Ален Жобер

Дина Верни. История моей жизни, рассказанная Алену Жоберу

Перевод с французского СЕРГЕЙ КОСТИН

Фото на обложке: Пьер Жаме. Дина Верни, 1936 г.

Фото на с. 7: Брассай. Дина Верни и «Девушка, стоящая на коленях», 1947 г.

© Музей современного искусства «Гараж», 2022

© Adagp, Paris, 2009, pour les oeuvres de Henri Laurens, Aristide Maillol

© Association Willy Maywald /Adagp, Paris, 2009, pour les oeuvres de Willy Maywald

© Estate Brassaï / RMN pour les oeuvres de Brassaï

© Éditions Gallimard, Paris 2009

www.gallimard.fr

(1)

Разговор в фонде

(АЖ) «Фонд Дины Верни – Музей Майоля». Почему двойное название? Оно разграничивает музей и фонд или, напротив, соединяет два имени?

(ДВ) Нельзя было связывать с Майолем предметы, принадлежащие мне, – те, которые были частью моей коллекции, а ему могли и не понравиться, – те, которые он бы не понял или просто-напросто не оценил: это было бы неправильно. Так что существует Музей Майоля – это главное, и есть моя коллекция, дополняющая экспозицию музея, дополняющая Майоля и в каком-то смысле проводящая его через все столетие. Музей сегодня пользуется большим успехом именно потому, что Майоль не один, он вписан в свое столетие, окружен друзьями и людьми искусства, в том числе главными фигурами ХХ века. И это усиливает интерес посетителей. Музей не должен быть пирамидой, склепом, чем-то связанным со смертью. Он должен быть живым. У меня были свои мысли на этот счет. Я люблю музеи. Я провела массу времени там и наблюдала. И мне редко доводилось видеть атмосферу, настолько же теплую, как та, которую я стараюсь создать в моем музее.

(АЖ) Говоря «в моем», подразумеваете ли вы, что это и музей вашей жизни…

(ДВ) Мое собрание произведений искусства, предметов, которые я собирала всю жизнь, стало общедоступной коллекцией. Люди, которые приходят сюда и интересуются ею, часами осматривают произведения искусства. Им нужны тепло и дружелюбная атмосфера. И они находят все это здесь.

(АЖ) Как вам удалось создать такой музей?

(ДВ) Это потребовало сверхчеловеческих усилий, что-то из области невозможного. Как обычная женщина смогла достичь подобной цели, не имея поначалу состояния? Мое состояние – лишь произведения искусства, и я не хотела с ними расставаться. Как такое возможно? Ну я сделала возможным то, что кажется невозможным. Потому что очень хотела, жаждала сделать. Я столько боролась за это. Долгие годы. И в конце концов мне удалось. Но потребовалось время, возможно, слишком много времени.

Чтобы создать фонд во Франции, нужно спуститься в ад, буквально! Это очень сложно. Никто тебе не помогает. Наоборот! Так что заниматься всем в одиночку, при всеобщем равнодушии иногда тоскливо. Но меня это не ожесточило, нет. Прежде всего потому, что я оптимистка. И еще потому, что я верю: искусство принадлежит всем, так что нужно просто сделать его открытым, доступным всем. Это я и сделала.

(АЖ) Когда вы собирали свою коллекцию, у вас была мысль, что в один прекрасный день она может стать музеем?

(ДВ) Вовсе нет. Я в первую очередь коллекционер. Мне нравится собирать предметы искусства. В конечном счете, когда коллекция становится значительной, стоит сделать ее общедоступной. Показать ее, чтобы и другие могли ею воспользоваться. Но поначалу я об этом даже не помышляла.

(АЖ) Вы же не ограничивались одними картинами?

(ДВ) Я коллекционировала множество всяких вещей, самых разных! У меня была и сейчас есть масса коллекций. Произведения искусства – картины или скульптуры – это лишь одна из коллекций среди прочих.

Фонтан «Времена года». Париж, ул. Гренель, –59–61. Создан скульптором Эдме Бушардоном (1698–1762) между 1739 и 1746 гг.

(АЖ) Например?

(ДВ) Да чего только я не собирала! Начинала в молодости, с археологических находок. У меня отличное археологическое собрание. Что удивительно для человека, не обладающего никакими специальными знаниями в этой области, – я даже не совершала ошибок! Позднее я собирала и другие вещи: экипажи, старинную мебель. Но мне пришлось расстаться с некоторыми коллекциями, чтобы финансировать музей. Например, с моими собраниями кукол или автографов.

(АЖ) Вам было с самого начала все это предначертано – создание таких коллекций, встречи с великими художниками, жизнь в окружении произведений искусства и потом создание музея и фонда?

(ДВ) Нет, вовсе нет! Все всегда было по воле случая. Знаете, в жизни масса всякого-разного просто случается, и все. Невозможно представлять себе: вот ты знакомишься с великими художниками, собираешь их произведения, коллекционируешь то, что тебе нравится. Совершенно невозможно. Нет, все это – дело случая. Жизнь соткана из случайностей, моя-то уж точно.

(2)

Первые годы

(АЖ) В первом ряду таких случайностей наверняка стоят обстоятельства вашего рождения и происхождения…

(ДВ) Мой отец, Яков Айбиндер, был настоящий боец. Он родился музыкантом, но, родись он в античные времена, – был бы воином. Родом отец был из Одессы. В 1905 году в Одессу из Румынии пришел броненосец «Потемкин». Он уже совершил большое плавание. Его матросы подняли знаменитое восстание, которое все знают по фильму Эйзенштейна. Среди них были социалисты и анархисты. И отчасти именно благодаря им произошла революция 1905 года. Ну и, конечно, из-за глупости царя, приказавшего стрелять в свой народ. Но по поводу «Потемкина» я хотела бы сделать маленькое историческое отступление. Значит, корабль приходит в Одессу, уже известную по всей России. У ее матросов есть провиант, и те, кто приходит к ним, уходят с листовками, а те, кто приходит с детьми, уходят с шоколадками, что по тем временам в России было большой редкостью. Моему отцу было пятнадцать лет. Он, как и все, поднялся на борт «Потемкина», а спустился с полными карманами листовок и шоколадок. И именно тогда налетели казаки.

Когда говорят о казаках, всегда думают о донском казачестве. Но были ведь и другие, всецело преданные царю, даже и на Кавказе. И в тот день это были одни из самых свирепых казаков, ингуши, это одна из славянских народностей[1] Кавказа. Всех окружили. Тех, кто поднимался на борт «Потемкина», обыскали, а тех, у кого нашли листовки, арестовали. И пятнадцатилетний совершенно ошарашенный парнишка был арестован с листовками и шоколадками.

(АЖ) Они арестовывали даже детей?

(ДВ) Да. И ничего нельзя было сделать, парня не отпускали. Пришел его отец, мой дед, которого я никогда не видела. Пришли его сестры. А его сестры, то есть мои будущие тетушки, были очень продвинутыми барышнями, они были нигилистками, не кем-то там! Хотя их отец был евреем и им отказывали в нормальном обучении в силу numerus clausus[2], они боролись и достигли неплохих успехов. Одна из них, Ребекка, была врачом, французским врачом, поскольку она училась во Франции и начинала работать врачом в родильном доме Боделока. Она занималась микробиологическими исследованиями в области послеродовой горячки. Другая сестра, Мария, стала оперной певицей, представляете: певицей! Третья сестра, Бетти, была хирургом-стоматологом! И вот три сестры, три интеллектуалки, получившие высшее образование, пришли, чтобы забрать мальчишку. Им отказали: «У него нашли листовки, он отправится за решетку». В пятнадцать лет! Так мой будущий отец оказался в тюрьме, царской тюрьме. Но надо вам сказать, что в те времена вся думающая Россия была за решеткой. В России хорошо жилось купцам – тем, кто продавал и покупал. Но на тех, кто думал, это не распространялось!

Саша Гитри[3] рассказал мне очень занятную историю. Он родился в Санкт-Петербурге, его отец служил актером Михайловского театра и водил знакомство с цирковым клоуном Дуровым, который был известен и как дрессировщик. Он дрессировал свиней и одевал их в жандармские мундиры. Не знаю, чем все кончилось, но клоун Дуров осмелился это сделать!

(АЖ) Да. Это была целая цирковая династия, и по сей день в Москве около площади Коммуны[4] существует Театр зверей имени Дурова.

(ДВ) Свиньи делали разные смешные трюки, заставляя хохотать всю Россию. В конце концов монархическая глупость, средневековая, но дожившая до ХХ века, привела к падению не только дома Романовых, но и России! Которая не оправилась от этого по сей день. И мой папа, встретившийся в заключении с русской элитой, примкнул к социал-демократическому движению, к СД, как тогда говорили. Он вышел из тюрьмы, но вскоре снова туда вернулся.

(АЖ) Как это?

(ДВ) В тюрьме отца назначили руководителем социалистической молодежи Украины. Выйдя на свободу, он отправился на сходку, собравшуюся в комнате одной студентки. А в соседней комнате собралась другая организация, намного более политизированная, чем социал-демократы. Это была секта, настоящие террористы. Но, надо сказать, они ликвидировали только палачей. На процессе судьи требовали, чтобы обвиняемые сказали, кто они такие. Судья спрашивал: «Чем ты занимаешься? Кто ты такой?». И если обвиняемый говорил: «Я социал-демократ», то получал от пяти до десяти лет, в зависимости от обвинения. А если он принадлежал к коммунистам-террористам – мне кажется, так их называли, – казнили без суда и следствия, сразу ставили к стенке.

Так вот, во время этой сходки вдруг слышится шум. Это казаки! Они пришли арестовать террористов, но, поскольку за стеной совещались социал-демократы, забрали всех – представителей всех губерний и всех организаций. Пока их везли, один солдат шепнул моему отцу: «Ты же, голубчик, совсем мальчишка. Я тебе подскажу, что делать». И объясняет ему: «Ты скажешь офицеру, который будет тебя допрашивать, к какой политической организации ты принадлежишь. Если не скажешь, тебе крышка». Отец возражает: «Нет-нет, мне сказали, нужно ни в чем не признаваться». Солдат засмеялся и говорит: «Слушай, в данном случае нужно признаться». Отец провел ужасную ночь. А утром он предстал перед судом. Его спрашивают, откуда он. «Я из Одессы. Уже отсидел пять лет. Социал-демократ. И даже представитель социалистической молодежи Киева, то есть Украины». Его сослали на шесть лет в Западную Сибирь. Но в связи с последующими событиями всего срока он не отбыл.

Однако ссылка и рядом не стояла с тем, что произойдет позднее, при Сталине и даже еще раньше, при Ленине, – то, что потом назовут ГУЛАГом. Тех, кто, как мой отец, был сослан в Сибирь, определяли на постой к крестьянам. Они были под надзором, должны были отмечаться каждый день у жандармов. Мой отец встретил там необыкновенных людей. И там же он впервые познал женщину. Анархистку! В ссылке он познакомился с самыми удивительными людьми тогдашней России: с художниками, писателями, философами, политиками… В ссылке была вся думающая царская Россия.

(АЖ) Это были рассказы, под которые вы засыпали в детстве?

(ДВ) Под которые засыпала? Да нет. Отец пару-тройку раз рассказывал мне что-то такое, но без подробностей. Он был не из тех, кто жил прошлым. Он смотрел в будущее. Мой отец – во мне.

(АЖ) А ваши бабушки и дедушки?

(ДВ) Мой дед по отцовской линии, который из Одессы и которого я не знала, богатства не нажил. Он был евреем-ашкенази, то есть европейским евреем. У него было пятеро детей. Сам он интересовался «Народной волей», террористической популистской организацией. Три его дочери, как я уже говорила, были нигилистками, все три получили высшее образование, и все добились успеха. Лишь одна, Соня, не окончила университета. Это была сплоченная семья интеллектуалов, людей передовых взглядов.

В общем, начиная с моего одесского дедушки, мы люди светские, получается, уже пять поколений.

(АЖ) А ваша мать?

(ДВ) Мама – это совсем другая история. Она была дочерью очень богатого человека, которого звали Григорий Звигильский. Он был сефардом, его предки жили в Толедо, пока в 1492 году их не изгнала оттуда королева Изабелла Католичка. В те времена евреев, которые не хотели отказываться от своей религии, силой, избивая, сажали на суда. Многие погибли в море – на это отчасти и был расчет. Моих предков приняла Турция. Они прожили там целых сто лет, пока не перебрались в Россию, где смогли поселиться на юге страны.

Дина с матерью и отцом, ок. 1923–1924 гг.

Я знала и любила этого своего деда. Знала я и его мать, мою прабабушку Симу. Это была очень старая элегантная дама, изъяснявшаяся на языке Сервантеса и презиравшая русский. Она была со мной очень ласкова, но говорила по-испански.

У этого деда по материнской линии, Григория, была табачная фабрика. Еврей, он, благодаря своему таланту и огромной работоспособности, стал одним из тех крупных русских промышленников 1905 года, которые начали индустриализацию и развитие России. Он производил очень модную тогда марку сигарет из светлого восточного табака, типа «Абдуллы». Сейчас никто уже такие не курит, но тогда люди их обожали.

На самом деле я должна была родиться в Крыму, потому что у деда там было потрясающее имение. Но шла Гражданская война. У деда была собственность и в других местах, в том числе шоколадная фабрика в Молдавии. Именно эта фабрика позволяла ему посылать своих детей учиться за границу – все они, кроме моей матери, получили высшее образование.

(АЖ) А вашему деду не приходило в голову начать покупать произведения искусства, как знаменитым русским коллекционерам, промышленникам Щукину и Морозову?

(ДВ) Моему деду не посчастливилось встретить известнейшую швейцарскую коллекционершу Хеди Ханлозер, которая, показав свое собрание современного искусства, заразила их собирательством[5]. Увы, нет! Дед был очень богат, но искусство – это было не его. Он был оригиналом. Путешествовал по всей Европе, посетил все дворцы. Построил в Бессарабии дом, на фронтоне которого было выбито: «Здесь проживает почтенный Григорий Звигильский, член Купеческой гильдии». Каждое окно в этом доме было в своем стиле: пламенеющей готики, романском, барочном. И я с самого раннего детства замечала эти различия.

Бессарабия была раньше российской губернией, которая располагалась между Румынией и Черным морем. Это была глухая провинция, ничем не примечательная, как и многие другие южные губернии. А Молдавия, благодаря смешению ближневосточных народов и цыганам, которые все как один были музыкантами, блистала. Именно в Бессарабию в самом начале XIX века царь Николай I сослал величайшего русского поэта Александра Пушкина, чтобы наказать его за дружбу с декабристами. У Пушкина остались о Бессарабии очень неприятные воспоминания, которые он и изложил в своих стихах. В XX веке эта губерния изменилась. Разумеется, она осталась такой же провинцией, но новый век, со своими передовыми идеями, студентами, группой интеллектуалов, придал жизни и шарма Бессарабии, которая, хотя и принадлежала Румынии, хотя и не жаловала русский язык, душой своей оставалась русской.

Какое-то время я жила в Бессарабии в доме деда, где было множество слуг. Меня очень привлекали молдавские горничные и лакеи, я любила их слушать. Это было мне строго запрещено, но я проскальзывала на просторную кухню в подвальном помещении, откуда блюда подавались на подъемнике. Женщины рассказывали мне молдавские легенды или страшные сказки. Лакеи играли на скрипках и других струнных инструментах, издававших чарующие звуки. Чуть что – меня прятали в подъемник.

Я тогда была совсем маленькой, но, наверное, чувствовала поэтичность этих сказаний. Я их и сегодня помню. Возможно, именно скромные служанки моего деда пробудили во мне глубокий интерес к примитивному искусству. Что касается музыки лакеев, я позднее поняла, что моя любовь к настоящей, большой музыке берет начало в народных мелодиях, которые так прельщали меня в детстве. В общем, моя мать принадлежала к очень богатой буржуазии. Но мною мама не интересовалась.

(АЖ) Почему?

(ДВ) Потому что я испортила ей талию.

(АЖ) Она что, не хотела других детей?

(ДВ) Нет.

(АЖ) Она была кокетлива?

(ДВ) Очень. И очень красива. Как с картины Ренуара. В сороковые годы мама уже была в возрасте, но очень понравилась сыну Майоля. Он ею восхищался. А я была похожа скорее на ее сестру Розу, вечную студентку. В конечном счете во время войны Роза получила кафедру общественных наук в Америке, ей тогда было пятьдесят.

(АЖ) Это была большая семья?

(ДВ) Да, большая. Со стороны Звигильских их было четверо. Они жили в основном в Молдавии, у деда Звигильского. У него было два экипажа, запряженных двойкой лошадей, две «виктории», как их называли в честь английской королевы. Это были удобные, низко сидящие экипажи, на которых дед и ездил по городу, и путешествовал. В одной «виктории» ездил он с багажом, а во второй – румынские цыгане, которые всю дорогу играли для него. Дед был ни на кого не похож. Он был светским евреем, что в те времена и в его положении требовало определенного мужества.

Как только в 1917 году к власти пришли большевики, дед Звигильский потерял все, что у него было в России. Однако благодаря одному повороту истории часть его состояния удалось спасти. После смерти царя Николая I в 1855 году императором стал Александр II. И чтобы остановить злосчастную Крымскую войну, на следующий год он заключил мирный договор, по которому Бессарабия и Молдавия отошли Румынии. Так что собственность деда в этих двух провинциях, включая шоколадную фабрику, не пострадала.

Когда наша семья переехала в Бессарабию, я смогла получить хорошее образование. Дед нанял немецкую гувернантку. У матери было два брата и младшая сестра. Все они учились в университетах за границей.

Я встретилась не только с одним из своих дядей, но и в особенности с тетей Розой в Париже. Роза занималась продвинутыми исследованиями в области политических наук. Совсем юной, еще в России, она встретила свою любовь в лице Бориса Скоморовского, сына социал-демократа. Она вышла замуж, и это оказался любовный союз на всю жизнь. Дядя Борис получил то же образование, что и Роза.

Отец дяди Бориса был вынужден эмигрировать, чтобы не попасть в лапы царской полиции. Он поселился в Ницце, где и умер в начале ХХ века. Он похоронен там же, в Ницце, на кладбище Симьез. Много позднее, в 1941 году, когда я работала у Анри Матисса, который жил в тех краях, мне пришло в голову поискать могилу своего двоюродного дедушки-бунтаря. Матисс ходил туда со мной.

Однако все когда-то кончается – мой дед умер. Он скончался тихо, но был похоронен с помпой. А я потеряла первого своего друга – я была к нему привязана, он уделял мне много времени. Дед любил меня. Он вообще делал много добра. Бедняка никогда не прогоняли, его выслушивали, ему помогали, никогда не выставляя это напоказ. Дед выслушивал людей, которые хотели выбраться из своих несчастий. Он защищал несчастных, униженных, обездоленных. Поэтому на пути к его последнему прибежищу деда оплакивало множество простых людей.

(АЖ) Вернемся в Одессу. Значит, ваша семья по отцовской линии уехала из города?

(ДВ) Да. Наша одесская семья – мой отец, тетушки, кузины, включая сестру моего деда, – пересекли Днестр и присоединились к деду Григорию Звигильскому. Мы с родителями несколько раз переезжали с места на место, поездка, о которой я расскажу, не была первой, но стала последней.

Это замечательное воспоминание. Я совсем маленькая. Моя тетушка, которая была врачом во Франции, тем временем вышла замуж и родила сына. Этого сына, моего кузена Александра, воспитывали мои родители. Он потом присоединился к нам во Франции, со временем стал математиком. Так вот, мы уезжаем из Одессы в Бессарабию, к деду. Тот очень щедро заплатил морякам, чтобы с нами ничего не случилось. И когда мы пересекали Днестр, один из подвыпивших моряков решил подтрунить над малышом. По-русски это очень красиво: «Скажи мне, маленький, куда ты едешь? Куда ты едешь?[6]» А мой кузен Александр гордо отвечает: «Куда надо!»

(АЖ) Но почему они уехали? Из-за войны?

(ДВ) Да, из-за Гражданской войны. Все они хотели уехать. Хотели бы жить и бороться, но это стало невозможным. Сделаем небольшой экскурс в историю. Строить заводы, на которые крестьяне приходили работать и становились пролетариями, начали в последние годы XIX века. Рабочие спали в общежитиях, предоставляемых зарождающимися заводами. По мнению социал-демократов, существовал только один тезис: «Для марксизма „на русский лад“ нужно поддерживать экономическую борьбу пролетариата и участвовать в деятельности либеральной оппозиции». Это решение не устраивает Ленина, который хочет немедленно создать социал-демократическую рабочую партию и говорит о «диктатуре пролетариата». Насилие его не пугает. Для него цель оправдывает средства.

Социал-демократов и Ленина разделяла большая проблема: аграрный вопрос. Демократы хотели раздать землю крестьянам, а большевики – ее национализировать. Этот вопрос вставал и обсуждался на всех съездах. Социал-демократическая партия, которая была очень крупной, раскололась надвое: на тех, кто был за насилие, и тех, кто был против него. Те, кто был «за», оказались в большинстве, они стали называться большевиками. Мы же стали меньшевиками.

Большевики убивали анархистов. Социал-демократов бросали в тюрьмы, те же, что и в царское время. Все возобновилось, но с новой силой. Как говорила Наталия Троцкая[7], которую я хорошо знала: «Кто не видел русской революции, не видел ничего». Все быстро превратилось в хаос. Началась война, настоящая война. Гражданская, беспощадная.

Я родилась во время этой Гражданской войны. В 1919 году это была полноценная война между царской Белой армией и Красной армией, наскоро созданной Троцким. Однако в первую очередь это было восстание целого народа против исчерпавшего себя монархического правления, за улучшение условий существования. Народа, который на 82 % состоял из крестьян и лишь на 18 % – из пролетариев.

В армии были крестьяне, неотесанные, неграмотные, забитые, но движимые конкретным желанием: получить обещанную землю. Эти люди, бывшие крепостными на своей земле, были освобождены манифестом Александра II лишь в феврале 1861 года. До этого мужчин, женщин и детей могли продавать. И эти люди восстали, и простые крестьяне стали солдатами, которые ненадолго нашли общий язык с революционерами.

До нас дошли знаменитые имена, такие как Чапаев. Крестьянин, до смешного необразованный, в первую очередь Чапаев был командиром соединения, который умел сражаться и побеждать. И множество других простых крестьян стали военачальниками, сумевшими отличиться и командовать войсками, приводя их к победам. Это было восстание целого народа рабов. Это было время, когда впервые услышали слово «командир», от французского commandant. Время, когда солдаты покидали царскую армию, чтобы сражаться в рядах так называемой Красной армии, или, точнее, Рабоче-Крестьянской Красной Армии[8].

В силу этого гигантского восстания Белая армия, в которой были стратегически мыслящие генералы и офицеры, но не было достаточно солдат, потерпела сокрушительное поражение в Гражданской войне, которую она могла бы выиграть. Что касается создания Красной армии, Троцкого упрекали в использовании военных царской армии. Троцкий ответил Ленину: «А где взять знание военных законов, как не у самих военных?» И он сообщил Ленину, что множество офицеров царской армии примкнули к Красной армии и блестяще служили в ней.

(АЖ) То есть вы приехали во Францию с прививкой от большевизма?

(ДВ) Уж это точно! Антикоммунисткой номер один. И мой отец, который пострадал лично, знал это.

(АЖ) Вы уехали из России, но куда вы намеревались перебраться?

(ДВ) Я родилась в семье образованных буржуа. Все говорили по-французски. Местом назначения, о котором все мечтали, был Париж. В 1926 году – мне было семь лет – мы сначала уехали из России в Бессарабию, где жил дед. А затем – «Даешь Европу!», как тогда говорили русские. Путешествие началось через Львов в Польшу. Потом отец совершил большую поездку в поисках русской социал-демократии в изгнании. И в том же 1926 году мы оказались в Германии, в Берлине, где была большая колония русских эмигрантов, которые проявляли огромную солидарность друг с другом.

В Берлине мой отец был тепло принят русскими социал-демократами, он встретил там своих друзей. Мы жили в Шарлоттенбурге в роскошном отеле, который оплачивали социал-демократы. Друзья отца говорили ему: «Яков, оставайся с нами. У тебя будут положение, дом, работа». Но отец ответил: «Нет, я предпочитаю быть бедным во Франции, чем богатым в Германии».

И мы поехали поездом в Париж, где жили дядя Борис и тетя Роза Скоморовские. Мы прибыли туда в конце 1926 года. Борис и Роза пришли встретить нас на вокзале. Они сняли номер в «Отель-де-Мин» (мне кажется, он до сих пор существует) в конце бульвара Сен-Мишель. Едва ступив на землю Франции, второй родины всех борющихся за права человека, отец стал словно наэлектризован. К тому же рядом с вокзалом пели! В те времена на улицах пели. Тогда продавались ноты модных песенок, и люди останавливались и пели все вместе. «Посмотри, – сказал мне отец, – Франция поет. В какой другой стране ты это увидишь?»

Мы съехали из «Отеля-де-Мин» и обосновались на улице Монж напротив Политехнического института – институт тогда располагался там, и в его сквере я играла. Едва сойдя с поезда, отец поспешил записаться в отделение Социалистической партии V округа – это тогда был оплот социалистов.

Раньше я читала по-русски столько же, сколько по-французски. Это мне очень помогло, я не забыла язык. Как и многие музыкально одаренные люди, я легко говорю на нескольких языках. Но это не шло ни в какое сравнение с языками, на которых говорил дядя Борис, профессиональный лингвист. Я думала, что загоню его в тупик, когда он сообщил о своей предстоящей поездке в Италию: «Дядюшка, но ты же не говоришь по-итальянски». – «Ну и что? – ответил он. – Я знаю латынь, меня поймут».

Начальное образование во Франции до войны было замечательным. Я поступила в школу на улице Понтуаз, а моей учительницей была мадам Лассаль из семьи известного немецкого социалиста-революционера. Поначалу в школе над моим слишком правильным, слишком литературным французским смеялись. Но я быстро приобрела парижский акцент. Родители хотели, чтобы я осваивала языки, и у меня появилась немецкая гувернантка. В общем, я поступила в школу русской девочкой, а вышла из нее француженкой. Стала ею целиком и полностью. Но в нашем доме по-прежнему бывали русские.

(АЖ) Ах, эти русские в Париже!

(ДВ) Это было начало массовой русской эмиграции, ее первая волна 1920-х годов. Из России уехали не только великие князья и графы, аристократы, генералы, офицеры и солдаты Белой армии, защитники монархии, но в первую очередь представители буржуазии и совсем простые люди, люди из народа.

Левые либералы – не коммунисты, а таких было много в России, и самых разных толков – пытались всеми способами как можно скорее уехать из страны и с севера, и с юга, через Константинополь, Швецию, Норвегию… Люди уезжали, и многие из них приехали во Францию. Потеряв все, аристократы становились таксистами. Перед Второй мировой чуть не все водители такси в Париже были русскими. Селились эмигранты и в Ницце. Там при царе традиционно жили аристократы, и образовалась большая русская колония.

В Париже русский рабочий класс из числа вновь прибывших быстро нашел работу. Заводам были нужны рабочие руки, и люди, владеющие разными профессиями, находили себе место. Это же касалось и части буржуазии: многие становились рабочими, так как были уверены, что их сразу наймут. Однако большинству представителей буржуазии и высокопоставленных людей предлагалась работа совсем иного рода. И они брались за то, что предлагалось. Многие становились ночными сторожами. Шикарные дамы обслуживали туалеты. В «Куполе», «Ротонде», «Селекте»[9], на Монпарнасе, в кафе Итальянского бульвара и Монмартра за такие места боролись. Словом, все русские эмигранты в Париже находили работу, какой бы она ни была, чтобы жить достойно.

Русские жили главным образом в Бийанкуре или в Отёйе[10]. В 1920–1923 годах в найме на работу не было ничего сверхъестественного. Таков был печальный результат огромных человеческих потерь Франции в Первую мировую. В Париже открывались русские рестораны, открывались кабаре, где выступали русские артисты. Сегодня ничего такого не осталось, но в те времена это считалось роскошью, талантливые русские имели успех. Все русское в Париже было модным. Первая эмиграция принесла с собой русскую культуру.

Пьер Жаме: Дина в 1936 г.

(3)

Во времена народного фронта

(АЖ) Как прошли ваши первые годы в Париже?

(ДВ) Я частенько оставалась одна – мои родители работали. Я много гуляла по этому прекрасному городу, который стал моим. Особенно внимательно рассматривала расположенные поблизости большие здания. От улицы Монж я доходила до Валь-де-Грас – через Пантеон и церковь Святой Женевьевы. Еще я ходила в Тургеневскую библиотеку, чтобы читать детские книги по-русски.

В библиотеке были в основном Тургенев и другие русские писатели – все те, кто пострадал при царизме и эмигрировал во Францию, то есть интеллектуалы, ученые, любители… Там было много самых разных книг. Были даже манускрипты, рукописные книги, сотни редких изданий, литература XIX века, всякие публикации, запрещенные в России, весьма интересные, и множество детских книг, удивительных по качеству текстов. Во время войны Тургеневская библиотека была разграблена и вывезена в Германию нацистами.

Меня в первую очередь интересовала археология – она меня до сих пор не отпускает. Родители давали мне деньги на обед в школьной столовой. Но я туда заходила редко, хотя столовая была очень приличной. Мои карманные деньги уходили на покупку детских газет, типа «Неделя Сюзетт», а через несколько лет, когда я начала коллекционировать, на археологические находки, которые тогда были вполне доступны. Два моих любимых антиквара располагались на улице Бонапарта. Я их удивляла: я была такой юной, но хотела не только все знать – хотела покупать разные вещицы. Антиквары были очень добры ко мне, продавая мне по ценам для студентов, да еще позволяя покупать в рассрочку.

На улице Монж над нами жило семейство с Антильских островов. Соседей было много, они были шумными и очаровательными. Мы иногда разговаривали. Мать этого семейства сразу поняла, что я недоедала. Матери все чувствуют. Но она заметила, что я была с характером, и, чтобы не обидеть, стала думать, как покормить меня, как кормят птичек. В конце концов она пригласила меня на антильский обед, устроенный в честь семейного праздника. Так я проникла в это антильское семейство – у меня до сих пор во рту вкус той бесподобной кухни – и я вот так запросто оказалась на Антильских островах улицы Монж. Знаете, их приветливость и глубокая человечность остались со мной на всю жизнь. Когда мы сблизились, они стали говорить при мне без оглядки: могли, например, вспоминать истории из тех времен, когда – в начале XIX века – их предки еще были рабами на Антильских островах.

Они просили меня рассказывать то, что я знала от отца о русской революции и о Сталине, который их зачаровывал. Антильцы не были политизированы, это были люди доброй воли, которые хотели понимать, что про Советский Союз правда, а что – выдумка. Они хотели знать и про то, кем был Троцкий.

Я пыталась сдерживать эти желания, говоря им, что они мне не поверят, что никто не верит, что по-настоящему слеп тот, кто не хочет видеть. Почему они должны мне верить? Это было бессмысленно. Но они настаивали, хотели знать о Сталине все. К моему глубокому удивлению, они подолгу выслушивали меня и поверили мне. Потом они начали читать на эту тему и стали антисталинистами, как и мы с отцом. Я встречалась с антильцами каждый день, мы очень сблизились. С самого раннего детства и по сей день я не терплю никаких критических замечаний в адрес цветных людей или насмешек над ними. Расизм происходит от незнания. Это – один из пороков нашей цивилизации.

(АЖ) Хорошо! Но пока мы в 1934–1935 годах, накануне Народного фронта.

(ДВ) Пользуясь всеобщим недовольством в условиях экономического кризиса, кагуляры[11], роялисты, члены «Огненных крестов»[12] решили, что они достаточно сильны, чтобы взять власть и отправить правительство в отставку. Лидер кагуляров Делонкль явился со своими отрядами к Национальному собранию. Они напали на конные подразделения республиканской гвардии, защищавшие вход в здание. Вооружившись бритвами, кагуляры перерезали сухожилия лошадям, кровь лилась рекой. Гвардейцы храбро сражались. Там было много раненых и погибших. На площади Согласия собиралась «Аксьон франсез»[13] и различные лиги, в том числе «Огненные кресты». Чуть не каждый день их разгоняла полиция. Они призвали своих сторонников выступить против сил законопорядка 6 февраля. Разгромили несколько автобусов, нападали на автомобилистов, снова были раненые и погибшие. Это происходило вечером, и члены «Аксьон франсез» зажигали ракеты, чтобы освещать стычки. Всего было семнадцать или двадцать погибших и более двух тысяч пострадавших. Однако республиканцы победили. Утром членов лиг, «Аксьон франсез» и кагуляров разогнала полиция.

9 февраля в Париже состоялась грандиозная антифашистская манифестация. Я ходила на нее с отцом и моими политизированными друзьями. А 12 февраля вместе со всеми парижанами-республиканцами мы были на площади Республики, многие держались за руки. Молодые люди забирались на главную статую, я смотрела на них с восхищением – меня саму удержал отец. Люди пели, смеялись, плакали. Это был наш триумф. Республика была окончательно спасена, не оказалась поверженной.

После этих событий февраля 1934 года в среде французских левых зародилась идея создания Народного фронта. Но, чтобы это произошло, социалисты должны были сблизиться с коммунистами, с которыми постоянно конфликтовали. Базировалась идея на антифашизме. И спустя два года, в 1936-м, с помощью социалистической партии СФИО[14], Радикально-социалистической партии, Коммунистической партии, анархистов, всех французских левых организаций был создан Союз левых, будущий Народный фронт.

(АЖ) Есть ваша фотография, сделанная Пьером Жаме…

(ДВ) Пьер Жаме фотографировал меня совсем молодой, с шестнадцати лет. Он был моим первым возлюбленным. Пьер умер в 2000 году, ему было девяносто. Фотография, которую вы имеете в виду, где я с рюкзаком, в шортах и в грубых ботинках, не была постановочной – напротив, очень жизненной. Я направлялась в окрестности Этампа, где была молодежная гостиница. Шла пешком целый день, страшно устала, но была счастлива. Такой и запечатлел меня Пьер Жаме. Этот снимок был опубликован – и произвел сенсацию. Его потом часто использовали как символ Народного фронта, даже печатали на афишах.

Пьер Жаме: Дина на дороге около Вильнёв-сюр-Овер (деп. Эссонн), 1937 г.

Знаете, я жила, опережая свою эпоху. Ходила в шортах в 1936 году, когда их еще никто не носил. Ездила так в метро, на меня фыркали. И я часто ходила в сандалиях, сандалиях Дункана – так тоже не было принято. В таких же сандалиях ходила писательница Колетт. Реймонд Дункан, изготавливавший их, был братом великой танцовщицы Айседоры Дункан. Они вместе открыли для себя Грецию, и эти сандалии были копией тех, что носили Сократ или Овидий. Реймонд Дункан ходил в греческой тунике. У него в Париже был свой дом, на улице Сены, 31, он назывался Академия и был создан по афинскому образцу. Иногда Реймонд читал там лекции, некоторые из них были просто фантастическими.

Немногим раньше была создана организация Молодежных гостиниц Франции. Я быстро в нее вступила. Поскольку меня часто фотографировал Пьер Жаме, я попадала на обложку журнала Le Cri des Auberges de Jeunesse[15]. Там была молодежь, которая стремилась к чистоте, к природе. Мы говорили: «Нет танцзалу, да кемпингу». И это было так – нога моя не ступала в танцзалы. Мы проводили много времени в пути, путешествовали автостопом. Эта американская идея тогда только добралась до Франции, и нас таких оказалось немного. В новинку автостоп был и для автомобилистов, которые из любопытства останавливались – и возили нас по всей Франции.

Мы часто ночевали под открытым небом, пели, шли по полям, по берегу моря, плавали на острова Бретани. Я была членом многих ассоциаций, таких как «Друзья природы» и, естественно, «Красных соколов», молодежной организации социалистов. Жаме сделал множество фотографий того периода, тысячи снимков молодых людей того времени. Это просто невероятные документы для будущих историков. Время Народного фронта! Потрясающее, замечательное время!

(АЖ) То есть вы позировали не только для художников и скульпторов!

(ДВ) Для Пьера Жаме я действительно была моделью. Все сто́ящие фотографии моей молодости сделал он – я запечатлена в палатке, путешествуя автостопом, на пляже, в ванне, одетой и обнаженной, одна или с приятелями. Пьер был человеком очень талантливым. Перепробовал самые разные профессии: секретарь-машинист, статист в кино, натурщик для художников. Он руководил летним лагерем на острове Бель-Иль, где отдыхала молодежь из группы «Октябрь». И был не только прекрасным фотографом. Поначалу Пьер был певцом и танцором. Он пел в хоре AER, то есть Artistes et écrivains révolutionnaires[16], который потом стал Народным хором Парижа. В 1937 году организовал еще один хор, «Хор восемнадцатилетних», в котором пела и я. Нам всем в этой группе было около восемнадцати лет, и наши выступления выделялись благодаря качеству текстов. У Жаме был удивительный тенор, и, когда уже после войны он пел в ставшем знаменитом ансамбле «Попутчики», позднее переименованном в «Четверо бородачей», его голос выделялся.

(АЖ) А группа «Октябрь»?(ДВ) Это Пьер познакомил меня с Жаком и Пьером Преверами. Я тут же была принята в их группу «Октябрь». Это было в 1936 году, мне семнадцать, но не я оказалась там самой юной: братья Мулуджи были младше меня. Они красиво пели «Тюр-лю-тю-тю, островерхая шляпа». Один из них рано умер. Второй брат, Марсель Мулуджи, стал потом певцом, кинозвездой, художником и писателем. Группа «Октябрь» была театральной труппой в духе Брехта: хор читал речитативы Превера, ставились авангардные пьесы.

В 1936-м «Октябрь» приходил в упадок. Они по-прежнему держались на огромном поэтическом таланте Жака Превера, но времена изменились, и театральные пьесы тоже. Это была уже не «Битва при Фонтенуа» с Жан-Луи Барро, а «Спокойной ночи, капитан» – история судна, которое никогда не выходило в море, с Роже Бленом, Реймоном Бюссьером, Морисом Баке и Лорисом. Я участвовала в этой пьесе, которая так и не была закончена и сыграна. На репетиции мы собирались в мастерской Лу Бонена. В то время Превер не был известен широкой публике. Его прославили «Слова», изданные позднее, и особенно тексты, написанные для кино.

Во время июньских стачек 1936 года «Октябрь» выступал перед забастовщиками «Галери Лафайет». Какое воспоминание! Все работники, в том числе множество женщин, собравшиеся на верхних площадках лестниц и на галереях, были буквально озарены стихами, которые мы, стоя внизу, читали и пели. Это было чарующе.

(АЖ) Вы много пели? Но как вы к этому пришли?

(ДВ) Это своего рода наследственность. С незапамятных времен семья со стороны моего отца была очень музыкальной. Я вам уже говорила, что сестра отца, Мария, была оперной певицей. Моего отца в пятнадцать лет приняли в консерваторию. Это было в России, как раз перед его посещением броненосца «Потемкин». Отец был пианистом, у него были абсолютный слух и феноменальная память. Он мог сыграть на пианино то, что услышал на улице, в мюзик-холле или в оперном театре. Особенно ему нравилась комическая опера. Я училась на слух. Я пела – чувствовала эту потребность. Я пела в «Народном хоре Парижа», пела Генделя, Баха, Моцарта… Но плюс к тому и народные, и революционные песни. Позабытые песни Французской революции, завораживающие песни русской революции. Я пела и с «Красными соколами».

Пьер Жаме: Дина и Пьер Жаме в Ницце, апрель 1936 г.

И в группе «Октябрь». В Марселе в пьесе Федерико Гарсиа Лорки. В кабаре Марианны Мишель. Позднее пела во Френской тюрьме. Очень рано, в шестнадцать лет, я познакомилась с большими артистами, русскими цыганами Димитриевичами. Это было в 1935 году, вечером в кабаре на авеню Мэн. Я пришла с друзьями родителей, кабаре называлось «Джигит» (так называют искусных наездников кавказские народности). Их пение меня глубоко взволновало. Душу затрагивают самые простые звуки, именно они проникают так глубоко. Цыгане, целое семейство, были приветливы. Я им сказала: «Я пою, как вы». Так и было – я могу петь на их манер. Валя, которая позднее станет большой звездой, потребовала: «Так спой». Я запела, и они бросили работу и обступили меня, говоря: «Да ты поешь как цыганка! Чем ты там занимаешься? Оставайся с нами!»

Пьер Жаме: «Хор восемнадцатилетних» под руководством Пьера Жаме поет в Лилле в августе 1939 г. на национальном слете Молодежных гостиниц.

Поскольку у меня постоянно была бессонница, после войны я часто пела с ними поздно вечером, даже ночью. И пользовалась успехом. Мы пели в кабаре, чаще всего в «Белом слоне» на Монпарнасе, и у частных меломанов. Все заработанное я оставляла цыганам, а петь приходила ради удовольствия.

В начале 50-х годов я пела и с Сержем Поляковым, членом большого семейства цыганских артистов. После Второй мировой войны его тетя открыла школу цыганской музыки в Америке.

Так что музыка присутствует в жизни нашей семьи с незапамятных времен. И она никуда не ушла. Мой сын Оливье был певцом и композитором, один из моих внуков, четырнадцатилетний Пьер, – гитарист.

(АЖ) Но среди людей, с которыми вы общались, были и кинематографисты?

(ДВ) Я проникла в мир кино, понемногу снимаясь в массовке. Я даже получила роль в фильме «Высота 3 200» Жана Бенуа-Леви с Одетт Жуайё, Жаном-Луи Барро, Фернаном Леду и Бернаром Блие. Это утопическая история о колонии молодых людей, которые поселяются в шале высоко в горах. Я была знакома с Жаном Ренуаром, именно он подталкивал меня к работе в кино. До него я снималась в основном в массовке. А с ним стала работать в так называемой умной массовке, это когда вы произносите хотя бы одно слово. С ним в 1936 году я и запела в одной из картин, «Жизнь принадлежит нам».

(АЖ) В фильме, который финансировался Коммунистической партией?(ДВ) Это было во времена Народного фронта. Ренуар заставил меня петь «Интернационал» в собранной им толпе. Да! Но Ренуар никогда не был настоящим коммунистом, как и Пикассо. Мне не все нравится в «Интернационале», но Эжен Потье – это была личность. Там есть слова, которые кажутся мне великолепными, как, например, вот эти, сейчас я вам напою:

Цари нам голову дурманят,

Мы – мирный труд. Война – царям;

Пусть стачка армий грозно грянет:

Из строя прочь и – по домам!

И пусть посмеют патриоты

В нас пыл разжечь для их атак, —

Мы сразу наши пулеметы

Направим в собственных вояк[17].

Ренуар хотел, чтобы я поработала в его фильме «Человек-зверь» с Жаном Габеном и Фернаном Леду. Однако я уже не очень к этому стремилась. Я не знала, будет ли это настоящая роль или «умная массовка». Конечно, я обожаю кино, но терять драгоценное время в коридоре, ожидая, когда тебя позовут, – увольте.

Я могла выбирать: либо сниматься в массовке, либо получить небольшую роль, либо позировать. И в тысячу раз больше я любила позировать. Иногда делала и то и другое, но на все времени не хватало.

(АЖ) То есть кино вас не очень привлекало?

(ДВ) Ничего подобного! Кино меня всегда очень интересовало, но не в том смысле, чтобы играть. Это была огромная потеря времени, а я не могла себе этого позволить.

(АЖ) Среди людей, с которыми вы общались перед войной, были не только художники или кинематографисты, но и политики?

(ДВ) Да, например, я познакомилась с Виктором Сержем, русским, который стал моим большим другом и оставался им до самой своей смерти. Виктор Серж, у которого настоящая фамилия была Кибальчич, родился в русской семье с черногорскими корнями. Его дядя Кибальчич был эсером, он участвовал в покушении, которое стоило жизни царю Александру II, – изготавливал бомбу. Естественно, дядю казнили.

Виктор Серж родился в Бельгии, писал по-французски. Он был красавцем. В молодости в Париже, будучи бедным анархистом, был вынужден жить в помещении, где печаталась газета анархистов Le Libertaire. Его подругой стала Риретт Мэтрежан, она была корректором. Они жили вместе. Риретт носила воротнички «Клодин», тогда это было модно благодаря книгам Колетт. У анархистов было несколько течений. Виктор Серж принадлежал к индивидуалистам.

Расследуя дело «банды Бонно»[18], полиция пришла в редакцию газеты, чтобы арестовать его. Виктор был совершенно не согласен с Бонно, он был против «индивидуального изъятия» и ненавидел их образ действий, считая его чистым бандитизмом. Он не захотел отвечать на вопросы полиции. Он ничего не знал, не знал, где прячется Бонно, и, даже если бы и знал, не выдал бы.

Виктор и Риретт предстали перед судом 3 февраля 1913 года. На заседаниях Риретт со своими воротничками «Клодин» пользовалась успехом. Ее оправдали. Виктор Серж тоже пользовался успехом – как я говорила, он был красавцем. В Париже пели на мелодию «Матчиша»: «Этот русский, что меня привлекает, это Кибальчич»[19]. Однако он получил срок. Когда его привезли в центральную тюрьму, прожженные уголовники посмотрели на него и сказали: «Он и двух месяцев не продержится». Он продержался пять лет. И написал прекрасную книгу, «Люди на нарах».

Когда Виктор вышел из тюрьмы, уже произошла Октябрьская революция. Он поехал в Россию, познакомился там с Лениным. Кажется, даже стал его секретарем[20]. Потом познакомился с Троцким, который больше заинтересовал его. Это была поступь Истории, Истории в лицах! Виктор пользовался огромным авторитетом. Он поехал в Испанию и принял участие в Барселонском восстании. Это был очень осмотрительный человек и великолепный рассказчик. Он был полон благородных чувств, в нем не было ничего отталкивающего. Он сразу располагал вас к себе, его нельзя было не полюбить. Мы стали очень близкими друзьями, сблизилась я и с его сыном Влади.

(АЖ) А вы сами участвовали в политической деятельности?

(ДВ) Разумеется.

(АЖ) Почему «разумеется»?

(ДВ) Потому что это было время, когда вмешательство было необходимо. Невозможно было сидеть сложа руки, ни во что не вмешиваться, оставаться безразличным. Мы были очень молоды, и нам грозила огромная опасность: с одной стороны, война, а с другой – фашизм. В 1933-м к власти пришел Гитлер. В Италии правил Муссолини. В Испании шла Гражданская война. И в довершение всего был еще коммунизм. В воздухе уже пахло войной, и мы точно знали, что она разразится. «Беззаботная юность, когда тебе нет и двадцати!» Люди совершенно не отдают себе отчета в том, какое ужасное напряжение существовало в то время. И нужно было действительно знать, куда идти и как.

Я расскажу вам про наши встречи на бульваре Сен-Мишель. Там постоянно происходили стычки между молодежью левого толка и «Огненными крестами» или «Королевскими молодчиками»[21]. Игра состояла в том, чтобы сорвать значки друг друга. Три стрелы СФИО ранили пальцы, но значок «Огненных крестов» сорвать было трудно. Отец подарил мне модный блестящий черный плащ и берет. Такие носила Мишель Морган в знаменитом фильме «Набережная туманов». Я надела их и, счастливая, отправилась на нашу бурную встречу на Сен-Мишель. В тот раз пришлось действительно драться, и, вырвав несколько значков «Огненных крестов», я вернулась домой в разодранном в клочья плаще и без берета. Я боялась реакции отца. Но он только расхохотался и восхитился моими трофеями. Во времена этих сражений на бульваре Сен-Мишель нам было от пятнадцати до семнадцати лет. Позднее практически все стали участвовать в более важных политических мероприятиях.

Каждый из нас сражался за свои идеи, а в дальнейшем – за выживание. В нашей группе молодежи я встретилась с людьми, которые всего через несколько лет погибнут на войне, будут расстреляны на горе Валериан или в Булонском лесу, сожжены в печах концлагерей. А те, кто выживет, многого добьются в жизни благодаря своему мужеству и, можно сказать, своей гениальности. Среди моих друзей того времени были потрясающие люди. В частности, Давид Руссе, которого депортировали в концлагерь Бухенвальд и который написал одну из лучших книг на эту тему. Был еще Андре Эссель, будущий основатель Fnac[22]. Он тоже занялся политикой в возрасте пятнадцати лет. На конгрессе социалистов в Лилле в 1935-м его вместе с другими руководителями исключили из партии, потому что они были слишком левыми. Через полгода он принял участие в создании Социалистической революционной молодежи (СРМ), куда вступила и я.

(АЖ) Но группа «Октябрь», Преверы и другие – все они какое-то время были очарованы русской революцией…

(ДВ) Естественно, кто из левых не был очарован русской революцией! Группа «Октябрь» и братья Преверы восхищались этой революцией, которую они считали романтической и которая, как они полагали, могла привести лишь к хорошему. Превера и членов группы «Октябрь» пригласили в Советский Союз. Когда они вернулись, чары рассеялись. И Андре Бретон, с которым мы были большими друзьями, когда узнал все о Советском Союзе, был глубоко разочарован. А мои близкие политизированные друзья никогда и не были очарованы.

(АЖ) Вы были скорее троцкисткой?

(ДВ) Что вы вкладываете в слово «троцкистка»?

(АЖ) Ну, вы были такой, каким отчасти был Бретон.

(ДВ) Тогда да, конечно. Я была эсеркой, то есть немного меньшевичкой, как мой отец. Единственные, кого мы считали близкими, принадлежали к левому крылу социалистической партии, а они действительно были в основном троцкистами. Все это изменилось.

Одним из наших соратников того времени был Суварин, Борис Суварин. Он уже в 30-е написал замечательную книгу, первую книгу о Сталине. Суварин рассказал, как Сталин уничтожил всех своих товарищей. Когда в 1936–1937 годах Сталин начал чистки, он убил всех, кто был умнее его. Именно поэтому мы в конечном счете оказались ближе к троцкистам. Эдмонда Шарль-Ру хорошо это описала. Она написала: Дина Верни была такой антисталинисткой, что рано или поздно она должна была встретиться с троцкистами.

Ситуация была странной, поскольку очарование Советским Союзом и Сталиным оставалось мощным и романтическим. А нас никто не слушал. Было необычайно сложно заставить себя услышать. Мы долго дружили с Клодом Руа[23]. Он вообще не хотел ничего слышать. После войны и даже позднее, после доклада Хрущева, он меня спросил: «Почему ты мне все не объяснила?» Но когда разговор заходил о преступлениях Сталина или о рабском положении крестьян, он ничего не хотел знать. Мы им объясняли, что в Советском Союзе, чтобы поехать из одного города в другой, нужен был внутренний паспорт. А у колхозников паспорта забирали, что заставляло их оставаться на местах. Но никто этому не верил.

То же самое было с Виктором Сержем: он вращался в кругах, очень близких к ленинскому правительству. Был знаком с Лениным, на которого работал, он знал все секреты. Серж писал книги и статьи, но никто не хотел этому верить. Он мог бы, рассказав свою историю, оказать услугу дипломатам с набережной Орсе. Он все знал, но им пренебрегали – из политического невежества.

(АЖ) А вы сами много знали о Сталине[24]?

(ДВ) Да, конечно. Кровавая карьера Сталина началась с вынужденной коллективизации земель. Преследования обычно сопровождались казнью мелких землевладельцев, которых называли кулаками. И кулакам принадлежало очень немного земель, они первыми оказались затронуты коллективизацией. Это было сигналом к настоящей бойне. Она началась с выселения целых народностей. Многие высланные умерли в пути от усталости и болезней. Разгорелась эпидемия тифа, а кого-то просто убили. Жертвами стали мужчины, женщины и дети. Их число оценивается в пять миллионов человек. Большинство крестьян были ликвидированы, потому что они отказывались расставаться не с землей, которая им не принадлежала, а с надеждой, с обещанием социал-демократов передать землю крестьянам, если они, социал-демократы, придут к власти.

(АЖ) А Троцкий?

(ДВ) У Троцкого было все, чего не хватало Сталину. Он был образован, талантлив, был прекрасным трибуном, и его идеи были широкими и общечеловеческими. Троцкий публиковал резолюции или статьи, в которых доминировали разум и, естественно, его идеи. Ленин уважал его. После смерти Ленина Сталин, как только взял власть в свои руки, изгнал Троцкого из Советского Союза. А в конце концов приказал ликвидировать его в Мексике. Сталин называл Троцкого «похотливой гадюкой», а его последователей считал пятой колонной. Для Сталина троцкисты были врагами человечества, их надо было изничтожить. Французские левые, в принципе неглупые, глотали все, что говорил Сталин, настолько аура Советского Союза была сильной. Интеллектуалы были как будто под анестезией. И негативное представление о троцкистах сохранилось у французских левых того времени – и остается у многих людей по сей день. Троцкий был единственным, у кого было мужество разоблачать чудовищную злонамеренность Сталина, могильщика русской революции.

(АЖ) Вы следили за процессами?

(ДВ) Конечно, только об этом и говорили. В 1934 году Сталин организовал то, что называют «первыми московскими процессами». Он арестовал своих бывших соратников, в основном тех, кто совершал вместе с ним русскую революцию, за исключением Буденного, который был слишком популярен, и еще двух-трех человек, которые были ему нужны. Он отправил за решетку, оболгал, пытал и в конце концов казнил всех мыслящих и деятельных большевиков 1917 года. Их преступление заключалось не в связях с Троцким – они с ним не общались вовсе. Их преступлением было то, что они были умнее и образованнее, чем он. Затем Сталин начал чистки. Это позволило ему арестовать, пытать и убить миллионы людей по всему Советскому Союзу.

В конечном счете он уничтожил целые профессии: железнодорожников, бухгалтеров, людей, говоривших на иностранных языках, интеллектуалов, в общем, всех, кто мог показаться «подозрительным». Про бухгалтеров я знаю точно: мой дядя, муж тети Марии, певицы, погиб именно потому, что был бухгалтером. Не довольствуясь бессмысленно пролитой кровью, Сталин решил обезглавить Красную армию. Он начал с маршала Тухачевского, талантливого стратега, – его расстреляли. Ликвидировал также многих генералов, включая генерала Якира. В этих его «подвигах» ему помогал нацистский шпион, к которому он прислушивался. А этот шпион был послан генералами и маршалами Вермахта как раз для того, чтобы ослабить Красную армию.

Прислушиваясь к своим врагам, Сталин категорически не хотел ни слушать своих собственных разведчиков, ни верить им. Во Франции «Красная капелла», получив сведения от немецкого Сопротивления, сообщила ему точный день, когда Германия нападет на Советский Союз.

Такую же информацию Сталину передал Зорге, советский разведчик в Японии. Сталин ей не поверил, придерживаясь принципа «ненападения», под которым он подписался вместе с нацистской Германией. Это позволило вермахту вторгнуться в Россию, все шло как по маслу. Две недели Сталин был в оцепенении перед захватчиком, прежде чем сумел осознать случившееся и начал действовать.

Один пример безумия сталинского времени. Повсюду в Советском Союзе почитали – особенно в школах, где его ставили в пример, – мальчика по имени Павлик Морозов. Он выдал своих родителей, которые тайно владели несколькими земельными участками, и те были казнены. Павлик Морозов рассматривался в Советском Союзе как герой.

(АЖ) Правду очень долго не слышали…

(ДВ) После распада Советского Союза исследователям были открыты архивы. Один американец, Саймон Себаг Монтефиоре, опубликовал книгу о Сталине, «Двор красного царя». Написанную по архивным документам, прекрасно документированную. Мы узнали, что Сталин был своего рода людоедом. До самой его смерти ему требовалось какое-то количество человеческой плоти, какое-то количество жизней. Неважно, кем были эти люди и откуда они брались, – необходимо было убивать некое число людей, устанавливаемое диктатором. Здесь мы далеки от великих идей, под знаменами которых мы сражались.

Все меняется, все исчезает. Великие идеи обанкротились, все великие идеи. Остается лишь их видимость, но с философской точки зрения, если все идет по кругу и все меняется, возникнут другие идеи, чтобы защищать человеческие жизни – жизни и права самых обездоленных, незаметных, слабых, людей вообще.

Пьер Жаме: Народный хор Парижа поет для забастовщиков на заводе SIF в Монруже, июнь 1936 г. Дина – первая справа от хормейстера.

(АЖ) Стало быть, СФИО[25] вашей молодости – это действительно был антисталинизм в чистом виде?

(ДВ) СФИО не был монолитным блоком. Отнюдь! В левом крыле СФИО было течение Марсо Пивера. Пивер – бывший учитель, избранный руководителем Федерации Сены. Будучи марксистом в традиции Жюля Геда, он критиковал союз социалистов с капиталистами. Подвергал резким нападкам Леона Блюма, которого считал слишком умеренным. Существовало еще течение Давида Руссе, который был близок к троцкизму, и большинство из нас примкнули к нему, поскольку то, что говорил Троцкий, казалось нам разумным по сравнению с кровавым безумием Сталина. Давид Руссе был исключен из СФИО в 1935 году. Однако, понимая политическую позицию Троцкого в отношении Сталина и Советского Союза, все мы были и остались членами «Социалистической молодежи Франции». Никто из нас – насколько я знаю – не вышел из Социал-демократической партии, чтобы стать коммунистом. Мы примыкали к тому или иному течению, но для того, чтобы сблизиться с Коммунистической партией, – никогда.

Я помню, когда мы входили в зал, где собирались члены СФИО, нас встречало тепло, чувства мы испытывали дружеские, там все были на ты и оказывали друг другу услуги. Можно было быть на ты с министрами! Мы были на другой планете. Там царила терпимость, потому что почти вся молодежь следовала идеям Давида Руссе и соглашалась с его позицией в отношении троцкизма перед лицом сталинских ужасов в Советском Союзе. Старшие ничего не говорили. Редко когда кто-то критиковал молодежь. «Сохраним наших детей», – любил повторять Леон Блюм. Мы нашли прибежище под надежным крылом СФИО. Сегодня ее уже нет!

Я часто говорю о дружбе, вы уж меня простите. Дружба и материнство – это то, что мне удалось лучше всего в жизни. Я ценю дружбу, как другие люди любовь. Настоящую дружбу, мужскую, когда ты даешь, ничего не ожидая взамен. У меня были друзья, с которыми я дружила всю жизнь. Это слово вызывает в моей памяти лица – тех, с кем мы вместе боролись, и тех, с кем нам выпало счастье разделять общие идеи.

(4)

Решающая встреча

(АЖ) А как жилось вашей семье?

(ДВ) Как только позволили финансы, мы переехали из крошечной квартирки на улице Монж в жилье попросторнее. Отца привлекал Тополиный сквер около площади Италии, в то время заросший буйной растительностью. Но в итоге он избрал местом жительства XII округ, на улице Доктора Гужона, около площади Домениль.

Отец был пианистом. Он тут же взял в аренду пианино и исполнил свое горячее желание: принимать в просторной квартире друзей из числа русских эмигрантов, а также – и даже в первую очередь – французских писателей, архитекторов и музыкантов. Ему нужна была публика. Он играл для своих друзей и успешно организовывал концерты камерной музыки. То есть у нас было такое место встреч, где царила веселая простота. Отец не был богат, но умел хорошо принять гостей.

Самым постоянным гостем был Сент-Экзюпери, которого сегодня можно и не представлять. Самым внимательным – русский писатель Иван Бунин. Это был человек изумительно приветливый. Он сохранил обходительность салонов прошлых лет, где умели вести интеллектуальную беседу. И это был большой писатель, сегодня незаслуженно забытый, хотя его рассказы не менее удивительны, чем чеховские. А его романы совершенно выходят за рамки обычной русской литературы с ее мужиками, степями и березовыми рощами. Напротив, он показывает неистовость старого времени, породившую жестокость революции. В 30-е годы Бунин получил Нобелевскую премию по литературе. Противник Сталина, а затем и нацистов, он был мощной личностью и очень притягательным человеком.

Почти сразу к нам стал приходить архитектор Жан-Клод Дондель. Он регулярно присутствовал на вечерах камерной музыки…

(АЖ) Вы упоминали случайности в вашей жизни. Одна была особенно значимой: благодаря Донделю вы встретили Аристида Майоля.

(ДВ) Дондель был одним из десяти архитекторов, построивших в 1930-е годы Музей современного искусства города Парижа. Он приходил к отцу, видел меня и совсем ребенком, и пятнадцатилетней девушкой. И он рассказал обо мне Майолю, отметив, что я была похожа и на все, что делал он, и на моделей Ренуара. Майоль написал мне письмо: «Мадмуазель, мне сказали, что вы похожи на произведения Майоля и Ренуара. Мне было бы достаточно Ренуара». Дондель сказал мне: «Поезжайте туда. Увидите, по воскресеньям в этом саду в Марли собираются лучшие люди. Вы встретите там художников и музыкантов. Все туда приезжают». Так оно и было. Я совсем не рвалась туда ехать. Но Дондель настаивал, а я хотела сделать ему приятное. В мой первый приезд у Майоля действительно было много народа. Мне сказали: «Идите к тому, кто покажется вам самым пожилым». И я пошла к тому, кто мне показался самым старым, чтобы поздороваться с ним, – к человеку с красивой седой бородой. Но это был не Майоль, а ван Донген! Все засмеялись – лед был сломан.

(АЖ) В то время вы уже знали, кем был Майоль?

(ДВ) Да, я же была образованной девушкой. Я знала, о ком и о чем шла речь: о крупнейшем французском скульпторе современности.

Аристид Майоль и Анри Матисс в саду в Марли-ле-Руа, 1930-е гг.

(АЖ) И как все складывалось у вас с ним? Он понял, что вы – произведение Майоля или Ренуара?

(ДВ) Он решил, что я действительно похожа на все, что он сделал. И захотел работать со мной. Вначале все было втайне от моих родителей – я была юна – и не получалось часто. Я могла работать лишь по четвергам и иногда по воскресеньям. И все. Но началось это очень хорошо. Он был веселым и занятным, мне никогда не было скучно. И я ни разу ни о чем не пожалела.

(АЖ) Так, значит, на этих воскресных встречах в Марли было много народа?

(ДВ) Еще как много! Я видела Андре Жида, Поля Валери, Ле Корбюзье и многих других, менее известных личностей. Впервые встретив в одно из воскресений Жида, я была очень взволнована. Мне удалось подойти к нему и сказать: «Я знаю наизусть всего Натанаэля»[26]. Это не произвело на него никакого впечатления. У него в руке была книга. «Что вы читаете?» – «Чтение – это тайна мужчины». И он спрятал книгу. Для первого знакомства это было скорее прохладно. Но в дальнейшем он меня «терпел», когда я приходила с Майолем к нему на улицу Вано.

(АЖ) Значит, вы стали позировать Майолю.

(ДВ) Я могла и не делать этого. Но было занятно, славно. Творческий процесс меня сразу заинтересовал, заинтриговал. Что может быть лучше, чем участие в нем? Придя к нему впервые, я сказала: «Господин Майоль, я останусь с вами на полчасика». Это было из чистого любопытства. А осталась я на десять лет! Вначале я только позировала. Позднее работала с ним.

(АЖ) Позировать обнаженной не было проблемой?

(ДВ) В первое время позировала только моя голова. Потом позирование стало совершенно естественным. Вначале же я была школьницей и позировала по выходным. А позднее стала студенткой, и у меня было больше свободного времени.

(АЖ) Где проходили сеансы?

(ДВ) Майоль жил в Марли-ле-Руа летом и в Баньюльс-сюр-Мер зимой. Я в основном работала в Марли и лишь иногда бывала в Баньюльсе. Чаще ездить в Баньюльс я начала позднее, когда стала студенткой, накануне войны.

Перед первой поездкой – это было в 1934 году – с разрешения отца Майоль с женой пригласили меня в Барселону, где Майоль должен был встретиться с художниками. Та первая поездка в столицу Каталонии меня очаровала. Мы много гуляли по этому удивительно красивому городу. Остановиться решили на Рамбле. Очень учтивый нищий попросил у нас милостыню. «Дай ему песету», – сказала мадам Майоль. Майоль ошибся и дал ему дуро, то есть пять песет. Пораженный нищий сказал: «Спасибо» и поспешил уйти, зажав дуро в своей когтистой руке. Позже мы встретили его: он купил сигару и пришел в то же кафе, что и мы. Но он нас даже не видел. Для него мы не существовали, на лице у него была слегка презрительная гримаса. Он курил свою сигару и заказал кофе. Он был счастливейшим из людей. Таким он и остался в моей памяти.

А в феврале 1940 года я по просьбе Майоля приехала в Баньюльс, чтобы завершить работу над его последней статуей, «Гармонией».

(АЖ) А вы, собственно, были студенткой в какой области?

(ДВ) Физика и химия.

(АЖ) Почему именно эти дисциплины?

(ДВ) Мне нравилось. Мне это было интересно.

(АЖ) У вас были планы на будущее?

(ДВ) Никаких. Я хотела получить образование, и я это сделала. И это не то чтобы ужасно заинтриговало, но смутило моих друзей-художников. Им физика и химия были совсем не по нраву, они не жаловали точные науки. Однажды Матисс спросил меня: «И кем вы станете? Лаборанткой?» Это меня поразило. Лаборантка, по его понятиям, нечто унизительное, человек, работающий в лаборатории, – это никто. И напротив, когда ты учишься, ты нацеливаешься на серьезные исследования, престижные лаборатории, статус ученого и все такое. Мои друзья-художники меня постоянно обескураживали. Но я еще долго училась. Я и сейчас учусь, только чему-то другому!

Я училась, но так, как мне хотелось. У меня не хватало времени. Из-за того, что я позировала, мне пришлось стать вольнослушательницей и заниматься самостоятельно. Позднее, во время войны, отец одного из членов Комитета Фрая получил Нобелевскую премию. Он ждал возможности уехать в Бель-Эр, а я, когда приезжала в Марсель, жила как раз в Бель-Эр. Он увидел, как я занималась самостоятельно, и был совершенно поражен. Он написал своему сыну: «Как молодая девушка может самостоятельно изучать точные науки?» Письмо сохранилось в архиве сына.

(АЖ) Как вам удалось не просто встретиться с Майолем, но и получить возможность работать с ним?

(ДВ) Встреча была чистой случайностью. Я не предполагала, что буду работать с ним, я интересовалась совершенно другим видом искусства. Все произошло абсолютно естественно. Майоль был очень уважаемым человеком, очень веселым, и мне понравилось позировать ему. Позднее, вернувшись к скульптуре, которую он на какое-то время забросил, Майоль сказал мне, что теперь считает себя способным создать вместе со мной монументальную скульптуру, о которой думал, но за которую прежде не мог взяться. Впрочем, мы, естественно, начали с рисунков и фресок.

Пьер Жаме: Дина в лагере «Друзей природы» в Шалифере (деп. Сена и Марна), июнь 1936 г.

(АЖ) Послушать вас, так натурщица играет очень важную роль в творческом процессе?

(ДВ) От натурщицы зависит все. Подумайте о модели Мане. Эта замечательная женщина, позировавшая для него, Викторина Мёран, «Олимпия», сыграла важнейшую роль. Подумайте о модели Ренуара, Габриэль: она стала частью его творчества. Или изумительная мадам Лидия, Лидия Делекторская, последняя главная модель Матисса. Разумеется, не все натурщицы одинаковы.

(АЖ) Как вы проникли в мир Майоля?

(ДВ) Мне не нужно было заставлять себя. Творчество… вы его видите, и вы в нем участвуете. Вы входите в игру. Я не думала специально о том, чтобы позировать, но меня сразу прельстила возможность участвовать в творческом процессе, подолгу говорить с художником, пытаться понять. Я быстро почувствовала иллюзию служения человеку искусства, который, по правде говоря, не нуждается ни в ком. Все проще простого и происходит само собой. И к тому же это очень приятно. Вопреки тому, что можно себе вообразить, между Майолем и мною не было ничего плотского – только взаимное восхищение. Так все и оставалось все десять лет нашей совместной работы. Майоль захотел, чтобы я стала хранительницей его произведений, и серьезно готовил меня к этому. Именно поэтому через его сына Люсьена я стала наследницей семьи Майоля. Но для меня Майоль был в первую очередь Пигмалионом. Рядом с ним и с его друзьями – Матиссом, Боннаром, Дюфи – я научилась видеть. Видеть очень многое. И действительно, они были правы: у меня было больше данных для искусства, чем для всего остального.

(АЖ) Ваш отец узнал, что вы позируете? Как он отреагировал?

(ДВ) Плохо. Благодаря одной газетной статье я в одночасье стала знаменитой, потому что подарила Майолю желание вернуться к скульптуре. Статья появилась через какое-то время после моей поездки к Майолю. Отец был недоволен. Тогдашние выходцы из России были пуританами, и то, что его не предупредили, что он не давал разрешения, отца огорчило. Но как только он встретился с Майолем, все чудесным образом разрешилось. Отец не просто дал свое согласие, но и вел с ним приватные разговоры. Они оба были образованными людьми, беседовать друг с другом было для них большим удовольствием. Отец говорил об Овидии, как если бы тот только что вышел из мастерской. Аристид Майоль был счастлив найти такого собеседника.

Майоль хорошо разбирался и в современной литературе. Ему, например, нравился румынский писатель Панаит Истрати. Отец был знаком с Панаитом, но, как ни парадоксально, именно Майоль первым открыл для меня творчество Истрати, которое меня удивило и очаровало.

(АЖ) Чем заполнен день натурщицы? Он должен быть ужасно долгим и скучным.

(ДВ) Вовсе нет. Сначала это три часа позирования. Майоль, который действительно был гениальным изобретателем и умельцем, смастерил для меня пюпитр. Я готовилась к занятиям или читала книги – поэтому в его скульптурах я очень часто со склоненной головой. Как только я заканчивала позировать, мы разговаривали. Это было очень увлекательно.

(АЖ) Что вы почувствовали, когда, после того как вы стали знаменитой моделью, ваши ягодицы, ваши груди были размножены и их можно было видеть везде? И другие художники тоже изображали вас «в костюме Евы»? И в позах, когда женщина отдается, иногда похотливых. Как тогда воспринимается собственное тело?

(ДВ) Никак! Иначе можно сойти с ума. Знаете, иногда люди спрашивают: «Что вы чувствуете, когда видите себя такой в музеях? Это же вы!» Так вот, нет – это не я, это он! Я – это абстракция. В конечном счете я просто предлог. Именно так нужно смотреть на эти вещи. Но интересно участвовать, создавать. И, что очень забавно, ни Майоль, ни Матисс, ни еще кто-то никогда не видел, чтобы позировала студентка. Позируют другие женщины: танцовщицы, швеи, работницы… Натурщицы – это очень порядочные, хорошие женщины. В Италии была целая деревня натурщиков и натурщиц, профессия передавалась от отца к сыну и от бабушки к внучке. Именно там находил свои модели Коро. Не знаю, существует ли она сегодня. Целая деревня! Нет-нет, быть натурщицей – это таинство, это замечательно.

(АЖ) И предмет гордости, нет?

(ДВ) Большой гордости! Это другой мир. Но я не была профессиональной натурщицей. Существуют ведь и профессиональные модели. Я знала натурщицу, которая позировала Родену. Очень старая дама, совершенно изумительная – она продолжала позировать в художественных школах.

Брассай: Майоль за работой в своей мастерской в Марли-ле-Руа, 1936 г.

(АЖ) Как в то время строилась ваша работа с Майолем?

(ДВ) Значит, я повстречалась с Майолем в 1934 году. С этого времени были сделаны рисунки, разумеется, в одежде, а также головки на фресках. Майоль заинтересовался этой техникой и начал работать в ней, осваивая ее с директором Парижской школы изобразительных искусств Унтерштеллером. В 35-м по-прежнему были головы, лица… В конце концов это я ему сказала: «Майоль, не бойтесь попросить меня снять одежду. Я состою в Обществе друзей природы, для моего поколения это нормально. Обнаженность – это чистота. Мюссе написал: „Все по-настоящему прекрасные сердца не скрывают свою красоту“». Майоль был робким, замкнутым, но он много читал. Он был тронут этой фразой Мюссе. И мы начали работать по-настоящему. Майоль никогда не бросал живопись. Он написал с меня несколько картин, в которых чувствуется некоторое влияние Курбе.

В основном он делал с меня рисунки. В семьдесят три года Майоль уже не занимался скульптурой. Но, как я вам говорила, со мной он вернулся к скульптуре и создал несколько монументальных статуй.

(АЖ) А как складывалась ваша личная жизнь в те времена?

(ДВ) Конечно, у меня была своя жизнь. Работа натурщицы была лишь частью этой жизни. В двадцать лет, в 1939-м, я вышла замуж за Сашу Верни, которого я знала с четырнадцати лет. Он был русским, как и я, его корни тоже из Одессы. Он начинал как учитель. Мы вместе исходили массу дорог, спали в палатках и участвовали во множестве мероприятий под открытым небом, что нас тогда увлекало. Потом он захотел стать ветеринаром. Пошел учиться в Школу Мезон-Альфор. Началась война, его мобилизовали. Потом, после Освобождения, Саша передумал. И стал одним из первых студентов новой киношколы, Высшей школы кинематографии (IDHEC), вместе с Аленом Рене и другими. И, как вы знаете, он стал кинооператором, а затем оператором-постановщиком. Саша снимал многие фильмы Алена Рене, в том числе его первый полнометражный фильм «Хиросима, любовь моя», а также работал с такими режиссерами, как Крис Маркер, Аньес Варда, Луис Бунюэль, Маргерит Дюраc и многими другими.

Пьер Жаме: Дина и Саша Верни в Ла-Рош-Гюйон (деп. Валь-д’Уаз), 5 июня 1938 г.

А я была активисткой, пела, играла в группе «Октябрь». И потом, у меня возникали всякие мысли, которые очень забавляли Майоля. Некоторые он не разделял. В частности, мои взгляды на сюрреалистов. Хотя он не любил реальность. Говорил: «Сюрреализм – вот реальность». Он терпеть не мог реальность. Любимым поэтом Майоля был Рембо. А он читал все, от Вергилия до Бодлера. Слушал Баха, Рамо, Куперена, Моцарта, но и джаз тоже слушал. Майоль был человеком очень образованным, очень утонченным. Я как-то подсунула ему Лотреамона, и Аристид в него просто влюбился. Есть фотографии [Гастона] Каркеля, на которых он читает «Песни Мальдорора». Майоль умер, читая Лотреамона!

(АЖ) А вы позировали для других?

(ДВ) В 38-м и 39-м я позировала для Шарля Деспио. Это большой скульптор, который, к сожалению, не получил должного признания. Я очень любила Деспио и его жену. Такая анархистка, она была из рабочих. Художников в начале карьеры обычно содержат жены. Мадам Матисс продавала шляпки. Мадам Майоль познала и голод, и холод, это была образцовая жена. А мадам Деспио была рабочей. Она говорила мне: «Я долго ждала, детка, чтобы купить себе платье из черного шелка. А теперь я его не снимаю». Я позировала Деспио только для рисунков. Майоль не любил делиться своими натурщицами. Рисунки еще куда ни шло, но он бы пришел в ярость, если бы я слишком часто позировала для Деспио. Он делился мною по-настоящему лишь со своими ближайшими друзьями, Боннаром и Матиссом. Я вам еще расскажу об этом.

Мой муж был писаным красавцем. Он позировал для рекламы «Орикост»[27]. Кстати, в качестве модели он пользовался большим успехом. Так вот, Саша был студентом-ветеринаром и должен был сдавать экзамен. Он его провалил. А я изучала физику и химию. Саша позировал, в частности, Дерену. Тот приставал к нему: «Я хочу увидеть жену ветеринара». И я пошла к Дерену. «Ну-ка покажитесь!» Когда ты натурщица, ты раздеваешься. «Голова красивая. И конечности. Тело в порядке». И он приблизился ко мне чуть ближе, чем положено. Я ему говорю: «Послушайте, господин Дерен, я пришла сюда позировать. Прошу вас держать дистанцию». – «Ах, так это настоящая натурщица! Я не видел таких с 1900 года». И мы стали друзьями. Я позировала ему, но только для рисунков.

Позировала я и для статуи Анны Бретонской, предназначенной для здания парламента Бретани в Ренне. Ее делал Джильоли. Герцогиня стояла на коленях перед королем Франции. Эта унизительная поза не понравилась сторонникам независимости Бретани, и они взорвали статую.

Джон Ревалд: Майоль в порту Баньюльс-сюр-Мер, 1938 г.

(5)

Майоль за работой

(АЖ) Сегодня мы с вами сидим на террасе прекрасного дома в Баньюлс-сюр-Мер, возвышающегося над деревней. Это дом Аристида Майоля. Расскажите, кем он, собственно, был и какую жизнь прожил.

(ДВ) Майоль родился в этой деревне, в залитой солнцем деревне Баньюльс-сюр-Мер, в 1861 году. Это место, где горы подходят близко к морю, своей красотой напоминает Сицилию или Грецию. Майоль родился в зажиточной семье, его отец торговал сукном. При Луи-Филиппе ему пришла в голову мысль заняться торговлей с Алжиром. Тогда это было модно – работать в Африке. Аристид поехал туда с двумя сестрами, Люси и Клер, чтобы продавать ленты в Маскаре. Ленты, очевидно, имели успех, раз обе незамужние сестры, высокие и худые, вернулись со сбережениями, позволившими им жить, растить Аристида и содержать ослепшего дедушку. Этот дед был каботажником и, естественно, контрабандистом. Он зачаровывал внука своими рассказами и заставил пообещать, что тот тоже станет моряком. Дом, прозванный в деревне «розовым домом», был построен дедом в начале XIX века. Так что мы сидим сейчас с вами в месте, построенным во многом благодаря Маскаре.

У родителей было несколько детей, и у них не было времени заниматься Аристидом. Так что они поручили мальчика попечению сестры отца, Люси, которая его и воспитала. Люси вы можете увидеть в парижском музее на большой картине, написанной Майолем, она там в профиль. Тетя Люси сначала баюкала ребенка, а потом поддерживала его в жизни. Верная читательница «Газеты барышень», она интересовалась светской жизнью и своей эпохой. И, как видно по портрету, это была довольно строгая дама. Хотя она прислушивалась к своему воспитаннику. А он говорил только о своем желании стать художником. Тетя Люси предпочла бы, чтобы он избрал другое поприще, но это было невозможно.

Аристид Майоль действительно родился художником. Как правило, люди искусства – это люди особого сорта. И он был таким, ни на кого не похожим. Молодой художник был к тому же изобретателен. Но он был затерян среди своих земляков. Затерян в стране рыбаков и виноградарей, которые не понимали людей искусства. И считали их бесполезными, бездельниками, поскольку те не обрабатывали свой виноградник. Однако тетя Люси помогала Майолю. Она оберегала его, проявляла к нему чуткость. Больше чем чуткость – она разделяла его чувства.

Тетка послала его в Перпиньян, но это ничего не дало. И лишь случайно, встретив молодого парижского художника, студента Парижской школы изобразительных искусств, который отдыхал в Баньюльсе, Майоль понял – чтобы стать художником, он должен поехать учиться в Париж. Но как убедить в этом тетю Люси? Осада длилась два года. Тетя не хотела и слышать об этом, потом в результате приложенных усилий она поняла, что племянник прав и что ей нужно решиться расстаться с ним и отправить его в Париж. «Ты поедешь в двадцать один год. Я буду посылать тебе двадцать франков в месяц». Даже по тем временам сумма была невелика. «Последние двадцать франков из Маскары» – так она писала каждый раз, отправляя эти деньги.

Майоль был очень беден, оказался самым бедным будущим студентом Школы изобразительных искусств. Он наивно полагал, что его сразу примут в Школу. Но для этого нужно было выдержать конкурс. И ему отказали в приеме. Он поступал три года подряд, но так и не прошел конкурс – как и Роден, которого тоже завернули трижды. Но Майоль не оставил попыток и на четвертый раз был принят в мастерскую художника Кабанеля, заметившего его старательность, а также в мастерскую художника Жерома, где рисовал обнаженную натуру.

Но до этого как можно было научиться, если в Школу тебя не брали? Так вот, Майоль заметил, что в течение дня студенты выходили, чтобы промочить глотку у привратника, который держал лавочку, а затем безо всякого контроля возвращались на занятия. Майоль поступал так же: он входил тайком, со шляпой под мышкой и занимался так в течение трех лет. А когда его наконец приняли в Школу, это было для него одновременно достижением и разочарованием: ему не понравилось обучение.

(АЖ) А он действительно чувствовал потребность в этих занятиях?

(ДВ) Естественно. Всем нужно учиться. И потом, нужно приобретать навыки, необходима живая модель. Наконец, молодой художник нуждается в критике и в наставлениях.

(АЖ) А какая тогда царила мода?

(ДВ) Царила претенциозная банальность. Где все до отвращения вылизано. Нам теперь все это не нравится. Но в мастерской Кабанеля и у Жерома он встретился с Ашилем Ложе и Антуаном Бурделем. Как и все начинающие художники, Майоль часто ходил копировать картины в Лувр. Он был в Париже совсем один и бродил по Лувру в одиночестве. В нем горело пламя, но он был одиноким, бедным, не имеющим близких и очень робким. Однако Аристид нашел свой путь: сблизился с другими художниками с юго-запада и юга Франции, разочарованными, как и он. С одиночеством было покончено. «С момента моего выпуска из Школы мне начали открывать глаза Гоген и Морис Дени», – говорил он. Он встретился с Гогеном благодаря Жорж-Даниэлю де Монфреду. Жизнь Аристида изменилась. Гоген заинтересовался молодым художником, они подружились. И Майоль примкнул к группе «Наби», ученикам Гогена, среди которых были Боннар и Вюйар, будущие большие друзья Майоля.

А Гоген в то время был чрезвычайно значимой фигурой. После Сезанна он был ближе всего к нам. Это отец современного искусства, отец ХХ века. С него и начинается модернизм.

(АЖ) Но в то время Майоль был просто художником…

(ДВ) Естественно, он был просто художником, и именно Гоген подталкивал его к тому, чтобы идти дальше. Гоген занимался керамикой, а Майоль стал делать гобелены, что понравилось Гогену. Он успел сделать свой первый гобелен и показать его Гогену, прежде чем тот вернулся на Таити. Майоль начал понемногу зарабатывать – декоративное искусство было в моде. Один гобелен Майоля купила принцесса Елена Бибеску, познакомившая его с румынской королевой, пишущей под псевдонимом Кармен Сильва. И та купила другой гобелен. Так Аристид смог начать работать и стать чуть более независимым от своей тети Люси. Майоль был счастлив, вокруг него были художники из группы «Наби». Именно среди них он обретает внутреннее равновесие как живописец. «Все мы – дети Гогена», – говорил Аристид. Однако он не был полностью удовлетворен, у него были и другие устремления.

Гастон Картель: Майоль на лестнице своего розового дома в Баньюльс-сюр-Мер, лето 1943 г.

Майоль попробовал заняться керамикой, или, скорее, начал с глазурованной терракоты. Он изобретает свой собственный рецепт. Но его не учили, как сделать печь для обжига терракоты. Такая у него была натура: он хотел все изобрести сам, даже конструкцию печи. Это потребовало огромных усилий, так как обжиг его керамики неизбежно заканчивался неудачей. И даже когда Жорж-Даниэль де Монфре предложил Майолю пользоваться своей печью, лучше не стало. В печи Монфре многие произведения погибли из-за неправильного обжига. Монфре рассказывает в своем дневнике, как Майоль чуть было не устроил пожар в доме на улице Сен-Жак, где снимал мастерскую. Майоль разжег печь, как какой-нибудь Бернар Палисси[28], и дым повалил клубами, переполошив других обитателей дома. В этот период экспериментов с искусством огня Майоль провел массу неудачных опытов в простой печи Монфре, а затем у своих друзей в коммуне Прад. Наконец Амбруаз Воллар соорудил для него печь в доме, который Аристид снимал в Вильнев-Сен-Жорж (совсем рядом с Марли), и там Майолю удалось получить отличные изделия из керамики. Например, выставленные в музее три фонтана, один из которых получил серебряную медаль на Всемирной выставке 1900 года. В своем саду Майоль оборудовал печи прямо в земле. Расчищая его сад, мы случайно наткнулись на одну из таких зарытых печей.

После нескольких удачных попыток Майоль понял, что обжиг его керамики все же лучше доверить специалистам. Но ведь у него были и успешные обжиги – в печи Манфре и иногда в собственных печах. Я с сожалением думаю, сколько произведений погибло из-за неправильного обжига! Великое множество!

Майоль был изобретателем, человеком, не довольствующимся обычными, испытанными рецептами. Нет, он должен был найти что-то свое, ему нужно было изобретать. Так он и пришел к скульптуре. Это произошло почти случайно, и все у него сразу стало получаться.

(АЖ) Как ему удалось найти эти ясные, четкие формы?

(ДВ) Он нашел их не сразу, нет. Это невозможно. Но в нем стремление к новаторству было, совершенно точно. Он много размышлял, многое пробовал. Он порвал с XIX веком. Даже изумительный Роден еще принадлежит XIX столетию, его художественному течению. А Майоль сразу хочет покончить с общепринятой тенденцией. И Аристид разрушает ее, за исключением считаных скульптур. Именно он стал разрушителем господствующего течения в пластическом искусстве.

(АЖ) Что вы имеете в виду?

(ДВ) Аристид Майоль полностью порывает с XIX веком, веком повествования в скульптуре. Раньше изображали исторические сцены, обращались к античному искусству. Всегда должна была присутствовать тема. А Майоль отменил темы, его скульптуры больше ничего не означали – такое вот большое открытие. Но не надо думать, что это было понято сразу. Сегодня все позабылось, но тогда увидели лишь искажения. Например, он делал мощные ноги, каких не бывает в природе. Такой подход приживается постепенно.

(АЖ) Когда произошел этот перелом?

(ДВ) Майоль по-настоящему начал заниматься скульптурой в 1900 году. Когда смотришь на его работы, замечаешь очень четкий водораздел. В 1905-м он представляет на Осеннем салоне в Париже свое «Средиземноморье». Скульптуру признают авангардистской. Андре Жид, критик Салона, написал первый восторженный отзыв об искусстве Майоля: «Скульптура прекрасна и ничего не означает: это молчаливое произведение. Думаю, нужно вернуться далеко назад, чтобы найти столь же полное пренебрежение любой озабоченностью, кроме простого проявления красоты». Двумя предложениями Жид сказал все!

(АЖ) У Майоля были наставники кроме Гогена? Например, Роден?

(ДВ) Он не заимствовал гогеновские формы, следовал революционным идеям. Гоген – большой новатор, как в живописи, так и в скульптуре или в керамике. Майоль воспринял его идеи, его технику – но не внешние формы. И он не подражал Родену: Роден принадлежал, как я уже говорила, к господствующему течению. Майоль – нет. Великий художник вызывает восхищение своих современников не потому, что его копируют, а потому, что он внушает желание, порыв, мысль: нужно делать по-другому. Например, Майоль оказал влияние на Лорана и многих других мастеров абстрактной скульптуры. В этом влияние Майоля – идти вперед!

(АЖ) А для него самого не было каких-то примеров? Скажем, греков?

(ДВ) Нет. Это ошибочное мнение. На Майоля вешают этот греческий ярлык, потому что греческие скульптуры молчаливы. А он, несомненно, двигался к безмолвию. Он даже ввел это в пластическое искусство ХХ века. Но у него не было преемственности с греками. Когда он поехал в Грецию, знаете, что ему понравилось? Архаическая Греция. Майоль был больше привязан к восточному, а не к греческому искусству. На Всемирной выставке 1889 года он открыл для себя кхмерскую скульптуру. Нравилось ему и искусство Древнего Египта.

(АЖ) Значит, какое-то признание пришло к Майолю в 1905 году?

(ДВ) Да. Был такой неординарный человек, граф Харри Кесслер. Немец, мистик, который еще раньше поддерживал Родена. Человек, который общался и с Альбертом Эйнштейном, и с Дягилевым, с Кокто или с Рильке. Он познакомился с Майолем у Амбруаза Воллара и полюбил его. Кесслер понимал Майоля и сделал его знаменитым, сначала представляя Аристида художественным критикам, а потом и крупным собирателям. Благодаря Кесслеру с 1905 года произведения Майоля стали входить в коллекции. В 1907-м Кесслер повез Майоля в Грецию. Он был его меценатом, которому Майоль многим обязан.

(АЖ) Что потрясает в Майоле: каким бы ни был заказ, пусть даже памятник павшим, его интересует лишь женское тело.

(ДВ) Послушайте. Во-первых, за редким исключением, такой художник, как Майоль, не получает заказов. Это он решает создать памятник, который затем принимают или отвергают. Первая мировая война глубоко потрясла Аристида – и сильно мотивировала. Его сын Люсьен служил в авиации, Майоль боялся, что потеряет его. Памятники павшим – это не заказы, это результат его душевных посылов. Он даже намеревался дарить эти изваяния.

Памятник Бланки – да, это был заказ. И даже больше, чем просто заказ. Почитателями Майоля были в основном писатели, такие как Октав Мирбо, Анри Барбюс, Франсис Журден и Андре Жид, но и художники, например Морис Дени, которые группировались вокруг Клемансо. Возникла идея поставить памятник Огюсту Бланки, выдающемуся революционеру, который входил во все республиканские заговоры между 1830 и 1871 годами и лет тридцать провел в тюрьмах. В то время Клемансо был президентом «Общества друзей Огюста Бланки». И эти писатели и художники пришли к нему, и Клемансо, как и все тогда, хотел памятник с фигурой в сюртуке и цилиндре. Майолю сказали, что сначала должен высказаться президент. Аристид всегда был человеком робким: он устроился в уголке и целый час слушал рассказ Клемансо о Бланки, о жизни и свершениях которого Майоль не знал ровным счетом ничего. Наконец Клемансо поворачивается к нему и спрашивает: «А вы, господин скульптор, каким вы видите этот памятник?» – «О, я, господин президент, вижу очаровательную женскую попку!» И он получил заказ. Это – «Скованное действие», которое находится в Пюже-Тенье, где родился Бланки, а также в Тюильри. Да, это всегда было женское тело. Он говорил: «Когда я вижу девушку, я вижу под платьем мрамор».

(АЖ) Когда вы встретились с Майолем в середине 30-х годов, вокруг него ведь было множество людей?

(ДВ) После смерти Родена Майоль стал самым знаменитым скульптором века. Он был первым французским скульптором, то есть вообще первым скульптором. Был Пикассо и он. Вот два художественных полюса того времени. Майоль уже сорок лет купался в славе, и вокруг него были люди со всего света. Он устраивал приемы. У него был скромный дом в Марли-ле-Руа, который он построил сам. И в воскресенье утром он там принимал. Это нужно было видеть – кого только не было в его небольшом саду!

(АЖ) Когда люди говорили, что вы просто созданы для Майоля, он как-то реагировал на это? Сам Майоль так говорил?

(ДВ) Это нельзя было не заметить, это было очевидно. Я действительно была его живой статуей, его ожившей идеей. И это было очень здорово! Потому что Майоль был особенным человеком. Аристид не работал, как другие художники, он все делал наоборот. Он жил в своем воображении, а не в реальной жизни. Просто с натурщицей ему было бы скучно. Модель необходима в первую очередь, чтобы вдохновлять художника, а затем – чтобы проверять, все ли верно, как говорил Сезанн, «сверяться с природой». Когда модель делает неожиданное движение, художник должен понять и усвоить это движение. Но Майолю натурщики и натурщицы были не так уж и нужны. У него все было в голове, в его воображении. Он говорил: «Я – скульптор неосязаемого». Зачастую он работал с моделью, но, как только та уходила, все переделывал. Все делал по-другому! И, как правило, то, что он создавал в одиночестве, было намного более интересным. Потому что в конечном счете он воссоздавал самого себя.

Ему не нравилось мужское тело – ни его архитектура, ни атлетические позы. Граф Кесслер, которому больше нравились мальчики, непременно хотел, чтобы Майоль делал и скульптуры мужчин. Но Майоль умел лукавить: «Вы знаете, господин Кесслер, я вот начинаю ваять мужчину, а в итоге всегда получается женщина». Он все выражал через женское тело. Воспоминания юности, его чувства и мысли проникали в памятники знаменитостям и мемориалы павшим. Он, по просьбе графа Кесслера, создал лишь одну мужскую скульптуру. Это «Велосипедист», для которой в 1907 году позировал Гастон Колен.

(АЖ) Майоль работал методом сборки, как Роден?

(ДВ) Нет, Аристид пользовался сборкой, лишь работая над монументальными скульптурами. До 1910 года он работал с глиной, а позднее – только с гипсом. Иногда он реализовывал один замысел в течение десяти лет. Для некоторых операций нанимал специалистов, но, как правило, работал один. Майоль всегда начинал с эскизов. Рисунок в его творчестве играет основную, фундаментальную роль.

(АЖ) Он делал много эскизов?

(ДВ) О да! И он терпеть не мог раздавать свои наброски. Но, когда бывал тронут, иногда мог что-то подарить. Например, во время войны, когда молодые женщины или художники переходили демаркационную линию, чтобы повидаться с ним. Или когда приходила очень красивая женщина, и он ей говорил: «Покажите-ка мне колено!» Он предпочитал хранить свои рисунки, ему их было жалко. Я спрашивала его: «Зачем вам столько эскизов? Что вы с ними будете делать?» Но нет, для него каждый рисунок был важен. Он хранил даже наброски, сделанные на скорую руку на конвертах или обрывках бумаги. И я, пятьдесят пять лет спустя, стала как он! Мне нужно обращаться к рисункам каждый день. Я рассматриваю их, я от них без ума! Когда я начинала свою карьеру, я продавала рисунки. А потом годами пыталась выкупить их.

(АЖ) Все примерно представляют, как пишут картину, но большинство понятия не имеет, как создается скульптура. Вот Майоль начинает работать, он уже сделал массу эскизов. Что дальше?

(ДВ) Сначала он прогуливается с блокнотом и всюду рисует. Рисует все, что видит: листок дерева, проходящую мимо женщину, детей… Можете посмотреть его тетради: он рисовал все подряд. И вот у него рождается замысел. Знаете, идеи не падают с неба. Они приходят через образы, движения. И некоторые движения преследовали Майоля всю жизнь. Я объясню вам это позднее.

Потом он ищет арматуру. Все скульпторы, которых я знаю, покупают арматуру. Но не Майоль! Он – нет! Он в пять утра идет на берег моря и смотрит, что принес прибой. Иногда море выбрасывает чудные вещи, иногда – совсем ничего. На берегу остаются ржавые железяки, ни на что не годные. Он благоговейно собирал этот хлам и мастерил из него свою арматуру. Она красивая, когда на нее смотришь, но опасная.

(АЖ) Почему?

(ДВ) Потому что арматура может упасть и сломаться. Он потерял так много скульптур, из-за морской арматуры. Я знала еще только одного человека, который так интересовался железными штуковинами, выброшенными морем или ржавеющими на суше, – это Пикассо.

(АЖ) Идея Майоля состояла в том, чтобы перенести случайность из мира природы в вызревание своего произведения?

(ДВ) Он считал, что этот очень старый железный хлам, который ему доставался, нес в себе частицу истории. У него было насыщенное прошлое. Майолю казалось, что принесенное морем красивее того, что можно было найти в магазинах. Думаю, он был прав.

(АЖ) А что происходило потом?

(ДВ) Потом он своими собственными руками изготавливал арматуру. И замешивал гипс. Но он был не из тех, кто действует по плану. Разумеется, замысел уже сложился у него в голове. Он начинал с ног, знаете, как гончары, и зарождающаяся скульптура росла вверх, словно растение. Это было удивительно. Она дорастала до определенной точки, и он останавливался и смотрел на нее. Потом делал следующую скульптуру, но всегда чуть другую. Ему были нужны «состояния», как он говорил. Но это не то же самое, что «настроения». Просто два-три варианта одного и того же замысла, с какими-то отличиями. У него скульптура никогда не была уникальной, она всегда окружалась несколькими «состояниями». Это не значит, что он всегда сохранял эти «состояния». Нет, многие из них Майоль уничтожал. Но ему нужно было множить свою мысль. Никто так не делал. Никто.

(АЖ) Этот первый вариант делался наскоро?

(ДВ) Когда как. Здесь не было правил. Иногда все получалось с ходу, просто моментально. Иногда требовались недели и даже годы.

Вид мастерской Майоля в 1920-х гг.

(АЖ) А потом?

(ДВ) Он продолжал замешивать гипс. Остались фотографии Каркеля: Майоль накладывает гипс и постепенно показывает свою скульптуру. Пока ему не удается та форма, которая была в его воображении. Как у гончара!

(АЖ) А последняя стадия – это полировка?

(ДВ) Нет, это не обязательно полировка. Я вам говорила, Майоль заявлял, что он – скульптор неосязаемого. Он хотел чего-то, что было внутри. Не прибегал ни к каким украшательствам, отказывался от общепринятых представлений о скульптуре. Стремился показать то, что было внутри. Однако форму найти все же было необходимо, и Аристид хотел, чтобы эта форма была совершенной. А поскольку он отверг господствующее течение и его скульптуры молчаливы, разумеется, они должны были быть гладкими. Почему? Потому что только движение неровно. Когда скульптура спокойна, объемы уже другие. При этом Майоль не был фанатиком полировки, здесь не стоит преувеличивать. Просто ему это было нужно, поскольку его объемы были такими.

(АЖ) А когда гипсовая скульптура была готова?

(ДВ) Она никогда не бывала готова! Нет. Наступал момент, когда он видел, что скульптура получается. Но там же не один черновой вариант, их несколько. Тогда он ломает одну или пару черновых скульптур и сосредотачивается на одной или двух других. И начинает искать. Только ищет годами. Со мной, с «Гармонией», это заняло четыре года. Он умер, так и не закончив ее. У Майоля была скульптура под названием «Венера». Так он работал над ней десять лет. Сделал несколько разных скульптур, но окончательный вариант был завершен через десять лет.

(АЖ) Работал по-разному в зависимости от предполагаемого материала: бронзы, камня, мрамора?

(ДВ) Майоль никогда не держал в голове мрамор. Он любил только бронзу. И камень он тоже не использовал, из его рук вышло лишь несколько каменных скульптур. Для этого обычно приглашался специалист. Ему передавался гипсовый вариант с реперными точками, и он переносил его на камень. Вообще-то Майоль начинал свою карьеру с плодовых деревьев. Его первые произведения – из дерева. Но материал его совершенно не интересовал, ему до материала не было дела. Целью Майоля были поиски и доведение до совершенства. Это был не только перфекционист, но и человек, который беспрестанно искал то, что нельзя было увидеть.

(АЖ) Он сам доводил работу до конца?

(ДВ) Аристид был и литейщиком, он этому научился. У него в Париже даже была своя литейная мастерская. Правда, непродолжительное время, поскольку человек искусства не может слишком долго забавляться этим. В молодости, в 1905 году, Майоль обратился к литейщику Бингену и Костеноблю. Это был один человек, хотя и с двумя фамилиями[29]. Именно он позднее отлил столь совершенный памятник Бланки. Я недавно ездила посмотреть на этот памятник – его бронза совсем не состарилась. И Майоль робко попросил научить его искусству литья. «Приходите, юноша, приходите!» – и Аристид ходил туда каждый день. Он изучил все техники литья, он делал песчаные формы, отливки, чеканку. Майоль там всему научился, и всю жизнь он старался достичь совершенства. Отливка должна была быть безукоризненной, чеканка – без малейшего изъяна. Чеканить все самостоятельно он был не в состоянии, часто нанимал чеканщика. Но когда мог, чеканил сам. Как-то мне пришлось позировать для чеканки «Трех нимф». До конца жизни он чеканил превосходно.

(АЖ) А живопись?

(ДВ) Майоль никогда ее не бросал. Но у него не всегда находилось время на картины. Он был совершенно одержим скульптурой, думал только о ней. Вся его жизнь вращалась вокруг поисков в области скульптуры. Какие-то вещи он бросал – бумагу, глазурованную терракоту, гобелены… Но не живопись. Я позировала ему до последних его дней.

(АЖ) Вы говорите, что над некоторыми скульптурами он работал годами. А сколько их было одновременно в работе?

(ДВ) Кто же их сосчитает! Здесь, в Баньюльсе, в подвале, сотни вариантов. Мы находили десятки отливочных форм на одну и ту же тему, и не имело смысла все хранить. Например, для «Гармонии», для которой я позировала, было два десятка «состояний», а осталось пять или шесть. Но мы находили и наброски каких-то неизвестных замыслов, все разные.

(АЖ) В окончательном каталоге сколько будет произведений?

(ДВ) Не могу вам сказать. Много. Но все же число произведений ограничено. Он работал один. Не как Роден, который использовал целое поколение скульпторов. Нет. Майоль работал один и годами вынашивал замысел. Расскажу вам одну историю. У него была сестра, Мари. Я, когда жила в Баньюльсе, наносила ей визиты каждое воскресенье. Это была очень мягкая, очень утонченная дама. В молодости она везде ездила с Майолем. Знаете, это было в XIX веке, и тогда сестры не позировали. Но в один прекрасный день она скинула обувь и зашла в море – босиком, выпятив грудь, задрав юбки и хохоча. Это движение его совершенно потрясло. Мимолетное, ничего не значившее движение. Мари очень быстро вышла из воды, и об этом никогда больше не заходил разговор. Но Майоль всю жизнь искал это движение, чтобы передать его в скульптуре. Всю жизнь! И всем натурщицам, которые позировали ему, он говорил: «Ах, какой вы бы могли быть девушкой, бродящей по воде!».

Гастон Картель: Майоль за работой над гипсовой заготовкой для «Гармонии», 1943 г.

Наконец, в 1910 году, во время парижского наводнения, одна натурщица воспроизвела это движение. И Майоль закончил торс за один день! Великолепный торс – без головы, без рук и ног. Он ему удался, потому что Аристид видел его, прочувствовал его. Однако ему нужно было завершить эту вещь. В 1921 году он вернулся к торсу, сделал еще два, в конечном счете сделал множество вариантов, но сохранил и представил публике лишь два «состояния» – это была «Иль-де-Франс». Так что он всю свою жизнь думал об этом. Майоль говорил: «Она вышла из моих рук, но не из моей головы!» И он продолжал рисовать девушку, бродящую по воде. Я позировала для него – теперь это открытки, продающиеся в музее. Я позировала в образе девушки, бродящей по воде, да, в самой настоящей воде – это я-то! – в 1944 году, году его гибели.

Брассай: Мастерская Майоля в 1934 г. На первом плане – один из вариантов «Иль-де-Франс», в глубине – находящаяся в работе «Венера с колье».

Есть два или три таких движения. Другое движение, заворожившее Майоля, пришло от его жены. Долгое время она была его единственной моделью – женщина головокружительной красоты и замечательная жена. Она была мужественной. Они тогда очень бедствовали, и она мерзла, позируя. Она была восхитительной. И так, запросто, она смогла подарить ему одно движение – «Средиземноморье». Мадам Майоль – это «Средиземноморье»: сидящая женщина, погруженная в свои мысли. Она сумела передать ему эту идею сидящей женщины. Майоль изваял несколько сидящих женщин, но большой его шедевр – это «Средиземноморье».

Еще одно важное для него движение: Аристид наблюдал за женщинами, работающими на винограднике. Они совершают очень специфические движения, наклоняются особым образом. Это тоже его потрясало, и он все время старался передать образ наклоняющихся женщин. Майоль создал множество похожих, очень интересных произведений. Я часто спрашивала его, что та или иная скульптура для него значит. «Для меня – это дом. Вы входите в дом, я так это вижу. И кстати, видите, сваи дома – это ноги». Он часто к этому возвращался. В другой раз он сказал мне то же самое в другой форме: «Я стараюсь собрать члены, ибо мы входим в скульптуру, как в дом».

(АЖ) Вы говорили, что он работал, как Сезанн. Если я правильно понимаю, скульптура была для Майоля конденсированной формой, синтезом каких-то воспоминаний и ощущений…

(ДВ) Все так. Он питался памятью, воспоминаниями. Мало кто об этом знает. А я все же работала с ним десять лет, и у меня ощущение, что я знаю его хорошо. Мы всегда видим завершенную статую, то, что он хотел показать. Он не показывал остального, того, что было в его пристройке. Здесь, в Баньюльсе, в подвалах дома, или в Париже, в пристройке, которую он оборудовал специально для своих «состояний». У него были и другие точки соприкосновения с Сезанном. Например, внимание к объемам и геометрии. «Я ищу архитектуру и объемы, – говорил он. – Скульптура – это архитектура, равновесие масс, соединенные со вкусом. Этого архитектурного аспекта достичь нелегко. Я стараюсь добиться его, как это делал Поликлет. Я всегда иду от геометрической фигуры – квадрата, ромба, треугольника, так как это фигуры, которые лучше всего удерживаются в пространстве».

С 1905 года, когда скульптура Майоля «Средиземноморье» выставлялась на Осеннем салоне, можно заметить, что художник деформирует составные части своих произведений. Это удивляет, шокирует и провоцирует конфликты с классической, реакционной скульптурой. А Майоль в области скульптуры – архитектор. Он это провозглашает, доказывает, и всю свою жизнь он пытается создать архитектурное воспроизведение храма, являющегося одновременно монументальной человеческой фигурой, в которую – в воображении – можно войти. Бесспорно, его скульптуры открывают путь к модернизму.

Другой современный Майолю скульптор, Шарль Деспио, о котором я вам уже говорила, тоже прибегал к деформации. Однако его называли «художником скульптуры» из-за удававшихся ему женских лиц. Между тем Деспио также искал в искусстве скульптуры архитектуру, деформируя, как и Майоль, составные части. В те времена на это очень косо смотрели классицисты, которые открыто выступали против модернизма и резко критиковали обоих художников.

(АЖ) Вы упоминали «неосязаемое», но как его описать? Ведь это все же парадоксально, человеческие формы очень «осязаемы», очень конкретны.

(ДВ) На первых порах, когда Майоль работал, нужно было помалкивать. Позднее, когда мы стали сотрудничать, мы много разговаривали. Матисс его однажды спросил: «Что это вы без конца говорите о своей новой натурщице?» И Майоль ему ответил: «Она – красавица и говорит, как Андре Жид». В общем, мы много говорили. Это слово, «неосязаемое», было ему очень свойственно: «Я хочу передать неосязаемое», «Я хочу передать то, что внутри». Это не так уж парадоксально. Это означает, что он искал сам объем. Жизнь объема в себе. Знаете, это первопричина идеи абстрактной скульптуры. Она возникла у него не как у технического специалиста – он таким не был. Майоль хотел выразить неосязаемое, то есть он хотел выразить объем ради самого объема. Однажды после долгих колебаний я позволила себе порасспрашивать его, потому что была уже достаточно подкована в современном искусстве и у меня возникало много вопросов. Я спрашивала его: «Как так случилось, что вы ваяете только человеческое тело? Раз вы находитесь в поисках чистого объема, почему непременно человеческое тело? Это бесполезно. Почему не отойти от человеческой фигуры в пользу красоты создания упрощенной формы?» Он подумал и посмотрел на меня: «То, о чем вы говорите, – это скульптура будущего. Я не против. Но я присоединяюсь к мнению Леонардо да Винчи: „Кто может изобразить человека, знает, как изобразить весь мир“».

(АЖ) Вам не кажется, что он мог бы заниматься писательством?

(ДВ) Майоль не писал. И очень жаль, потому что он часто произносил замечательные фразы. Жаль, что не существует сочинений Майоля. Лишь свидетели сохранили отдельные замечания, сказанные по тому или иному поводу. Он был теоретиком открытия абстрактного искусства, хотя сам об этом даже не догадывался. Потому что не занимался теоретизированием, он был в поисках. Майоль был первопроходцем, изобретателем. Он даже изобрел бумагу, на которой рисовал. Как-то Матисс рассказал мне: «В 1905 году я был в Кольюре. Прихожу к Майолю, захожу в его мастерскую. А он стоит там молча и жует. „Эй, Майоль, вы что там жуете?“ Майоль вынимает то, что было у него во рту, и приклеивает к стене со словами: „Вы увидите“. Это была тряпочка, которую он жевал несколько часов. „Вот бумага, которую я изготовлю“».

Он не хотел ни китайской, слишком легкой, бумаги, ни японской, которая была слишком плотной. Ему пришла мысль изготовить свою собственную из чистых льняных волокон. Матисс был совершенно ошарашен. А Майоль действительно изготовил свою бумагу. И его гениальный меценат, граф Кесслер, выделил ему средства на создание небольшого предприятия. Граф снял сарай в Монвале, совсем рядом с Марли-ле-Руа, и они превратили его в бумажную фабрику! Со временем Майолю это наскучило, и он передал управление фабрикой своему племяннику Гаспару, который перепродал патент Монгольфье. А бумага «Монваль» существует до сих пор!

(АЖ) Вы упомянули, что вокруг Майоля было мало людей. Он любил уединение? Что было в его мастерской?

(ДВ) Это был человек одновременно очень одинокий и постоянно окруженный людьми. Настоящий художник способен работать где угодно. Мастерская еще не делает кого-то художником. Здесь, в Баньюльсе, Майоль работал в подвале. Я работала там вместе с ним. Еще он работал на своей ферме – и в помещении, и под открытым небом. Отель «Мирамар», здесь в Баньюльсе, сдал нам в аренду большой склад: мы там занимались монументальной скульптурой. И ему было все равно где работать. Ему просто было нужно быть защищенным, чтобы он мог творить.

(АЖ) А как насчет мысли нанять подмастерьев?

(ДВ) О, это было совершенно исключено! Это бы ему мешало. Конечно, он несколько раз обращался к специалистам. Но не к каким попало! Долгое время ему помогал брат ван Донгена. Он обращался также к сыну Матисса, Жану, отличному скульптору, застенчивому, но замечательному человеку. Был еще Робер Кутюрье, ставший большим скульптором – недавно мы отпраздновали его столетие[30], – Кутюрье в свое время был прекрасным специалистом. Майоль, как и Роден, работал со скульпторами как с подмастерьями, каждый раз только с одним. И совсем понемногу, изредка. Нет, он действительно был одиночка.

(АЖ) Он нанимал помощника, когда у него было много заказов?

(ДВ) Он нанимал кого-то, когда у него был заказ и нужно было исполнить его в камне или же произвести обрезку.

(АЖ) Обрезку?

(ДВ) Да, это когда скульптор хочет взять удачные части одного проекта, чтобы использовать их в черновом варианте новой статуи или пересобрать иначе. Это называется «делать отводки», как в садоводстве. С Кутюрье он обрезал «Гору», созданную со мной, чтобы изваять «Реку». Ее нужно было обрезать и дальше над ней работать. Тогда шла война. Кутюрье ушел в армию и вернулся только в 43-м. Скульптура оставалась в его мастерской. В тот же вечер, когда я вышла из тюрьмы, мы пошли работать над скульптурой к Кутюрье. Исправляли «Реку».

(АЖ) В конце жизни, перед самым уходом, Майоль работал над новыми произведениями?

(ДВ) Его «Гармония» осталась незавершенной, у нее нет рук. Неважно, он все же закончил большие монументальные скульптуры. И у него были другие замыслы.

(АЖ) Большие монументальные скульптуры?

(ДВ) В принципе это был заказ. Как и памятник, о котором мы уже говорили, памятник Огюсту Бланки в Пюже-Тенье – «Скованное действие». У Майоля была компания друзей, которые хотели подтолкнуть его в сторону монументального искусства. И правильно делали: Майоль был крупнейшим скульптором пленэра нашего времени. Они организовали комитет, чтобы создать памятник Полю Сезанну, – Франц Журден, в то время президент Осеннего салона, и его друзья: Боннар, Вюйар, Матисс, Морис Дени… Этот памятник был не столько заказом, сколько воплотившейся идеей. Майоль обожал Сезанна и все время о нем думал. Хотел отдать ему должное. Благодаря комитету он смог получить небольшую сумму. Сделал множество набросков. Когда скульптуру уже можно было представить, ему предложили подарить ее городу Эксу. Экс памятник не принял! Все было готово, статуя уже была в камне. Теперь муниципалитет Экса постоянно у меня ее просит, но они ее никогда не получат! В конце концов памятник был приобретен муниципалитетом Парижа. Приехал Кесслер – это было в 1925 году, – и они пошли в сад Тюильри. Они долго смотрели, искали. Майоль сказал: «Проще изваять статую, чем ее установить». Особенно в Париже, во Франции, где масса всяких табу. Памятник был размещен очень неудачно, между двумя лестницами, ведущими к террасе Оранжереи. Мои сыновья, когда были маленькими, пошли гулять в Тюильри и не нашли памятника вовсе. Мы еще поговорим о нем, когда вернемся к Тюильри.

Монументальная скульптура Майоля очень интересовала. У него был дар, дар монументальности. Это очень любопытно. И потом Майоль был человеком, который много смотрел на Версаль. Он ездил туда, и ему нравилась монументальные скульптуры Версаля. Он заметил, что многие были из свинца, а свинец больше не использовался. То есть его использовали еще для крыш, например, в Нотр-Даме, в сооружениях такого масштаба. Но не в скульптуре. Свинец был в ходу до XVII века, а потом о нем практически забыли. Так вот, Майоль сказал себе, что будет делать свои монументальные статуи из свинца. Так он и сделал. Свинец – это очень красиво, ни на что не похоже.

(АЖ) Существует термин, который часто ассоциируют с Майолем, особенно на аукционах его произведений, – «неоклассицизм». Что такое неоклассицизм? Майоль принадлежал к этому направлению?

(ДВ) Критики иногда ассоциировали скульптуру Майоля с неоклассицизмом. Насколько это суждение верно? Для начала нужно напомнить, что неоклассицизм как направление родился в конце XVIII века и развился в веке XIX. Самым его знаменитым представителем был скульптор Канова. Неоклассицизм означает заимствование форм и пропорций Античности в последующие эпохи. Так что этот отсыл к античным шедеврам уже совершали в собственных произведениях художники Возрождения. Нельзя отрицать, что творчество Майоля отчасти отмечено наследием классической скульптуры. Но в отличие от художников неоклассической школы, которые заявляли, что черпали вдохновение в Античности, Майоль создавал свои произведения благодаря собственному воображению, они лишь случайно обнаруживают некоторые общие черты с самым началом классического периода, с эпохой Фидия и скульпторов Олимпии.

К этой случайности привели поиски красоты. Напомню, что Майоль открыл для себя греческое искусство в путешествии в Грецию, организованном его меценатом, графом Кесслером, который был ко всему прочему крупным эллинистом. Это произошло в 1907 году, когда Аристид Майоль уже создал множество своих скульптур. Майоль был едва знаком с греческим искусством, его интересовал лишь архаический период. Нужно было видеть, как он прикасался к такому изящному, такому стройному торсу юноши, который привез из Греции и полюбил!

Майоль вырос из художественного и литературного течения символизма, отдающего предпочтение внутреннему миру перед природой. Его первые скульптурные произведения повторяют сюжеты гобеленов, которые ткали для него в мастерской, оборудованной в его доме в Баньюльс-сюр-Мер. В этих первых скульптурах нет ничего ни греческого, ни классического. Майоль сам говорил об этом: у него было чувство, что он изобретал скульптуру, что он был первым скульптором. Очень скоро он изобретает изображение тела, основанное не на идеальных пропорциях, как того требовало классическое искусство, а на соотношении пропорций, которое ближе к законам архитектуры, чем скульптуры. Нужно, чтобы фигура удерживалась в пространстве. Отвечая на критику графа Кесслера, считавшего, что цоколь «Средиземноморья» слишком тяжелый, Майоль возражал, говоря, что его следовало рассматривать как колонны храма, на которые опирается здание, а если сделать цоколь соблюдая реальные пропорции, он будет казаться слишком хлипким.

Брассай: Майоль рассматривает «Гору» в мастерской своего подмастерья ван Донгена, 1936 г.

В начале ХХ века появляется связанная с неоклассицизмом искусствоведческая теория, выдвинутая Адольфом фон Гильдебрандом. Гильдебранд считал, что современная скульптура должна ориентироваться на монументальное искусство, единственным примером которого в истории форм было искусство Древнего Египта. Майоль воспринял из великого искусства фараонов отказ от движения и строгую фронтальность. Однако, в сущности, Майоль не подстраивал свои произведения ни под какие теории, даже если иногда он приближался к некоторым из них, экспериментируя над новыми формами по мере развития собственных идей. Значительное влияние на Майоля оказали лишь Гоген и Сезанн.

Нет, Майоль не принадлежит к неоклассицизму, неоклассицизм – противоположность его способа выражения в скульптуре. Майоль – изобретатель. Его творчество, как сказал Андре Жид, «ничего не означает». Это начало модернизма, как его поиск безмолвия в скульптуре и как упрощение формы. Как разрыв с господствующим течением.

Современность, принесенная Майолем в искусство скульптуры, была признана авангардистами Парижа и Берлина. Его последователями были Анри Лоран, Жан Арп, Генри Мур и Цадкин. Жан Арп говорил мне, что начал заниматься скульптурой, выйдя с выставки произведений Майоля. Генри Мур хотел устроить свою выставку в зарождающемся Музее Майоля. Он был готов представить свое искусство во дворе, на брусчатке Людовика XIV. Мы уже договорились, но он умер, так и не осуществив свою мечту. В молодости, приехав в Париж, он отправился в Марли, чтобы встретиться с Майолем, но не решился даже постучаться в жилище художника, которого боготворил. Что касается Анри Лорана, его духовный сын, Цадкин, держал фотографию Майоля на столе в своей мастерской. И говорил со мной о своем восхищении Майолем и о современности его творчества.

Драма Майоля, мы об это только что говорили, – это полное отсутствие интереса к написанию текстов. Он не любил писать, говорил: «Я предпочитаю рисовать». Но если бы он записывал все, что чувствовал день за днем и так ясно выражал словами, если бы он доверял бумаге свои мысли об архитектуре в скульптуре, свои взгляды на модернизм, никому никогда бы не пришло бы в голову причислить его к неоклассицизму.

(АЖ) Благодаря вам, уже довольно поздно, Майоль вернулся к живописи…

(ДВ) По правде говоря, он никогда не переставал ею заниматься. Начинал с рисунка и живописи. Живопись его не удовлетворяла – он переключился на керамику, а с нее – на гобелены. Потом занялся скульптурой. Ну, по-настоящему занялся. Но он продолжал писать картины. Существуют его полотна 1912, 1913, 1914 и даже 1925 годов. А в 1934-м он действительно вернулся к живописи со мной. Когда мы были одни на этой изумительной ферме в горах, мы могли работать под открытым небом на поляне рядом с домом. (На этой поляне я в итоге его и похоронила.) Я могла позировать на природе. Вокруг никого, лишь несколько человек работали на винограднике вдали. Майоль сделал там десятки рисунков и написал несколько полотен.

(6)

Во время войны

(АЖ) Вернемся немного назад. Когда и почему вы впервые приехали сюда, в Баньюльс?

(ДВ) Перед войной, в 1939 году, я приезжала сюда на несколько недель. Мы были свидетелями поражения испанской армии. Люди бежали целыми семьями, бежали крестьяне со своим скотом. Это была такая трагедия! И мы с Майолем видели отсюда, с этой террасы, как шла блестящая, превосходная, но разбитая республиканская армия. Майоль, глядя на этих солдат, сказал мне: «Но как могли разбить такую армию?» Она казалась ему превосходной. Я ответила: «Вы идете со мной? Пойдемте к ним». Они расположились лагерем на берегу моря. Майоль заговорил с ними по-каталонски и заплакал. Он сказал мне: «Пойдите с Лорой». Лора – женщиной, которая в 1910 году позировала для «Помоны», она там жила, напротив. «Пойдите купите еды, лекарств, всего, что найдете». Мы с Лорой опустошили деревню и весь день раздавали еду на берегу. В то время я еще плохо говорила по-каталонски, да и по-испански тоже. Но тогда на своем приблизительном кастильском я пыталась утешить этих людей, которые все потеряли и у которых едва ли был шанс снова увидеть свою страну. Это было потрясение! На мне была пелерина, плащ почтальона, который я купила на блошином рынке в Париже. Длинный такой плащ в пол. И после раздачи, в самом конце, несколько человек подошли ко мне и прикоснулись к подолу плаща, говоря: «Благословенна будь мать, которая родила тебя на свет!» На следующий день под конвоем французских жандармов их отправили в концентрационный лагерь в Аржелес.

В сентябре 1939 года, в начале войны, Майоль уехал из Парижа в Баньюльс. Он заявил перед несколькими свидетелями, что будет продавать свои произведения исключительно своим арт-дилерам и не возьмется ни за один заказ. И слово сдержал. Он приехал сюда, когда многие его знакомые отсюда уже уехали. Например, Джон Ревалд. Проезжая через Баньюльс, все заходили попрощаться с Майолем. Но потом он остался один. Работал иногда со мной. У него не было ни одного подмастерья, не было никого. Мне пришлось освоить и отливку, и полировку. Мы с ним отпиливали куски, которыми он не был удовлетворен. Он был очень мил, когда работал, всегда в хорошем настроении. Я, наверное, была удручающе плохой помощницей, но он никогда не высказывал никаких упреков. Все проходило весело.

Джон Ревалд: Майоль между Диной и Эстель Ревалд, на дороге неподалеку от Баньюльс-сюр-Мер, 1940 г.

(АЖ) Вы уехали из Парижа?

(ДВ) Мне нелегко было уехать из Парижа, поскольку я обожала парижскую жизнь. Майоль приехал в Баньюльс в сентябре, а я присоединилась к нему лишь в феврале 1940 года. Парижский университет перебрался в Монпелье. То есть я могла ездить туда и продолжать учиться. Я жила здесь с Майолем, работала с ним. Какое-то время он трудился прямо тут, где мы находимся, в «розовом доме», доме тети Люси. В день моего приезда Майоль начал «Гармонию». А позднее перебрался в горы, на свою ферму. Эта ферма, «Хутор», была в пяти километрах отсюда. Он жил там всю неделю. Я приходила утром и уходила в сумерках. И почти каждый день, туда и обратно, я должна была проделывать весь этот путь пешком. Так продолжалось практически всю войну. Иногда он возвращался, чтобы поработать здесь. Мы с ним потрясающе сотрудничали. Я вам говорила, он был очень образованным человеком, знал все.

(АЖ) На что он жил?

(ДВ) Майоль был знаменитостью и разбогател. Он отказывался от заказов. В молодости он очень нуждался, но к концу жизни стал весьма состоятельным человеком.

(АЖ) Вы в то время были активисткой?

(ДВ) У меня была своя жизнь и свои идеи, и мы их часто обсуждали. Но исключительно в конце дня, так как во время работы он не разговаривал. Майоль мне рассказывал про свою жизнь и просил рассказывать о себе. Я тогда была очень политизирована, и это казалось ему странным. Было непривычно, чтобы позировали студентки или девушки, ведущие интеллектуальную жизнь. Художники таких считали белыми воронами! Так что в качестве собеседницы я ему заменила всех друзей. Но это было очень приятно.

Когда я присоединилась к Майолю в Баньюльсе, решила, что больше не буду заниматься политикой, чтобы не мешать ему. Однако мое политическое прошлое снова меня настигло. В 1940 году в составе группы из пяти человек были арестованы двое моих товарищей. Они еще числились в армии. Их арестовала специальная бригада комиссара Сиринелли из Марселя. Все пятеро были членами IV Интернационала[31]. Их ждал трибунал и, возможно, смертный приговор. От рук французов! Нужно было что-то делать. Тогда товарищи-социалисты сказали мне: «Сходи к адвокату, некоему Дефферу. Увидишь, он либо поможет тебе, либо подскажет, что делать, чтобы спасти твоих друзей». Я пришла к Дефферу, тогда это был никому не известный адвокат.

(АЖ) Вам ведь тогда едва исполнился двадцать один год!

(ДВ) Да, двадцать один, я родилась в 1919-м. Но ведь я занималась политикой с четырнадцати лет! И я знала – через знакомых отца и моих собственных – массу очень активных и идейных людей. Русских, французов, людей разного происхождения, многих эмигрантов самых разнообразных политических течений, которые обобщенно можно было бы назвать европейскими левыми, но не сталинистами. Мне доверяли, потому что я была дочерью своего отца, и мне давали различные поручения.

Дина за городом, ок. 1940 г.

(АЖ) Это мы с вами уже перебрались в Марсель?

(ДВ) Да, хотя в тот момент моя жизнь была всецело связана с Майолем, время от времени я ускользала от него. Ездила в Марсель. Весь Париж был тогда в Марселе, я вам об этом тоже расскажу. Значит, я прихожу к Дефферу. Это был дворянин из Прованса, совершенно очаровательный человек! Он был молод, все мы тогда были молоды. Я изложила ему свое дело. Он говорит: «Вот что ты сделаешь!» Мы тогда среди своих все были на ты. Потом, когда он стал министром, это ушло[32]. «Я в таких делах бессилен, но я пошлю тебя к человеку, который сможет что-то предпринять. Это Гастон Моннервиль, он, как и я, адвокат». Я тут же отправилась к Моннервилю. А надо вам сказать, что в то время моя жизнь в Баньюльсе проходила под солнцем, и я была смуглой, как мулатка. Я прихожу к Моннервилю, который, как вы знаете, был выходцем с Антильских островов. Мы были с ним одного цвета кожи! Увидев меня, он спросил: «Вы откуда?» – «Из Парижа». – «Хорошо, а раньше-то?» – «С юга России, из Одессы». Он был ошеломлен. Наверное, подумал, что у него серьезные пробелы в географии. Впоследствии он меня видел уже белокожей. Мы часто виделись, когда он стал сенатором, министром и председателем Сената. Так вот, я рассказываю ему свою историю. «Деффер сказал мне, что только вы сможете их спасти». – «Я не гарантирую». Но он их спас, их не расстреляли. В 1942 году их отправили в тюрьму Пьюи-ан-Веле, где они присоединились к другим социалистам. ФТП[33] организовала там коллективный побег. Все пятеро были включены в партизанский отряд Водли, который был практически полностью коммунистическим. И там коммунисты убили почти всех наших товарищей-социалистов. Кроме одного, Демазьера, который заблудился в лесу, выбрался оттуда и до сих пор жив[34]. Он поблагодарил меня через пятьдесят лет! Когда он прочел в газетах подоплеку этих событий, не мог прийти в себя. Это дело раскрыла Эдмонда Шарль-Ру[35], она выпустила замечательный фотоальбом о своем муже[36].

Гастон Каркель: Майоль, рисующий на пленэре, ок. 1943

(АЖ) Почему ваши товарищи-социалисты были убиты? Потому что они были против Сталина?

(ДВ) Конечно. Был германо-советский пакт. Были взаимная ненависть и жестокие сведения счетов. Люди, которые за три-четыре года до этого были союзниками в рамках Народного фронта, стали худшими, самыми яростными врагами. Ужасно! Нужно прожить это, чтобы понять.

(АЖ) Итак, 1940 год.

(ДВ) В 1940-м многие стремились уехать, бежать из Франции, и поскорее. И летом 1940 года со мной связались две разные организации. Первой руководил американец, Фрэнк Бон. Он был представителем всесильных американских профсоюзов, и ему было поручено спасать профсоюзных деятелей и видных политиков, которым угрожали нацисты. И французов, и иностранцев. Но я к тому времени уже начала действовать самостоятельно. Я видела людей, искавших границу рядом с Баньюльсом. Я искала с ними – и иногда даже пересекала ее вместе с ними. Когда ты не знаешь, где граница, это рискованно. Но постепенно я в этом разобралась и перевела на ту сторону немало людей.

Ко мне обратились и представители еще одного человека, который оказался мне намного ближе, – Вариана Фрая. Это он создал Американский центр помощи в Марселе. Он приехал с минимумом вещей, но со списком из двухсот имен художников и интеллектуалов, которых нужно было спасти. Он был мне симпатичен, потому что хотел спасать людей искусства.

В этот момент Майоль и начал что-то замечать – мою ночную деятельность. Даже больше, чем ночную: мы переходили границу на рассвете. Я спала на ходу. «Что с вами? Вы заболели?» А я боялась ему сказать. Я не знала, как он отреагирует, думала, что он рассердится. Вовсе нет! Когда в конце концов я ему все рассказала, Аристид воспринял это очень хорошо. «Что, вы теперь проводник? Но как вам это удается? Это безумие, вы же не знаете гор!» – «Не знаю, но делаю что могу». – «Пойдемте, я вам покажу!» Он никак не мог прийти в себя. Мы отставили работу над «Гармонией» и пошли в горы. И Майоль показал мне самый короткий путь, рассказал, как нужно идти, и в тот же день предоставил мне одну из своих мастерских, ту, что в Пуиг-дель-Мас, в горах: «Там ваши беглецы смогут переночевать». И спросил меня: «Но как вы их находите?» – «Очень просто. Каждый вечер после работы я сажусь в последний поезд. А иногда сижу в кафе». – «А они как вас узнают?» – «На мне всегда красное платье». Он был ошеломлен. Это навело его на некоторые мысли. Он тут же написал мой портрет в красном платье. Сегодня его можно увидеть в Музее Майоля.

Гастон Каркель: Майоль, рисующий на пленэре, ок. 1943

(7)

Переход границы

(АЖ) Хотелось бы поподробнее поговорить об этих моментах вашей жизни. В июне 2000 года, когда в Перпиньяне проходила выставка Майоля, в газете Libération было опубликовано довольно недоброжелателе расследование. В нем говорилось, в частности, что Майоль общался с немцами.

(ДВ) Майоль был в Германии очень знаменит. Его первый меценат, граф Кесслер, был немцем, что поспособствовало этой известности. Уже в 1915 году Леон Доде резко и мерзко обрушился на Майоля из-за его германских связей. Это продолжалось во время и после Второй мировой войны. В период оккупации вся Германия носила военную форму. Так что в Баньюльс приезжали люди в мундирах и спрашивали: «Где живет Майоль?» И им указывали на ферму в горах. Он принимал всех немецких художников, которые его знали, писателей, некоторых ученых и людей искусства. Но никогда не принимал просто любопытствующих. Возможно, местным жителям это казалось странным. Пикассо делал то же самое на улице Гранз-Огюстен в Париже. Он принимал даже высокопоставленных офицеров, но ему это никогда не ставилось в упрек. Никому в голову не приходило относиться к Пикассо как к коллаборационисту. Единственной ошибкой Майоля было посещение выставки Арно Брекера в Оранжерее в 1942 году, где он сфотографировался вместе с Брекером. Я вам расскажу, как это произошло, когда мы будем говорить об Арно Брекере, сыгравшем большую роль в моей жизни еще до того, как мы познакомились.

(АЖ) С другой стороны, в том же расследовании Libération утверждалось, что вы хвастались тем, чего не было. Одного историка там заставили сказать: «Дина Верни использовала то, что Баньюльс был важной точкой перехода границы. И она вписала себя в этот пейзаж». Если я могу позволить себе выступить как простой свидетель, то скажу: я знаю – благодаря встречам со многими пережившими это время, с теми, кто работал, как вы, как Пьер Саголь, чтобы переводить беженцев через горы, а также благодаря интервью, взятому мною лично у Майкла Кауфмана, о котором мы еще поговорим, – что вы говорите правду. Но, может быть, стоит назвать людей, факты, даты, чтобы конкретикой эту правду подкрепить.

(ДВ) Конечно! Первым в Марсель прибыл Фрэнк Бон, как я только что вам сказала. Он был послан богатыми и могущественными американскими профсоюзами, Американской федерацией труда, чтобы спасать исключительно европейских политиков и синдикалистов. Но он остался там ненадолго. Как это изящно сформулировал Фрай: «Он продал мне свою клиентуру». Я стала проводником летом 1940 года. А Бон уехал из Марселя где-то осенью.

(АЖ) А как с вами связались?

(ДВ) Меня хорошо знали в Париже как эсеровскую активистку. Один из друзей моего отца, Федор Ильич Дан, руководивший тогда русскими социалистами в Париже, сделал на меня ставку. В 1917 году Дан был представителем меньшевиков в исполкоме Петроградского совета. Он был ярым оппозиционером по отношению к большевикам. Через три-четыре года Федора Ильича арестовали, отправили в ссылку, а затем он уехал из России.

Теперь возвращаемся в лето 1940-го: после поражения и мирного соглашения началась оккупация. В Париже среди меньшевиков возникла паника. Дан сказал: «Дина Верни жива. Она в Баньюльс-сюр-Мер. Это дочь Жака – надежный человек». Точно так же считали пятеро троцкистов из Марселя: они знали, что на меня можно было положиться. Дан отправил в Марсель список меньшевиков и других людей – пятьдесят девять имен, – кого нужно было срочно перевести через границу. Посланец Бона приехал в Перпиньян, чтобы поговорить со мной. Встречи в Перпиньяне были менее опасны, чем в Баньюльсе, маленьком городке, где все всё знают и всё видят. И вот в кафе я встречаюсь с парижанином, который говорит мне: «Меня послали американские профсоюзы. Вы можете переводить людей через границу?» – «Так я, знаете, уже этим занимаюсь. Столько людей каждый день ищут, где граница. Я показываю им дорогу. И поскольку я все время на «Хуторе», я перевожу их, можно сказать, по-любительски». – «Нет-нет, это нужно делать серьезно. Вы согласитесь? Это рискованно». Надо сказать, что, если говорить обо всей горной гряде Пиренеев, проще всего пересечь ее около Баньюльса – там, где горы упираются в Средиземное море. Граница там совсем близко. Добравшись до перевала – а он на небольшой высоте, – достаточно спуститься на Порт-Боу, и вы в Испании. Разумеется, нужно было избегать французских и испанских патрулей.

(АЖ) Я прошел этим путем. Он действительно довольно долгий, иногда с крутыми подъемами, но это в человеческих силах, это по силам даже уставшим или пожилым людям. Но ведь были же еще страх, тревога?

(ДВ) Война не война, в Баньюльсе все «переводили». Там процветала контрабанда: оливковым маслом, табаком, самыми разными продуктами. И это тоже было преимуществом. Местные никогда не были ни очень любезными, ни гостеприимными, ни улыбчивыми. Они не были участниками Сопротивления, но у них было очень важное качество. Они блюли закон молчания, для них это была абсолютно священная традиция. Они, как и разбойники с понятиями о чести, никогда не задавали вопросов. А горы – это вообще было святое. Как сказал Майкл Кауфман, приехав выступать в качестве свидетеля в Перпиньян, контрабандисты и пастухи уважают горы и свободу больше, чем границы. Для них горы не должны были быть территорией полицейских, таможенников или немцев. Поскольку я часто попадалась им в горах, они прозвали меня Безумной Козой, Cabra Boja по-каталонски, которая прыгает с камня на камень. И направляли ко мне «клиентов». Первые приезжали от Дана при посредничестве Фрэнка Бона – это были меньшевики. А позднее поступали люди, посланные мне помощниками Вариана Фрая.

(АЖ) А кто такой этот Вариан Фрай?

(ДВ) Фрай был очень мужественным человеком. Он приехал в Марсель в августе 1940 года. Фрай совершенно не был похож на человека, который занимается такими вещами, – он был похож на школьного учителя или на мелкого американского чиновника, который ни во что не лезет. Но это был совершенно потрясающий парень, который ничего не боялся. На него произвела большое впечатление ужасная сцена, свидетелем которой он стал несколькими годами раньше: двое нацистов достали ножи и пригвоздили к столику кафе руку одного еврея. Так вот, Вариан Фрай был хладнокровный антифашист, большой стратег. Он был прислан небольшой американской ассоциацией – Комитетом чрезвычайного спасения. Из своего кабинета в Марселе он занимался поисками проездных документов и разных способов въезда в другие страны. Раздавал американские документы, которые как пропуска признавались почти везде. Но были и другие бумаги, подлинные и поддельные. Главным образом паспорта. Были китайские паспорта – а кто читает по-китайски? И в таком паспорте было указано: «Действительно всюду, кроме въезда в Китай». Это был самый распространенный паспорт. В Марселе им приходилось изготавливать и поддельные документы: паспорта, удостоверения личности, пропуска, какие, разумеется, не имело права выдавать ни одно консульство. Соответственно, им приходилось сотрудничать со всякими сомнительными личностями. Это было рискованно, чрезвычайно опасно.

Фрай очень быстро разобрался в политической ситуации. Он понял, что бессмысленно ждать чего-то от вишистских властей, что тех, кому он помогал бежать, в противном случае ждали бы арест, пытки, депортация и смерть. Ибо он занимался не только людьми, которым удавалось добраться до Марселя и которые хотели бежать из Франции. Он без конца донимал руководство лагеря в Милле, около Экс-ан-Прованса, чтобы вызволять оттуда заключенных. В своей книге воспоминаний Фрай рассказывает, что он был потрясен самоубийством в лагере немецкого драматурга Вальтера Хазенклевера. Да, в Милль французская полиция свезла всех антифашистски настроенных интеллектуалов, в первую очередь немцев. Там были Макс Эрнст, и Ханс Бельмер, и Вольс, и многие другие.

Как ни странно, Фраю не нравились горы, хотя это был самый простой маршрут. Он предпочел бы отправлять людей морем и даже самолетом. Но самолетом было невозможно, учитывая военную ситуацию. А морем из Марселя – сложно. Одному судну и вовсе пришлось вернуться в порт. Но иногда Фраю это удавалось. Андре Бретон приплыл в Америку на борту грузового судна «Капитан Поль-Лемерль», хотя и после пяти месяцев ожидания. В конечном счете лучшим способом оставалось пересечение испанской границы. Либо поездом с подлинными или фальшивыми документами и настоящими американскими визами, либо огибая границу, охраняемую – более или менее хорошо – полицией Виши, а затем садясь в поезд на испанской территории, в Порт-Боу. Затем, снова поездом, беженцы добирались до Лиссабона и садились на лайнер до Соединенных Штатов.

(АЖ) Парадокс в том, что нужно было проезжать через две диктатуры, Испанию и Португалию!

(ДВ) Представьте себе, беженцев там хорошо принимали! Франко, который раньше был нашим врагом номер один, во время войны повел себя совершенно поразительно. Он не депортировал своих евреев. И граница была достаточно гостеприимна: меня отправили обратно лишь однажды.

В общем, Бон, а потом Фрай сумели вытащить из Франции более двух тысяч человек: Ханну Арендт, семью Томаса Манна, Марка Шагала, Франца Верфеля с женой Альмой, до этого бывшей замужем за Малером, Макса Эрнста, Вильфредо Лама, Андре Массона, Марселя Дюшана, Виктора Сержа, Ванду Ландовскую. И Жака Шифрина, создателя «Библиотеки Плеяды». И успешных писателей, таких как Лион Фейхтвангер или Вальтер Меринг. И Вальтера Беньямина, который добрался до Порт-Боу, но из страха, что его выдворят обратно во Францию, покончил с собой в гостиничном номере. Он был не один такой: крупный художественный критик Карл Эйнштейн повесился на испанской границе, когда понял, что не удастся ее пересечь.

И, разумеется, Бон, а затем Фрай помогли множеству других людей, известных или менее известных: преследуемым евреям, немецким антифашистам, людям искусства, которых сочли врагами вишистского режима или представителями «дегенеративного искусства» в Германии, профсоюзным деятелям, журналистам, политикам… Вариана Фрая совершенно не поддерживал американский посол, который красовался в Виши. А вице-консул в Марселе Хайрем Бинэм, который, наоборот, активно поддерживал Фрая, был поспешно переведен в Лиссабон. У Фрая отобрали паспорт и выдворили из Франции через испанскую границу в августе 1941 года, как «нежелательного иностранца». Фрай продержался от силы год. Вернувшись в Соединенные Штаты, он поначалу бился, чтобы поддержать свой Центр помощи, продолжавший работать без него, но услышан не был. А потом изменился сам масштаб войны, немецкие войска вошли в южную зону. Переход через границу стал важен в основном для вооруженного сопротивления. Впоследствии Фрай жил незаметно, мне кажется, он закончил свои дни преподавателем латыни. А ведь это был замечательный человек, несправедливо забытый, ему при жизни не воздали должного. Фрай умер в 1967 году, ему не было и шестидесяти. Его имя было вписано в список праведников народов мира Яд ва-Шем, но это произошло спустя годы после его смерти.

(АЖ) Вы потом виделись с людьми, которых вы переводили через границу?

(ДВ) Да, со многими из них. Трое первых из попытавшихся впоследствии узнать, кто я такая, как ни странно, были меньшевиками. Я перевела добрую сотню человек, посланных Боном, или Фраем, или другими активистами, – я не всегда представляла, от кого они пришли. Но, знаете, я же этим занималась лишь два с половиной месяца: август, сентябрь и начало октября 1940 года. А потом охрана границы усилилась, но главное, меня арестовали.

(АЖ) Как был организован переход границы с вашей помощью?

(ДВ) Людям говорили: «Поезжайте в Баньюльс последним поездом. Если вдруг ваш контакт пропустит прибытие этого поезда, идите в кафе напротив. Она приходит туда каждый вечер». А потом они должны были молча идти за мной, держась на расстоянии.

(АЖ) А узнавали вас по красному платью?

(ДВ) Да, по красному платью. Я прекрасно отдавала себе отчет, что это было опасно. И очень заметно. Но я верила, как вам сказать, в свою звезду! И была предельно внимательна. Мы шли в полной тишине. Мы не разговаривали, потому что в горах голос, даже шепот, может разноситься очень далеко, отражаться эхом. Так что я никогда – или почти никогда – не разговаривала с людьми, которых переводила, и не знала, кем они были.

(АЖ) Могу себе представить, что в таких обстоятельствах не обмениваются визитными карточками! И чем меньше знаешь, тем лучше себя чувствуешь!

(ДВ) Именно. Каждый раз я видела других людей. Я с ними не говорила, но иногда в хижине они разговаривали между собой, и это было захватывающе. Так что люди, о которых я потом узнала, это были те, кто постарался найти меня. Например, те трое меньшевиков, Кауфман, и через них Лилиан Шлосс. Родители Майкла Кауфмана были бедными польскими евреями, бежавшими из Польши в 1936 году и осевшими во Франции. Это были очень простые люди, не «личности». Их друзья, с которыми они сошлись в Париже, меньшевики, перебравшиеся в Америку, были в курсе деятельности Бона и Фрая. Они внесли их в списки. Но существовал также Еврейский комитет труда, Jewish Labor Committee, и было очень непросто определить, кто чем занимался и как имена попадали к Бону, или к Фраю, или напрямую в американское консульство. Журналист Адам Кауфман был в Иностранном легионе, куда он вступил в 1939 году, чтобы сражаться против нацистов. Служил в Баркаресе. Его жена (мать Майкла) Полина уехала из Парижа на следующий день после капитуляции с младенцем на руках и нашла убежище недалеко от Лиможа: арендовала чердак для хранения картофеля, чтобы там спать. И они получили телеграмму из американского консульства. Это было каким-то чудом! Адам взял увольнительную и приехал за женой и сыном в Лимож. Они поехали в Марсель и стояли в очередях в разных консульствах, чтобы помимо американских въездных документов получить необходимые визы – испанскую и португальскую – и добраться до Лиссабона.

Однако в Марселе решили, что для отца было бы слишком опасно пытаться пересечь границу на поезде: технически, несмотря на демобилизацию, он по-прежнему был французским солдатом польского происхождения. А в соглашении о перемирии существовал пункт, согласно которому статьи этого соглашения были неприменимы к солдатам – уроженцам территорий, оккупированных Германией, их следовало передавать немецкой армии. Разумеется, это относилось и к Польше. В глазах нацистов такие солдаты были предателями и первыми кандидатами на расстрел или отправку в лагерь.

Так что Паулина Кауфман и ее младенец, Майкл, должны были сесть на поезд из Марселя в Сербер и Порт-Боу, пересекая границу обычным путем, а отцу предстояло пройти через горы, чтобы присоединиться к семье на следующий день в Порт-Боу. И Адама Кауфмана проинструктировали, чтобы он сел на последний поезд в Баньюльс. Он ехал в компании парижского друга, еврейского художника из Риги Иезекииля Шлосса, укрывавшегося во Франции с 1938 года. Поскольку Шлосс был лицом без гражданства, он должен был переходить границу, как и Кауфман. Она пошли в привокзальное кафе и заметили меня. Я встала, и они двинулись за мной. Я отвела их в мастерскую в Пуиг-дель-Мас, где они провели часть ночи вместе с укрывшимися там другими людьми, партизанами. На рассвете я всех их перевела через горы на ту сторону. Разумеется, я с ними не разговаривала, я не была с ними знакома и тотчас же о них забыла. Для Кауфманов все закончилось хорошо после многих дней пути: нужно было пересечь Испанию и Португалию, а затем сесть на пароход в Америку. В Лиссабоне они сели на греческое судно «Неа Эллас» и прибыли в Нью-Йорк 13 октября 1940 года, через три недели после пересечения границы. На борту были сын и брат Томаса Манна, Франц Верфель и Альма Малер. Конечно, всего этого я тогда не знала, а узнала годы спустя, когда эти приключения начали описывать историки.

Прошли годы. Кауфман и Шлоссы обосновались в Соединенных Штатах. И Адам Кауфман постоянно рассказывал своему сыну Майклу историю девушки в красном платье, историю, которая стала для него почти легендой. Сыну это надоело: «Она, возможно, давно умерла!» – «Нет, она не умерла, я это чувствую. Ты должен ее разыскать!»

Адам умер в 1994 году в возрасте девяноста двух лет. А в 1996-м Майкл Кауфман, ставший писателем и журналистом New York Times, прочел в New York Review of Books статью о Майоле и его музе, в которой упоминалась мастерская около Баньюльса. Это его заинтриговало. На следующий год в одной статье в английском журнале тоже шла речь о девушке в красном платье. И Майкл приехал в Париж, чтобы посетить музей, открывшийся за два года до этого. Он мне написал. Мы встретились в Нью-Йорке в 1998 году, а позднее он приезжал в Баньюльс-сюр-Мер посмотреть на места, которым был обязан жизнью. И мы с ним там встречались. Это была его история, и ему удалось ее прояснить, замкнуть круг, как говорится.

Иезекииль Шлосс умер в 1987-м, так и не узнав конец этой истории. Его жене Лилиан спустя годы рассказал Майкл Кауфман. Лилиан была учительницей, преподавала французский. Они с Иезекиилем познакомились в Нью-Йорке в 1942 году. Он тогда был художником-рисовальщиком в газете France-Amérique. Шлосс также делал рисунки для разных еврейских журналов и для меньшевистского журнала «Новый путь», с которым он уже сотрудничал в Париже и где иногда публиковался Адам Кауфман. Шлоссы собрали значительную коллекцию китайского искусства, которую даже экспонировали в Музее Метрополитен. Лилиан счастливо прожила со своим мужем более сорока лет – в каждом своем письме ко мне она упоминает об этом.

Когда так, годы спустя, рассказываешь о переходе через горы, кажется, что это были приятные прогулки. Однако Адам Кауфман узнал: в тот же день, что и им со Шлоссом, границу предстояло перейти двум немецким социалистам, бывшему министру финансов Рудольфу Хильфердингу и бывшему депутату Рейхстага Рудольфу Брайтшайду. Оба были уже в возрасте и, видимо, побоялись забираться в горы: они остались в Марселе. Первый был арестован в Арле и оправлен в Париж. После пыток в полиции Виши, а затем в гестапо он покончил с собой или был казнен в тюрьме Санте в феврале 1941 года. Второй также был арестован французской полицией и передан гестапо. Его депортировали в Заксенхаузен, а затем в Бухенвальд, где он умер в 1944 году. И я уже упоминала о самоубийствах Вальтера Беньямина и Карла Эйнштейна прямо на границе.

(АЖ) Примерно тогда же в Баньюльсе поселяются Ханс и Лиза Фиттко и начинают переводить людей Фрая. Вы с ними встречались?

(ДВ) Нет. Это было одним из основных правил в Сопротивлении и у Фрая, который так или иначе тоже принадлежал к движению. Никто никого не знает, никто ни с кем не разговаривает. Чем меньше вы знаете, тем лучше вы работаете. И кстати, я никогда не видела супругов Фиттко в Баньюльсе, хотя бывала там часто.

(АЖ) Занимаясь расследованием на эту тему, я заметил одно странное совпадение. В своих мемуарах Лиза Фиттко рассказывает, что она переводила Вальтера Беньямина 25 сентября 1940 года. Это, как она говорит, был ее первый подъем в горы. Но я проверил даты: накануне, 24 сентября, вы перевели через границу Шлосса и Кауфмана. Это означает, с одной стороны, что вы начали немного раньше супругов Фиттко, а с другой – что одновременно поблизости могло существовать несколько тайных троп, по которым проводники шли практически каждую ночь, даже не подозревая о том, что были другие.

(ДВ) Что до меня, я бы очень хотела с ними познакомиться! Но я их не заметила, и тем лучше. Так или иначе, там долго было не продержаться. Я вам уже говорила: в моем случае это было два, два с половиной месяца. А людей из Марселя прибывало множество. Было много и других путей перехода через Пиренеи в Баньюльсе, в соседних городках и деревнях у испанской границы. Однажды у меня случилась накладка. Я переводила одного меньшевика с женой и матерью. Мать в конечном счете пришлось нести! Все прошло хорошо почти до Порт-Боу, но мы наткнулись на испанскую полицию и были вынуждены вернуться. Это было ужасно трудно: мать снова пришлось нести на руках. Она мне говорила: «Дайте мне умереть». А я ей отвечала: «Нет, мы вернемся в мастерскую в Пуиг-дель-Мар. Вы там отдохнете, наберетесь сил. И завтра мы продолжим». Мы вернулись в Баньюльс – и на следующий день смогли пересечь границу.

Одного я упустила, если можно так сказать, – это был Макс Ралис. Это был друг, человек, которого я хорошо знала по меньшевистским кругам Парижа. Макс хотел перейти границу, чтобы перебраться в Соединенные Штаты. Он приехал в Баньюльс, но не нашел меня – я в тот день была в Марселе. Макс вспомнил, что я была в отличных отношениях с мэром, Венсаном Азема, – социалистом, замечательным человеком. Вишисты тогда еще не вышвырнули его за дверь. Мне кажется, мы с ним были единственными участниками Сопротивления в тех краях. Партизаны поблизости были, в других деревнях, но в Баньюльсе – никого. Макс пошел к Азема, и тот сказал ему со своим каталонским акцентом: «Ну ничего, я вас переведу!» И он повел его в горы. Макс, который был старше меня на три с половиной года, шел по тому же маршруту. Его звали Исраэль, а Ралис было своего рода анаграммой. Его отец был издателем первой «Правды» непосредственно перед Октябрьской революцией. В Гражданскую войну его родители, меньшевики, бежали из Москвы в Берлин, а затем, когда там к власти пришли нацисты, в Париж. Макс пересек испанскую границу в 1940 году и поселился в Соединенных Штатах. Он вступил в американскую армию и стал специалистом по секретным операциям. После высадки в Нормандии оказался в Европе и занимался там перемещенными лицами и психологической войной. Изучал социологию, вел исследования общественного мнения в Европе, преподавал в Корнеллском университете и в итоге занялся программированием передач радио «Свобода», радиостанции, созданной ЦРУ в Мюнхене и вещавшей на страны Восточной Европы, в первую очередь на Россию. Макс Ралис, отчасти искатель приключений и ученый, был гениальным советологом. Даже «Правда» постоянно на него нападала. Он умер в 1999 году.

Я продолжала заниматься переправкой людей, но не всегда сама проводила их через горы. Я собирала их в мастерской в горах, и у меня были проводники, например Пьер Саголь.

(АЖ) Это чуть было не закончилось совсем плохо, так ведь?

(ДВ) Да, я вам говорила, меня арестовали.

(АЖ) Как это случилось?

(ДВ) Однажды утром я была в своей комнате, которую снимала на втором этаже в небольшом рыбацком доме здесь, в Баньюльсе, совсем рядом с «розовым домом», на улице Камиля Демулена. Вдруг приходят люди – двенадцать человек. «Вы кто такие, господа?» – «Французское государство. Вы арестованы!» – «За что?» – «За переход испанской границы». Они все обыскали. У меня в ящике комода под бельем лежали паспорта немцев, которых я перевела накануне ночью. Это была самая большая группа из всех, кто мне достался. Я разбила их надвое. По соображениям безопасности: я боялась, что они не смогут хранить молчание. Полицейские все перерыли, но в соответствии с принципом «Украденного письма» Эдгара По они даже не приподняли белье. Я обменяла эти немецкие паспорта у их владельцев на проездные документы, которые мне передали. Потом эти паспорта я отдавала посыльным из Марселя. Полицейские нашли книги и письма сюрреалистов, на которые они смотрели с таким удивлением, как если бы я занималась колдовством. И еще там был табак: на него можно было выменять продукты для людей, которых я переводила.

Полицейские отвезли меня в Перпиньян. Я была на сто процентов уверена, что меня осудят, что я попаду в тюрьму или что меня передадут немцам. Но они оставили меня на свободе, отправили под домашний арест. И я тут же подала иск в Сере, в супрефектуру. Майоль нанял очень сильного адвоката. Пьер Камо, один из его друзей, был настоящий светоч. Этот адвокат защищал меня, и благодаря его красноречию я выиграла процесс. Чтобы я не продолжила ходить в горы, Майоль тут же отправил меня к своим друзьям – Матиссу и Боннару. Я отправилась в другой регион юга Франции. Там я позировала для них обоих и подружилась с ними.

(АЖ) Не скучали по переходу границы?

(ДВ) Ужасно скучала! Мне всегда этого не хватало.

(АЖ) А почему вы не рассказывали все эти перипетии времен Сопротивления раньше?

(ДВ) После войны Майоль погиб. Моего отца отправили в Освенцим, откуда он не вернулся. Множество моих друзей погибло на фронте, умерло в концлагерях или было убито на баррикадах Освобождения. У меня не было желания трубить об этом на каждом перекрестке. Нельзя проводить свою жизнь в вечном трауре. У меня было лишь одно стремление: забыть войну, жить нормальной жизнью, наслаждаться миром. И потом, началась холодная война, Сталин все еще был у власти, все могло начаться сначала. Я не стала писать свои мемуары, как Лиза Фиттко или Мэри Джейн Голд. Я хотела идти вперед. Именно поэтому Демазьер раскрыл мою роль по свидетельствам Деффера и Моннервиля лишь пятьдесят лет спустя, когда прочел историю Гастона Деффера, рассказанную Эдмондой Шарль-Ру. И именно поэтому Майкл Кауфман сопоставил рассказ своего отца о женщине в красном платье, прочитав эту статью – тоже пятьдесят лет спустя. Мне вручили медали, я их приняла, но я о них не просила.

(8)

Марсель

(АЖ) И при этом вам все же удавалось учиться?

(ДВ) Я вам уже рассказывала, был один парень в Комитете Фрая, который недоумевал: «Как это она сама изучает химию?» Но химию можно отлично освоить без посторонней помощи!

(АЖ) А почему химию?

(ДВ) Потому что она меня интересовала! Теперь, когда я об этом думаю, мне кажется, это было своего рода психическое расстройство. Но это меня интересовало. И еще биология. Однако это совершенно не интересовало Майоля. Он огорчался, видя, что я постоянно утыкалась в свои книги. Однажды ему нужно было заполнить один документ, налоговую декларацию. Разумеется, он на это был неспособен. Я тоже, но подумала – и заполнила декларацию. И сэкономила ему таким образом кучу денег. И тогда пораженный Майоль посмотрел на эти бумаги и позвал жену: «Клотильда, иди посмотри! Это стоит того, чтобы послать малышку в Монпелье!»

(АЖ) Во время оккупации вы могли ездить по стране?

(ДВ) Да, как угодно. Мне трудно было усидеть на месте. Но ездила я в основном в Марсель. Вариан Фрай снял в окрестностях Марселя потрясающую виллу, Эр-Бель она называлась. Через нее прошла большая часть беженцев, особенно людей искусства, в том числе сюрреалистов. Кто-то жил там, по крайней мере какое-то время. Я приезжала почти каждую неделю или хотя бы раз в десять дней. Майоль это прекрасно понимал. Он мне говорил: «Да ладно, поработаю немного без натурщицы. Вы только возвращайтесь!» И я всегда возвращалась. Ко мне с симпатией отнесся Андре Бретон. Мы были знакомы с довоенных времен, но тогда стали друзьями и оставались ими до конца его дней.

А Марсель – это был целый мир! Каким же он был прекрасным в 1940 году! Там были все. Все, кто умел думать, у кого было собственное мнение. Все, кто сказал «нет» Петену. Впрочем, само их присутствие уже было формой протеста. Трудно представить себе зло, причиненное поражением 1940 года сознанию людей. Глубочайшая рана: Франция была оккупирована, унижена. Она цеплялась за Петена как за спасательный круг. Конечно, это было самообольщением. Однако все, за исключением небольшого меньшинства, верили в Петена. Странная вещь! И одновременно начались всякие ограничения. Всё забирали немцы. И вдруг в такой богатой, процветающей стране стало нечего есть. Я знала одного типа, он был жутким скрягой. Так вот, он говорил: «Какое прекрасное время, невозможно ничего купить!»

Но этот город был восхитительным! Когда я закрываю глаза, я вижу Марсель. Он изменился, сегодня он совсем другой. Немцы взорвали Старый порт, где мы постоянно толклись. А уже после немцев остальное взорвали сами марсельцы. Я ездила туда впоследствии. Куда делся «Сжигатель волков»[37]? Это было кафе в Старом порту, где собирались все, особенно сюрреалисты. Там был поэт Артур Адамов, еще один русский, но пишущий по-французски. Он был бедным, таким бедным, что кто-то утверждал, будто он съел свой шкаф. Не знаю, как бы ему удалось разгрызть дерево, но так говорили. Он целый день торчал в «Сжигателе волков». Марсель Дюшан играл там с ним в шахматы, но с Дюшаном мы как раз разминулись. Я помню Пегги Гуггенхайм. Она уехала из Парижа при приближении немцев и укрылась на побережье. Она оставалась здесь до 1941 года и время от времени приезжала в Марсель. Она приходила в кафе и садилась на банкетку. Перед ней были бедные художники-сюрреалисты. Не все были знаменитыми, вовсе нет. И Пегги громко заявляла: «Я покупаю по картине в день!» Так оно и было. И напротив нее двое художников, совершенно ошарашенных, переглядываются и говорят вполголоса: «Но не у нас же!» Они сидели там и ждали, чтобы кто-то купил им кофе со сливками, – в то время пили кофе со сливками. Там были все!

(АЖ) Особенно все, кто хотел уехать, так ведь?

(ДВ) А все, все хотели уехать!

(АЖ) У вас самой не было желания бежать?

(ДВ) Абсолютно нет. Я хотела сражаться. Хотела остаться, чтобы жить и хитроумием побеждать обстоятельства. Я была очень политизированной. И я была не одна. Помню одного совершенно незнакомого парня, о котором, возможно, никто больше и не вспомнит. Его звали Муссо. Он был французом из Египта. Он все время проводил на Каннебьер[38], в «Сжигателе волков», в Старом порту и всюду твердил: союзники выиграют войну! Поверьте, тогда так считали совсем немногие французы. Все были скептиками, кроме молодежи моего поколения и, быть может, некоторых политиков. Я-то была в курсе всего, держала руку на пульсе. И я была согласна с Муссо, я думала точно так же.

(АЖ) Вы хорошо знали кооператив «Крокфрюи»[39].

(ДВ) О да, это была гениальная придумка. На улице Тринадцати лестниц. Уже одно название было целой программой. Это был марсельский кооператив, производящий подобие мармелада и служивший убежищем для множества беженцев из Парижа и много откуда еще. Идея пришла Сильвену Иткину, с которым я познакомилась в группе «Октябрь» и который тоже снимался в фильме Ренуара «Жизнь принадлежит нам». Как и во многих других фильмах Ренуара, Гремийона, Карне… Он был потрясающим актером и аниматором. За три года до этого, к Всемирной выставке 1937-го, поставил «Юбю закованного»[40] с декорациями Макса Эрнста и Жана Эффеля. Бежав в Марсель – он ведь был евреем, – Иткин продолжал заниматься театром и придумал этот невероятный кооператив около заставы Экса. Там из фиников и тертого миндаля изготовляли лакомство, получившее гордое название «золотистый фрукт». Вкус у этого эрзаца мармелада был отвратительный. Но в то время так считали не все: люди не привередничали, не очень обращая внимание на вкус и цвет. А фантики, в которые заворачивали эти сладости, были нарисованы Жаном Эффелем. Я-то этот мармелад не любила, но продавался он хорошо, так как был питательным. В «Крокфрюи» люди немного зарабатывали. Вас ни о чем не спрашивали: хотите работать – пожалуйста! Это, собственно, было не политическое убежище, а место выживания. И за счет этого мармелада жило много людей. Через «Крокфрюи» прошли художник Жак Эрольд, поэт Жильбер Лели, сестры Беллон, Янник и Лоле. А также певец Франсис Лемарк, братья Мулуджи и масса других людей – знаменитых и неизвестных. Вокруг этого кооператива было множество разных мероприятий! Например, Лео Соваж, который потом станет корреспондентом Figaro в Соединенных Штатах, создал театральную труппу, «Компаньоны Базош[41]». Там и играли, и пели. Кстати, кроме певцов, таких как Лемарк или Мулуджи, там было немало актеров: Сильви Батай, Пьер Брассёр, Жан Меркюр… Но я не могу назвать всех, кого-то точно забуду. Меня до сих пор поражает не только то, что среди нас было много евреев. Это было в порядке вещей, учитывая обстановку во Франции в то время. Но особенно то, что в этой молодежной компании в большинстве своем были бывшие ажисты[42].

(АЖ) Ажисты?

(ДВ) Да, члены организации Молодежных гостиниц. Это движение было настоящей молодежной революцией в годы Народного фронта. Походы, турбазы, автостоп, жизнь на воздухе, летние лагеря, дружеские отношения, завязывавшиеся то там, то здесь с молодежью, приехавшей отовсюду, – с ней вы встречались везде. Создавались невероятные связи, сохранявшиеся десятилетиями. Это было братство, настоящий коммунизм, какого не смогли построить большевики! В 1942 году, когда немцы оккупировали Марсель, всех раскидало кого куда. Иткин закрыл свой кооператив и отправился в ряды Сопротивления в Лион. Он занял там высокий пост, но его выдала девушка из его сети. Сильвена пытала, а потом казнила в лионском гестапо банда Клауса Барби, он совсем немного не дожил до Освобождения.

(АЖ) Получается, именно в Марселе вы познакомились с целой компанией людей искусства?

(ДВ) Самым захватывающим было проводить дни напролет с сюрреалистами. Особенно с Бретоном. Он был не только большим поэтом, но и очаровательным человеком. Бретон был мечтателем.

(АЖ) А как проходило время в Эр-Бель?

(ДВ) В Эр-Бель мы играли в разные игры. В «Изысканные трупы»[43] или в «Правду». Игра в «Правду» – это очень жесткая игра: вам задают скользкие, очень нескромные вопросы, и на них нужно отвечать без вранья. Это было по вкусу далеко не всем обитателям Эр-Бель.

Я общалась с Виктором Браунером, Эрольдом и Максом Эрнстом. Но больше всех меня интересовал Бретон. Он ко всему относился не так, как другие. Например, терпеть не мог музыку. Для него это был просто шум, какая-то бессмыслица.

(АЖ) Вы встречались с ним после войны?

(ДВ) Да, мы постоянно виделись. Когда он возвращался из Америки, я ездила встречать его в Гавр. Мы виделись до самой его смерти. Однажды я спросила его: «Андре, как так получилось, что мы никогда не ссорились? У вас же репутация человека, который со всеми ссорится». Он улыбнулся и сказал: «Дорогая моя Дина! Это потому, что мы видимся не так часто». А еще у него была та же болезнь, что и у меня: он был помешан на коллекционировании.

В Эр-Бель я снова увиделась еще с одним другом, Виктором Сержем. Я провожала их: он с женой Лореттой Сежурне и сыном Влади отплывал в Мексику. На том же судне, что Андре Бретон и Клод Леви-Стросс, – «Капитан Поль Лемерль». Мне было ужасно жаль, что они уезжали. А с Виктором мы больше так и не увиделись – он умер в Мексике.

Что касается Макса Эрнста. Я была такой барышней-сюрреалисткой, и Майоля это очень раздражало. Он говорил: «Да кто такие эти сюрреалисты? Есть слово „реальность“». Но на самом деле он терпеть не мог реальность. Я возражала: «Это апология грез». – «Каких еще грез? Тогда смотрите на картины моего друга Одилона Редона». Майоль вообще противился всему, что мне нравилось. Он мне говорил: «Но у них же нет ни одного художника!» – «Как? А Макс Эрнст?» Немного подумав, он изрек: «Это хороший неправильный художник». У Макса Эрнста была орлиная голова и удивительный взгляд. И еще в Эр-Бель он лазил по деревьям.

(АЖ) Вы описываете Эр-Бель как веселый летний лагерь. Что, для тревоги там вообще не было места?

(ДВ) Тревога была повсюду. И в Эр-Бель тоже. Но это была скорее тихая гавань. Там можно было жить, есть, завязывать знакомства. Там забывалось то, что творилась за стенами виллы. При этом каждый беспокоился о своем будущем, о своих документах, визах.

(АЖ) В Париже вы в тот период не бывали?

(ДВ) Нет. Я начала ездить в Париж только после 1942 года. Я пересекала демаркационную линию, чтобы пообедать с Пикассо в «Каталонцах». Известность Пабло служила ему абсолютной защитой, для него не было никаких неприятностей.

(АЖ) А еще были какие-то люди, прошедшие через Баньюльс?

(ДВ) Туда приезжала выдающаяся клавесинистка Ванда Ландовская. Мировая знаменитость. Она тоже ждала документов и американскую визу, чтобы бежать из Франции. Она приехала в Баньюльс, потому что была знакома с Майолем. Майоль всегда ходил на ее концерты в Сен-Лё, и она рассчитывала, что здесь он будет ее холить и лелеять. Ванду ждало разочарование. Майоль занимался только своей статуей и редко встречался с Ландовской. Так что занималась ею я – с удовольствием, даже с упоением. Вот она приехала, и ей нужно было найти рояль. В Баньюльсе, в разгар войны найти ей рояль! Мы нашли какое-то расстроенное пианино. И как раз в этот момент в деревню приехал мой отец. Он, как вы знаете, был музыкантом, но не таким, как она. Ему нравилась легкая музыка, оперы-буфф, оперетты. А Ванда не переносила музыкантов, которые не играли Баха. Отец ей не понравился, и она с ним держалась очень неприятно. У нее был Бах, а у него Оффенбах. Тем не менее мы вместе отмечали все большие праздники. В конце концов Ландовская получила визу и уехала со своей свитой и учениками. Эта замечательная женщина заметила, что я люблю Баха, – и однажды сыграла для меня одной «Вариации Гольдберга», одно из прекраснейших произведений Баха. Она уехала, оставив пустоту в моей жизни. Уехал и отец. Он отправился в Ниццу – ему казалось, что там он будет в безопасности. Но там-то его и арестовали, отправили в концлагерь. Я его больше не видела. Годы спустя я узнала, что он погиб в Освенциме. И я осталась в полном одиночестве, если не считать редких поездок в Марсель.

(АЖ) А как проходила повседневная жизнь в Баньюльсе?

(ДВ) По воскресеньям я не работала. Однако мои дела уже были расписаны. Я должна была повидаться с сестрой Майоля, и я делала это с удовольствием. Майоль не любил своих родственников. Кроме одной сестры, Мари, той, которая в один прекрасный день на берегу подарила ему этот ошеломляющий образ, преследовавший Майоля всю его жизнь, – образ женщины, бродящей по воде. Майоль обожал сестру, и она относилась к нему так же. Для нее он был маленьким мальчиком из XIX века, который все зарисовывал. Мари Майоль была обольстительной, она потрясающе владела словом. Пока она была жива – скончалась она в 1942-м, – я навещала ее по воскресеньям, приходила утром. И так было до ее последнего вздоха. Я приносила ей охапку горных растений. Это была очень старая очаровательная дама, невероятно человечная. Прелестная Мари! С ней я возвращалась в XIX век: к людям, о которых она мне рассказывала, к молодости ее брата, к нравам, костюмам…

Аристид Майоль с Вандой Ландовской в Баньюльс-сюр-Мер, 1940 г.

Повидавшись с сестрой, я шла обедать с Клотильдой Майоль, женой мастера, которая должна была научить меня приготовлению пищи и открыть мне кулинарное искусство – я была полной невеждой. Они не понимали, что я не умела готовить: «Но как так можно?» Майоль сказал жене: «Нужно сделать из нее гедонистку. Как все Майоли». Так вот, я шла к мадам Майоль. В роли шеф-повара она была гениальна. Потрясающе двигалась. У нее были восхитительные руки и такие грациозные движения! Она стряпала поэтически и передала это чувство мне. Мы с ней прошли не только всю каталонскую, но и ту, высокую кухню. Я помню в первую очередь вкусы, незабываемый вкус блюд. В своей жизни мадам Майоль не реализовала никаких особых качеств. Она была замечательной натурщицей, и все. Ее настоящим талантом был талант повара.

Мадам Майоль была прекрасной спутницей. Она была очень красивой, мужественной, позировала ему. Но красота ушла, она увяла. Теперь это была старая женщина, к тому же больная – Клотильда мучилась ревматизмом. Она уже не была уникальной, и Майолю нужно было находить других натурщиц, другие идеи, чтобы продолжать двигаться вперед. Она это понимала. Но ее мучило и глубоко унижало, что она уже не могла быть первой, быть Идеей. Ибо не следует забывать, что она была вдохновительницей «Средиземноморья», «Скованного действия», «Ночи»… Она была великой вдохновительницей. А потом вдруг перестала быть ею.

Я была слишком молода. У меня не было видов на ее мужа. Так что меня она приняла, хотя других женщин и ревновала. Иногда имея на это основание, иногда нет. С годами характер мадам Майоль портился. Муж стал великим человеком: он был в первых рядах, добился мировой славы. А она осталась той, кем была в начале, дочерью булочника. Она жила в его тени. У мадам Майоль была сестра, Анжелика, совсем не похожая на ангела. Она потеряла мужа – «под собственной тяжестью», как утверждали злые языки, – и приехала жить с Клотильдой Майоль. Они постоянно цапались, но, когда приходил Майоль, они становились заодно, чтобы взяться за него. Так что он укрылся в горах, на своей ферме. Ему было нужно, чтобы его накормили завтраком в семь утра, не позже, и чтобы к нему не приставали. Клотильда Майоль стала больной и желчной, жила в вечном сожалении о былом. И это испортило ее характер, в конце жизни она стала по-настоящему нестерпимой.

Однако это не мешало ей оставаться гениальной на своей кухне. Она была отличным шеф-поваром! Великим шеф-поваром! И я попалась как кур в ощип. Я в этом была полный ноль. Но благоговейно слушала, смотрела и училась. А потом мы обедали. Она накрывала на стол и каждый раз все описывала. Это она умела, получалось очень здорово. И было невероятно вкусно. Я спрашивала, откуда брались все продукты. Мне кажется, Майоль получал массу посылок от своих почитателей со всей Франции. Это был период тотального дефицита, и продукты были королевским подарком. Но эти посылки никогда не доходили до фермы Майоля, они застревали здесь, в Баньюльсе, в «розовом доме». Так она наказывала мужа.

А Майоль жил в горах анахоретом. Это позволяло ему больше не спускаться из своего «Хутора» – работать, слушать кваканье лягушек или рисовать в саду фермы. Так что в горах мы питались травами и корешками.

Ах, эти обеды у мадам Майоль! В разгар пира она казалась возбужденной. А к концу проклинала свою судьбу и пускала слезу. Ее приходилось утешать. Однажды на особенно памятный обед – вкуснейший, восхитительный, удивительный – она приготовила дроздов или что-то в этом роде, блюдо, которого я в жизни не пробовала, я просто наслаждалась. Клотильда любила долгие застолья. Она выпила белого вина, что было ей противопоказано, и стала печальной. Точила слезу еще сильнее, чем обычно. Посмотрела на меня и сказала: «Детка, у меня было лишь двадцать счастливых лет». Меня это возмутило, я взорвалась: «Но послушайте, мадам Майоль, двадцать лет счастья – это замечательно! Я знаю людей, у которых не было пяти счастливых минут. Я знаю людей, умерших, так и не познав любви. Я знаю людей, у которых в голове только одно: спасти жизнь и свободу. Моих приятелей расстреляли на горе Валериан, и у них не было двадцати лет счастья. Двадцать лет – это очень много!» Клотильда посмотрела на меня как на инопланетянку и произнесла со своим непередаваемым каталонским акцентом: «Вы так считаете?» И снова заплакала.

Я очень к ней привязалась. Несмотря на ее сварливый характер, я ее нежно любила. И она заразила меня готовкой. Бедняжка мадам Майоль! Она так и не поняла, чего стоят почести и слава, она не шла в ногу с Майолем, и в этом была драма ее жизни. Так или иначе, она готовила потрясающие блюда со своей сестрой, которая тоже была прирожденной кулинаркой. М-м, их фаршированные кальмары! Она открыла для меня целый мир!

(АЖ) А откуда были все эти знания?

(ДВ) Майоли, знаете ли, были гурманами. У Клотильды, в частности, были старинные семейные рецепты. Некоторые еще со времен Регентства, представляете! Мы же в горах питались по-другому. Майоль хорошо знал горы. Собирал травы и коренья и умел их приготовить. Они становились съедобными. Он отлично в этом разбирался. Приносил, например, какое-то мохнатое растение, неприятное с виду. «А это что за ужас?» – «Увидите, из него получается роскошный салат». И действительно, салат был изумительным! По-каталонски растение называлось tapo cusso, «поджопник». В общем, он готовил еду из самых отталкивающих ингредиентов. Но когда я приносила какую-нибудь белую фасоль или что-то еще, он готовил такое блюдо – пальчики оближешь! И не отходил от плиты, стоял там до конца, не отвлекаясь ни на секунду. Аристид тоже был настоящим шеф-поваром. Он умел фаршировать одних животных другими, как в старинных книгах.

(АЖ) И у него это тоже было семейное знание?

(ДВ) Да, семейное. Все они знали толк в еде. Знаете, существует же множество разных кухонь. Есть буржуазная кухня. Кухня художников. Кухня забытых вкусов. И Майоль в этом был настоящим мэтром. Художники часто отлично готовят, потому что в молодости они умирали с голода и всегда мечтали о роскошной пище. Каждый день после работы Майоль рассказывал мне что-то из своей жизни. Например, про один вечер художников. Каталонские художники в Париже жили впроголодь, и однажды они решили скинуться, чтобы приготовить рагу. Принесли все нужные ингредиенты. И потом томили рагу целую ночь на большой плите. Рагу готовится очень долго. И они всю ночь сидели вокруг плиты. Каждый рассказывал о своих кулинарных подвигах, возможно, воображаемых. А когда они не говорили о предстоящем пире, то говорили о Гогене, который был их божеством. Все они были последователями Гогена. И рагу назвали рагу Гогена. Я спросила: «Ну хоть вкусно получилось?» Майоль пожал плечами: «Мы смели все за секунды!»

(АЖ) Продолжим рассказ о ваших занятиях…

(ДВ) Значит, по воскресеньям я ходила к сестре, а потом обедала с мадам Майоль. Но когда мастер спускался с гор, он шел навестить сестру – один, без меня, – а потом обедал с мадам Майоль, тоже без меня. А меня посылал к Раулю Дюфи в Перпиньян, на площадь Арго, где у Дюфи была роскошная мастерская. Как же мы с ним хохотали! Однажды Дюфи мне сказал: «Я самый молодой из ваших старых друзей». Так оно и было. Он имел в виду Майоля, Боннара и Матисса. Дюфи был не намного моложе, но все-таки помоложе, и сильно моложе по характеру. Рауль подталкивал меня к тому, чтобы я встречалась с другими людьми. Потому что я была очень одинока, и он это сразу понял. Сказал мне: «Знаете, после обеда я отдыхаю. Не сидите здесь. Вам нужно выбираться. Я скажу, куда пойти и с кем повидаться».

Дюфи был бонвиваном. Но при этом – великим художником. Он очень беспокоился о судьбе своих картин. Другие об этом не говорили. У него в Лувре висела одна картина – Пьеро или что-то в этом роде – с палитрой, а на палитре две белые краски. Почему две белые краски? Он искал и нашел. Вторая – это был закрепитель красок на основе свинца. Он нашел химика, и тот сделал для него этот закрепитель. И все краски Дюфи отлично сохранились – с такими вещами он не шутил.

(АЖ) Значит, после вашего ареста Майоль отправил вас к Матиссу и Боннару?

(ДВ) Он хотел, чтобы я держалась подальше от Каталонии, ставшей для меня слишком опасной. А еще хотел поделиться с ближайшими друзьями, Матиссом и Боннаром, тем, что досталось ему. И он направил меня к ним, и я позировала для обоих. И подружилась с обоими. Майоль направил меня к Матиссу с таким письмом: «Матисс, посылаю вам предмет моего труда. Вы сократите его до одной линии». Предмет моего труда! Он делился. У него эта привычка была со времен «Наби». Майоль принадлежал к кругу художников, которые вели себя очень специфически. Сейчас это совершенно исчезло – во всяком случае, я с тех пор не видела ничего подобного. Я знаю художников, я их обожаю. Но те действительно были особенными. В начале ХХ века художники группировались по течениям. Была школа «Наби», и была группа «Наби». Они стояли у истоков открытий столетия. Для них, разумеется, существовал Сезанн, а после него – Гоген. И Гоген сыграл значительную роль в живописи и в скульптуре века, нашего века, двадцатого, который уже позади. «Наби» обожали Гогена. Они образовывали своего рода братство, они любили друг друга. Среди других художников такого не наблюдается. Например, они помогали друг другу. По-настоящему помогали! Один предоставлял своего маршана или своих почитателей другому. Сегодня так уже не поступают, а они это делали. Они были связаны крепкой дружбой, настоящими братскими чувствами, которые пронесли через всю свою жизнь. И Майоль был напитан этим. Я тогда их не знала, это было задолго до моего рождения. Майоль охотно разделял идеи этой группы, где все всем делились. И другие художники разделяли идеи Майоля. Что за идеи? По поводу живописи! Все они были художниками. Майоль один был скульптором, хотя и начинал как живописец.

Матисс был словоохотлив, говорил без остановки. Боннар был более молчаливым. Все художники разные. Боннар был как Майоль: когда он заканчивал работу, она его переставала интересовать. Он мог восемь лет работать над картиной, но, когда переставал о ней думать, все – ее больше не существовало, он думал о следующей. Матисс хотел сделать со мной «Олимпию». Не «Олимпию» Мане, конечно, – «Олимпию» Матисса. Но все растянулось бы на целую вечность. Я так не могла, и Майоль на это бы не пошел. А Матисс смотрел на вопрос иначе: он хотел, чтобы я провела там несколько месяцев. И я послала телеграмму Майолю, рассказав ему обо всем. Предполагалось, что я проведу месяц с Матиссом и месяц с Боннаром. И Майоль мне ответил, чтобы после месяца с Боннаром я возвращалась. Он боялся, что я застряну там на всю жизнь! «Олимпия» Матисса требовала долгого позирования. Все так и осталось в стадии проекта…

А Боннар написал картину, которая хранится здесь, в музее: «Большое темное ню». Ах, с Боннаром все было по-другому. Он очень большой художник, все еще недостаточно известный. Один из величайших художников ХХ века, но мы это еще не осознали, он не занял еще место, принадлежащее ему по праву. И это был необычайный человек. Все художники просят, чтобы натурщица сохраняла неподвижность, по крайней мере спокойствие. Только не Боннар! Нужно было не сидеть на месте – ходить, делать движения…

(АЖ) Тем не менее на этой картине вы неподвижны, замкнуты, статичны.

(ДВ) Да, я там такая, как вы говорите, но я все время ходила. В общем, Матисс, Майоль, Боннар – эти трое любили друг друга, любили по-настоящему. В душе они были молоды, и это было прекрасно.

(9)

Черные годы

(АЖ) Итак, мы в Баньюльсе в 1942 году…

(ДВ) Я практически ни с кем не разговаривала. Исключение было сделано для одного – ни на кого не похожего – персонажа. Это был виноградарь-поэт, который обрезал лозу в плавках и которого все считали тронутым. Уже поэтому мне захотелось с ним познакомиться. Был он парень с передовыми идеями, прекрасный человек. И мы стали добрыми друзьями. А Майоль, как я вам говорила, каждое воскресенье отправлял меня к Раулю Дюфи в Перпиньян, чтобы способствовать моему художественному образованию. Дюфи – роскошный человек, настоящий бокал с шампанским. С ним постоянно хохочешь. Позировала я для него немного, лишь для нескольких рисунков. Но мы много разговаривали, и я многому научилась.

Итак, Дюфи хотел, чтобы я виделась с другими людьми. «Вы очень молоды, но ни с кем из сверстников не знакомы, – сказал он мне. – А молодежь в Перпиньяне есть. Это беженцы из Парижа, очень приличные люди. Рядом с Ложей есть лавочка, называется „Парижская мода“, там есть барышни, приехавшие как раз из Парижа». Он нашел парижские семьи, познакомил меня с молодыми людьми и девушками, и для меня было счастьем – общаться со сверстниками. Потому что я жила мечтами и воспоминаниями.

Еще Дюфи направил меня к человеку, который был знаком с певцом Жоржем Ульмером. Он был автором множества песенок, модных в 40–50-е годы: «Когда мы поженимся?», «Мари, моя майская любовь», «Я вспоминаю замечательное время, когда по воскресеньям ты надевала белое платье», а также «Пигаль – фонтанчик и станция метро, окруженная бистро». Жорж Ульмер познакомил меня с другими молодыми людьми, у нас образовалась своя группа. Не только сверстников, но и единомышленников, живущих в одном ритме. С тех пор с каким удовольствием я шла обедать к Раулю Дюфи по воскресеньям! Мы, особенно Жорж Ульмер и я, понемножку осваивали каталонский язык, чтобы к нам не относились как к иностранцам, людям низшего сорта. Мы стали самым настоящим кланом, и нам было очень весело!

(АЖ) Но вы же на тот момент уже какое-то время были замужней дамой?

(ДВ) У меня был законный муж, Саша. Он служил в полку французской кавалерии в Сомюре. Мы с ним практически не виделись. И вот однажды он безо всякого предупреждения приезжает в Баньюльс-сюр-Мер повидаться со мной. И поскольку меня там не оказалось, кто-то посоветовал ему послать телеграмму в Перпиньян какому-то моему приятелю. Текст телеграммы был следующим: «Разгневанный генерал ждет на лестнице». Это было так похоже на закодированное сообщение, что, когда я вернулась в Баньюльс, все завертелось сначала: допросы в жандармерии, угрозы…

А потом вдруг я получаю сообщение: «Один человек приедет к вам в Монпелье». Я подумала: опять полицейские, опять неприятности. Но все же туда поехала. Человек заговорил со мной с большим пафосом. Фразы типа: «Вы хотите послужить Франции?» и тому подобное. Я решила, что это провокатор. А на самом деле это был настоящий участник Сопротивления, который позднее погиб в лагере.

Проходит время, я получаю еще одно сообщение: «Приезжайте в Перпиньян в такой-то день, в такое-то время. С вами хочет поговорить человек из Монпелье». Я еду туда скрепя сердце. Встреча была назначена в «Пальмариуме», кафе, где тогда собиралась в основном молодежь – а сейчас одни старики. Мне описали, как будет выглядеть незнакомец. И я снова попала на человека, который говорил мне примерно то же, что и тот, первый. Я разозлилась: «Если вы хотите меня привлечь, то делаете это очень неумело». То есть наша встреча началась скверно. Совсем скверно – я была готова уйти. Но потом он мне сказал: «Пойдемте, я угощу вас обедом». Он повел меня в ресторан, который назывался «Герцогиня де Берри» или вроде того. Сегодня это «Полуденная телеграмма». Напряжение понемногу спало. Я впервые в жизни ела голубя. Во время войны это было нечто! Возможно, голубь был старый, но какая разница, он показался мне восхитительным.

И там этот мужчина стал говорить со мной по-другому, свободнее. Выяснилось, что у нас полно общих знакомых. Под конец я спросила: «Как вас зовут?» – «Макс. Вы переводили людей для американцев, почему бы вам не делать это для нас?» – «Вы не понимаете. Меня раскрыли. В тех местах я бесполезна: за мной следят. Я могла бы переводить кого-то, но крайне редко – да и то…» А он мне говорит: «Да нет же! Вы можете переводить. В крайнем случае мы можем послать вам одного-двух инструкторов, и вы покажете им дорогу». – «Хорошо, так лучше». И я еще иногда переводила, но очень нерегулярно, не как раньше. Люди приходили непосредственно ко мне.

Я узнала, кем был этот Макс, лишь после войны, читая воспоминания и глядя на фотографии: это был Жан Мулен. Ничто не наводило на мысль, что это был один из руководителей Сопротивления. Я, впрочем, этого и не знала, а когда поняла, у меня был шок! Когда его останки перенесли в Пантеон, я участвовала в церемонии со своими двумя сыновьями. А еще Жан Мулен продавал картины. Несколько лет назад я давала полотна для его мемориальной выставки: одну работу Пикассо и одну – Майоля.

(АЖ) В Баньюльсе вы с тех пор держались от греха подальше?

(ДВ) Я больше не хотела неприятностей, мне их хватило. Я все же ездила в Лион на встречи с группой Сопротивления Жан-Франсуа Шабрена. Однако в какой-то момент перестала переходить демаркационную линию. Мои сверстники, с которыми я познакомилась в Марселе, присоединились ко мне в Баньюльсе. Там выделялись две девушки, и был проводник, который иногда работал на меня. Одна из двух девушек водила людей вместе с ним, она сделала даже несколько ходок.

(АЖ) Были еще поездки?

(ДВ) Да. Одна – в Родез – была особенно запоминающейся. Перед самым отъездом в Америку Андре Бретон мне сказал: «Если сможете, посетите нашего крупнейшего поэта?» – «А кто наш крупнейший поэт?» – «Антонен Арто! Скажите ему, что мы виделись, что я уехал, в общем, объясните ему все». В то время Антонен Арто лечился в психиатрической клинике в Виль-Эвраре, то есть в районе Парижа. В 1943 году его перевели в Родез[44]. Нужно было придумать, как туда добраться. Среди сюрреалистов был один замечательный парень, художник Фредерик Деланглад. Мы с ним пересекались в Марселе, но его мастерская находилась в больнице Родеза. Он говорит: «Ты хочешь поехать в Родез? Я отвезу тебя. Я прекрасно знаю директора психиатрической больницы, его зовут Фердьер». И мы поехали. Во время войны маршрут Марсель – Родез – это была целая экспедиция. Фердьер нас очень хорошо принял. Через два-три дня я спрашиваю: «А нельзя увидеться с Арто?» – «Пожалуйста, если желаете». Я встретилась с ним, и меня даже заперли в его палате. Я провела там два часа. Арто, который совершенно не казался сумасшедшим, читал мне стихи. Его тронуло, что я рассказала ему про Бретона. Вечером за ужином я говорю Фердьеру: «Так он ведь не больший псих, чем мы!» – «Нет-нет, он самый настоящий душевнобольной». На следующий день я возвращаюсь в палату Арто, и он мне говорит: «Вы не можете что-то придумать, чтобы меня выпустили на прогулку?» Я снова завела свою песню у директора. Но тот был тверд: «Вы не отдаете себе отчета! Как только он выходит во двор, он становится другим человеком. А здесь ему хорошо». – «Это потому, что он ужасно боится электрошока!» В конце концов Арто выпустили наружу. Мы уже уехали в Марсель, когда Фердьер позвонил: «Вот чем закончились ваши идеи с прогулкой». У Арто была трость, которая для него была волшебной палочкой. Он увидел какую-то бедную женщину, проходящую по улице, и набросился на нее с криками: «Изыди, Сатана!» Естественно, его снова заперли.

(АЖ) А вы видели Арто потом, в Париже?

(ДВ) Да, сразу после войны, два или три раза. Казалось, что ему стало лучше. Но он очень изменился. И даже не помнил о нашей встрече в Родезе.

(АЖ) В 1943 году вас снова арестовали, на сей раз в Париже. И это было куда серьезнее.

(ДВ) Я ездила в Париж, как только выпадала возможность. Это было непросто, потому что приезжала я нелегально. У меня в Париже был большой друг – Пикассо. Он обожал мои появления и принимал меня как королеву. У него в прихожей всегда была масса народа. Торговцы картинами, которым он что-то должен был подписать… Когда я приходила, он всех выставлял за дверь. И мы шли обедать в каталонский ресторан. Он был отличным товарищем.

Позднее, когда я познакомилась с Мальро, я спросила его: «А вас, Мальро, как арестовали?» – «Как? По-военному. А вас?» – «А меня глупо». Действительно, я попалась по-идиотски, случайно.

(АЖ) Снова случайность?

(ДВ) Да, только жутко досадная. На Монпарнасе была маленькая гостиничка: спокойная, симпатичная, на отшибе. Она называлась «Либерия». Там останавливались люди из лионского и марсельского Сопротивления. Приезжая в Париж, я всегда поселялась там – тишь да гладь, никогда никаких облав, ничего такого. В мае 1943-го, когда я остановилась в «Либерии», там жил видный итальянский антифашист Пино Миксио – и еще он был сюрреалистом. Пино воевал в Испании, и его разыскивали немцы. Полиция пришла за ним, и, естественно, загребли всех. Его отвезли в тюрьму Шерш-Миди, а меня во Френ. Вот так меня арестовали. То есть они понятия не имели, кто я такая.

Посмотрели на мое удостоверение личности: Дина Верни, Баньюльс-сюр-Мер. Сразу же написали в Перпиньян. И вишистская полиция с удовольствием меня выдала. Разумеется, они помнили мою историю, и их злило, что в тот раз меня не осудили. Они выдвинули обвинение, еще и приукрасили. Приукрасили настолько, что это выглядело смешно. Из меня сделали какую-то шпионку, так что меня впервые допросили в гестапо, а потом, уже чаще, допрашивали в контрразведке. Были и допросы с пристрастием. В конечном счете это стало совершенно гротескным. В любом случае я не призналась, что была проводником, ни немцам, ни французам. Я говорила: «Конечно, я ходила в горы. Мне это нравится, я люблю гулять. А в Испании я покупала продукты». Кто-то мне верил, кто-то – нет. Я не признавалась, и, думаю, это и спасло мне жизнь. Потому что, если бы немцы узнали, что я помогала бежать небольшой части немецкой интеллигенции, они бы меня тут же расстреляли. Несмотря ни на что, я чувствовала, что дела мои плохи.

(АЖ) Какой была жизнь во Френской тюрьме?

(ДВ) Все было запрещено. Нельзя было иметь карандаш. Общение с внешним миром было невозможно. Но, отправляя на допрос, вас сажали в тюремный фургон. Там было немало мужчин, политиков, участников Сопротивления. С ними удавалось поговорить, информация расходилась. В тюрьме существовало такое «Радио Френ». Подходишь к окну, открываешь его и кричишь, какие новости. Я же говорила по-немецки, а люди из гестапо и из контрразведки этого не знали, и, поскольку я целые дни проводила в ожидании, а они в своих кабинетах все время слушали радио, я тоже внимательно слушала. То есть у меня были самые свежие новости с фронта, где все уже шло не так гладко. И когда я возвращалась, «Радио Френ» тут же оказывалось в курсе всего. Тем же путем я узнала, что во Френской тюрьме сидели старые члены Социалистической молодежи, в том числе мой друг Давид Руссе.

Женщинам приходилось не так тяжело, как мужчинам. Мужчины возвращались с допросов избитыми, их пытали, и у них даже не было ниток, чтобы зашить одежду. Когда меня везли на допрос, у меня всегда были с собой нитки и еще сахар. В моей камере девушки получали передачи, а я – нет. Кроме одного раза, незабываемого: узнав о моем аресте, художники с Монпарнаса скинулись и собрали для меня роскошную передачу. И еще я однажды получила посылку Красного Креста. И больше ничего за полгода. Разумеется, от этих двух передач ничего не осталось уже через полчаса.

(АЖ) У вас не было никаких контактов с внешним миром?

(ДВ) Меня искал Майоль. Меня искал Пикассо – в день ареста мы должны были встретиться. Но это была полная изоляция! Во Френской тюрьме была странная жизнь. Каждую субботу там расстреливали. А мы пели. Это было запрещено, но, как ни странно, в такие моменты это терпели. Мы заранее знали, что назначена казнь. И мы пели для них перед расстрелом. Или после. А я же была певицей. Меня в тюрьме знали, я не имею в виду охранников. Хотя нас было пятьсот женщин и семь тысяч мужчин! В тюремном фургоне, когда мы встречались, говорили: «Это она поет!» У них были слезы на глазах. Я во Френ много пела.

(АЖ) А что вы пели?

(ДВ) Я знала множество замечательных песен и пела то, чего хотели люди. Там был один паренек, коммунист, который взорвал поезд или что-то такое, его должны были расстрелять на следующий день. По-прежнему через окно, так как мы с ним, конечно, никогда не виделись, я спросила его: «Что тебе спеть?» – «Спой что-нибудь из Эдит Пиаф». И я пела ему ее песни. К счастью, у меня был огромный репертуар. Я даже пела по-испански, а там было много испанцев.

Немцы хотели знать, кто я такая.

(АЖ) Чем вы рисковали?

(ДВ) Они хотели понять. Если бы они установили, чем я занималась в горах, меня отправили бы в концлагерь. Или же расстреляли бы на месте, как и других. Меня часто допрашивали на авеню Фош, где была контрразведка, попеременно с гестапо.

(АЖ) Как ваши друзья напали на ваш след?

(ДВ) Как Майоль узнал, что я сидела в этой тюрьме? Это узнал один парень – испанец, участник Сопротивления. Он пришел под окна тюрьмы. Он знал, в каком крыле сидят женщины, и позвал меня. Я подошла к окну и крикнула ему: «Предупреди Майоля». – «Уже предупредил. Я вернусь».

В день ареста, как я говорила, мы должны были обедать с Пикассо. Когда меня привезли во Френскую тюрьму – военную тюрьму, охраняемую вермахтом, – солдат отвел меня в женское крыло и сказал: «So jung!» («Такая молоденькая!») Он отвел меня в угловую камеру. Это очень удобно, потому что можно увидеть приход охранников с двух сторон. Сделал ли он это специально или случайно? В любом случае, он поместил меня в правильную камеру.

Заключенных было три: старая американка, чей сын сидел напротив, в мужском крыле, наивная девушка из Безансона и развязная парижанка. Приняли меня хорошо. Я не успела поздороваться, а они меня уже обнюхивали – я еще пахла свободой. На мне было элегантное пальто, духи, все такое! Они меня приняли. Первое, что я спросила: «Как здесь можно писать?». Они переглянулись и сказали: «Есть один способ». Карандаши и бумага были запрещены. Чтобы связываться с внешним миром, они поступали так. Там была туалетная бумага. Ее нарезали кружочками и вкладывали в пустую баночку из-под варенья – в то время они были из картона. Каждый месяц мать наивной девушки приходила, чтобы забрать грязное белье и оставить продовольственную передачу для дочери. Белье отправлялось в Безансон. Мать открывала пакет своей любимой дочери, разрывала баночку и находила сообщение. Иногда, чтобы не повторяться, записку зашивали в белье. И я написала Пикассо: «Дон Пабло, я не смогу пообедать с тобой!» Он получил сообщение через три месяца. И был очень тронут. Пикассо долго носил эту записку при себе, даже после моего освобождения.

(АЖ) А как вы вышли?

(ДВ) За мной, когда меня допрашивали в гестапо, пришел один человек. Его послал Арно Брекер.

(АЖ) А кто такой Арно Брекер? И откуда у него была такая власть?

(ДВ) Арно Брекер был очень симпатичным художником из Рейнской области. Где-то в 24–25-м году он приехал во Францию и стал частью сообщества художников Монпарнаса. В свое время он был учеником Деспио. Он прожил у нас долгие годы, больше десяти лет, и говорил по-французски абсолютно без акцента. Я познакомилась с ним в день своего освобождения, но Майоль мне о нем часто рассказывал. Брекер действительно был человеком бешеного обаяния, и, более того, он обладал невероятным талантом сходиться с людьми. На его лице были написаны приветливость и доброта. Он называл себя учеником Родена и Майоля, но его собственное творчество ужасно. «Тошнотворно», как говорил Майоль. Еще Аристид говорил: «Это Роден для бедных». Брекер заинтересовался Майолем, потому что после смерти Родена в 1917 году тот стал самым выдающимся французским скульптором. А «французский» в те времена, как я вам говорила, означало «мирового уровня». Они познакомились в Германии в 1928 году на выставке в галерее Альфреда Флехтхайма в Берлине. Граф Кесслер был еще жив – в каталоге было написано: «Выставка под патронатом графа Кесслера», – и среди прочих там был молодой скульптор Арно Брекер. Майоль познакомился с ним, и они, должно быть, продолжали видеться в Париже перед войной. У них были хорошие отношения – у Майоля сохранились превосходные воспоминания о том, насколько Брекер был славным человеком.

Так вот Брекер, ставший настоящим парижанином, совершенно не собирался возвращаться в Германию. Но у него была жена, Мимина, гречанка. Мы с ней потом тесно сошлись. Она была знаменитой натурщицей на Монпарнасе и позировала для самых крутых, ее все знали. И она тоже была чрезвычайно честолюбивой. В 1936 году в преддверии Олимпийских игр в Германии был объявлен конкурс. Она давила на Брекера, он поехал туда и получил первую премию. Его приметил Гитлер. Безумно увлекся Арно и сделал из него культового скульптора Третьего Рейха. И тогда работы Брекера совершенно изменились. Его скульптуры стали гигантскими, атлетическими, монументальными, тошнотворными! Микеланджело фюрера! Источником вдохновения послужила самая академическая античная Греция – мускулистые Икары, Геркулесы, Прометеи… И Брекер стал очень важной персоной. Гитлер даровал ему замки, мастерские, кучу денег, помощников, заказы и власть, большую власть. Вообще все! Даже руководство берлинской Академией изобразительных искусств. Во время войны у Арно была мастерская, где десятки скульпторов сооружали орлов, статуи, всякого рода жуткие аллегории для дворцов и памятников Рейха.

То, как Брекер освободил меня, остается загадкой. Потому что, по его словам, он вытащил меня нелегально. С помощью документов и людей, которые участвовали в этом темном деле. Но когда однажды гамбургское телевидение приехало взять у меня интервью, меня спросили: «У вас есть письмо Брекера?» Да, у меня было его письмо, написанное после войны, где он рассказывал, что освободил меня нелегально. И я так считала. Но эти люди мне сказали: «Это невозможно. Вас не могли так освободить. Он должен был добиться этого официально».

(АЖ) А что он мог сделать нелегального в условиях, где для законности почти не оставалось места?

(ДВ) Меня спасла братская солидарность художников. Майоль и Пикассо регулярно принимали людей в немецкой форме. Ведь вся Германия была в военных мундирах. Это были главным образом люди искусства – художники, скульпторы, граверы, литографы, а также писатели, философы, музыканты и просто любители искусства. Среди посетителей Майоля был один художник-абстракционист, Вильгельм Вессель. Он учился у Швиттерса и Кандинского. У Весселя был свой счет к нацистам, которые пришли в его мастерскую и угрожали Вильгельму концлагерем, если он продолжит писать свою «мазню». У Весселя было воинское звание. Он спасал города в Италии. Он любил и понимал скульптуру Майоля. Аристид ему сказал: «Раз вам нравится моя скульптура, но вы уезжаете из Франции, дайте мне адрес, по которому я могу вам писать. Я пошлю вам письмо, которое вы должны передать Арно Брекеру, по возможности из рук в руки. Дело серьезное. В Париже арестовали мою натурщицу, Дину Верни. Не знаю, жива ли она еще. Но если жива, ее нужно спасти. Я без нее не могу работать».

Вессель говорит: «Если вы узнаете, где точно она находится, сообщите мне». И он оставил свой адрес. И действительно, тот испанец, о котором я упоминала, пришел к Майолю и принес ему новость: «Она во Френской тюрьме, в таком-то крыле. Она там долго не протянет». Майоль отправил письмо. Оно вошло в историю искусства, его продали на аукционе. Майоль писал: «Брекер, спасите мою натурщицу. Вы прекрасно знаете, что, если я не смогу закончить свою статую, я не смогу жить». А Брекер ответил ему так: «Майоль, я сделаю все возможное, чтобы спасти вашу натурщицу. Но я прошу вас о взаимной услуге: позируйте для меня!» И Майоль позировал. Брекер вылепил очень красивую голову Майоля. Возможно, это единственное из творчества Брекера, что чего-то стоило! Самое смешное в этой истории: многие годы спустя эта голова Майоля, цена моего освобождения, была куплена знаете кем?

(АЖ) Нет, не знаю.

(ДВ) Жан-Мари Ле Пеном! Во всяком случае так говорят.

(АЖ) Ну бог с ним.

(ДВ) Полгода – это долгий срок. Я выходила только на допросы. В гестапо и в абвер, то есть в контрразведку. Вытащить меня из контрразведки было невозможно. Пришлось дождаться, когда меня станут допрашивать в гестапо, на улице де-Соссе. Брекер послал туда человека из Управления пропаганды, некоего Ланга. Мы виделись с ним в галерее Луи Карре, да и не только там. Только к Карре он приходил в гражданском. В общем, мы были знакомы. Я чувствовала, что он не был врагом, но кто ж его знает! К тому же, придя при всем параде в гестапо, Ланг перепугался. Когда впоследствии я участвовала в денацификации Брекера, он и написал мне то письмо, в котором говорится, что Ланг пришел за мной нелегально – якобы чтобы перевезти меня в другую тюрьму. Когда Ланг вывел меня, мы пошли в ресторан «Ля-Кремайер» на площади Бово. Ресторана уже нет, сегодня на этом месте галерея Кати Гранофф. Это в двух шагах от сегодняшнего Министерства внутренних дел, где тогда размещалось гестапо. И в ресторане меня ждал Майоль со знаменитым литейщиком Эженом Рюдье и целой ватагой людей, в том числе немцев, которые участвовали в этой авантюре, в первую очередь с Арно Брекером. В тот момент я и поняла, что я на свободе. Моей первой реакцией было: «Нужно вернуться во Френ, сказать им». Потому что в той тюрьме я была популярна.

(АЖ) А зачем вас водили в контрразведку?

(ДВ) Я же вам говорила: потому что эти подонки из вишистской французской полиции выслали на меня какое-то невообразимое досье. Мата Хари! Это было смешно. Полный идиотизм: все хотели допрашивать меня в помещениях контрразведки адмирала Канариса[45]. В гестапо меня били, по-настоящему били. Но в контрразведке офицеры были довольно вежливыми, образованными. А я прошла через множество допросов, именно поэтому я так долго сидела во Френ. Иначе бы они меня расстреляли или отправили в концлагерь. Мне было двадцать четыре года, и я была уверена, что моя жизнь кончена.

(АЖ) Она знали о ваших корнях?

(ДВ) Перпиньянская полиция написала: «Кроме того, она, скорее всего, наполовину еврейка». Один из офицеров в контрразведке, такой аристократ, допрашивал меня на этот счет. «Помимо прочего, вы являетесь наполовину еврейкой?» Во мне взыграла гордость: «Почему только наполовину?» Он засмеялся, перевернул страницу и перешел к другим вопросам.

(АЖ) Вам повезло!

(ДВ) Дело не в везении. В смелости. Это разные вещи.

(АЖ) Гестаповцы вас били. Но что они хотели узнать?

(ДВ) Зачем я ходила в горы. А я строила из себя дурочку. «Это мое хобби, мне нравится гулять по горам. Я ходила за оливковым маслом, у нас оно пропало. Я же не виновата, что испанская граница проходит совсем рядом». – Гестаповцы: «Чем вы занимались в горах? Вы переправляли золото?» Это было так нелепо – золото! – что я прыснула со смеха. И в протоколе допроса они записали: «Эта женщина продавала золото». Золото! И я наткнулась на ту же чушь в рассказе Арно Брекера скульптору Полю Бельмондо: «Она точно переправляла золото!» Золото для кого, для чего, откуда и куда, и почему в Испанию? Этому придурку Брекеру не пришло в голову задать себе все эти вопросы. И он написал это в своих «Мемуарах». А Лоран Грейзамер перепечатал это в своей биографии Николя де Сталя. Это чушь, я в жизни не видела золотого слитка. А в ту пору я была бедна как церковная мышь.

(АЖ) А почему Брекер так сказал?

(ДВ) Он взял это из досье гестапо! Его «Мемуары» – полный бред. Их писал кто-то другой, и в рукописи другой почерк. Я потом близко узнала Брекера – он преклонялся перед Майолем. Майоля это смущало, потому что ему творчество Брекера не нравилось. Однако в моем случае преклонение перед Майолем оказалось полезным.

Когда война закончилась, Брекер написал мне письмо. В нем говорилось, что он жив и ему нужна моя помощь. Я пошла в свой районный полицейский участок. Они отдали мне честь – это замечательно, – но не приняли мои показания. Они отправили меня к префекту. Я попросила о приеме, и, на мое огромное счастье, префект знал, кто я такая, – он был знаком с Майолем. Так что он принял меня и взял у меня показания. Кстати, это он написал бумагу, в которой было ясно сказано, что Брекер освободил меня нелегально. Брекер был денацифицирован через три дня в американской зоне благодаря свидетельству префекта и еще одного моего товарища, вернувшегося в американской форме. Я вам о нем говорила, это Макс Ралис. Брекер отделался штрафом! Но я действительно была ему обязана.

(АЖ) Это же Брекер водил по Парижу Гитлера?

(ДВ) Да, он. Как ни парадоксально, этот любезный человек абсолютно ничего не понял, ну совсем ничего! После войны мы с ним однажды обедали, и он вдруг говорит: «Ах, если бы ты знала, если бы ты была с ним знакома, какой Гитлер был милый человек. Обаятельный, деликатный!» Он действительно ничего не понял. С политической точки зрения он был даже больше чем глупцом. У него была какая-то необъяснимая слепота! У него даже не возникала параллель между людьми, которых он спас, и лагерями, уничтожением людей, разрушением Европы. Разумеется, годы спустя он попросил меня представить его выставку. Я ему сказала: «Слушай, Брекер, это невозможно. Ты меня спас. Если хочешь, я отдам за тебя свою жизнь, прямо сейчас готова умереть. Но выставку – нет, я не могу этого сделать». Он не осознавал, что даже технически, в контексте послевоенных лет, в Париже это было невозможно. По очень простой причине: это спровоцировало бы беспорядки и протестующие в два счета разгромили бы галерею. Но еще и по моему глубокому убеждению. Я не могла представить выставку человека, олицетворяющего нацистскую скульптуру. А он не отдавал себе в этом отчета. Он сказал: «Да мне и Сталин сделал такое же предложение – приехать работать в Россию».

(АЖ) Вот как! Великолепный пример всепроникающего тоталитарного искусства!

(ДВ) Мой твердый отказ организовать его выставку нас окончательно рассорил. Он мне этого так и не простил. По мнению Брекера, я должна была вернуть ему долг. Я была готова сделать для него в сто раз больше, чем то, что он сделал для меня. Благодаря ему я выжила, родила двоих сыновей. Оба раза после рождения детей я писала ему трогательное письмо с благодарностью за то, что он подарил мне это счастье. Но я не могла дать ему невозможное. А Брекер этого не понимал. У него напрочь отсутствовало политическое сознание. Он понятия не имел о правах человека. Он по-человечески ни за что не выступал и ничего не знал. Это был обаятельный человек, с настоящей харизмой. И, как ни странно, лишенный каких бы то ни было социальных, моральных или политических принципов.

И при этом Арно Брекер был очень мужественным человеком. Он спас Патриса де ля Тур-дю-Пен и еще человек пятьдесят французов. По просьбе Майоля он спас и молодых работников литейной мастерской Рюдье. Их должны были отправить на принудительные работы. А Брекер взял их на работу к себе в мастерскую. В этом смысле – и только в этом – он был замечательным. И в то же время он совершил ужасную вещь. Это он вместе с Бенуа-Мешеном уговорил французских художников поехать в Германию. Большинство из них ни черта не понимали. Кроме одного, Вламинка, – тот действительно был правых взглядов. Но остальные были просто людьми искусства. Кстати, искусство не предрасполагает к политической борьбе. Искусство само по себе – это политика. Быть художником так сложно. А для политики нужно быть орлом. Нужно быть Курбе! Думаете, мой товарищ Пикассо был политиком? Нет. Он был антифашистом, антифранкистом, разумеется, человеком левых взглядов, но в политике он совершенно не разбирался, и именно так его удалось затащить в Коммунистическую партию. Ему это шло как собаке галстук. Это было гротескно. Я, кстати, поссорилась с ним из-за этого. Мы кричали друг на друга.

(АЖ) В конечном счете Брекер выпутался из этой истории совсем неплохо. Он встретил спокойную старость и умер в девяносто лет.

(ДВ) Нет, не стоит так думать! Внешность обманчива. Брекер не осуществил того, что хотел. В Германии на его репутации был поставлен крест. Никто не хотел иметь с ним дела, ему не простили связи с нацистами. У него, кстати, остались друзья-нацисты. «Они сделали для меня много хорошего, – говорил Арно. – Я не могу от них отвернуться». До него как-то не доходило, что были уничтожены миллионы людей. Ну, у него еще было несколько официальных заказов – помпезные бюсты выдающихся личностей: Аденауэра, Садата, Сенгора, но, впрочем, и Кокто или Паньоля. Однако в принципе он следовал стилю холодной и вылизанной скульптуры. Брекер мог бы перешагнуть через это, покончить с прошлым, развиваться. Но точно так же, как он не понимал своей вины, не понял он и того, что нужно что-то менять в своем творчестве. Правда – он так ничего и не понял. Не понял, что такое нацизм. А это все связано. Все развивалось, следуя общей ужасной логике. Этот человек, не лишенный дарования, с прекрасными руками мог стать отличным скульптором. А он все профукал. И останется в памяти как официальный скульптор Третьего Рейха.

(АЖ) После освобождения вы вернулись в Баньюльс?

(ДВ) Да, но прежде я поехала во Френ. И под окнами тюрьмы поприветствовала своих приятелей. Если бы вы слышали, какую овацию они мне устроили! Все прижались к окнам, чтобы бросить записку, а это, поверьте, кое-чего стоило! За такое могли избить, перевести в другую камеру или в карцер. Но все кричали: «Ура, Дина!» Благодаря тому, что я оказалась на свободе, они чувствовали себя свободными. И были счастливы. В наших отношениях не было места зависти. Это восхитительно! Тот, кого выпускали из тюрьмы, приходил под окна, чтобы забрать записки. И я действовала, как тот испанец, который сообщил обо мне Майолю. У меня по всему телу под одеждой были спрятаны записки. Я потом три дня объезжала разных людей в Париже, чтобы доставить эти послания.

(АЖ) А не опасно было возвращаться под стены тюрьмы после такого – едва ли законного – освобождения?

(ДВ) Конечно, это было опасно. А что, я когда-нибудь была паинькой? Я всегда поступала безрассудно. Перед своим отъездом Брекер меня проинструктировал: «Держитесь подальше от границы. Старайтесь не мозолить никому глаза. У вас еще могут быть неприятности». В день моего освобождения мы с Майолем пошли в кино, на «Вечное возвращение». А вечером мы уже работали у скульптора Робера Кутюрье, который тогда был подмастерьем Майоля. В его мастерской была скульптура Майоля, для которой я позировала, «Река». И мы много часов работали над ней. Вот так прошел мой первый день на свободе. Это было в конце 1943 года, в день похорон Мориса Дени, если мне память не изменяет, в ноябре 43-го.

(АЖ) И что было дальше, до самого освобождения?

(ДВ) Жизнь продолжалась. Я больше не делала ничего необычного. В Марсель ездила лишь однажды. А к нам приезжал Луи Карре и сделал два замечательных наших с Майолем снимка. Это единственные фотографии, где мы вместе. Луи Карре был крупнейшим торговцем картинами и мечтателем. Удивительный человек, который необычайно активно поддерживал и стимулировал искусство во время войны. В 1930-е годы он заинтересовался африканским искусством. Потом, среди всего прочего, открыл галерею на авеню де Мессин. И там он выставлял Клее, Ле Корбюзье, Хуана Гриса, Пикассо, Леже и многих других. Карре приехал в Баньюльс и сфотографировал нас. Эти фотографии – мое возвращение к жизни после шести месяцев, проведенных во Френ.

(АЖ) А фотографии, где вы обнаженная, с длинными распущенными волосами, которые скрывают вас с головы до ног, как Марию Магдалину?

(ДВ) Нет, это Жаме. Как видите, я и теперь с длинными волосами, только они уже не такие густые.

(АЖ) Приближался конец войны…

(ДВ) К нам стали чаще приезжать. Майоль принимал редко, потому что существовала демаркационная линия. А потом до меня дошли сведения о высадке американцев. Я знала, что они наступают. Я знала, что они были уже у ворот Парижа. И я точно знала, что мне нужно ехать туда, чтобы участвовать в Освобождении. Французы должны были возвращаться, а Париж – проявить себя. И я отправилась туда. Поезда не ходили. Нужно было путешествовать пешком или автостопом. В конце концов мне удалось добраться до Парижа. И там, вместе с моими товарищами, мы сделали то, что должны были сделать.

Но, чем ехать на баррикады, мне лучше было бы остаться с Майолем. Потому что он оказался в одиночестве, брошенный всеми в городке, который всегда был к нему враждебен. Сначала, в годы его молодости, потому что он был художником, – и этого ему так и не простили. Потом – потому что стал состоятельным человеком: в глазах крестьян он был неумехой, никчемным человечишкой, босяком. Никто не понял, что немцы, которые к нему приезжали, были интеллектуалами. Там, в Баньюльсе, городке, где не было участников Сопротивления, за исключением одного-двух, в том числе мэра Азема, над ним открыто насмехались. У них было местечковое сознание. И потом его обвиняли в вещах, которых он, разумеется, не делал. Когда я уезжала, все были петенистами, а когда вернулась, у всех на руке были повязки[46]. И эти люди, заскочившие в последний вагон Сопротивления, пришли к Майолю: «Вы принимали немцев!» – «Да, я очень известен в Германии. Больше, чем во Франции. Мой меценат был немцем. У меня уже были неприятности во время войны 1914 года. А сейчас в чем вы меня упрекаете? Я ничего не сделал». – «Мы вас упрекаем в том, что вас посещали немцы». Он объяснял, что это были главным образом художники, писатели, музыканты. Это было чистой правдой, я видела их письма. – «Хорошо, а Брекер?» – «Брекер – это скульптор, с которым я знаком».

Дина с Майолем в Баньюльс-сюр-Мер, 1943 г.

Единственным преступлением Майоля было посещение выставки Брекера. В 1942 году, в разгар оккупации, в Оранжерее была организована его большая персональная выставка. Официальная, в самом центре Парижа, с приглашением всех крупных коллаборационистов, послов, художников, писателей… Майоль получил приглашение Брекера, но ему вовсе не хотелось ехать на выставку, это его не интересовало. Но Брекер настаивал, он прислал письмо, в котором говорилось: «Майоль, вы пересечете демаркационную линию просто так, без документов. Я пошлю за вами машину и для сопровождения – человека, который вас привезет». Майоль раздумывал. Я была с ним и могу это засвидетельствовать. Я ему сказала: «Вы с ума сошли! Не нужно этого делать». – «Да вы придаете слишком большое значение такой ерунде. Все пройдет как по маслу». – «Нет, не пройдет!» А он мне: «Пройдет, пройдет. Вы преувеличиваете». И он поехал на эту выставку. Приехал сопровождающий – Герхард Хеллер, потрясающий тип, который потом напишет книгу «Немец в Париже, 1940–1944». Он там писал, что Майолю скульптура Брекера вовсе не нравилась, он считал ее блевотной – ну он употребил другое слово. Но Майоля привлекала возможность повидаться с художниками, от которых он был отрезан с 1939 года. И, не поняв всей подоплеки, он отправился в Оранжерею. И его там фотографировали с Брекером. Аристида тогда спросили: «Вам это нравится?» – «Это грандиозно!» А вечером он пошел на ужин в германское посольство – что, на мой взгляд, было ошибкой.

Однако Майоль никогда не был коллаборационистом. Он был против коллаборационизма. За все годы оккупации он не сказал ни единого компрометирующего слова, не написал ни одного текста. Он отказался от поездки в Германию, организованной Арно Брекером (на нее клюнули бедные художники, которых обвели вокруг пальца). Кто-то из них, как Деспио и Фрис, с горя умерли. А другие навсегда запятнали свою репутацию. Они не могли понять, что это было ужасно, преступно. Дерен, которого мне удалось вытащить во время чисток, рассказал, как это было. Они ехали в автобусе и, когда приехали в Германию, увидели пленных французов. Французские художники отказались выходить из автобуса, они хотели вернуться в Париж. Дерен сказал Креспелю, писателю и журналисту Temps: «Нас поимели, да ведь? А мы считали, что Брекер был другом Деспио». И Деспио я помогла. Ради него, в числе прочего, я ходила к Комитет по люстрации и давала показания. Я сказала: «Он не больше фашист, чем моя задница!»

Та поездка – жуткое надувательство: ее участники, они вовсе не были пронемецкими. Им плевать на это было. Это были беспечные художники, витавшие в облаках и совершенно не занимавшиеся политикой. Арно Брекер их просто поимел. Он пел им песни, что они освободят пленных, и разрушил их жизнь. Мой бедный Деспио! Я встретила его после войны в церкви Сен-Сюльпис. Он жался к стене. Я спросила: «Что с вами, Деспио? Вы больны?» – «Вы еще со мной здороваетесь?» – «Да, а что случилось?» И он рассказал мне о своем несчастье. С ним перестали разговаривать. Он умер в 1946 году в глубокой печали, так и не оправившись после той поездки.

(АЖ) А Майоль?

(ДВ) Ну, новоиспеченные партизаны пришли к нему, но его не арестовали, не посмели. Зато они увели его сына Люсьена. Он был художником, но в отличие от отца у него не было никаких контактов с немцами. Его арестовали просто из вредности и посадили в тюрьму, но он провел там лишь три недели. Тем не менее все это глубоко отразилось на Майоле. Его сын был в тюрьме, жена целыми днями кричала, а я была в Париже на баррикадах. К тому же в 1930-е годы Майоль потерял многих друзей: графа Кесслера, Амбруаза Воллара. А во время войны – Вюйара в 42-м и Мориса Дени в 43-м. И этот человек, оказавшийся в полном одиночестве, решил повидаться с Раулем Дюфи. В тот момент Дюфи не было в Перпиньяне, он был в Амели-ле-Бен. И как туда попасть? Майоль умел водить, он научился в восемьдесят лет, но машины у него не было. Николо, врач Дюфи, сказал ему: «Я вас отвезу». Но его автомобиль сломался, и он пошел в мастерскую. Он забыл про Майоля, который остался ждать его, присев на каменную тумбу. Майоль вспомнил про своего друга детства, ставшего генералом Бассером. Он постучал в дверь друга детства, своего одноклассника, жившего неподалеку, но генерал отказался его принять. Майоль вернулся на свою тумбу. Николо приехал на другой машине. Они двинулись дальше – и врезались в платан.

Майоль умер не сразу. Мне врачи позже рассказали. Его отвезли в клинику при женском монастыре. Ему было восемьдесят три года. В автокатастрофе он потерял зубы, а у него, несмотря на возраст, все зубы были еще свои. Он читал практически без очков. Я подарила ему «Дневник» Андре Жида в издании «Плеяды», и, чтобы читать мелкие буквы, он брал очки жены. Видимых увечий не было. И монахини дали ему вина и кофе. В его случае этого делать было нельзя. Это спровоцировало приступ уремии, и он умер дома через две недели. И, будучи уверен, что меня снова арестовали, написал в школьной тетрадке: «Освободите Дину». Вот как он умер. Он заставил меня пообещать, что я закрою ему веки, а я этого не сделала.

(АЖ) Смерть Майоля не могла не оставить в вашей душе огромную пустоту. Вы ведь привыкли жить в его орбите…

(ДВ) Он стал мне отцом, моим создателем. Майоль был для меня всем. Он прочертил мой путь. Увел меня от точных наук и завел далеко-далеко. Он и его друзья Матисс и Боннар. Это благодаря Матиссу я открыла галерею, он подталкивал меня к этому, даже понуждал. Что касается Боннара, он тоже остался мне верен. После войны Пьер часто приезжал в Париж, и мы целые дни проводили вместе.

Из-за смерти Майоля я долгое время чувствовала угрызения совести. Если бы я была рядом, я бы этого не допустила. У меня были возможности, каких не было у местных. У него бы не было неприятностей. Так вот, после смерти Майоля я поехала в Баньюльс-сюр-Мер. Тогда ездить было еще непросто. Расписания поездов брались с потолка, плюс нужно было иметь командировочное предписание. Я снова пошла к Моно, префекту Парижа, и он выписал мне этот документ. И вот я со своим командировочным удостоверением приезжаю в Баньюльс и нахожу мадам Майоль в слезах и Люсьена. А через день нагрянула французская жандармерия! Там был жандарм, который арестовывал меня при трех разных режимах. В первый раз меня не было дома, но он непременно хотел со мной разобраться: «Вы – подозрительная личность. Пройдемте со мной в жандармерию». Я пошла с ним. Когда мы пришли, я говорю: «Вы позволите мне позвонить?» – «Звоните». Мы вышли в соседнее кафе, потому что в жандармерии телефона не было. Я позвонила в отель «Мирамар», это была штаб-квартира ФТП, французских партизан. Не прошло и трех минут, как они появились, освободили меня и арестовали жандарма. Я о нем тут же забыла. Но еще через день пришла его жена. Она умоляла меня не подавать жалобу. А я и не собиралась, мне было не до этого. Иначе жандарм потерял бы и зарплату, и пенсию. Он бы все потерял, а пострадала бы его семья. Я человек не злой, жаловаться не стала.

(10)

Улица Жакоб, 36

Одна из первых афиш галереи Дины Верни, 1948 г.

(АЖ) Галерея Дины Верни, в которой мы сейчас находимся, что здесь было раньше?

(ДВ) Дело было после войны. Париж еще не совсем оправился. Несмотря на победу, на Освобождение, у людей была еще масса хлопот, связанных с пропитанием, и прочих. Тем не менее жизнь начинала входить в свою колею. Люди возвращались, художественная жизнь возрождалась. Майоль всегда мечтал, чтобы у меня была галерея. А я совсем не представляла себя в торговых делах, абсолютно. Эстафету принял Матисс – и убедил меня. Мы виделись с ним всякий раз, когда он приезжал в Париж. Выходили в город, шли в кино – посмотрели обе серии «Детей райка». Матисс хорошо продумал этот проект Майоля. Он сказал мне: «Вы созданы для этого. Вы – человек очень творческий. Вы живете рядом с людьми искусства, и вы будете прекрасно руководить галереей. Я вам помогу».

Я всегда таскала за собой кучу всякой всячины. В огромных количествах, потому что с ранних лет я занималась коллекционированием. И я оказалась здесь, на улице Жакоб, и искала, откуда позвонить портному Арни. Их мастерская до сих пор находится у метро «Севр-Бабилон», хотя моего Арни давно уже нет на этом свете. Я хотела, чтобы Арни сдал мне в аренду свой мезонин. И вот захожу я к торговцу углем, у которого был телефон, позвонить, и он услышал мой разговор по телефону: я говорила, что ищу помещение. Когда я повесила трубку, он спросил: «Мадам ищет помещение? Я могу сдать». У меня и мысли не было устроиться в этом месте. Оно было такое странное. Торговец углем предлагал мне не стены, а просто право на наем помещения. Я спросила его о цене – 400 тысяч франков! Вечером я встречаюсь с Матиссом и рассказываю ему: «Я нашла помещение. Это лавка торговца углем». – «И отлично, – говорит Матисс. – А сколько он хочет?» Я ему сказала. «Продайте какой-нибудь рисунок шефа. Этого хватит, чтобы вы открыли свою галерею». Шеф – это был Майоль. «Да, но, Матисс, там предстоит огромный ремонт. Это развалины». – «И хорошо. Так даже лучше. Замечательно. Мы найдем архитектора».

И он сам этим занялся. Знаете, какого архитектора он нашел? Огюста Перре, который со своим братом Клодом придумал использовать железобетон в строительстве! Это были первые архитекторы-модернисты, у которых все работали или учились, в том числе Ле Корбюзье. Огюст служил главным архитектором правительства, важной персоной, но Матисс был с ним накоротке. «Тут одна моя бывшая натурщица собирается открыть галерею, – начал он. – Я очень хочу ей помочь. Вы могли бы взяться за ремонт? Это лавка торговца углем на улице Жакоб». – «Да нет, конечно. Матисс, о чем вы говорите? Я сейчас реконструирую Гавр и Амьен». Но Матисс не отступал. Он обычно всегда лежал, но тут вылез из постели и пригласил Огюста в ресторан «Средиземноморье» на площади Одеон, чтобы угостить его буйабесом. И совершенно заморочил ему голову. В общем, Огюст отремонтировал галерею – настолько хорошо, что за пятьдесят лет в ней даже подкрашивать ничего не пришлось. Хотя он и использовал послевоенные материалы, соответствующего качества. Но гений есть гений! Перре спроектировал эти настенные багеты из переплетенных деревянных реек, которые и сегодня на прежнем месте, в безупречном состоянии, как новые, как в первый день. Мне этот Огюст Перре очень понравился.

(АЖ) Вас и другие люди поддержали…

(ДВ) Да, мне очень помогла Жанна Бюше. У нее с 20-х годов была галерея на улице Шерш-Миди, крупнейшая галерея современного искусства. Она выставляла Арпа, Миро, Кандинского, Леже, Массона, Джакометти, Лорана, самых разных – великолепных – художников. Она была первооткрывательницей и потрясающей личностью. Я частенько с ней встречалась. Жанна поддерживала меня морально, в сущности, просто подталкивала. К сожалению, она скончалась прежде, чем заработала моя галерея. Ремонт шел долго – мы открылись лишь в январе 1947 года.

(АЖ) То, что вы арендовали всего-навсего лавчонку, не было препятствием?

(ДВ) Нет, она была замечательной, с отличными пропорциями. У нас был прекрасный подвал. И мы устраивали там великолепные выставки, которые сразу стали пользоваться успехом. В одночасье галерея стала знаменитой – к нам приходил весь Париж. Разумеется, я начала с Майоля: рисунки, живопись и скульптура. А потом выставила шедевры Родена из частных коллекций. За ним – Анри Лорана и многих других.

(АЖ) В вашей художественной культуре не было никаких разногласий? Не было разрыва между абстракционизмом и фигуративным искусством?

(ДВ) Я сразу сделала выбор в пользу абстракционизма. Именно он дает начало концептуализму. Слушайте, в 1937 году в Малом дворце была масштабная выставка – выставка современного искусства того времени. И на ней не было ни одной абстрактной картины – ни одной! Я участвовала в организации той выставки, потому что у Майоля там было несколько залов. А абстракционистских картин – ни одной! Так что судите сами. Все началось после войны. Люди не понимали абстрактного искусства, и, если вам скажут, что это не так, вам солгут.

(АЖ) Даже ни одного Кандинского не было?

(ДВ) Нет, его-то уж точно!

(АЖ) У вас был какой-нибудь руководящий принцип?

(ДВ) Нет. Я же дилетантка. Я люблю искусство и интересуюсь самыми разными его формами. Но абстрактное искусство меня очень привлекало.

(АЖ) Каких абстракционистов у вас можно было увидеть?

(ДВ) Я случайно наткнулась на художника, который меня сразу заинтересовал. Он был великолепным колористом и конструктивистом, но не холодным, какими иногда бывают абстракционисты. Я терпеть не могу холодных абстракционистов. А от его работ исходило тепло. Это был Серж Поляков.

(АЖ) А как вы познакомились?

(ДВ) Мы познакомились, поскольку он был гитаристом в цыганском оркестре. Серж был великолепным музыкантом. Мы разговорились, и он обронил, что он художник. Я подумала: «Ну да, тоже мне художник!» Но попросила: «Тогда покажи свои картины». И приготовилась к худшему. А они были великолепны! Серж не был начинающим художником, но зарекомендовать себя еще не успел, понимаете? Когда мы познакомились, он был никому не известен. Его выставляли в галереях, но публика была мало знакома с его работами. В любом случае популярным он не был. А тут в 1951 году получил персональную выставку, которую увидели все. Мы, правда, не продали ни одной картины, да и местные кумушки ворчали: «Это еще что за свинство?»

(АЖ) То есть Поляков своей известностью обязан вам?

(ДВ) Это был удивительный человек. Он был из русских цыган и зарабатывал на жизнь, играя на гитаре. Но у него был абсолютный дар живописца. Каждый раз, когда я смотрю на его картины, которые сохранила, у меня мгновенно возникает с ним контакт. Он что-то нашел. Похоже, очень мало проучившись, он проник в суть искусства. О его жизни известно немного. Он повстречался с Кандинским до войны и общался с супругами Делоне. У него были взлеты и падения, но как художник Поляков останется в истории искусств. Его выставка, которую мы организовали в Фонде в 1996 году, поразила специалистов и привлекла широкую публику.

(АЖ) А кого еще вы выставляли?

(ДВ) Я никогда не устраивала коммерческих выставок – выставляла художников, чей живописный способ выражения меня интересовал. Выставляла Парижскую школу, то есть французских абстракционистов. Выставляла Пикассо, его изумительную серию гравюр для Воллара. Выставляла Кандинского – долго шла к этому. И еще Дюфи, Дусе, Шаршуна, Джильоли, Кутюрье… Художников и скульпторов. И потом, я открывала новые имена. Но всегда это были те, кто занимался художественными поисками, кто шел в живописи своим путем. Никогда не было никакой предвзятости. Я интересовалась современным искусством, и оно по-прежнему интересует меня, все больше и больше. Здесь нет границ. Искусство – это послание от одного человека другим. Оно меняется. Времена меняются. Но искусство всегда захватывает, какую бы форму оно ни принимало. Не нужно бояться разных форм и способов выражения. Нужно смотреть вперед, не только назад.

(АЖ) Вы интересовались и другими формами, в частности так называемым наивным искусством. Хотя этих художников вы предпочитаете называть современными примитивистами…

(ДВ) Наивное искусство может быть изумительным. Кандинский и Бретон были в числе его поклонников. Кандинский сказал мне: «Это же одна из форм современного искусства. Совершенно состоявшаяся и действенная». И Бретон тоже очень интересовался Таможенником Руссо. Нет, я всегда любила наивных художников, настоящих, больших мастеров примитивного искусства. Необязательно «воскресных художников», это не мое. Нет, я имею в виду настоящую живопись: Руссо, или Бошана, или еще Бомбуа.

(АЖ) Как вы тогда определяете слово «наивный»?

(ДВ) Качеством. Важно только одно – качество. Оно бросается в глаза. Если сделано плохо, это ничего не стоит. Но когда картина прекрасна, все идет изнутри. Хорошая картина светится изнутри. И за счет этого в ней есть все, ей больше никто не нужен. Наивные художники отменили перспективу и изобрели удивительные вещи. Я была хорошо знакома с Бошаном. Купила ему мастерскую и, поверьте, ничуть об этом не жалею. Это великолепное искусство. Нельзя сказать, что Бошан хорошо известен или понят. Сегодня его знают хуже, чем раньше. А в 1930-е годы – очень ценили.

А.-Ж. Перье: Дина Верни, критик Шарль Этьен и Серж Поляков в галерее, 1951 г.

(АЖ) Почему, если они так гениальны, их по-прежнему относят к художникам второго сорта?

(ДВ) А что, Таможенник Руссо не гениален?

(АЖ) Гениален. Но складывается впечатление, что его таким считают благодаря Аполлинеру и Пикассо. Что он – исключение столетия.

(ДВ) Вы ошибаетесь, уж простите меня. Между тем есть пять великих примитивистов. Есть, разумеется, Бошан. Но еще и Бомбуа, Серафина Луи, Виван и Рамбер. Их не нужно вычеркивать одним росчерком пера. Они существуют. И все пятеро потрясающи.

Гастон Каркель: Дина в галерее на улице Жакоб, 1947 г.

(АЖ) Вы ставите их на ту же ступень, что и других художников?

(ДВ) Вне всякого сомнения. У меня десятки картин Бошана. И с ним мне никогда не бывает скучно. Я иногда до сих пор его покупаю. Как только вижу примитивистов, попадаю к ним в плен. Они на меня очень действуют. Я в то время не знала, что и у Кандинского была такая же реакция, и у него даже было две картины Таможенника Руссо. Я понимала, что нужно делать что-то еще, а это совершенно новое искусство. И дело не только в отказе от перспективы, дело в их свободе самовыражения.

Начав собирать примитивистов, я познакомилась с мадемуазель Уде. Это сестра Вильгельма Уде, великого открывателя художников (одним из его открытий стал Пикассо). Уде был убежденным защитником примитивного искусства. Он написал замечательную книгу, «Пять мастеров примитивизма», и, главное, много боролся за них. У него было удивительное собрание. Уде начал с Таможенника Руссо еще до Первой мировой войны. Уде был немцем и, соответственно, в 1914 году был вынужден покинуть Францию. Он продал свою коллекцию, а потом вернулся. В сущности, Вильгельм Уде был настоящим парижанином. После войны он вернулся из Германии, но был совершенно разорен. У него не было средств, чтобы покупать картины художников, которых он открыл. И именно тогда он стал интересоваться пятью примитивистами. Составил отличное собрание, и совершенно случайно, каким-то чудом многие картины Уде сегодня в моей коллекции. Вот эта картина ему принадлежала, а вон ту он хотел приобрести. Живопись Серафины, например. Серафина Луи была его домоправительницей. Уде понятия не имел, что она занималась живописью. В то время он жил в Санлисе. И эту художницу стали звать «Серафина из Санлиса». Однажды Уде в гостях у своих соседей увидел картину, озаренную яркими, магическими, таинственными, мистическими цветами. Он спрашивает: «А это что за чудо?» – «Да это же ваша домработница!» Он рысью бежит домой: «Серафина, вы мне не говорили, что пишете картины?» – «А месье меня не спрашивал». И Уде стал маршаном Серафины. У нее были свои пять минут славы в 1930 году. Серафина была не в себе. И ее мистическая живопись тоже была живописью умалишенной. В итоге ее препроводили в сумасшедший дом в Санлисе, потому что однажды она отправилась с ведром краски, чтобы покрасить Санлисский собор и написать фрески. Ее живопись странная. И открыл ее Уде.

(АЖ) А вас кто первым очаровал?

(ДВ) Андре Бошан. Я начала присматриваться к нему очень рано, следила за ним еще до нашего знакомства. И я стала его главным коллекционером. А он поверил в меня. И не прогадал: сейчас я составляю аннотированный каталог его работ. Я обнаружила его на выставке у Жанны Бюше. Картины, которые меня покорили, были не на той выставке, но именно там я открыла для себя Бошана. А позднее один писатель, интересовавшийся примитивным искусством, Максимилиан Готье, показал мне свою коллекцию – я была восхищена. Совсем небольшие, но, что называется, далеко идущие сюжеты. Это было прекрасно, как картины Фуке. Я купила его собрание, которое до сих пор у меня. Я из него ничего не продала. И я стала наводить о Бошане справки. Что это за художник? Он оказался бывшим владельцем питомника растений – человек из самых необычных и в то же время очень простой. Это был крестьянин себе на уме, хитрован, но восхитительный! Он писал роскошные, очень красивые вещи. Он был как Пикассо: писал по семь картин в день, в том числе и не очень удачные. Нужно уметь выбирать.

(АЖ) А с другими вы встречались?

(ДВ) Я встречалась с Камилем Бомбуа, которого тоже безмерно уважаю. Мое отношение к нему было другим. Мне очень нравится его творчество. Бомбуа устраивал приемы, это был уже знаменитый художник, как Бошан. Камиль устраивал приемы с шампанским – он был светским человеком, ну или хотел таким казаться. На самом деле он был скорее похож на подручного мясника. Его последний период меня глубоко разочаровал: этот шпинатный зеленый… Но я обожаю его старые картины, их у меня довольно много.

(АЖ) Такой эклектизм вам не помешал?

(ДВ) Я не поддалась. Вы не знаете меня! Я всегда шла за своим ощущением, хорошим или плохим, но оно было моим, а не чьим-то еще. И я считаю, что в этом и заключается великая тайна успеха в живописи. Видеть самой, учиться, ибо искусство – это такая перманентная школа. И пытаться выразить такую-то мысль, показывая интересующие тебя формы искусства. Я – дилетантка, мне нравятся все формы искусства. Бессмысленно думать, что нужно следовать проложенным тобой путем. Нет, мне нравится идти разными путями. И только приближаясь вплотную, можно понять множество разных живописных решений. Ничего не боясь, каким бы ни был способ выражения. Сегодня мне нравится концептуальное искусство. Оно мне нравится, и я его покупаю. И так далее. Но у меня с молодости это было так, я шла за тем, что мне казалось любопытным.

(АЖ) Какие отношения возникают в квартале, когда ты открываешь такую галерею?

(ДВ) Если не принимать во внимание инциденты с Поляковым, все складывалось очень благополучно. Меня сразу приняли. Ведь Сен-Жермен-де-Пре – это деревня. В те времена это была настоящая парижская деревня.

(АЖ) А с другими галереями?

(ДВ) Там были отличные галереи. Всего этого сегодня не существует, и атмосфера там совсем другая. Сейчас все решают законы рынка.

(АЖ) Как галерея раскрутилась?

(ДВ) У меня был большой успех. Я устраивала выставки, и мне не приходило в голову что-то менять. Совсем небольшие выставочные пространства никогда меня не смущали. Я всегда стремилась представлять совершенные работы. Ничего коммерческого, только что-то стоящее. То, что мне нравилось. Я, как и все, могла ошибаться. Но мне всегда были важны не деньги, а искусство. И искусство платит вам за такой подход сторицей.

Модель и картина.

(АЖ) Какая атмосфера была в 1950-е годы?

(ДВ) В 50-е в Париже кипела жизнь, наполненная интересом к искусству. Действительно кипела, куда сильнее, чем до войны. Возможно, это была ответная реакция на военные годы, на все эти ужасы, все эти несчастья, все эти страдания. Художественная жизнь воспрянула. Богатая, роскошная и в то же время в старых традициях. Например, вернисажи по-прежнему были настоящими вернисажами художников. Раньше, когда художник устраивал выставку, он покрывал свои картины лаком – собственно, ровно это и означает слово «вернисаж». Посмотреть на работы приходили все его друзья, знакомые, и каждый делал какой-то денежный вклад. Все ели, пили, люди пели и танцевали. После войны вернисажи имели большое значение, это были настоящие праздники. Когда назначался большой вернисаж приятного человека, туда приходили все, даже художники совершенно другого течения. В то время уже не танцевали, но пели, пили и прославляли искусство. Сейчас такого нет, все стало по-другому.

К счастью, существуют еще небольшие галереи, которые продолжают приглашать на вернисаж художников и выставляют их с восхищением, а иногда и со всей страстью. Еще с подросткового возраста я жила с людьми искусства, но я больше не ощущаю в этих мероприятиях, хотя и искренних, магии прошлых лет. Естественно, вернисажи устраивают и сегодня, однако в больших галереях это скорее светские рауты.

В Париже живопись экспонируют исключительно ради денег. А ведь деньги в искусстве – это одновременно источник славы, волшебства и погибели. Конечно, нужно продавать, нужно как-то жить! Однако прежде чем стать товаром, искусство, настоящее искусство, становится человеческим посланием. И нужно уметь с ним обходиться как с таковым. Нельзя допустить, чтобы утратилось величие искусства. Раньше художники со всего мира приезжали писать в Париж, потому что, говорили они, здесь небо другого цвета. На самом деле они приезжали, потому что воздух Монпарнаса был пропитан искусством и потому что их хорошо принимали монпарнасские художники, и они сами быстро становились монпарнасцами, парижанами. Как сказал Монтескье, Франция принадлежит французам, а Париж – всем.

Естественно, все, кто борется за искусство, гордятся, пройдя испытание временем, которое и есть единственный судья. Хотя все вечно ставится под вопрос, рост цен на выдающихся мастеров, которых иногда забывали на целое столетие, приносит радость и успокоение. И очень прискорбно, когда дорого продаются посредственные, но новомодные произведения. Молодежь зачарована деньгами, она забывает об искусстве ради выгоды. А последствия такого подхода – удручающие. Это новые салонные художники; их собратья XIX века, по крайней мере, умели рисовать. Салонное искусство осталось ровно тем же, только сменило обличье.

Лоран, которого я выставляла в 1947–1948 году, сказал мне: «Раньше искусством занимались несмотря ни на что, против собственной воли. Это должно было выплескиваться наружу. Художник не продавался или почти не продавался, иногда он жил в нищете, но продолжал, потому что не мог остановиться. Это было сильнее его». Лоран говорил о настоящих творцах, и не так важно, можно ли их произведения увидеть в подвале, на чердаке или в мастерской. Важно, чтобы художник самовыражался, а его произведение появлялось на свет.

(АЖ) Здесь, в галерее Дины Верни, устраивались праздники?

(ДВ) Постоянно, по случаю каждой выставки. Сюда набивалась куча народу. Мы жили искусством! Жили в ритме, которого сегодня уже нет.

(АЖ) На самом деле в Париже немного галерей, которые продержались более пятидесяти лет…

(ДВ) Эта открылась в 1947 году. То есть мы перешагнули за шестьдесят.

(АЖ) Вы хотите сохранить эту галерею или вы считаете, что музея теперь будет достаточно?

(ДВ) Нет-нет! Я не только хочу сохранить свою галерею, но надеюсь, что впереди ее еще ждет много хорошего. Я была знакома с великими маршанами. Сегодня торговцы картинами уже не те, что в XIX и в начале ХХ века. Дюран-Рюэль, сделавший так много для импрессионистов, разорялся дважды. Многие маршаны оставались без штанов, защищая тех, кого любили. Я чувствую свою близость именно к ним. Несколько раз я крупно рисковала. Как правило, я не хотела продавать. У меня мания – не расставаться с произведениями. Вы же сами это заметили! Поэтому я открыла музей. Так что для меня продать что-то было настоящим кошмаром.

На свое сорокалетие, в 1959 году, я устроила выставку Бошана. Как-то туда зашел Билли Уайлдер: «Сколько стоит эта картина?» – «Она не продается». – «А эта?» – «Эта тоже». – «Ну хоть вон та?» – «Не продается». И он потом везде рассказывал: «Дина – потрясающая женщина. Она продает посредственные картины, а лучшие оставляет себе». Это, естественно, была шутка. Билли Уайлдер за словом в карман не лез. На открытии галереи в 1947 году он был одним из моих первых клиентов, и мы оставались друзьями до конца его дней. В общем, продавать приходилось, но в самом крайнем случае. Многие поступали как я: они сами были коллекционерами, специализировались на чем-то и продавали скрепя сердце. У них было сердце. И это был целый мир. А теперь это в основном мир денег. Это не значит, что те «осколки прошлого» не зарабатывали состояния. Зарабатывали. Но так же легко их теряли. И по тем же самым причинам.

(АЖ) Помимо галереи на улице Жакоб у вас в том же квартале была еще и книжная лавка…

(ДВ) Да, но гораздо позже, в 1950-е годы. Я мало сплю, у меня постоянно бессонница. Ночью я читаю, и мне показалось занятным открыть книжный магазин, работающий допоздна. Это мой опиум. Книжные лавки меня всегда зачаровывали. Во время войны на бульваре Сен-Жермен в доме 180 был книжный магазин, который назывался «Альбертина Скарлет». Там же продавались и картины. Альбертина была женой Бернуара, замечательного издателя, выпускавшего редкие книги. А Скарлет была подругой одной художницы, очень интересной дамы. После войны, в 1952-м или в 1953-м, Альбертина и Скарлет разошлись. Скарлет спросила меня, не хочу ли я выкупить право на аренду. К чему мне было это право на аренду? У меня уже была моя галерея. Но тут Альбертина мне сказала: «А кто тебе велит продавать картины? Продавай книги. Ты же сама книжный червь». Она попала в точку! В первую очередь я продала свою библиотеку по сюрреалистам. Это заняло два года. У меня была большая политическая библиотека – ее я тоже продала. Наконец, я продала свои книги, которые сегодня были бы на вес золота. А потом я стала продавать выходившие в то время книги, касавшиеся гомосексуалов. Это привлекло многих покупателей. Но я могла заниматься этим только ночью, потому что днем у меня были дела в галерее. Впрочем, мне было не в тягость работать ночью. Покупателями были все местные гомики, знакомые и незнакомые художники, девушки с панели Сен-Жермена – такая публика! Приходили писатели, чтобы продать свои книги. По дороге из Сената захаживал Гастон Палевски – мой верный товарищ, еще со времен Сопротивления. Это было очень весело. Ко мне заглядывали Джакометти, Бранкузи, Боннар… Однажды забрел даже Оппенгеймер, отец атомной бомбы. Он хотел со мной познакомиться. Мы договорились встретиться на следующий день в ресторане «Кальве». Но о бомбе мы говорили мало. Это было в 1954-м. При этом книжная лавка просуществовала недолго. Я ноль в торговле, продажи были не главным.

(АЖ) Есть люди, о которых вы не упомянули, хотя я знаю, что вы были с ними близко знакомы. Это Луи Арагон и Эльза Триоле.

(ДВ) Я их терпеть не могу! Для меня они просто мерзавцы. Из-за Арагона я даже поругалась со своим другом Матиссом – тот воспринимал его слишком серьезно.

(АЖ) Арагон о нем столько всего написал…

(ДВ) Это правда. Но к концу жизни Матисс не был таким уж близким его другом. Арагон был крупнейшим французским поэтом и выдающимся писателем. Этого у него не отнять, что есть, то есть. Но я не прощаю ему предательства, его просталинскую позицию.

(11)

Майоль в Тюильри

(АЖ) Здесь, в галерее, вы выставляли Майоля больше, чем других?

(ДВ) Я делала это сознательно. Рисунки, картины, бронзовая малая пластика… На самом деле я много выставляла его за границей. Я специализировалась на Майоле, и это позволило мне зарабатывать на жизнь. Когда ты устраиваешь большую выставку, ты становишься куратором, то есть начинаешь получать зарплату. Я предпочитала это, а не продажу картин. Я организовала множество выставок, может быть, три с половиной сотни за всю свою жизнь. И не самых маленьких. Но Майоля я защищала. Я его понимаю. Я знаю, что он хотел сказать. Я знаю, кем он был. Раньше многие знали, каким он был, но этих людей уже нет на свете. Они уходят, и нужно, чтобы новые, молодые хранители это поняли. В своей массе они заинтересованы в современных работах, что вполне обоснованно. Но иногда возникает несправедливость. Майолю неправильно отвели место в истории искусства. Люди не понимают, кто он, потому что в конечном счете плохо его знают. Его знают по внешним проявлениям, а не по содержанию. И я попыталась показать его, объяснить его, снова придать ему жизнь. И у меня было множество прекрасных выставок по всему миру: в Японии, в Америке, в Бразилии… С Майолем я действительно объездила весь свет и, полагаю, сумела поддержать значимость его творчества.

Скульптура уже давно считается искусством второго сорта. Этакая бедная родственница искусства. Статуи тяжелые, занимают много места. А ведь в Древнем Египте скульптура занимала одно из самых видных мест. Однако понемногу она стала чем-то очень трудным. Но меня трудности всегда привлекали. Я жила в тени великого скульптора. Я-то знаю, насколько эта работа тяжела. Я знаю, что практически невозможно выразить то, что человек носит в себе. И не думайте, что великие художники не испытывают чувства неуверенности. Они тревожатся точно так же, как те, кто только начинает. Это остается навсегда!

(АЖ) В том, что творчество Майоля в конце концов завоевало признание, есть и ваша заслуга…

(ДВ) Нет, не стоит так говорить. У Майоля было сорок лет славы. Я ему была не нужна. После смерти великого художника, кем бы он ни был, часто бывает период чистилища. И только потом, через более или менее долгое время, его открывают заново. И тут действительно Майолю повезло, что нашелся человек, который по-настоящему работал на него и постарался сократить этот срок пребывания в чистилище. Я просто собрала то, что было разбросано. И я работаю для него каждый божий день. Но что касается его статуса великого творца, здесь я ему не нужна.

(АЖ) А его произведения были разбросаны?

(ДВ) Да, но в конце концов они оказываются в музеях, французских или иностранных.

(АЖ) Как получилось, что на вас легла такая ответственность?

(ДВ) Я унаследовала неимущественные права. Потом я стала наследницей семьи. У Майолей был сын, Люсьен, он тоже стал художником. Он был неплохим живописцем, но, как и многих детей художников, его раздавила слава отца. Люсьен так и не женился: боялся, что кто-то завладеет творческим наследием отца, растащит его. У него, конечно, были любовницы. Когда я стала вести дела семьи, я по распоряжению Люсьена посылала им чеки. «Зачем ты посылаешь им деньги? – спрашивала я. – Ты же их больше не трахаешь?» – «Вот именно! Вот именно!» – отвечал он. Когда я занялась творческим наследием Майоля, Люсьен мне очень помогал. Я так горевала, когда в 1972 году его не стало! А я осталась единственной хранительницей наследия Майоля и должна была постоянно заниматься экспертизами. Майоля много подделывали, еще с 1930 года, с этим приходилось бороться. Люсьен отвел меня к нотариусу и назначил неимущественной наследницей Майоля. Это касалось его произведений. Еще я сохранила земельные участки и дома, но отдала право пользования законным наследникам, членам семьи и прочим. Все прошло хорошо. Я сделала то, что делал Майоль. Он делал собственное вино. Когда он рассказывал мне про свой виноградник, мне было скучно. Но теперь я делаю, как он. Я абсолютно ничего не продала. Наоборот, выкупила все, что смогла.

Я собрала работы Майоля – порой они были разбросаны по самым невероятным местам – задолго до того, как стала задумываться о создании музея. Я не рассчитывала сделать из них музей – думала передать их какому-нибудь музею или просто оставить у себя, точно не знала, намерение еще не вызрело. Не хочу вам врать, будто было иначе. Нет, эта мысль пришла мне позднее, где-то году в 72-м или 73-м. Великих скульпторов часто защищает семья, семья создает их музеи. Это не национальные музеи. Взять, к примеру, Родена. Еще при жизни скульптора за то, чтобы у него был свой музей, билась его подруга Жюдит Кладель. И Роден музей получил, но это стоило огромных трудов. Не стоит думать, что это просто. Вовсе нет! С Бурделем то же самое! Это его мастерская и его семья. С Цадкиным – его мастерская и его семья.

Да, у Майоля не было мастерской в Париже, но я в каком-то смысле была его семьей. Так что я обязана была что-то делать. И я создала этот музей. А потом еще один, на юге. Как вы знаете, у Майоля был дом в Баньюльсе, и еще он много работал на свой ферме в горах. Майоль очень любил свой «Хутор», потому что там он пребывал в полном покое. И я тоже туда часто приходила, чтобы работать. Я шла туда пешком, проводила там весь день и вечером возвращалась – ну, все это я вам уже рассказывала. И именно на этой ферме я и устроила второй музей. Ее пришлось подремонтировать, потому что часть строения обрушилась. И там же я похоронила Майоля. Это не грустно – напротив, очень радостно. Над могилой возвышается его скульптура, «Средиземноморье», то есть Клотильда Майоль, в самом центре того места, где он трудился, на поляне, где он работал со своей натурщицей. Это удивительное место: кажется, что Майоль оттуда не уходил, что его дух по-прежнему пребывает там. И еще там красиво, и это привлекает некоторых поклонников Майоля. Это одно из отделений Фонда.

(АЖ) Итак, вы выставляли Майоля за границей…

(ДВ) Да. Уже в 1947 году я организовала его выставку в Скандинавии. Скандинавы очень любят скульптуру. Европа была еще в развалинах. Отправиться на опломбированном грузовике, переезжать границы, ехать днем и ночью – это было целое приключение. Каждый раз приходилось уговаривать таможенников не вскрывать грузовик. Но перед отъездом из Парижа Музей современного искусства попросил меня взять в свой грузовик выставку Боннара, которая тоже отправлялась в Скандинавию, в Новую глиптотеку Карлсберга, если быть точнее. Я согласилась, и мы отправились на этом грузовике с Майолем и Боннаром. Двумя друзьями! Вместо двух-трех дней ехали по разоренной Европе целую неделю, чтобы добраться до Копенгагена. Остановились там совершенно разбитые, и шофер, и я спали до открытия музея. А когда грузовик открыли и стали переносить работы в музей, первой картиной Боннара, которую распаковали, оказался мой портрет! Я была просто в шоке.

(АЖ) Но ведь самым большим событием в истории скульптуры Майоля была выставка в Тюильри, так ведь?

(ДВ) Да, вот было приключение! В Тюильри каменный памятник Сезанну потихоньку рассыпался. Бедный памятник, с ним были одни несчастья! Он стоял очень невыгодно – его запихнули между двумя лестницами. Да к тому же Майоль, который не особо обращал внимание на качество камня, изваял его из отвратительного материала. Нужно было срочно что-то делать – внести памятник в помещение. Но куда? Разумеется, в Музей современного искусства. Я сделала что могла, то есть свинцовую отливку по гипсовой форме Майоля, и обратилась сначала к директору музея Жану Кассу, которого прекрасно знала и с которым мы вместе организовывали выставки в его музее и в других местах. Именно с ним по-настоящему вернулось после войны современное искусство. Я сказала Кассу: «Я отдам тебе свинцовую отливку, а каменный памятник ты возьмешь в музей». Он был совершенно согласен, был готов помочь мне чем только мог. Жан сделал запрос, получил разрешение, но свинцовый памятник по-прежнему оставался в подвале, а каменный – под открытым небом. Тогда я обратилась к Бернару Антониозу, руководителю Управления художественного творчества, который работал с Мальро[47]. Антониоз был женат на Женевьеве де Голль, племяннице генерала, которая в 1943 году, как и я, сидела во Френской тюрьме. Антониоз устроил мне встречу с Мальро, чтобы окончательно решить судьбу памятника Сезанну.

Мне было неспокойно, но Антониоз меня заверил: «Нет-нет, вы увидите, все пройдет очень хорошо!» Я пришла на улицу Валуа, в только что образованное министерство с настоящим министром. Расфуфыренный секретарь говорит: «Подождите, мадам, министр сейчас будет». И он действительно вскоре появился. Обнял меня, принял как королеву. Я рассказываю ему свою историю. «Нет проблем, – говорит он. – Вы мне даете статуи, а я вам – Тюильри!» – «Что? Но Тюильри слишком большой парк. Работ не так много». Мы договорились о пространстве между павильонами Флоры и Марсана. Мальро говорит: «Вот увидите, мы сделаем что-то фантастическое!» Тут он не ошибся! Короче, все было решено за какую-то четверть часа! Майоль пытался перенести своего Сезанна пятнадцать лет, а тут все его статуи разом должны были переместиться в Тюильри!

Мы немедленно приступили к работе. Чисто эмпирически. Как мы расставим работы, как они будут сочетаться друг с другом? Мальро полностью доверил эту задачу мне. Три бронзовые скульптуры были доставлены из Музея современного искусства, отливку всего остального оплатило государство. Возвращаясь к памятнику Сезанну, каменная версия теперь находится в Музее Орсэ, а свинец – в Тюильри.

(АЖ) То есть с Мальро все прошло очень хорошо?

(ДВ) Да. Мальро был гением. Он должен был утвердить этот бюджет в Сенате и немного побаивался: как там отреагируют? Но все прошло просто отлично. Мальро заявил: «Дина Верни даст нам все работы!» – «А сколько это будет стоить?» – спросили сенаторы. – «Ерунду, – отмахнулся Мальро. – Мы привлечем „гениев“»[48]. Каламбур понравился, и Сенат проголосовал за. Уже в январе 1964 года мы сделали деревянные макеты и наклеили гигантские фотографии на фанерные листы, вырезанные по контуру. Это давало общее представление о том, как все должно выглядеть. Мы расставили макеты, изучили площадку, освещение, направление взгляда статуй. Мальро время от времени заезжал посмотреть и звонил мне по телефону. Однажды возникла накладка, и он позвонил мне, а я стала защищаться: «Это придумала не я, а архитектор по памятникам». – «Тогда он больше вмешиваться не будет». И я полностью обустроила Тюильри по задумкам Майоля. Надо сказать, у него были весьма своеобразные представления. Скажем, в то время делали высокие цоколи, а я, наоборот, сделала их совсем низкими, низкими, насколько это в принципе возможно. Идея Майоля заключалась в том, чтобы взгляд проникал в скульптуру на уровне живота. С этой идеей ожесточенно боролись все, к кому я обращалась, но Мальро позволил мне действовать по своему вкусу. И сегодня так делают все!

(АЖ) Существуют фотографии Дуано, на которых видна установка статуй, сильные руки, подхватывающие этих пухленьких женщин…

(ДВ) Да. Но это случайность. Дуано проходил мимо. Шел то ли на встречу, то ли со встречи, я уже не помню. Он любил бродить по Парижу. Как-то он шел через Тюильри и увидел установку скульптур. Тут же выхватил свой фотоаппарат. А потом вернулся: ему понравились эти пышные дамы на фоне неба.

(АЖ) Кто отбирал статуи?

(ДВ) Мы выставили основные монументальные скульптуры – их все-таки было восемнадцать. А самые нежные, самые хрупкие экспонировать не стали – им было не место под открытым небом. Отбор был легким, а работать с Мальро было просто замечательно.

(АЖ) А расположение?

(ДВ) Каждое произведение несет свой смысл, будь то работа Майоля, Лорана или другого скульптора. Нужно знать, чувствовать дух произведения. Майоль говорил: «Как бы я был рад, если бы какая-то моя безделица оказалась в Тюильри!» А в итоге там, в общественном пространстве, под открытым небом были выставлены все его основные статуи. Поместить что-либо в Тюильри – это было табу. Срабатывала старая идея монархии, это все же бывший королевский дворец. А мы сделали это эмпирически. Прежде чем были получены окончательные разрешения, все уже было продумано и практически осуществлено.

Статуи получили необходимое им пространство – скульптуре требуется много места. Ей нужна перспектива, нужен воздух. Должна быть возможность обойти ее со всех сторон, увидеть разные ракурсы. Все эти условия должны быть соблюдены. Это особое искусство, которым Майоль прекрасно владел и которое он передал мне.

(АЖ) Да, но сад Тюильри теперь выглядит совсем иначе.

(ДВ) Это правда, там многое изменилось. Был перестроен Большой Лувр, добавлены подземные сооружения, а много позже был перепланирован и сам сад. Вся эта территория на несколько лет превратилась в пустырь. Тем временем статуи были вывезены и укрыты в помещении. Парень, получивший приз за проект перепланировки парка, – это потрясающий человек. Но когда ему вручили техзадание, ему даже не намекнули, что там стоят статуи Майоля. Он вообще понятия не имел, что там есть какие-то скульптуры! И повсюду расположил в парке живые изгороди в стиле Людовика XIV. Но все же мы с ним нашли общий язык. Статуи были помещены между изгородями. Работы в саду не закончены. Возможно, придется еще переставлять скульптуры.

(АЖ) Раньше статуи прекрасно смотрелись на фоне лужаек и фасадов Лувра…

(ДВ) А теперь они стоят между изгородями, и их обнаруживают неожиданно, с более короткой перспективой. Но нужно дождаться окончания перепланировки. Я просто надеюсь, что изгороди подстригут покороче.

(12)

Искусство коллекционирования

(АЖ) На этот раз мы с вами за городом, в вашем самом близком окружении, на краю леса Рамбуйе. Это очень личная, действительно приватная территория. Как вы ее нашли?

(ДВ) Случайно. Мы искали небольшую ферму под ремонт и наткнулись на какие-то развалины. Но у этих развалин было четырнадцать крыш! Все в дырах, разумеется, зато места было много. Одна из моих подруг позднее обнаружила, что это было дворянское поместье, то есть не что-нибудь там! Я почувствовала некоторое благородство в пропорциях, в постройках и максимально эти пропорции сохранила. Но чтобы все отремонтировать, потребовались годы. Где-то лет тридцать, чтобы привести все в приличный вид, и это еще не конец. Поначалу мы жили в единственной комнате – это был бывший хлев.

(АЖ) Зато теперь, когда гуляешь здесь, помимо прекрасной архитектуры, поражает присутствие самых разных животных. Уже на фотографиях Пьера Жаме где-то в 35-м году вас видишь то с птичкой, то с козленком. Позднее у вас были собаки, попугай, лошади…

(ДВ) Я очень люблю животных. Умею с ними говорить, понимаю их, и они прекрасно понимают меня. Я пришла к настоящему диалогу с животными – поверьте, такое стоит испытать. Наши жизни пересекаются. У меня были не только лошади. У меня были лани, коровы, овцы, и все они меня прекрасно узнавали. Была у меня и обезьянка, Рокки.

(АЖ) Здесь у вас экипажи. Я слышал, что вы устраиваете гонки и что даже герцог Эдинбургский сюда заглядывал…

(ДВ) Это все произошло не в одночасье. Однажды мне попалась на глаза повозка, гужевая повозка. У торговца железным ломом. Когда он мне назвал цену, я сначала не поняла. Он сказал: «Шестьдесят франков». Каких франков? Это было в момент, когда проходила деноминация, старые франки меняли на новые. Я так поняла, что он хочет шестьдесят тысяч, а это было слишком дорого. «Нет, – он говорит, – шестьдесят франков. Ну ладно, уступлю вам за пятьдесят!» И я купила свое первое купе, которое мне приволок на буксире джип. В мою жизнь вошел экипаж, окруженный грезами. И когда я на него нагляделась, нагладилась, потребовалась лошадь. Сначала я нашла соседнего фермера, месье Бретона, бывшего драгуна и перекупщика лошадей, который в них прекрасно разбирался. Он продал мне коня и осла. Ослик продавался с маленькой тележкой. Поначалу это была прогулка двух упрямцев: они не хотели никуда идти. Но потом мы подружились. Вот так все началось.

(АЖ) А потом добавились и другие экипажи…

(ДВ) Я поняла, что их можно покупать. Я думала, что экипажи встречаются только у Бальзака. Но тут же, в Рамбуйе, мы нашли две коляски – и тоже по смешной цене. В те времена их сжигали, чтобы они не занимали место на фермах и в замках. Однажды во время прогулки я видела, как в поле жгли роскошный парижский экипаж. У меня был шок. Я очень внимательно следила за участью этих старых повозок. Никто, кроме одного-двух человек во Франции, не знал ценности этих вещей. И вдруг все поменялось: экипажи стали предметом приобретения, чем-то ценным. Они стали даже очень дорогими, но я все равно продолжала их покупать. Потому что у меня не хватало каких-то разновидностей: карет, бричек, фаэтонов, почтовых карет, двуколок, догкартов[49], саней, портшезов… У меня есть выезд Шатобриана, которым он пользовался, когда был послом!

(АЖ) Коллекционировать табакерки – это роскошь. Но коллекционировать экипажи – это двойная роскошь, потому что для них нужны ангары и лошади.

(ДВ) Это тройная роскошь! Как только увлекаешься повозками, увлекаешься и лошадьми. А я открыла в себе безграничную любовь к лошадям. Тот мой сосед, месье Бретон, изменил мою жизнь. Я открыла для себя мир лошадей. И решила, что смогу делать, как он. У меня оказалось тридцать пять лошадей, и их всех нужно было кормить, выгуливать, покупать пастбища, строить конюшни. И я сказала себе: «Ладно, мы займемся кино». Наши пути пересеклись с одним каскадером. Он был прекрасным дрессировщиком лошадей. И он меня научил, как делать трюк, – а это совсем просто. Лошади ложатся во время съемок батальных сцен за кусочек сахара! Они не гибнут, им это нравится. И, чтобы задействовать повозки и коней, я начала участвовать в съемках исторических картин. Мы снимались в «Мании величия» Жерара Ури, в «Мольере» Арианы Мнушкиной, в «Пусть начнется праздник» Бертрана Тавернье. Помимо выполнения обязанностей директора галереи и эксперта я снималась на коне, верхом! И это было большое счастье. Длилось оно десять лет, мы снимались в превосходных фильмах, но потом мне надоело. Потому что мои повозки ломались – а это старинные вещи. Им здорово доставалось, они приходили в негодность, нужно было менять детали. Но у меня остался десяток лошадей на пенсии. Когда я прихожу к ним, они меня целуют и обнимают.

(АЖ) Это ведь тоже семья, да?

(ДВ) Это, возможно, воспоминание о двуколках моего отца. В любом случае я передала свою любовь сыновьям. Оливье и Бертран выросли среди лошадей и стали отличными наездниками.

(АЖ) А скачки?

(ДВ) Я всегда хотела участвовать в соревнованиях. Почему? Потому что Францию исключили из международных состязаний. Многие страны используют упряжки, а Франция – нет. Мне было жаль. Не только мне такие мысли пришли в голову: люди организовали соревнования, в которых я участвовала. Это тоже длилось десять лет. И мы сумели занять видное место, мы даже стали чемпионами Франции в этом виде спорта – упряжки четверкой лошадей.

(АЖ) Ваши конюшни были уже построены?

(ДВ) Там были развалины. Была замковая конюшня, которая стала основой строения, а дальше я отстроила заново конюшни, покупая материалы, сданные в утиль. Поскольку, когда мы снимались в фильмах, я много работала с республиканскими гвардейцами, они мне давали наводки: нужно купить там-то, нужно купить то-то. А чтобы обеспечить кормежку, я приобрела землю и занялась пастбищами.

(АЖ) В сараях не только повозки. Я видел и небольшое кафе.

(ДВ) Это забавная история. За свою жизнь я купила три кафе. Первым была лавка на улице Жакоб, 36, которая стала галереей. Ее хозяин торговал вином и углем. Мое второе кафе появилось, когда я выкупила «Фонтан „Времена года“», кафе-ресторан. А третье, прямо напротив музея, крошечное кафе «Башенка». Так вот, все, что там было, плюс другие вещи из антикварных магазинов я свезла сюда, в эти стены. Это настоящее деревенское кафе: посуда, раковины, реклама, пепельницы, барная стойка…

(АЖ) Что вас подталкивало к тому, чтобы выкупить кафе целиком: любовь к городской археологии или просто красота отдельных предметов?

(ДВ) Я люблю разрозненные вещи. Мне нравится их собирать, чтобы они не исчезли.

(АЖ) А нет ностальгии по тому, что исчезло?

(ДВ) У меня не бывает ностальгии. Я и слова такого не знаю. Нет, для меня есть мечта, и все всегда оптимистично.

(АЖ) Но какой смысл в кафе, которого никто не видит?

(ДВ) Это воображаемое кафе, потому что там не пьют – можно только посмотреть. Занятно! Вы видели афиши? Это настоящие афиши тех времен, я их коллекционировала. Сейчас печатают и поддельные, но в кафе они настоящие.

(АЖ) То есть это сделано для вашего удовольствия, для удовольствия ваших близких и посетителей и не предназначается для передачи в музей?

(ДВ) Пока нет. Это принадлежит моей семье и моим друзьям.

(АЖ) Кстати, а как вы начали коллекционировать?

(ДВ) О, моя первая коллекция – я была совсем маленькой девочкой – это были осколки стекла или тарелок, которые я находила на улице. Пожалуй, нет, не стекла, скорее разноцветных тарелок. Я много таких находила и выкладывала из них мозаики. Это были коллекции, коллекции мозаик, сделанных всерьез из цветных осколков. Мы тесно общались с Пикассо. Однажды он меня спросил: «Что ты делала, когда была маленькой? Как ты начинала?» – «Ну, я начинала, собирая стекляшки на улице». – «Я тоже!» Он тоже собирал стекляшки и делал мозаики.

(АЖ) Как вы познакомились с Пикассо?

(ДВ) Мы познакомились очень просто и стали друзьями за пять минут. Он мне однажды сказал: «Странно, мы знакомы не так давно, но мне кажется, что я тебя знаю столько же, сколько мадам Кюттоли». Мари Кюттоли была его большим другом и продавцом его картин. Между нами этого никогда не было – я выставляла Пикассо, но никогда не продавала его. Тем не менее мы были большими друзьями. Вокруг него всегда была куча народу: кто-то хотел подпись, кто-то предлагал сделку или какие-то невероятные вещи. Я никогда этого не делала. Как друг Пикассо был потрясающим. Как человек – здесь не все было однозначно. Потому что ему нравилось быть жестоким со своим окружением. Ему нравилось кого-то унижать, это доставляло ему удовольствие. Со мной такого никогда не было, у нас все было восхитительно. А с другими было. Я видела, как очень жестоко он обходился с разными людьми. Это меня шокировало, и раз или два я ему об этом сказала. Но он сделал вид, что не понял. Похоже, это ему нравилось.

(АЖ) У вас никогда не возникало соблазна продавать его произведения?

(ДВ) Нет, я его никогда ни о чем не просила. У Пикассо были свои маршаны высокого класса, и давно – задолго до моего рождения. Я ему была не нужна. Наша дружба была совершенно бескорыстна, и это было замечательно. Как я вам уже рассказывала, во время войны я пересекала демаркационную линию, чтобы повидаться с ним в Париже, на улице Гранз-Огюстен, и пообедать вместе. Он очень восхищался смелыми женщинами и любил, чтобы я ему рассказывала перипетии своей поездки. Я была там, когда он впервые увидел Франсуазу Жило[50]. И мне она понравилась так же, как и ему. Она была замечательной, мы с ней были подругами, и она меня ни разу не разочаровала. А Пикассо в Франсуазе Жило потрясло ее мужество. Молодость и мужество.

(АЖ) Вернемся к вашим коллекциям. Что еще вы собирали?

(ДВ) Да много всего! Лучше спросите, что я не коллекционировала. Я вам уже рассказывала, что начала совсем юной, покупая вещи у антикваров квартала Сен-Жермен-де-Пре на деньги, которые мне давали на школьный обед. Я покупала этрусское искусство, каппадокийское, месопотамское, а также африканские гири – все это тогда стоило еще очень дешево. И я хожу по антиквариатам всю жизнь. У меня есть фарфор. Предметы из Амазонии. Старинная мебель. Вещи с оптической иллюзией, венские бальные книжечки.

Вилли Мейволд: Дина и ее лошади, 1963–1964 гг.

(АЖ) А вот это, вокруг нас?

(ДВ) Ах да, у меня есть коллекция русских предметов, но старинных.

(АЖ) В саду есть еще один крошечный домик…

(ДВ) Это русский дом. На самом деле раньше это были три слепленных одна с другой хижины. Мы были очень близки с натурщицей Матисса, Лидией Делекторской. Однажды в воскресенье она приехала со своей кузиной, и мы решили два домика сломать – оставить только один. И я превратила его в русский дом. Там вся обстановка – это подарки. Я с Россией познакомилась довольно поздно. Все предметы были присланы оттуда – от друзей, от знакомых. Позже я стала и покупать их тоже. В России и на парижском блошином рынке. Но в русском доме каждый предмет значим, у каждого своя история.

(АЖ) И что означает эта изба?

(ДВ) Это Россия, которой больше нет. Россия, которой, возможно, и не существовало. Книжная, романтическая, идеальная Россия.

(АЖ) А ваша Россия, какая она? Образы Одессы: лестница, порт?

(ДВ) У меня в памяти не сохранились образы, разве что очень отрывочные. Я уехала из России слишком маленькой. Но какая разница между тем, что мне рассказывали, и тем, что я увидела, когда я впервые приехала в Советский Союз в 1959 году! Все было по-другому, все изменилось. Все было не так, как в рассказах взрослых.

(АЖ) Одесса – легендарный, довольно европейский город!

(ДВ) О да, Одесса мне понравилась, когда я побывала там уже взрослой. Одесса и Санкт-Петербург – города одного порядка: они несут отпечаток итальянской и французской архитектуры. И в Одессе своя культура, свой юмор.

(АЖ) Вы мне часто говорили о сюрреалистах. Ваше общение с ними как-то связано с любовью к предметам?

(ДВ) Разумеется! Я занимаюсь коллекционированием с четырнадцати лет. Моя любовь к предметам и понимание их идут от сюрреалистов. Они открыли мне глаза на многие вещи. Это апология грез, а я сплю наяву. Так что у нас с сюрреалистами могли быть только отличные отношения. Необычные предметы меня интересуют, притягивают. Если есть нечто странное, вырывающееся из общего ряда, ни к чему не подходящее – это для меня! У меня есть и полезные предметы, обязательно красивые. Для меня вещи – это личности, я рассматриваю их как живых людей.

(АЖ) Вы недавно купили эту огромную кропильницу. Просто захотелось?

(ДВ) Да. Я иду и вижу вещь, которая притягивает мой взгляд. Но я борюсь с собой, иначе я бы только этим и занималась. Нужно содержать музей, заниматься Фондом. То есть я реже хожу по антикварам. Но когда выпадает такая возможность, вы представить себе не можете, с каким желанием и с каким удовольствием я это делаю! Недавно в Перпиньяне я ходила по антикварным лавкам и что-то для себя откапывала.

(АЖ) У вас есть непреодолимые желания?

(ДВ) У меня непреодолимое желание бежать, идти, смотреть и трогать. Для меня предметы – это как люди.

(АЖ) Как это происходит? Любовь с первого взгляда?

(ДВ) Я вижу вещи, которые никто не замечает. Кстати, так всегда было и всегда будет. Коллекционировать можно бесконечно – при условии, что вы видите то, чего не видят другие. Весь секрет в этом. То, что другие не видят, что никто не замечает, что не модно, – это все недорого. Можно составить потрясающие коллекции с совсем небольшими средствами. И я знала бедных людей, которые собрали удивительные коллекции. Лучшие в мире собрания не обязательно были сделаны богатыми людьми – богачами, которым кто-то советовал. Нет. Они были составлены людьми, у которых не было особых денег, но было сердце и вкус к этому.

(АЖ) Какие предметы вам особенно нравятся?

(ДВ) Трудно сказать. Потому что я все люблю. Я всех люблю. Это все равно что спросить у матери, кого из ее детей она любит больше: она вам не скажет! Предметы, которые я нашла за свою жизнь и сохранила, – в действительности я их все глубоко люблю. И я искренне жалею вещи, когда их владелец умирает и их продают с молотка, на аукционах. Их тогда выставляют, и эти выставки, даже с самыми прекрасными картинами, невыразимо печальны. Потому что полотна лишились флера, былого блеска. Они потускнели. Правда – все так и есть.

(АЖ) Но вы сами еще при жизни все же продали некоторые свои коллекции.

(ДВ) Да, я была вынуждена. Коллекции автографов, заводных игрушек и кукол. Ради Фонда. За многие годы я собрала несколько прекрасных исторических документов: письмо Франциска I Карлу V, письмо Людовика III Ришелье, письмо молодого Людовика XIV Мазарини, письмо королевы Марго ее мужу Генриху IV, письмо, написанное Альфредом Дрейфусом из тюрьмы Санте. Было много писем писателей: тридцать девять писем Флобера Тургеневу и письма Бодлера. В своем письме к матери Бодлер упоминает только что опубликованные «Цветы зла». Он пишет, что эта книга «облечена мрачной красотой: она была написана с яростью и терпением». И он добавляет удивительную фразу: «Ее положительная ценность – во всем плохом, что о ней говорят». Было и другое письмо Бодлера – мадам Сабатье, знаменитой «Президентше»: «Вы забудете меня, вы предадите меня. Вы видите, моя прекраснейшая любимая, что у меня отвратительное предвзятое мнение относительно женщин». Все эти документы я продала в зале Друо в октябре 1996 года. А за десять дней до того продала в Лондоне, на аукционе «Сотбис», свою коллекцию кукол и заводных игрушек. У меня была «Заклинательница змей», игрушка, созданная Рулле и Деканом: они сделали ее под впечатлением от сестер Паулы и Налы Дамаянти[51] – те обнаженными танцевали в «Фоли-Бержер», около 1890 года. «Заклинательница» была продана за миллион 555 тысяч франков – в то время это был мировой рекорд за продажу игрушки. «Клоун в маске» тех же Рулле и Декана продался чуть дешевле. Что касается кукол, их было столько, что их разделили на 654 лота!

(АЖ) Вы же не ставите все эти предметы на одну доску с картинами и скульптурами, которые выставляете?

(ДВ) Вы ошибаетесь. Мне хотелось доказать, что кукла – тоже произведение искусства. Мне понадобились годы, чтобы это понять, объезжая аукционы во Франции, в Германии, в Англии, где я находила настоящие сокровища. Игрушки всегда сопровождали людей, это свидетели их жизни в обществе. Куклы могут быть настоящими скульптурами, вылепленными, раскрашенными и одетыми с любовью, а порой просто гениально. Я первая об этом заговорила и стала выставлять их в музеях – не в существующих музеях кукол, а в музеях вообще. Нет, куклы могут быть восхитительными, абсолютными произведениями искусства. И я собрала коллекцию, которая считалась лучшей в мире, с предметами необычайно редкими, но, главное, огромной художественной ценности. Это были кукольные Рембрандты и Ренуары! Я разрознила эту коллекцию с болью в сердце. Более тысячи кукол!

(АЖ) И когда вы продали свою коллекцию, это была душевная рана?

(ДВ) Это было ужасно. Но все произошло быстро. Мы с моим старшим сыном Оливье решили, что придется сделать так. Это было необходимо, чтобы завершить финансирование Фонда. Это ведь вам не шутки: нужно было оплачивать ремонт музея, возвращать деньги банкам. Мы до сих пор с ними расплачиваемся. А та фантастическая коллекция принесла деньги, много денег. Она была куплена и другими музеями, и частными лицами. Представляете, я собирала ее пятьдесят лет! И, смотрите, вот кукла, которая осталась, потому что ее забыли внести в каталог. Это кукла XVII века, ее оценивают в миллион франков.

Дина и ее Будда, конец 1970-х гг.

(АЖ) Рана затянулась?

(ДВ) Я больше не покупаю кукол. Но у меня остались совсем маленькие куколки, с которых я начинала. Потому что, знаете, у всего есть начало. Вы не начинаете коллекционировать вот так, с ходу, вы втягиваетесь благодаря целой цепи случайностей. У меня еще остался целый кукольный город. Моя коллекция была уникальной, потому что в ней были уникальные вещи. В ней были куклы, достойные Лувра, и я подумывала открыть небольшой музей напротив Музея Майоля – по другую сторону двора было скромное строение. Но его пришлось снести, потому что иногда реставрировать дороже, чем заново строить. Как только смогу, когда расплачусь с банками, я его отстрою. Но размещу там не кукол, потому что у меня их больше нет, это будет продолжение музея.

(АЖ) А для более громоздких вещей, таких как экипажи, вам не хочется создать музей?

(ДВ) Так он же уже существует! Ангар, который вы видели, это ведь музей. В него приезжают посетители со всего мира. Но он открыт только для посвященных.

Вилли Мейволд: Дина и ее лошади, 1963–1964 гг.

(АЖ) А если бы у вас была возможность разместить коллекцию в большом городе, в общественном пространстве?

(ДВ) А зачем? Мне нравится, когда люди, которые интересуются, уже вовлечены в это, просят разрешение на посещение.

Ведь что такое коллекция? Это диалог между предметами. Их покупают, собирают, иногда ими меняются. Со временем вы включаетесь и в конце концов понимаете, что между неодушевленными вещами что-то происходит. Это как в музыке: существуют связи, существуют доминанты, диалог. Предметы разговаривают друг с другом. И в конечном счете коллекция – это образ коллекционера, его вкусов, его любви. Мне больно, когда разрознивают коллекцию, к которой я приложила руку, – в Америке или Японии, любую другую коллекцию. Что-то разрушается, растворяется, и это тоже смерть.

(13)

Путешествия

(АЖ) Люди, которые вас знают, говорили мне, что вы всегда были большой любительницей путешествий. Да и сейчас ею остаетесь.

(ДВ) В 1972 году я работала с Венесуэлой. Мэрия Каракаса хотела приобрести статую Майоля. Мы договорились о «Скованном действии». Я приезжаю в Каракас, где, разумеется, никого не знаю. В то время благодаря нефти это был еще богатый город. Я прожила там три недели. По воскресеньям утром, поскольку я не хожу в церковь, я ходила по коллекционерам. Я всегда ходила по коллекционерам. Это люди, у которых были деньги и, прежде всего, вкус и которые порой могли собрать великолепные вещи. Во всех собраниях в этой стране я находила скульптуры – небольшие, какие можно переставлять. Заинтригованная, я спросила у коллекционеров: «А что это такое? Я вижу их во всех коллекциях». – «Да это ерунда. Такой местный скульптор». Я не настаивала. В городе был музей, с директором которого мы сразу прониклись друг к другу симпатией. И в его музее были работы того же скульптора. Я его спрашиваю: «Какая красивая вещь. Это чье?» И он мне наконец-то рассказал. Скульптором был один голландец, уклонист от призыва, который не хотел участвовать в войне на Яве. Он дезертировал, сел на теплоход и прибыл в Каракас, где и остался. «Талантливый парень», – сказал мне мой собеседник. Я возразила: «Больше, чем просто талантливый. С ним можно познакомиться?» – «О, вы знаете, это довольно сложно. Он живет на бывшей сахарной фабрике, очень далеко, в джунглях, туда никому нельзя ездить». – «А я хочу поехать!» – «Хорошо, я дам вам адрес».

На следующий день, преисполненная уверенности в себе, как обычно, я вызываю такси. А водитель тут же опрокидывает на меня ушат холодной воды: «Мадам, туда нельзя ездить». – «А если я заплачу вам вдвойне?» – «Нет-нет. В те места никто не ездит. Я точно не поеду». Что же делать? Я вспомнила об одной женщине по фамилии Сото – ничего общего с аргентинским художником. Ее звали Фифа Сото, ее муж был писателем. В 1950-е годы он впал в немилость у диктатора Венесуэлы Марко Переса Хименеса. Они оба эмигрировали в Париж, а потом вернулись на родину. И один из моих сыновей, Бертран, ходил в Эльзасскую школу вместе с их сыном. Это Фифа нашла мне испанских горничных, которые прожили со мной какое-то время. Я пошла к Фифе. Она никогда не слышала об этом скульпторе. Спрашиваю: «У тебя хватит смелости поехать в те края?» Сейчас все намного проще, но тогда это были самые настоящие джунгли, и дорог там не было. И мы отправились в путь на ее стареньком чихающем «Мерседесе».

Она нашла дорогу, и мы оказались в волшебном месте. Старая сахарная фабрика была преобразована в первоклассную фазенду: особняк, мастерская… Скульптора дома не было. Нас встретила его жена, высокая очаровательная голландка. Я вошла в мастерскую, и меня чуть удар не хватил от всего, что я увидела. Все мне понравилось так, что я хотела все скульптуры, хотела, чтобы все стали моими, прямо сейчас. Я говорю жене: «А где сам скульптор?» – «Он вышел, но скоро придет». – «Хорошо, мы с подругой пройдемся и через часик вернемся». Мы погуляли: вокруг роскошная природа, совершенно неожиданные красоты, – и вернулись. Я увидела очень красивого высокого мужчину. Вошла в его мастерскую и говорю: «Я видела ваши произведения во всех собраниях. Мне было очень непросто до вас добраться, но у меня было предчувствие. Теперь оно переросло в уверенность. У вас есть талант, это человеческое свойство воспринимать скульптуру так, как о ней говорил да Винчи: «Кто может изобразить человека, может изобразить весь мир».

(АЖ) Фраза, которую вам повторял Майоль!

(ДВ) Да. Леонардо да Винчи открыл все! И парень мне говорит: «Вам нравится?» – «Мне не просто нравится, я покупаю всю вашу мастерскую!»

(АЖ) Вот так сразу!

(ДВ) Да, когда у меня случается любовь с первого взгляда, это так и происходит. У меня в кармане было всего ничего, какие-нибудь двести долларов. Я говорю ему: «Назначьте цену, и деньги будут перечислены вам официально через мой банк, и через него же нужно будет отправить работы. Я вернусь ровно через год. И если мне все так же понравится, я устрою вам выставку в Париже. Я постараюсь сделать вас знаменитым». Так все и произошло. Я вернулась через год, и у меня был тот же шок, я испытала те же ощущения. Мы организовали выставку в галерее, потом еще одну, потом еще несколько. Я открыла и сделала знаменитым Корнелиса Зитмана. Мы недавно организовали выставку в Голландии, на нее пришла королева. Зитман – одно из моих главных открытий. Другим открытием стали русские. Зитман был одним из любимых скульпторов Франсуа Миттерана. Миттеран частенько заходил в галерею, ему нравилась «Карибская Венера». Он любил дотрагиваться до ее половой щели.

(АЖ) А все эти вещицы индейцев Амазонии, они как-то связаны с Зитманом?

(ДВ) Не напрямую. Единственная связь – Венесуэла. Поехать посмотреть на индейцев было нельзя – это запрещено. Можно увидеть индейцев промежуточной зоны, в нескольких километрах от обжитых территорий. Но меня это абсолютно не интересовало. Я хотела видеть племена, живущие в джунглях. Меня интересуют поведение, цивилизация, культура – это всегда было моей страстью. Прежде чем мне удалось туда отправиться, я целый год добивалась разрешения венесуэльских властей. Они стыдятся своих индейцев, а впрочем, они их частично уничтожили: прокладкой дорог, вырубкой лесов, занесенными болезнями… Нужно было получить разрешение Института индейцев. Я познакомилась со священником-расстригой, странным типом, но внешне приятным. Он приезжал в Каракас и видел, что у меня есть возможности. Я была знакома с одним коллекционером, Хансом Нойманом[52]. У него был свой самолет, а пилотировал его военный летчик. Однажды за ужином Нойман спросил: «Значит, ты хочешь увидеть индейцев?» – «Нет, я не хочу увидеть тех, кого могут увидеть все. Я хочу увидеть других!» – «Это плохо, потому что у них нет посадочной площадки. Чтобы ее оборудовать, нужно вырубить лес, распилить стволы, ветви, расчистить посадочную полосу. У тех, кого ты хочешь видеть, разбился военный самолет. Но мой пилот – настоящий ас. Быть может, он согласится. Мы его спросим».

(АЖ) А почему вы хотели их увидеть?

(ДВ) Не из научной, этнологической любознательности. Нет, меня это просто интересовало. Все люди меня интересуют. И те, кто вокруг меня, и жизнь индейцев. Я настаивала: «Мне бы очень хотелось!» – «Хорошо, я дам тебе самолет. Но на короткое время, потому что это опасно. Ты носительница микробов, которые их убивают. Они подхватят насморк и умрут. Я пошлю за тобой своего пилота». Это было потрясающе! Я к тому времени уже год обивала пороги.

Мне предстояло лететь вместе со священником. Но это был странный тип, какой-то жулик. Я не могла не взять его на борт, потому что такой была наша старая договоренность. Я пошла на рынок и встретила там своего расстригу, который попросил меня купить сардины. Зачем они нужны? Какая тут связь с индейцами? Он покраснел.

На том же рынке я увидела одного из сыновей художника Жана Элиона. У него тоже был самолет, и мы были знакомы. Он меня спрашивает: «Что вы собираетесь делать?» – «Хочу слетать посмотреть на индейцев». – «Это же очень опасно». – «Я договорилась с Нойманом и его пилотом». – «Я полечу с вами». – «Зачем?» – «Увидите, я буду вам полезен». Он оказался прав. Мы договорились о продолжительности поездки – две недели. И полетели на двух самолетах.

Впечатления потрясающие – с высоты видно все: лес, реки, разных животных, включая крокодилов. Мы пересекаем джунгли, и вдруг кончается топливо! Пилот, человек с юмором, говорит нам: «Мы садимся. Там внизу большая фазенда американцев. Может, они нам одолжат керосина». Мы сели. Благо представилась такая возможность – там была посадочная площадка. Но хозяева фазенды, которые были вовсе не американцами, а простыми венесуэльцами, отказались помочь нам с топливом. Пилот отправился пешком за десять километров и нашел европейца, который нас выручил. Но по какой цене! Ну бог с ним! В конце концов мы прилетели. Но сесть невозможно – там ни единой прогалины, не говоря уже о площадке. Пилот стал лететь совсем низко, потихоньку и все же нашел между деревьями местечко, куда можно было сесть. Потом мы с индейцами расчистили это место от деревьев и кустарника. Немного полили керосином, подожгли – и подготовили площадку для взлета.

Мы оказались среди совершенно голых людей. Они были в курсе, что я прилечу. Знали, что издалека приедет белая колдунья. Нужно было послать за их вождем, который прибыл лишь через день. Мне очень повезло: там жили английские эндокринологи, молодые ребята, работавшие с индейцами. Ими руководила женщина, обожавшая джунгли и говорившая на языке местных. Так я получила возможность беседовать с индейцами. Они были чрезвычайно ловкими, обладали невероятной сноровкой. Пока мы там жили, от меня не отходил один парень. У меня был револьвер. Я прицелилась в какого-то зверя и, разумеется, промазала. А он выстрелил из лука и сразу попал. Мы запекли этого зверя, съели его, и я поиграла для них на гитаре, спела кое-что. Они были счастливы, пустились в пляс. Хотели раздеть меня, но до этого дело не дошло. Одежда – это для них оскорбление. Но они загримировали меня на свой манер.

Через двое суток появился их верховный правитель: маленький старичок, весь усохший. Он был очень старым. Поприветствовал меня и спросил: «Что там нового в мире?» – «Много всего. Представьте себе, мы высадились на Луне». – «Пф, думаете нас этим удивить? У нас есть зелье, которое мы пьем восемь раз в году, и оно переносит нас прямо на Луну». Потом я рассказывала ему про всякие события и добавила: «У нас много проблем с молодежью». – «Думаете, у нас их нет? Молодежь хочет уйти из леса, хочет поехать в город». Он говорил мне о замечательных вещах, и мы расстались с сожалением. «Мы больше не увидимся, но мы будем о вас помнить». Я встретилась с великой цивилизацией…

(АЖ) Которая теперь почти полностью исчезла…

(ДВ) Да, из-за золотоискателей, нефтяников, лесорубов, сборщиков каучука… Это тоже форма геноцида. К сожалению, все индейцы были больны. Мы их лечили, давали им привезенные мною лекарства и взяли с собой всех, кого могли, чтобы лечить их в больнице в Каракасе. Мне сослужило колоссальную службу то, что у нас было два самолета.

Вот видите, у меня здесь боевые копья, луки с колчанами для отравленных кураре стрел, перья и ожерелья. Это подарки других индейцев, совсем маленьких, как пигмеи, но удивительно умных, – они посетили меня перед отъездом. Я ведь поругалась со священником. Он уехал по реке Ориноко, прихватив с собой фотографа и все подарки, которые я получила. Но индейцы пришли к самолету с теми же вещами, какие у меня украли. Вождь обнял меня и стиснул очень сильно.

(АЖ) Вы часто ездили в Венесуэлу?

(ДВ) Раз двадцать. Но лишь однажды – к индейцам. Я часто бывала в Венесуэле, потому что занималась Корнелисом Зитманом.

(АЖ) А в другие страны Латинской Америки?

(ДВ) Я ездила в Мексику. Туда эмигрировали многие мои старые друзья. Сначала я поехала, чтобы повидаться с ними. А позднее, когда я по-настоящему занялась искусством, ездила, чтобы организовывать выставки. Виктор Серж к тому времени давно умер, но я снова увиделась с его сыном Влади[53]. Он был художником и моим другом, на год моложе меня. Изумительный человек! Он говорил так ласково. Ему повезло быть сыном своего отца, настоящего гения. Как художник он заново открыл старинную технику фресок. Боролся со сталинским течением в мексиканской живописи. Его творчество типично латиноамериканское.

(АЖ) Вы как-то сдержанно об этом говорите.

(ДВ) Нет-нет, не сдержанно. Но это не всем нравится, это не всеобщее искусство. Влади испытывал большое влияние сюрреализма. Какое-то время его также привлекал американский абстракционизм, он встречался с Ротко, но знают Влади в первую очередь по его историческим и политическим картинам. Они, как и вся мексиканская живопись, – эпичны, страстны. Он написал в Мехико фреску размером в две тысячи квадратных метров – там изображены все революции. А еще Влади расписал дом Троцкого. Но поскольку сам он был очень милым, очень мягким человеком, мне казалось, что живопись такого рода, не знаю почему, это не его. Что-то нежное Влади писал бы лучше. Но у него был талант.

(АЖ) В то время вам не хотелось привезти сюда мексиканских художников?

(ДВ) Нет. Много позже я выставила в Фонде Фриду Кало и ее мужа, Диего Риверу. Я могла бы познакомиться с Фридой Кало в то время, но как-то не случилось.

(АЖ) А что с Севой, внуком Троцкого?

(ДВ) Этот человек был мне еще ближе. Сева Волков был сыном дочери Троцкого от первого брака. Коммунисты убили всю его семью: его дядю Седова, его мать довели до самоубийства, деда уничтожили в Мехико. Все это, как всем известно, по прямому приказанию Сталина и самым подлым образом. Куда бы они ни поехали, за ними охотилось ГПУ. То есть в детстве жизнь Севы была в большой опасности. Жан Метрон, который написал историю рабочего движения, попросил меня присмотреть за ним в Париже. Сева родился в 1926 году – ему было девять лет, а мне шестнадцать. Я взяла его под свое крыло. Он был под моей опекой, пока его не отправили в Мексику.

Он стал ученым, изобретателем и заработал неплохие деньги. Когда многие годы спустя я ездила в Мексику, он приехал встретить меня на большой американской машине типа «Кадиллака» с четырьмя внучками, одна из которых как две капли воды была похожа на Троцкого. Я сказала ему: «Ты не забыл меня, Сева!» – «Как я мог? Я помню платье, которое ты тогда носила». Он запомнил все в таких подробностях! Как мы ели, как я его иногда ругала, помнил все о том времени, которое мы провели вместе. Мы навсегда остались друзьями. Это он позвонил мне в прошлом году, чтобы сообщить, что Влади умер в своей мастерской в Куэрнаваке.

Так что, когда я приезжала в Мексику, я жила у Влади, и мы часто ходили к Севе. Со мной все время кто-то был, они меня не отпускали.

(АЖ) А Северная Америка?

(ДВ) В Америке я занималась формированием коллекций. Я поучаствовала во многих из них. Но прежде всего я с большой радостью помогла подобрать коллекцию скульптур для Музея Нортона Саймона в Пасадене, в Калифорнии. Мы с Нортоном Саймоном были очень близки. И с его женами тоже: и с первой супругой, и со второй, актрисой Дженнифер Джонс, – мы были подругами. Нортон Саймон, умерший в 1993 году, был крупным американским промышленником еврейского происхождения. Он купил завод по производству соков и превратил его в компанию Vita Food, которая одно время была очень раскрученной. Потом она превратилась в Hunt, и ее кетчуп тоже был знаменит. Саймон стал выкупать доли в других компаниях: Max Factor, Avis, Canada Dry… Он был очень богат и собрал потрясающую коллекцию живописи: от Рембрандта до Моне и современных художников. А еще он был страстным поклонником индийского искусства и большим любителем скульптуры. Он приобрел отличную коллекцию скульптур Дега, Лорана, Липшица и, конечно, Майоля. В его коллекции – «Воздух», «Гора», «Река», «Помона», «Три грации», «Венера»… В общем и целом где-то двадцать статуй, в том числе монументальных, выставленных в садах музея. Мы остались в отличных отношениях. Я реставрирую его экспонаты. Я придумала одно средство против воздействия загрязненного воздуха на статуи – арматуру из нержавеющей стали, которая не разрушает постепенно статую изнутри, как это делает обычное железо.

(АЖ) Каким был ваш первый контакт с Соединенными Штатами?

(ДВ) Это был Нью-Йорк в 1958 году. У меня много друзей в Нью-Йорке. Первый раз я поехала туда на пароходе. Прибытие в Нью-Йорк морем – это потрясающее, очень впечатляющее зрелище, навсегда врезающееся в память. Одно это – своего рода подход к искусству модерна! Американское искусство тогда еще не было по-настоящему представлено в галереях – в них выставляли в основном европейское. Мне очень понравились американцы – как они работают, их простая, честная жизнь. Я люблю Америку и езжу туда раза два в год. А раньше ездила по крайней мере пять раз.

(АЖ) Поскольку вы ездили туда регулярно, вы видели, как расцвела Нью-Йоркская школа. У вас не было соблазна привезти кого-то из художников во Францию?

(ДВ) Нет. Для меня это слишком сложно. Я не была настолько умна. Хотя могла бы привезти – кое-какие связи сложились. Марк Ротко, несмотря на свой довольно-таки мрачный характер, меня очень ценил. Он родился в Российской империи, хотя и на севере, – у него были те же, что у меня, корни. Но все уже было дорого, а я не хищница. Я не хотела отнимать у американских арт-дилеров их художников. Это делали другие. И действительно, это была прекрасная эпоха в нью-йоркском искусстве. Сейчас искусство там по большей части ужасное. Просто салонное искусство, хоть оно и прикидывается чем-то еще.

(АЖ) Вы встречались со многими американскими художниками?

(ДВ) Да, с Колдером, Дженкинсом, Джаспером Джонсом, со многими другими. Когда я рассказывала о них во Франции, мне говорили: «Да все они вышли из фовистов!» Вовсе нет! У них своя душа, они работают по-своему.

(АЖ) А когда вы составляли коллекции, речь шла о Майоле?

(ДВ) Не только о нем. Я специализировалась на многих, очень разных вещах. В том числе на работах Сержа Поляков и на современных примитивистах.

(АЖ) У этих американских коллекционеров был художественный вкус?

(ДВ) У большинства тех, с кем я работала, да. Я неспособна продать произведение, которое мне не нравится. Если не нравится, я и не покупаю, и не продаю. Кстати, неспособна я и продавать человеку, который мне не нравится. Как вы знаете, одним из первых клиентов моей галереи на улице Жакоб был американский кинорежиссер Билли Уайлдер. Он купил примитивистов. У него был наметанный глаз. И впоследствии мы с ним виделись каждый раз, когда я приезжала в Калифорнию.

У крупного голливудского продюсера Рея Старка была отличная коллекция Майоля, которую он начал собирать задолго до нашего знакомства. Он нашел меня, и мы сразу почувствовали взаимную симпатию. Рей страстно любил Майоля и полюбил меня. Наша дружба с ним и его женой была очень теплой. Он мне говорил: «Кого из актеров пригласить на ужин с тобой? Кирка Дугласа?» – «Пусть будет Кирк Дуглас». – «А хочешь Грегори Пека?» Я очень ценила Грегори Пека, который тоже любил Майоля, и у него в коллекции была прекрасная скульптура Майоля. Но всем прочим я предпочитала Билли Уайлдера. «Пригласи Билли!»

Когда в последний раз я была у Рея Старка в Лос-Анджелесе, Уайлдер был уже очень стар. Я говорю: «Только не начинай свою песню о возрасте. Возраста не существует! Я хочу снова увидеть своего старого друга Билли Уайлдера». – «Но он старый, очень старый. Он уже не выходит из дома, он немощен, он не придет». – «Позвони ему». И Билли Уайлдер тут же пришел со своей новой, очень приятной женой. Мы были взволнованы. Помолчали, а потом крепко обнялись. Мы знали, что видимся в последний раз, все трое. Это было лет десять назад. Вот так я потеряла всех своих приятелей! Очень тяжело всех пережить. После войны у меня из-за этого была своего рода депрессия. Мой отец, Майоль, десятки друзей… Но в общем, не стоит жаловаться: жизнь – это восхитительная штука, а старость будет такой, какой вы ее сделаете. Я борюсь за свою старость, и она у меня отличная. А главное, у меня железная воля. Знаете почему?

(АЖ) Нет!

(ДВ) Потому что я не закончила свой труд – каталог-резонне Майоля. Еще предстоят дни и ночи работы. Исследование – вот самое увлекательное дело! Когда ты заканчиваешь раздел каталога, испытываешь огромное удовольствие. У меня полно сил, с ног я пока не валюсь.

(АЖ) Я заметил. Но время от времени нужно же отдохнуть, нет?

(ДВ) Некогда! Ну, ровно столько, сколько нужно.

(АЖ) В этой главе, посвященной путешествиям, мы не упомянули Японию.

(ДВ) О, Япония! Она очень надолго закрывала свои границы и начала понемногу их открывать лишь в конце XIX века. Она оставалась в стороне от современного художественного процесса. Тем не менее японцы – люди чрезвычайно интересные: у них очень тонкий вкус, и большинство безукоризненно честные. Я много работала с ними, годами. Они способны вложить искусство в самый обыденный предмет: в посуду, в букет, в стол… Когда я стала с ними знакомиться поближе, в 1961 году, и начала с ними работать, в 1963-м, у них было весьма значительное запаздывание в оценке истории современного искусства: они тогда еще только усваивали импрессионистов.

(АЖ) Да, они сметали все, что могли!

(ДВ) И мне это казалось странным для страны, которая становилась очень богатой, начала создавать крупные музеи, великие коллекции. Я им помогала. А все хотели на них нажиться. Им продавали всякий хлам, а я против этого. Мне не хотелось, чтобы они покупали что попало. Всякие коммерческие вещи, которые шли вразрез с их культурой, с их вкусом и качеством. Я прочла две-три лекции об искусстве модерна, одну из них – вместе со скульптором Робером Кутюрье. Он пользовался большим успехом в Японии. У меня взял интервью один журналист, который спросил, что я думаю о Японии. Я ответила, что обожаю эту страну и ее культуру, но мне не нравится, как в ней относятся к женщинам. Женщина – директор музея, с которым я сотрудничала, Национального музея Японии, построенного Ле Корбюзье, всегда шла на шаг позади нас, а не рядом с нами и никогда не садилась с нами за стол. Женщины шли следом, они были очень робкими, а меня это шокировало. Мы читаем лекцию, и я вижу, как приходят пятьдесят японок в кимоно. Я решила, что они пришли, потому что интересуются искусством. Вовсе нет! Они пришли, поскольку после моих заявлений подумали, что я – видная феминистка. Как только я открывала рот, они ахали и аплодировали. Кутюрье просто обалдел! Такое не забывается!

Я дала несколько мастер-классов по тому немногому, что сама знала, реставраторам, директорам музеев и хранителям коллекций. В какой-то момент я остановилась и спросила, что они думают. Первый мужчина, взявший слово, спросил: «Во Франции много таких женщин, как вы?» «Не знаю, – ответила я, – много ли во Франции таких женщин, как я, но могу вам сказать, что в Японии их мало. Но так не должно быть!» И перемены там большие. У японцев по-прежнему сильно чувство гендерного превосходства, но женщины вошли в силу, они теперь почти наравне с мужчинами. Мой японский адвокат – женщина. Она прислала мне свою фотографию в кимоно. Сегодня среди японских женщин есть врачи и директора предприятий, они стали теми, кем должны быть.

(АЖ) Приятная сторона путешествий – это возвращение домой!

(ДВ) О да. Как здорово возвращаться во Францию! Работая международным экспертом, я много путешествовала, добрых пять десятков лет. И я поняла, что жизнь во Франции ни с чем не сравнима. Те, кто ее вкусил, уже не смогут жить в другой стране.

(14)

По-прежнему Россия!

(АЖ) Среди самых важных ваших поездок – Россия. Но, может быть, прежде чем поговорить о самой стране, мы могли бы упомянуть знаменитых современных русских художников? Кандинский умер незадолго до того, как вы открыли галерею, – вы с ним не пересеклись. Но все же познакомились с его женой…

(ДВ) Нина Кандинская казалась поверхностной – светская дама, кокетливая, остроумная, – но она была очень правильным человеком. Несмотря на внешние проявления, она была замечательной: порядочной и проницательной. Я ее очень любила. Она посвятила себя живописи мужа. Основала Премию Кандинского, чтобы поощрять абстракционистов. Мы с ней так и познакомились: когда Поляков получил Премию Кандинского еще с одним художником.

Нина много сделала для прославления мужа. Они жили в Нёйи, и она осталась жить там, в роскошной буржуазной квартире, и после смерти Кандинского. Оттуда был виден Булонский лес. Она рассказывала, что однажды к ним пришел Мондриан. А ему не нравился зеленый цвет, и лес ему не нравился – Мондриан сидел к нему спиной. И Кандинский спросил его: «А почему вы сидите спиной к моему виду?» – «Ваш вид – не мой», – последовал ответ.

Мы сошлись с Ниной очень тесно, я часто думаю о ней. Она была крестной моего второго сына, Бертрана. Нина окружила меня заботой: «Надень пальто, холодно! Ты не пойдешь так на улицу». Она заботилась обо мне, как старшая сестра, как родная. Подружившись, мы уже больше не расставались. Нина была жестоко убита в Швейцарии при обстоятельствах, которые так окончательно и не были установлены.

Я очень ценю Кандинского. Не понимать и не ценить его – это значит не ценить современное искусство. Он был великим творцом, и его произведения великолепны. Раньше я любила Клее. Я открыла его для себя совсем юной. Купила три его акварели, которые во время войны оставляла у одного человека, а потом забрала обратно. Так вот, я продала свои работы Клее, чтобы купить Кандинского. Я была и остаюсь очень привязана к его творчеству.

(АЖ) Вы приложили руку к включению Кандинского в национальные собрания.

(ДВ) Это целая эпопея. Дело было в 50-е годы. Я заметила, что в государственных коллекциях не было ни одного Кандинского. Поскольку он мне был очень близок по духу, я сокрушалась, что этот художник не был представлен в парижском Музее современного искусства. Его директором в ту пору был Жан Кассу, с которым мы организовали множество выставок и других мероприятий. Он, кстати, играл видную роль в Сопротивлении. Это была важная персона! У Кассу были испанские корни и обширные познания в искусстве. Он знал все! И это он создал парижский Музей современного искусства. Кассу был таким искренним, таким грандиозным человеком, его нельзя было не любить. Мы хорошо поладили и с ним, и с хранителем музея Бернаром Доривалем.

Я пришла к ним и завела разговор о Кандинском. «Может, он есть в запасниках? Поищите хорошенько», – попросила я. Там ничего не было. – «А картины других абстракционистов?» – «Тоже ничего!» У них вроде бы числился один Клее, но они его не нашли. А никто, кроме меня, о музеях не думал. Я говорю Нине: «Послушай, я тесно сотрудничаю с Музеем современного искусства. Мы в хороших отношениях с Кассу и Доривалем. Ты должна сдвинуть дело с мертвой точки. Если ты согласна, им можно предложить такой вариант: ты сначала одолжишь им одну картину, и, если она вызовет отклик, мы сделаем временный зал с одолженными тобой работами». Ей предложение понравилось, но у нее были опасения: «А ты ничего не скажешь Магам[54]?» У нее был контракт с Магом. Я спросила у Кассу – он согласился. Дориваль колебался: «Да, но это же немецкий художник!» – «Да ладно, Дориваль, он умер французским гражданином, в Нёйи». И мы взялись за дело. Мы принесли одну картину – она понравилась. Нина была щедрым человеком – она ее подарила. А потом открылся зал Кандинского. И, представьте, они забыли пригласить меня на его открытие! Но Кандинский вошел в национальные коллекции.

(АЖ) С тех пор все наверстали, но как вы объясните, что были такие пробелы?

(ДВ) Вы должны понять, что это было историческое событие. Абстрактное искусство стало проникать в повседневную жизнь лишь после войны. Раньше о нем знали только крупные коллекционеры и специализированные галереи. Но во Франции – ровным счетом ничего! Я приведу вам пример. В 1937 году в Малом дворце проходила большая выставка современного искусства. Там было всякой твари по паре, но ни одной абстрактной картины. Я знаю это, поскольку участвовала в той выставке с Майолем, и я хорошо помню, что ничего абстрактного там не было. В искусстве доминировали реальность, фигуративность и последние всплески кубизма.

(АЖ) Еще один знаменитый русский, Пуни.

(ДВ) Да, я хорошо знала Жана Пуни. Замечательный человек! Блистательный и к тому же очень занятный. Его искусство заслуживает отступления. Оно всегда было очень серьезным, но в конце жизни Пуни стал писать легче. Поначалу он был чистым конструктивистом. Работал с Малевичем, преподавал в знаменитой школе Шагала в Витебске. Но в итоге, как почти все выдающиеся русские художники ХХ века, оказался в Париже. Такой интересный был дядька! По нему можно было проследить всю историю ХХ века. Но он был также наследником предыдущего столетия, ибо, как все, с кем я познакомилась в молодости, корнями он уходил в XIX век. При этом он был настоящим модернистом. Для меня было большой радостью одалживать его произведения и участвовать в организации его выставок.

(АЖ) А Николя де Сталь, тоже русский?

(ДВ) С Николя де Сталем я познакомилась в ранней юности. У него картины были почти черными. Я спрашивала: «Ну зачем ты все пишешь черным? Ничего же не видно». – «Не волнуйся, все проявится!» И действительно, все проявлялось. Я познакомилась с ним перед войной, мы часто встречались у Луи Карре на авеню де Мессин. Луи Карре, как я вам говорила, был потрясающим человеком. Это он первым открыл путь искусству модерна во Франции. В своей галерее он выставлял всех, кого мог: Майоля, Руо, Пикассо… А во время войны его галерея была единственным местом, где можно было найти что поесть или выпить – и не только на вернисажах! Знаете, тогда, во время оккупации, все не шиковали, а тут такая удача – стаканчик красного! Карре принимал художников с бесплатным баром, если можно так сказать. Был еще один русский художник, Андре Ланской. С Ланским и де Сталем мы говорили по-русски. Это очень нравилось Луи Карре, который не понимал ни слова, но видел, что мы хохочем как сумасшедшие, распивая его вино. Фантастические были мгновения, мы забывали обо всем остальном.

(АЖ) Среди парижских художников была значительная русская колония…

(ДВ) Да, люди из первой волны эмиграции. Все это уже в прошлом. Русским не было числа, и они посеяли семена искусства модерна: Шагал, Кандинский, Пуни, Ланской, де Сталь, Поляков… И еще много других, менее известных. Все эти русские, поселившиеся во Франции, надеялись, что советская машина развалится и в один прекрасный день они смогут вернуться на родину. Она и развалилась, но куда позже, чем они надеялись. Большинство из них к тому времени умерли.

(АЖ) Как сегодня все эти художники в изгнании оцениваются в истории искусства?

(ДВ) Смотря кто. Шагал не особенно воспринимается русскими как свой. Кандинский – немного больше. Но национальность в счет не идет, это в первую очередь европейские художники. Я проехала по всей России, сегодня все по-другому.

(АЖ) Вы в конце концов попали в Россию?

(ДВ) В 1959 году! И первое возвращение из Советского Союза во Францию чуть было не стало последним. Мне не понравилось в стране, где царило молчание, где не было слышно детских криков.

(АЖ) А что там было?

(ДВ) Моя первая поездка была ужасной! Это было через шесть лет после смерти Сталина и через три года после доклада Хрущева, в то время, когда выжившие возвращались из концлагерей – из Сибири и из других мест. Увлекательным это точно не было. На всем лежал груз, невероятный налет грусти. И, как обычно, бюрократия.

(АЖ) Когда вы ездили в Россию, вы чувствовали связь с ней?

(ДВ) Я свободно говорю по-русски. Даже на двух русских языках: на старорежимном, прекрасном литературном языке и на советском русском, который примерно как американский по сравнению с английским. Даже хуже. Русский народ очень испортили. Семьдесят лет коммунизма – это много. Посмотрите, какой отпечаток на немцах оставили двенадцать лет фашизма. Понимаете теперь, что случилось с русскими? Несколько поколений! Это тяжело. И даже сегодня у них правительство, которое их не достойно. У них ничего нет! Они – как потерянные дети. Это печально. И мы для них ничего не можем сделать.

(АЖ) Поездки в Россию были как-то связаны с художниками?

(ДВ) В первую очередь они были связаны с тем, что я хотела узнать, что случилось с моей семьей. Во время войны Советский Союз забрал обратно у Румынии Бессарабию и часть Молдавии. Я проехала по Советскому Союзу с севера на юг. Естественно, съездила в Одессу, в Бессарабию и Молдавию. Я хотела найти следы своего деда, поклониться его могиле, у меня о нем остались самые светлые воспоминания. Я искала его могилу на кладбище, но ее не существовало. А ведь это было видное захоронение, из дорогого мрамора. Я навела справки, и мне сказали, что мрамор с еврейского кладбища пошел на изготовление пепельниц, которые продавались в государственных магазинах.

Когда я оказалась в России, то была ошеломлена полным отсутствием свободы. И в искусстве, и в других сферах – в искусстве даже больше. Отсутствие свободы заметнее всего в произведениях искусства. Как можно жить при полном отсутствии свободы? Но эти люди как-то жили. А как можно заниматься живописью в таких условиях? Знаете, там был диктат – как при Гитлере, то же самое: писать нужно было по канонам социалистического реализма, и точка! Все остальное было запрещено. Я долго искала художников, это было ужасно сложно. Нужно было доказать свою благонадежность. Я посещала мастерские художников, которые меня очень разочаровывали. И так продолжалось годами. Я видела более или менее хороших художников, но в общем и целом – ничего выдающегося.

После нескольких поездок я уже была готова все бросить, когда в 1969 году, 16 января, встретилась с Ильей Кабаковым. Это было в его большой мастерской в Москве. Илья Кабаков иллюстрировал детские книги. У всех художников-нонконформистов было две профессии. Чтобы выжить в Советском Союзе, нужно было иметь официальный статус. Без этого вас арестовывали и отправляли в колонию за тунеядство. Чтобы быть художником, нужно было быть членом Союза художников. И поскольку эти художники, занимавшиеся запрещенными вещами, не могли туда вступить, они занимались ремесленничеством. Они вступали в другие профсоюзы: книжных иллюстраторов, сценографов и так далее.

Русские скорее рисовальщики, чем настоящие живописцы. Они становились живописцами, когда уезжали из Советского Союза, а до этого – из России. Они становятся живописцами за рубежом. Я имею в виду тех, очень многих, у кого есть талант. Кабаков меня поразил. Он был совершенно неизвестен в России, никто и слышать о нем не хотел. А когда я увидела его работы, во мне что-то перевернулось. Я искала это многие годы. И вдруг в тот вечер открыла для себя неизвестный мир. Этот парень вполне мог бы работать в Нью-Йорке, но он этого не знал. Он не знал, что он делал, что придумал.

В общем, в тот вечер 16 января 1969 года я стояла в восхищении, в ошеломлении от работ и находок Кабакова. Он тут же представил мне своего друга Эрика Булатова, мастерскую которого я посетила в тот же вечер, а также еще одного своего друга, Владимира Янкилевского, Конструктора. Все трое стали моими художниками. Все трое меня зачаровывали, каждый по-своему. И я сделала все, чтобы они стали знаменитыми в Париже. Но как их вытащить из страны? Это было запрещено. Их искусство, не признанное официальным, не имело права ни выставляться, ни тем более быть представленным за границами Советского Союза. Это могло стоить им свободы.

(АЖ) Вы там открыли довольно необычайных людей?

(ДВ) Да, необычайных. Я, в частности, познакомилась там с молодыми людьми из Демократического движения, невероятно смелыми. Во французском посольстве в Москве я повстречалась с Буковским. Он искал деньги, чтобы купить копировальную машину. Я приняла его за провокатора и была настороже. Но позднее я познакомилась с его матерью и поддержала Буковского и других русских заключенных.

Я знала многих других смелых людей. Я пользовалась всякими уловками и как-то из всего этого выбиралась. Возвращаясь к художникам: все произошло не одномоментно. Сначала я познакомилась с их работами. Потом поняла, что их надо привезти на Запад, вытащить и показать. Художники были удивительными, ничуть не хуже американских или французских. Но они не знали, что делали. Впервые они увидели современные картины в 1957 году. Потому что Россия к тому моменту была уже тридцать лет отрезана от мира. Тридцать лет! Это чудовищно! А для живописи – ужасно. Вспомните, что импрессионисты были реабилитированы лишь после войны. Их работы лежали в подвалах. И когда я начала ездить в Россию, мой Кандинский тоже был в подвалах. Выставлялся только Матисс. О репрессиях художников в России известно очень мало. Вспомните: в 1974 году Оскар Рабин и несколько других живописцев организовали выставку независимых художников на пустыре в пригороде Москвы. КГБ отправил туда бульдозеры, чтобы смести ее. А художникам пригрозили насильственным заключением в психушку или немедленной отправкой в армию. Однако худшая репрессия – это был отрыв от Запада. Те тридцать лет кардинально изменили и обеднили русскую живопись. И понадобилось появление действительно исключительных людей, поднявших голову и вышедших из этого оскудения. Представьте себе бедную молодежь, никогда не видевшую ни Матисса, ни Пикассо. Ни, разумеется, Кандинского или Поллока. И тем не менее они нашли свой путь.

Посмотрите, что делал Кабаков со своей коммунальной кухней, выставленной в подвальном этаже моего Фонда. Это карикатурное, инфернальное видение коммунальных квартир. Кухня действительно в домах была адом. Несколько семей жили в одной квартире с единственной кухней. Представьте себе битвы женщин, пытавшихся разделить эту территорию. У них были кастрюли, закрывавшиеся на замок! Как можно было изобрести подобные вещи?

(АЖ) Но скажите, как вам удалось вывезти из России картины и другие произведения?

(ДВ) Я впряглась в трудное дело, но справилась. Благодаря друзьям-летчикам, итальянским туристам, отважным французским друзьям. Мы совершенно нелегально вывезли достаточно картин, чтобы устроить крупную выставку в моей парижской галерее, на улице Жакоб, 36. Не для того, чтобы продавать, – чтобы защитить. Выставка шла полгода, и мои трое художников стали знаменитыми. Один из них, Кабаков, живет в Соединенных Штатах, двое других – в Париже.

На выставке в моей галерее был также представлен Оскар Рабин, хороший художник-нонконформист и смелый человек – он был организатором «бульдозерной» выставки, о которой я говорила. Я очень его ценила и называла «Шагалом без цвета». Еще я выставила Максима Архангельского, скульптора, представленного в каталоге «Русский авангард, 1973». Я писала о нем: «Он делает скульптуры из случайно найденных металлических предметов, чаще всего из старых латунных мисок, мельхиорового лома, остатков старинных медных самоваров… Соединяя эти металлические конструкции, Максим создает современные формы, исполненные силы и таланта».

Оливье Лоркен: Дина с Эриком Булатовым и Владимиром Янкилевским, январь 1993 г.

(АЖ) Хорошо, но как вы вывезли работы – как сделали это технически?

(ДВ) Я не могу всего рассказать. Потому что это еще может пригодиться! Я вывезла много полотен благодаря помощи преданных и находчивых друзей. И благодаря этому представила художников, которые иначе остались бы совершенно неизвестными. Мне очень помог Поль Торез, сын Мориса[55], который часто ездил в Россию. Ну хорошо, вот одна история. Я хотела провезти шкаф, расписанный Янкилевским. Я пошла в универмаг «Базар де ль’Отель де Виль» и купила простой шкаф из светлого дерева. Мы арендовали грузовик и втроем повезли его из Парижа. Я выполнила все формальности, требуемые «Интуристом», чтобы официально пересечь границу со шкафом, должным образом занесенным в таможенную декларацию. А в России мы поменяли шкафы, и я вернулась со шкафом Янкилевского. Один шкаф ввезен, один вывезен – и взятки гладки!

(АЖ) Художники, которым вы помогли стать известными, прекрасно устроились на Западе…

(ДВ) Как ни странно, с тремя художниками, которых я сделала знаменитыми, мы остались друзьями. Обычно, те, кого вы открыли, очень быстро от вас уходят. Но эти трое сохранили глубокую признательность ко мне. Я в своей жизни сделала массу вещей, никоим образом не рассчитывая на благодарность. Но в данном случае тесные связи сохранились, мы остались близкими друзьями. С тех пор прошло тридцать лет, но наша дружба не распалась, и я продолжаю их выставлять. Но, разумеется, каждый жил своей жизнью. Знаете, это очень редкая вещь. Одни находят – другие сохраняют, в мире искусства это так. Находит ищущий. А пользуется этим человек другой профессии, это не всегда совместимо. Каждый должен жить своей жизнью, каждый должен найти свой путь.

(АЖ) Таким образом, когда вы устраиваете в Фонде большую ретроспективу Булатова, вы собираете его работы со всего мира и выставляете их вместе со своими?

(ДВ) Да, мы свозим произведения со всего мира, отовсюду, где есть коллекционеры или музеи.

(АЖ) Но удается ли в этом случае быть объективной? Возможно, хочется выгоднее представить свое собственное собрание.

(ДВ) В принципе я объективна и не сентиментальна. Не привязываюсь к конкретным картинам, я привязываюсь только к качеству. Это как в музыке. Есть люди с абсолютным слухом, а у меня – абсолютный глаз. Моя память хранит многое. Я не очень хорошо запоминаю лица, но помню изображения. Я никогда не забывала произведение искусства – никогда! И знаю точно, где оно находится. Я и через пятьдесят лет могу описать его. Возможно, это такая профессиональная деформация.

(АЖ) В этом главное достоинство эксперта!

(ДВ) Ну, экспертом я стала по прошествии времени. Это не дается на старте.

(АЖ) Что в вас осталось от России в конечном счете?

(ДВ) Не так много. Мои воспоминания связаны с Парижем. Я – маленькая парижанка с улицы Монж. Я по-настоящему увидела Одессу впервые в 1959 году. Это очень красивый город, но у меня не сохранилось никаких конкретных воспоминаний со старых времен.

(АЖ) Тогда как вы начали петь по-русски?

(ДВ) Я вам говорила: когда я впервые отправилась в Россию, это было время возвращения первых узников ГУЛАГа. Нужно было видеть эти лица и поговорить с теми, кто соглашался говорить. Некоторые без какой бы то ни было вины провели от двенадцати до пятнадцати лет в заключении, в вечной мерзлоте. Я имею в виду политзаключенных. В каждой семье, которую я посещала, были люди, кто возвращался, и те, кто не вернется никогда. За столом мы пели. Я просила дать мне слова песен. Это были изумительные или ужасающие стихи. Пели только уголовники, политзаключенные пели редко. Например, среди этих поэтов Юз Алешковский сочинил три самые красивые песни с моего диска: «Песня о Сталине», «Окурочек» и «Лесбийская». Услышав их, я решила собрать эти выраженные в стихах осколки ужаса. Меня плотно контролировали при каждом моем возвращении в Европу: я не могла ничего вывозить. Так что мне пришлось выучить многие стихи и песни наизусть. А в Париже мы с французскими музыкантами работали два года, чтобы составить из этих песен пластинку. Она называлась «Песни сибирских заключенных», а потом стала «Песнями ГУЛАГа». Я коллекционировала песни, как я собирала произведения искусства. Привезла двадцать четыре песни и издала двенадцать из них.

(АЖ) Не самое обычное для вас занятие.

(ДВ) Такой пластинки не существовало, а я хотела ее записать. Я привезла сырой материал и придала ему вид, пригодный для восприятия. Повторяюсь: пела я всю жизнь.

(АЖ) Вы не боялись? Нужна смелость, чтобы в те времена выпустить такой диск, даже во Франции.

(ДВ) У меня были неприятности в России. Тогда-то я и оказалась под запретом. Стала персоной нон грата. Но, конечно, сами песни разошлись по стране.

(АЖ) И что, вы перестали ездить в Россию?

(ДВ) Это закончилось в 1974 году. Мне закрыли въезд, визу больше не выдавали. Хорошо, Россия изменилась, но не в лучшую сторону. Это чудовищно! Это просто феодальное государство. У них там дикий капитализм, но заправляют всем бывшие кагебешники. Просто ужас какой-то!

(АЖ) Вы не боитесь, что приехавшие оттуда художники утратят на Западе то, что на родине было их источником их силы?

(ДВ) Нисколько не боюсь. У трех художников, которых я привезла, есть свой неповторимый характер и удивительная изобретательность. В них есть нечто совершенно самобытное. Я потому их и выставляю, а не для того, чтобы доставить им удовольствие. Я никому не стремлюсь доставить удовольствие. Они вскормлены антисоветизмом, и, поскольку принципы советской системы распространены даже вне России и угрожают всем нам, эти художники остаются ниспровергателями. Они не могут забыть. На Западе этого никто не понимает, для этого нужно было пожить там. Там царила смертельная жестокость, это было уничтожение людей.

(АЖ) Но все эти исторические картины, они не рискуют со временем выйти из моды?

(ДВ) Это не исторические картины! Они политические. И потом, это в них уже заложено, помимо их воли. Эти художники должны самовыражаться. В 1970 году я смотрела на картины Кабакова. Говорю ему: «Почему ты пишешь своих персонажей в углу». – «Потому что они боятся. Они прячутся».

Эти русские – концептуальны, и никто в России не понимал, что это значит. Они были совершенно отрезаны от остального мира. Именно потому, что они были не такими, как все. Но я интересовалась ими не оттого, что они были русскими. Они были необычными. А необычность в этой отвратительной стране, где не существовало никаких свобод, была признаком бунта против общества, признаком гениальности.

(АЖ) Быть может, в них вас привлекал и мощный протест против скудоумия окружающего официального искусства?

(ДВ) Конечно! Их живопись – политическая, абсолютно политическая. Против советской власти, против репрессий, против диктатуры, против отсутствия свобод, против шаблонного искусства… И они были правы. Именно искусство помогает понять, на чем зиждется империя. Смотрите, во время Великой французской революции стали интересоваться произведениями времен Римской империи. А римляне, эти великие воины, которые несли «цивилизацию», покорили Европу, проложили дороги, художниками были посредственными. Сила никогда ничего не производит.

(АЖ) Но это парадоксально. Когда ваши русские художники оказались на Западе, разве они не были вынуждены полностью измениться, поменять свою манеру?

(ДВ) Для них это очень непросто. Ведь это их основа основ: они настолько пропитаны своей былой борьбой, что им трудно бороться за новые идеалы. Кабаков с этим так и не расстался. Но, поскольку он гениален, его картины по-прежнему изумительны. Он нашел свой путь со своими полотнами. Возьмите пример Йозефа Бойса. Во время Второй мировой войны он был летчиком. Его самолет был сбит в далекой России. И подобравшие Бойса крестьяне, вместо того чтобы убить его, стали лечить и выходили теми средствами, которые у них были: салом и войлоком. В то время крестьяне еще носили валенки. Бойс пришел в себя – и навсегда остался во власти этих двух элементов: сала и войлока. И они сопровождают все его творчество. То же самое с Кабаковым: он остался в Советском Союзе, он продолжает бороться – всегда. В этом и заключается искусство – это то, что сидит в человеке, то, что он должен выразить.

(АЖ) Вы хотите сказать, что двое других изменятся?

(ДВ) Да нет! Из этих двоих лишь один претерпевает изменения. Янкилевский – конструктивист, но он остается непримиримым врагом советской системы. Намного большим европейцем стал Булатов. А Кабаков полностью остается под воздействием диктатуры. В сущности, все трое отмечены родимыми пятнами: их прошлый опыт был слишком серьезным, слишком глубоким. Это было бесчеловечно, и против этого нужно бороться.

(15)

Возвращение к фонтану «Времена года»

(АЖ) То, как складывалась ваша жизнь, в том числе галерейная жизнь, – не было ли все это предвосхищением того, чем позднее станет Фонд?

(ДВ) Пожалуй, да. В этом есть какая-то тайна, потому что я всегда оставляла себе самые изумительные картины или предметы, которые проходили через мои руки. Иногда я была вынуждена что-то продавать, но, как я вам говорила, я делала это скрепя сердце. Мне больше нравилось покупать, чем продавать. И я должна была хранить. «Зачем вы это храните?» – «Я же коллекционер!» И это было правильно. Благодаря этому я смогла открыть музей. Я горжусь тем, что хранила, любила и защищала произведения искусства, которые я приобретала по всему миру. Для собственного удовольствия и ради них самих – чтобы они могли жить дальше.

(АЖ) В сущности, я уже говорил в начале наших бесед: этот Фонд – своеобразный памятник вашему пройденному пути.

(ДВ) Но эта сторона проявилась намного позднее. Я не собиралась сама открывать музей. Я полагала, что что-то сделают власти и организация «Музеи Франции»! Но никто и пальцем не пошевелил, и мне пришлось действовать самой.

(АЖ) В вашей жизни есть удивительная случайность. Это бывший ресторан «Фонтан „Времена года“», где размещалось кабаре Пьера Превера: там выступала группа «Октябрь», а сегодня там находится Фонд. Как вам удалось вернуться в это волшебное место?

(ДВ) Еще один великолепный случай из моей жизни. Однажды я остановилась там на тротуаре, чтобы зарисовать фонтан и фасад…

(АЖ) Это место уже было пропитано искусством!

(ДВ) Да, это место удивительно! Особенно фасад. Фонтан «Времена года» Бушардона фигурирует в «Энциклопедии» Дидро и д’Аламбера. А фасад считается одним из красивейших фасадов XVIII века. А что это было за замечательное столетие – Эпоха Просвещения! Однако это обманка: остался лишь фасад. А за ним – второсортные квартиры XVIII века. И остатки старинного францисканского монастыря с великолепным сводчатым подвалом. Я пришла порисовать для себя. Там внизу, где сегодня размещается охрана музея, справа от ворот, сидела консьержка. Она вышла и сказала мне со своим простонародным парижским акцентом: «Чем рисовать, лучше бы купили!» Я вошла, спросила цену и действительно купила. Разумеется, небольшую квартирку. Это было в 1955 году.

(АЖ) Прямо под квартирой, в которой жил Мюссе?

(ДВ) Мюссе и Жорж Санд! Я с детства люблю Жорж Санд. Еще мой отец ее любил. Он водил меня посмотреть на ее статую в Люксембургский сад. Там я впервые увидела Жорж Санд.

(АЖ) Это не лучшее произведение искусства в Люксембургском саду!

(ДВ) К сожалению, нет. Но с тех пор я коллекционировала замечательные письма и вещи, принадлежавшие Жорж Санд.

(АЖ) Еще одна коллекция?

(ДВ) Да, и я ее обожаю.

(АЖ) Это была решительная и властная женщина – как и вы.

(ДВ) Она была матерью. Такой же матерью для любовников, как и для своих детей.

(АЖ) Вы сразу стали подумывать о том, чтобы выкупить здание целиком?

(ДВ) Нет, сначала я купила место, чтобы жить и растить моих двух сыновей. Идея сделать фонд пришла намного позже. Знаете, нечасто бывает, чтобы сыновья были вам так близки и стали вашим продолжением.

(АЖ) Раз уж вы об этом заговорили, как вы воспитывали своих детей?

(ДВ) Я всем предоставляла свободу. Настоящую, анархистскую свободу, но, разумеется, мирную. Свободу для моих мужей, моих любовников, моих детей… Каждый делал что хотел. А потом все вернулись ко мне и сказали: «Нет, мы хотим работать с тобой!»

(АЖ) Продолжая тему – вы были замужем несколько раз…

(ДВ) Я была нормальной женщиной. Замуж выходила трижды. Я встретила Сашу Верни[56] в четырнадцать лет. У нас у обоих были русские корни, хотя он родился в Буа-ле-Руа, и это чувствовалось. Я жила с ним с восемнадцати лет. Родители поженили нас, когда нам не было двадцати. Мы жили в браке десять лет – нас развела война.

Жорж Дюдоньон: Жак Превер (в центре) в кафе «Фонтан „Времена года“» во время представления «Ужин голов», 1950-е гг., фрагмент. В сводчатом зале сегодня размещается ресторан фонда Дины Верни.

(АЖ) Вы сохранили его фамилию…

(ДВ) Да. Я носила ее еще до того, как мы официально поженились. Это отличная фамилия – Верни! По-русски она отсылает одновременно к «правильному» и «преданному». Но и звучит она великолепно, похоже на verni[57].

(АЖ) Итак, мужей было трое.

(ДВ) Мой второй муж, Серж Лоркен, был скульптором. Мы познакомились в 1948 году, и в 49-м родился Оливье. Серж получил Римскую премию[58] в 1950 году, первую премию после реформы. На вилле Медичи он плеснул шампанским в лицо французскому послу, и его исключили. На этой вилле Оливье смог поиграть в садах Лукулла! Сын был красивым ребенком, словно сошедшим с картины Рафаэля. Его первым языком был итальянский. В Италии любят детей. Выходя с ним, совсем голеньким, на прогулку в коляске, мы шли на площадь Испании. И там машины останавливались, и женщины выходили и подходили к ребенку, который, совершенно очевидно, их восхищал. «Какой ребенок! Какой красавчик! Чем вы его кормите?» Этот будущий соблазнитель начал с итальянских мамаш!

Должна добавить, что в 50-м году жить в Риме было счастьем. Каждый день мы ходили в новый музей. И итальянцы в то время, хотя они очень пострадали в войну, были особенно приветливы и радушны. Долгое время я со своей маленькой семьей каждый год ездила в Венецию, но главным образом в Рим, где я знаю и помню каждую мозаику.

В 1951 году я поехала представить выставку Майоля в Дюссельдорф. Я говорила по-немецки, у меня всегда были хорошие отношения с членами венской «Социалистической молодежи». Но я все же немного опасалась ехать в Германию – слишком мало времени прошло после войны. Однако выставка встретила триумфальный прием! В Дюссельдорфе вскоре после смерти Гейне в 1856 году «Друзья Генриха Гейне» создали комитет, чтобы поставить писателю памятник. Увы, никак не удавалось изобразить музу Гейне – ничего не подходило. Прошло много времени. Потом, в начале ХХ века, в 1933 году, это стало невозможно[59]: к власти пришел Гитлер и последовали двенадцать лет фашизма и антисемитизма.

Произведения Генриха Гейне, одного из лучших представителей романтизма, сжигались в знаменитом костре, который мы могли видеть в хронике. Это напоминало костры инквизиции, на которых были сожжены живописные шедевры. Рассказывают, что, глядя на то, как горят его картины, Сандро Боттичелли ногой подтолкнул поближе горящие поленья. Этот пинок был гневным, но он не должен был выглядеть таким перед Святой инквизицией[60]!

После войны 1939–1945 годов комитет «Друзей Генриха Гейне» собрался вновь, но ни один скульптор не был достаточно хорош для его членов. Когда в Дюссельдорф прибыла выставка Майоля, комитет решил приобрести его «Гармонию» и разместить скульптуру в одном из скверов города. Если не ошибаюсь, сквер называется Хофгартен. «Гармония» стала музой Гейне.

В то время я встретила в Школе изобразительных искусств группу художников, в которую входили Герберт Зангс, будущий писатель Гюнтер Грасс и Манфред Кляйн фон Дипольд. Манфред был сыном и внуком талантливых художников. Меня хорошо приняли, устроили мне настоящий праздник. Год спустя Манфред присоединился ко мне в Париже, без гроша в кармане и ни слова не зная по-французски. Еще один скульптор! С ним у нас родился сын, мой второй сын, Бертран. Мы прожили несколько лет в страстной любви, но потом расстались. Он вернулся в Германию. Его уже нет в живых. Все мои мужья умерли! Ни один из них не стал мужем, который был мне нужен.

Жорж Дюдоньон: У выхода из кафе «Фонтан „Времена года“»: Рэй Вентура, Уна Чаплин, Жан Ренуар, Чарли Чаплин, Роже Пиго, Пьер Превер, Дайдо Ренуар, 1952–1953 гг., фрагмент.

(АЖ) Может, такого мужа просто не бывает?

(ДВ) Все бывает. Но встретить мужчину своей жизни – это совсем другое. Это просто чудо.

Дина дома с сыновьями Оливье и Бертраном, ок. 1956 г.

(АЖ) Но у вас родились очаровательные мальчики!

(ДВ) Ну да, у меня была совершенно нормальная жизнь. Я нормальная женщина. У меня были романы. Я любила, меня любили. Чаще любили меня, чем я. В любом случае меня любили.

(АЖ) У вас же не было времени проживать человеческие страсти! У вас было слишком много других – и страстей, и дел.

(ДВ) Не надо преувеличивать. Меня страстно любили, но и я влюблялась без памяти. Только никто не дал мне чего-то настоящего, никто мне не помог. У меня не было хорошего спутника.

(АЖ) А существовал ли вообще мужчина, способный соответствовать уровню ваших амбиций?

(ДВ) Поверьте, дело не в этом. Возможно, нужен был мужчина намного более простой, но который поддерживал бы меня в работе и в жизни. Такие есть, но я найти не сумела. Нельзя иметь все. Но мне грех жаловаться, потому что у меня была счастливая жизнь. Как и все, я познала и любовь, и страсть. Впрочем, и горе тоже. Мне нанесли глубочайшую душевную рану в сорок лет. Кто-то посоветовал мне: «Обратись к доктору Лакану!» Я стала записываться к нему, но он тут же меня принял. – «Ах, как я счастлив вас видеть! Мне о вас столько говорили». Я начинаю рассказывать свою историю, но тут звонит телефон. Он снимает трубку и пять минут разговаривает. Я теряю терпение. Он вешает трубку, и я продолжаю. Звонит телефон, и еще пять минут разговора. В итоге он все время говорил по телефону. Потом спрашивает меня: «Когда вы вернетесь?» – «Не знаю, я запишусь у вашей ассистентки». Я вышла и больше не возвращалась. Вылечилась!

(АЖ) После этого долгого отступления давайте вернемся к «Временам года». Значит, само место уже существовало.

(ДВ) Я там жила. У меня была там небольшая квартирка. Однажды зашел разговор о создании Музея Майоля. Я совершенно не собиралась организовывать его сама, думала, что просто поучаствую. Идея музея преследовала меня долгие годы. В 72-м, сразу после смерти сына Майоля Люсьена, чьей душеприказчицей я стала, я осознала, что никто и пальцем не пошевелит. Придется делать все самой. Задача была почти невыполнимой, я посвятила ей свою жизнь.

(АЖ) Вы решили устроить музей там, где жили…

(ДВ) Там практически все продавалось – и за смешные деньги, по крайней мере, на первых порах. И вот я начала по мере возможностей покупать другие помещения. Я не думала, что выкуплю все здание, не планировала с таким размахом. Но со временем, представляя себе мысленно этот музей, выкупая квартиры, строя новые планы помещений, я поняла, что нужно приобрести все здание целиком, нужно все придумать, все создать. Разумеется, в конце это было непросто, поскольку стоимость квадратного метра уже была совсем другой. Но я справилась. Срочно был образован фонд, но создание музея заняло много времени. Ремонт длился тринадцать лет! Все пришлось перестраивать.

Поначалу я рассчитывала, что мне поможет государство. Как бы не так! Тогда я (один в поле воин!) решила образовать фонд. Принцип работы такой организации, как фонд, в то время во Франции был мало известен, его привез из Америки государственный советник Мишель Поме. Это его Мальро назначил своим советником в министерстве, и это он создал Фонд Франции. Я обратилась к Поме, когда фонды уже существовали: был Фонд Магов и разные другие. И Поме мне сказал: «Осторожно, Дина, это дантовский „Ад“. Жуткая головная боль». Но я ввязалась в это – и справилась. Каким образом? Сама не знаю, это было выше человеческих сил. В течение многих лет я была вынуждена – и до сих пор это делаю – платить за ремонтные работы. Я вам говорила: мне пришлось продать целые коллекции, чтобы расплачиваться с банками. И тем не менее, если бы все нужно было начать сначала, я бы это сделала. Потому что нет ничего более замечательного, чем создание музея. Ничего!

(АЖ) Вам повезло, что вы находитесь рядом с Музеем д’Орсе. Туда ходит много народу – логично, что идут и к вам.

(ДВ) И рядом с Музеем Родена! С этими двумя музеями мы не только соседи, но и близкие друзья.

(АЖ) Кстати, о дружбе: сделаем еще одно отступление. Расскажите о ваших отношениях с политическими деятелями. Вы встречались с Гастоном Деффером после той истории 1940 года?

(ДВ) Директор Музея современного искусства Жан Кассу знал, что я хочу организовать Музей Майоля. Дело было после войны, он порекомендовал меня своему другу Гастону Дефферу, который был министром колоний. Я пришла в последний день существования Министерства колоний, там все было как в вестерне «Да здравствует Вилья»: все носились с канделябрами, коврами, в общем, это было переселение народов. Я вхожу в кабинет министра. Он говорит: «Жан мне сказал, что ты хочешь открыть музей?» В то время мы еще были на ты. «Да, я хочу, но как, в каком здании?» Он меня внимательно выслушал: про мою жизнь, про отношения с Майолем. «Я выделю тебе дворец в Марселе!» – «А что мне делать с дворцом в Марселе? Майоль должен быть в Париже». – Он оскорбился: «А что, я вот марселец!» – «Может быть, но Майоль-то нет! Его музей должен быть в Париже». Мы рассмеялись. Потом долгое время не виделись. Он стал важной персоной. И дрался на дуэли, что мне понравилось. Я ему написала. Он снова был министром[61], а я уже придумала свой фонд. Но у меня еще не было всех необходимых разрешений. Нужно было получить визы трех или четырех разных министерств, в том числе Министерства внутренних дел. И там был какой-то парень, который непонятно по какой причине месяцами блокировал досье. Я решила снова встретиться с Деффером. Тогда мы уже не были на ты. Я рассказала ему про музей и про фонд. Он был впечатлен. Позвонил и вызвал того типа, который чуть не год не давал хода моему проекту. Разрешение было получено за две минуты. Мы с Деффером посмотрели друг на друга и в мгновение ока увидели нашу молодость и нашу прошедшую жизнь. Мы с ним больше не виделись, и я об этом жалею. Это был исключительный человек, настоящий трудоголик, и очень душевный.

(АЖ) А другие политики?

(ДВ) Ах да, де Голль! Я сидела в тюрьме в то же время, что и его племянница Женевьева. Это у нее я получила свою первую правительственную награду. Муж Женевьевы, Бернар Антониоз, если помните, отвечал за операцию Тюильри. Де Голль был очень занятным. Он был очень тронут тем, что я сделала во время войны. Когда меня ему представили, я оказалась совсем маленькой рядом с ним – он был высоченный. Он наклонялся. У него были странные глаза, и я смотрела на него в упор. «Что это с вами?» – «Мой генерал, вам это покажется нелепым, но для меня это очень важно. У вас глаза моей собаки Чи-чи». Он расхохотался. Мы подружились. Я часто его видела. Он приглашал меня на важные мероприятия, например, когда во Францию впервые приехал Леонид Брежнев. Там было двадцать женщин, говорящих по-русски, но де Голль выделял меня!

(АЖ) Вряд ли они с Брежневым были друг другу симпатичны!

(ДВ) Это точно. В общем, было два президента республики, с которыми я могла общаться: с де Голлем и с Миттераном. Де Голлю я могла сказать что угодно. И, встретившись через год, он продолжал разговор с того самого места, на котором мы остановились. Его очень интересовали всякие обыденные вещи. Ему нравилось узнавать, что люди думают, что их заботит.

(АЖ) А с Миттераном как вы познакомились?

(ДВ) Во времена галереи. Анна Пенжо, хранительница в Музее д’Орсе и мать Мазарины, жила на улице Жакоб, и он часто заходил к ним. Миттеран просил меня пригласить для него моих знакомых художников. Он выслушивал их, и, как я вам говорила, ему очень нравилось творчество Корнелиса Зитмана.

(АЖ) И он официально открывал ваш музей!

(ДВ) Миттеран открыл музей 20 января 1995 года, за несколько недель до того, как он стал доступен публике. И Миттеран заплакал при мне: он знал, что умирает (скончался он год спустя). В какой-то момент мне это надоело, и я ему сказала: «Франсуа Миттеран, посмотрите на мою невестку. Она со дня на день родит. Ничто не кончается, все начинается вновь». И он начал крутиться вокруг моей невестки. В общем, закончилось это так: сразу после завершения церемонии открытия музея ее отвезли в больницу, и она родила. На следующий день Миттеран позвонил и спросил, родился ли ребенок. «Родился, это мальчик». – «А как его назвали?» – «Александр!» – Похоже, он был разочарован. Возможно, он надеялся, что мальчика назовут Франсуа.

Двор дома «Фонтан „Времена года“» в период строительных работ, 1988 г.

(АЖ) Теперь, когда галерее уже несколько десятилетий и существует музей, какие вещи поступают в галерею, а какие – в музей? Как вы их разделяете?

(ДВ) Галерея продолжает жить за счет выставок, которые, учитывая скромность помещения, остаются компактными. Например, мы выделили больше места для фотографии. В музее же существует постоянная экспозиция, где в течение года могут быть небольшие изменения, и временные выставки, зачастую привлекающие целые толпы посетителей. Там у нас есть место: мы можем организовывать крупные ретроспективы или по крайней мере большие тематические выставки. Я вижу, как люди приходят, возвращаются, смотрят, получают удовольствие. Вот это – настоящее счастье, которое приносит искусство! И еще осознание того, что это человечный музей, отличающийся ото всех остальных. Этого я и пыталась достичь. Не знаю, удалось ли мне, но я старалась.

Трудно сказать, что нужно выставлять. Чтобы музей жил, нужно представлять и современных, и очень больших художников. Музею всего с десяток лет, но о нем уже все знают. Нам удалось устроить удивительные выставки, и, надеюсь, мы организуем и другие. Посмотрите на список – он впечатляющий: Бошан, Поляков, Майоль, Моранди, Баския, Валлоттон, Хаас, Ривера и Кало, Виейра да Силва, Кит Харинг, Булатов, Реймонд Мейсон, Боннар, Бенгт Олсон, Тулуз-Лотрек, Раушенберг, Шад, Дюфи, Ботеро, Бэкон, Гонсалес, Климт, Магритт, Раанан Леви… И прошедшие недавно, с фотографиями Мэрилин Монро, выполненными Бертом Стерном, или снимками произведений Кутюрье, сделанными Хорватом. И все эти выставки за какой-нибудь десяток лет!

(АЖ) Вы смогли представить эти большие экспозиции благодаря богатству собственных коллекций?

(ДВ) Конечно. Нам предоставляют экспонаты в аренду, и взаимность здесь – вещь естественная, элементарная. Мы организовали выставку с Мексикой: «Фрида Кало и Диего Ривера». А им послали своих Матиссов. Нужно, чтобы музей жил, – иначе это просто некрополь, а это никому не интересно. Люди должны быть счастливы. Они должны чувствовать себя в музее хорошо, как у себя дома. Мне нравится делиться. И в моей коллекции, помимо Майоля, есть Боннар, Сезанн, Дега, Дюфи, Гоген, Кандинский, Матисс, Пикассо, Поляков, Ренуар, Роден и много еще кого.

(АЖ) Вы забыли трех братьев Дюшан-Вийон с их крупной коллекцией Марселя Дюшана.

(ДВ) Я была знакома только с одним, с Жаком Вийоном, разумеется. Мне хотелось бы познакомиться с Марселем. Андре Бретон собирался нас друг другу представить, но не получилось – еще одна случайность в жизни. Потом я близко узнала его жену Тини. Марсель подолгу жил в Америке. Я его любила с подросткового возраста. Покупала его работы на аукционах или через знакомых. Старалась собрать как можно больше произведений Марселя единственно ради счастья владеть ими. И действительно, у меня – почти все его значительные картины, за исключением больших знаменитых полотен, которые находятся в Америке.

(АЖ) Есть же картины, которые хочется повесить у себя в спальне или в гостиной…

(ДВ) Нет. Вы не понимаете, как далеко простирается моя мысль. Смысл в том, чтобы делиться, а не держать для себя. А зачем? Для чего? Нет, надо делиться, чтобы и другие люди получили ту же радость, переживали то же счастье, которые испытываю я. И когда я вижу, как люди выходят, светясь от радости, поверьте мне, это лучшая награда. Награда за все мои труды.

(АЖ) Вы работаете с обоими сыновьями…

(ДВ) Я не только работаю со своими родными – если бы не мои сыновья, я не смогла бы сделать, то, что я делаю. Мы работаем втроем. Втроем в музее, втроем с выставками. Нет ничего лучше, чем работать с сыновьями. И, что удивительно, у нас совершенно нет проблемы поколений. Мы понимаем друг друга как три товарища. Старший, Оливье, – ас менеджмента и организации выставок. Он унаследовал мое чутье. Он знает, как вытащить редких художников, привлечь неизвестные коллекции и все это организовать. Младший, Бертран, получил фундаментальное образование. У него от меня – интерес к истории и жажда знаний. Бертран стал научным хранителем и много пишет. Он обеспечивает научное обоснование всего, что мы предпринимаем. Они абсолютно и чудесным образом друг друга дополняют.

(АЖ) Учитывая, сколько людей вы знали и какие проекты вы осуществляли, у вас не создается впечатления, что по отношению к ним вы – глава предприятия?

(ДВ) А я и есть глава предприятия. Но скромная. Потому что нужно всем делиться. Мы делимся работой – и это естественно.

(АЖ) У вас есть долгосрочные проекты?

(ДВ) Мы занимаемся трудными вещами. Организуем крупные международные выставки. Похоже, нам это удается, мы пользуемся успехом.

(АЖ) Людей привлекает Музей Майоля или крупные выставки?

(ДВ) И то и другое. Нужна эклектика. Нужно стремиться к качеству, к масштабности, к показу прекрасного. Какая разница, если что-то – народное искусство, какой-нибудь стрит-арт – великолепно? Это нужно показывать. Выставлять стоит то, у чего есть душа, в чем есть ценность, – художественная, разумеется. Поэтому есть смысл выкладываться. Потому что в конечном счете искусство – это служение. А руководить музеем… это непросто.

(АЖ) Как вы объясняете все эти приключения, которые с вами случались? Это связано с тем, какая вы есть, или с внешними обстоятельствами?

(ДВ) С фантастическими случайностями. Мне повезло встретиться с Аристидом Майолем и поучаствовать в его работе. Мне повезло познакомиться с выдающимися людьми – такими, как Андре Бретон, или Виктор Серж, или Анри Матисс, или Пьер Боннар, – и благодаря им понять многие вещи. Как в искусстве, так и в политике. Понять раньше других. В любом случае эта была череда счастливых случайностей. И она еще не закончилась! Майоль отучил меня беспокоиться о времени и пространстве. А позднее Пуни и Матисс оба говорили мне, что ни в коем случае не надо умирать!

Жан-Алекс Брюнель: Дина Верни с Аленом Жобером, ноябрь 2066 г.

Благодарности

Беседы с Диной Верни, подготовленные Мари-Жозе и Аленом Жоберами, проходили в 1999–2000 годах, сначала в Париже, в фонде Дины Верни – Музее Майоля, потом в ее загородном доме и, наконец, в Баньюльс-сюр-Мер, во время выставки Майоля в Перпиньяне весной 2000 года. Во время этих интервью предполагалось сделать фотографии, а также их аудиозапись для живых архивов Управления пластических искусств Министерства культуры и коммуникации. Мы хотим поблагодарить Шанталь Сойе из Управления пластических искусств, которая инициировала этот первый проект. А также многих других людей, позволивших позднее развить его в аудиовизуальный продукт: Тизьяну Крамеротти, программного директора регионального телеканала France 3 Sud; Александра Казьера, советника программной дирекции национального телеканала France 3; Поля Саадуна, директора телекомпании 13 Production; операторов Жана-Луи Порта и Филиппа Теодьера; ассистентку Клариссу Гатти; звукооператора Жана-Франсуа Прьестера; оператора титровальной машины Орелию Жобер; гримера Мари-Клод Кьезу, уполномоченного продюсера Анни Мартине; режиссера монтажа Жаклин Броссар.

Нам дали интервью или предоставили свои материалы: Пьер Саголь, Майкл Кауфман, Робер Кутюрье, Коринн Жаме, Жан-Луи Лод, Алексис Поляков, Доминик Рембо, Элизабет Барбе-Фитт, Дельфин Баржетон, Жан-Ноэль Руа, Филипп Пилар, Иосип Пастернак и Элен Шатлен. Эти съемки были дополнены записью интервью многих свидетелей. В 2006 году по просьбе телестудии France 3 Sud из этих архивов был смонтирован часовой фильм. Он был сначала показан в эфире регионального канала, а затем на национальном телеканале France 3.

Впоследствии Дина Верни пожелала дополнить интервью беседами, записанными на магнитофон, чтобы сделать рассказ о ее жизни более полным. Проект привлек внимание Жан-Лу Шампьона, благодаря которому магнитофонные беседы стали первой книгой новой серии издательства «Галлимар». Эти регулярные записи проходили в Париже в 2006–2008 годах. В 2008-м Дина Верни перечитала, исправила и дополнила получившиеся тексты. В феврале 2009 года, не успев завершить работу над рукописью, она умерла. Окончательное редактирование книги и подбор иллюстраций были выполнены благодаря старанию и внимательности Натали Шовен, Жана-Франсуа Коло, Паскаля Гедена, Филиппа Бернье и Мари-Поль Жаффренну.

Наконец, нельзя забыть всех тех, кто окружал Дину Верни в эти годы и так облегчил нам работу: Клода Юнгера, Терезу Датта, Жанин Ломбар, Натали Узе, Викторьена Солански. И разумеется, обоих сыновей Дины Верни, Оливье и Бертрана Лоркенов, с самого начала принимавших участие в проекте, который без них не стал бы тем, чем он стал.

Ален Жобер, сентябрь 2009 года.

Источники фотографий

© Corinne Jamet.

© Fondation Dina Vierny – Musée Maillol,

Примечания

1

Ингуши относятся к нахским народам. – Прим. пер.

2

«Замкнутое число» (лат.) – квота на обучение в высших учебных заведениях. – Прим. пер.

3

Саша Гитри (1885–1957) – французский писатель, актер, режиссер и продюсер, крестник императора Александра III. – Прим. пер.

4

С 1994 года – Суворовская площадь. – Прим. пер.

5

В действительности Сергей Щукин начал формировать свою коллекцию французской живописи в конце 1890-х, а Хеди Ханлозер – в 1905 году. – Прим. пер.

6

В тексте оригинала по-русски. – Прим. пер.

7

Имеется в виду Наталия Седова, жена Льва Троцкого. – Прим. пер.

8

В тексте оригинала по-русски. – Прим. пер.

9

Знаменитые парижские рестораны. – Прим. пер.

10

Пригороды Парижа. – Прим. пер.

11

От французского cagoule – монашеский капюшон или балаклава. Члены фашистской антикоммунистической организации, существовавшей перед Второй мировой войной. – Прим. пер.

12

Члены военизированной националистической организации. – Прим. пер.

13

L’Action française – с фр. «французское действие». Старейшая в мире радикальная правая партия, существующая до сих пор. – Прим. пер.

14

Французская секция Рабочего интернационала. – Прим. пер.

15

«Крик молодежных гостиниц» (фр.).

16

«Революционные художники и писатели». – Прим. пер.

17

Перевод А. Зарницына. – Прим. пер.

18

Группа анархистов, прославившаяся серией ограблений банков, в результате которых нередко гибли охранники, полицейские и невинные жертвы. – Прим. пер.

19

По-французски это звучит в рифму: Ce Russe qui m'aguiche, c'est Kibaltchich. – Прим. пер.

20

Вступивший в ВКП(б) Виктор Кибальчич работал в Третьем Интернационале, который возглавлял Г. Зиновьев. – Прим. пер.

21

Боевое подразделение «Аксьон франсез». – Прим. пер.

22

Сеть популярных магазинов, продающих книги, диски, аппаратуру и т. п. – Прим. пер.

23

Французский поэт и эссеист (1915–1997). Первоначально правых взглядов, в 1943 году, во времена Сопротивления, вступил в Французскую компартию, из которой вышел после Венгерских событий 1956 года. – Прим. пер.

24

Представления, бытовавшие в среде французских левых, особенно троцкистов, не всегда и не во всем соответствуют историческим фактам. – Прим. пер.

25

Французская секция Рабочего интернационала. – Прим. пер.

26

Имеется в виду книга Андре Жида «Яства земные».

27

Французская часовая компания, существующая с 1854 года. Известна, в частности, производством наручных хронографов для армии и флота. – Прим. пер.

28

Французский естествоиспытатель и керамист (ок. 1510– ок. 1589). – Прим. пер.

29

В действительности литейная мастерская «Бинген и Костенобль» была основана в 1903 году Огюстеном Бингеном и Флоримоном Костеноблем и просуществовала до 1913 года. – Прим. пер.

30

Робер Кутюрье скончался в 2008-м в возрасте ста трех лет. – Прим. пер.

31

Напомним их имена: Пьер Салини, Абрам Садек, Жан-Ноэль Ребуль, Пьетро Трессо и Альбер Демазьер. См. книгу Broué Pierre, Vacheron Raymond Meurtres au maquis, Grasset, Paris, 1997. – Прим. пер.

32

Гастон Деффер (1910–1986) в 1981–1984 годы был министром внутренних дел Франции. – Прим. пер.

33

Francs-Tireurs et Partisans («Франтирёры и партизаны») – боевая организация французского движения Сопротивления, созданная в годы Второй мировой войны Французской коммунистической партией. – Прим. пер.

34

Альбер Демазьер скончался 29 мая 2008 года в возрасте 94 лет. – Прим. автора. Демазьер был видным французским троцкистом, в 1949 году прекратил политическую деятельность и стал издателем. – Прим. пер.

35

Французская писательница и журналистка (1920–2016). В 1966 году ее роман «Забыть Палермо» был удостоен Гонкуровской премии. – Прим. пер.

36

В 1973–1986 годы Шарль-Ру была замужем за Гастроном Деффером. – Прим. пер.

37

Сюжет из провансальского фольклора. В 1672 году жители деревни Сен-Кристоф-ан-Уазан, которым надоели набеги волков, пожирающих скот, загнали стаю в небольшой лесок и сожгли ее там. – Прим. пер.

38

Главная улица Марселя. – Прим. пер.

39

Croque-fruits – в переводе «Жуй фрукты». – Прим. пер.

40

Пьеса Альфреда Жарри (1873–1907), предвестника сюрреализма и театра абсурда. – Прим. пер.

41

Базош – корпорация прокурорских клерков, которым в 1303 году король Филипп предоставил привилегию ставить театральные представления духовного содержания. Со временем корпорация Базош включила в свой репертуар и фарсы, ставшие родоначальниками французской театральной комедии. – Прим. пер.

42

Agiste (A. J.) от Auberge de la jeunesse – фр. молодежная гостиница. – Прим. пер.

43

Игра заключается в том, чтобы по очереди рассказывать историю (труп), из которой заранее известна только последняя фраза. Название игры соотносится с фразой французского философа и писателя Жоржа Батая, в середине 1930-х годов увлекавшегося сюрреализмом: «В некотором смысле, труп – это самая совершенная иллюстрация духа». – Прим. пер.

44

Город Родез находился на территории, управлявшейся правительством Виши. – Прим. пер.

45

Адмирал Канарис с 1935 по 1944 год возглавлял абвер. – Прим. пер.

46

Повязки носили участники Сопротивления. – Прим. пер.

47

Андре Мальро был министром культуры в 1959–1969 годы. – Прим. пер.

48

По-французски génie означает не только «гений», но и «инженерно-саперные войска или части». – Прим. пер.

49

Высокое купе с местом для собак под сиденьем. – Прим. пер.

50

Французская художница и график, прожила с Пикассо десять лет, с 1943 по 1953 год, и родила ему двоих детей. – Прим. пер.

51

В действительности в «Фоли-Бержер» в конце 1880-х выступала укротительница змей Нала Дамаянти (псевдоним составлен из имен героев «Махабхараты», в русской традиции Наля и Дамаянти). Рекламный плакат с изображением укротительницы со змеями, выпущенный «Фоли-Бержер», приобрел необычайную популярность и воспроизводится до сих пор. – Прим. пер.

52

Венесуэльский промышленник и меценат, крупный коллекционер (1921–2001). – Прим. автора.

53

Влади Кибальчич скончался в Куэрнаваке 22 июля 2005 года в возрасте восьмидесяти пяти лет. – Прим. автора.

54

Эме Маг (Aimé Maeght) (1906–1981) – известный французский арт-дилер, коллекционер и издатель, основатель, вместе с женой Маргаритой, музея современного искусства в Сен-Поль-де-Ванс на юге Франции. – Прим. пер.

55

Морис Торез был с 1930 года и вплоть до своей смерти в 1964-м генеральным секретарем Французской компартии. – Прим. пер.

56

Саша Верни скончался 15 мая 2001 года в возрасте восьмидесяти одного года. – Прим. автора.

57

«Лакированный», «блестящий», «везучий». – Прим. пер.

58

Большая римская премия – награда в области искусства, существовавшая во Франции с 1663 по 1968 год и присуждавшаяся художникам, гравёрам, скульпторам и архитекторам, а с 1803 года – также композиторам. Лауреат получал возможность жить в Риме от трех по пяти лет за счет государства. Премия упразднена в 1968 году по инициативе министра культуры Андре Мальро. – Прим. пер.

59

Гейне родился в Дюссельдорфе в еврейской семье. – Прим. пер.

60

Боттичелли сам принес свои картины на аутодафе под влиянием проповедей Савонаролы против предметов роскоши и, возможно, из страха репрессий. Деятельность этого монаха и какое-то время фактического правителя Флоренции никак не была связана с Инквизицией. – Прим. пер.

61

Гастон Деффер (1910–1986) с 1953 по 1986 год был социалистическим мэром Марселя, а в 1981–1984 годы – министром внутренних дел Франции. 21 апреля 1967 года он дрался на шпагах с другим депутатом, голлистом Рене Рибьером, которого он публично назвал идиотом. Дуэль была остановлена после того, как Деффер нанес своему противнику два укола в плечо. – Прим. пер.

Content

Ален Жобер
Дина Верни. История моей жизни, рассказанная Алену Жоберу

(1) Разговор в фонде

(2) Первые годы

(3) Во времена народного фронта

(4) Решающая встреча

(5) Майоль за работой

(6) Во время войны

(7) Переход границы

(8) Марсель

(9) Черные годы

(10) Улица Жакоб, 36

(11) Майоль в Тюильри

(12) Искусство коллекционирования

(13) Путешествия

(14) По-прежнему Россия!

(15) Возвращение к фонтану «Времена года»

Благодарности

Источники фотографий

Примечания