повисло молчание.

Когда ты приедешь домой, спросил он.

Завтра, сказала я.

Можно я приду к тебе, спросил он и потом сказал: иногда я чувствую, будто вот-вот упаду с края обрыва и меня никто и ничто не поймает.

Ты устал, сказала я. Ты не спал всю ночь.

Мне так одиноко, сказал он, но при этом я так редко бываю один. Люди ведут себя так, будто меня просто нет. Я мог бы делать что угодно, сказал он. Я мог бы перерезать себе вены, и они бы никогда не узнали, и им не было бы никакого дела.

Это не твоя вина, сказала я.

Они задают мне вопросы, сказал он, но не связывают ничего воедино. Они не соотносят это с тем, что я им уже говорил. Существуют только все эти незначительные факты.

Ты не можешь рассказать свою историю всем, сказала я. Наверное, ты можешь рассказать ее только одному человеку.

Наверное, сказал он.

Приходи, когда захочешь, сказала я. Мне не терпится тебя увидеть.

Небо стало тускло-красным, и поднялся ветер, из-за которого сухие травы среди дюн качались взад и вперед. Дощатый настил опустел, и я шла по нему, пока не добралась до полоски пляжа. Он был диким и замусоренным, а море бурлило и грохотало там, где пляж постепенно спускался к воде. Ветер здесь был сильнее, и дюны отбрасывали удлиненные, похожие на горы тени на грубый сероватый песок. Среди теней я увидела фигуры людей, присевших на корточки, стоящих или сидящих. В основном это были пары, которые либо замерли и не шевелились, либо двигались так непосредственно и увлеченно, будто выполняли какую-то первобытную задачу. Неподалеку был разведен костер из прибитых к берегу коряг, и ветер кружил поднимавшийся вверх дым. Вокруг костра сидели еще фигуры, и огоньки их сигарет горели оранжевыми точками в сумеречном небе. Время от времени я слышала их тихие голоса, которые заглушал ветер и шум моря.

Я начала двигаться по пляжу между фигур. Это были мужчины, кто голый, кто в набедренных повязках. Большинство из них были еще совсем молоды. Когда я проходила мимо, они в основном молчали или смотрели в сторону и вели себя так, будто не видят меня, хотя один или двое взглянули на меня в упор, не выражая никаких эмоций. Мальчик невероятной красоты мельком посмотрел мне в глаза, а затем отвел взгляд, застенчиво уткнувшись лицом в мощное мускулистое плечо своего компаньона. Он стоял на коленях, и я увидела его округлые ягодицы под большой рукой другого мужчины. Я прошла мимо группы, которая собралась у костра, и мужчины обернулись на меня, как испуганные животные в роще. Странный красный цвет расстелился по небу большим пятном с желтыми и черными переливами. Вдали в размытой дымке прибоя смутно виднелись портовые сооружения и пригород. Я нашла пустую полоску песка и начала снимать одежду. В нескольких футах от меня волновалось и бурлило море, неуемное и полное до краев, испещренное красными и серыми полосами. За дюнами ветер был сильнее, и мелкий дождь из песка попадал мне на кожу. Я спустилась к воде и устремилась вперед через плещущиеся волны. Берег так круто уходил вниз, что меня сразу же затянуло в движущуюся толщу воды, плотность и сила которой, казалось, без малейших усилий держала меня на поверхности, так что я поднималась и опускалась вместе с волнами. Мужчины обернулись посмотреть на меня. Один из них, высокий и крепкий, с роскошной кудрявой черной бородой, округлым животом и бедрами, похожими на окорока, встал на ноги. Он медленно спустился к краю воды; его белые зубы тускло поблескивали в улыбке сквозь бороду, а глаза пристально смотрели на меня. Я обернулась, продолжая подниматься и опускаться на волнах. Он подошел к тому месту, где волны разбивались о берег, и остановился, нагой, словно бог, блистательный и ухмыляющийся. Затем обхватил свой толстый член и начал писать в воду. Поток был таким мощным, что лился толстой блестящей струей, будто веревка из золота, которую он бросал в море. Он смотрел на меня темными глазами, полными злорадного наслаждения, а золотая струя непрерывно лилась вперед, хотя казалось невозможным, чтобы в нем всё еще что-то оставалось. Вода держала меня на плаву, вздымаясь, – я будто лежала на груди у какого-то дышащего существа, – а мужчина опорожнялся в ее глубины. Я смотрела в его жестокие веселые глаза и ждала, когда он закончит.

Content

Рейчел Каск
Kudos