Хорст Крюгер

Разрушенный дом. Моя юность при Гитлере

Пишущий правду, разумеется, должен вести постоянную борьбу с неправдой, но правда не должна у него превращаться в нечто многозначительное, высокопарное и абстрактное. Ведь именно неправде свойственны многозначительность, высокопарность и абстрактность.

Бертольт Брехт

© Лыкова Е.А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Городок как Эйхкамп

Берлин – бесконечное море домов, в котором постоянно тонет целый поток самолетов. Это огромная серая скалистая пустыня, всякий раз меня восхищающая, стоит мне вновь туда попасть: Магдебург, Дессау, Бранденбург, Потсдам, зоопарк. Там возводятся метро с быстрыми поездами и автомагистрали; строятся сложные автотрассы и дерзкие телебашни. Это все новый, современный Берлин, техническая карусель изолированного города, которая кружится, управляемая изнутри сдержанным, лаконичным остроумием жителей, а снаружи – капиталом. Он красив и лучезарен, этот новый Берлин, но только тогда, когда я сижу на довольно пустой железнодорожной станции, а на запад несутся грязь и запустение из ГДР, я действительно чувствую себя дома.

Вот мой Берлин, ревущая, поющая греза моего детства, моя оставшаяся неизменной железная игрушка, которая, кажется, все еще говорит своим ясным, торопливо чеканящим голоском: ты здесь, ты действительно здесь, так всегда было, так всегда будет. Берлин – это отполированная до желтизны деревянная скамейка, твердая и начищенная до блеска, это забрызганное дождем грязное окно, это купе, в котором невыразимо пахнет железной дорогой. Это смесь из застывшего дыма, железа и тел рабочих, которые приходят из района Шпандау, набивая животы хлебом с маргарином. Когда-то в четырнадцать лет они побывали на конфирмации, а теперь каждый день читают утреннюю прессу. Берлин – все вышеперечисленное, еще грошовый автомат на продуваемой платформе, из которого можно достать мятные пастилки: белые и зеленые, завернутые в жесткую фольгу. Это стук электрических дверей и крик на вокзале Весткройц: «Осторожно, двери закрываются!» Никого это больше не пугает, никто не препятствует закрытию дверей, но объявление все еще здесь, и человек с сигнальным диском, и затем внезапный рывок с места. Берлин – это убогий желтый билет за пятьдесят пфеннигов. И сегодня за пятьдесят пфеннигов все еще можно добраться из Шпандау до столицы ГДР.

Я сижу в электричке, чтобы доехать до Эйхкампа. Я знаю, Эйхкамп не то, что нынче годится для темы репортажа. Вот сообщения о Берлине очень востребованы: напишите нам доклад о Берлинской стене или новой филармонии, о зале для конгрессов или рождественском рынке на той стороне улицы. Подобные темы всегда желанны. Но Эйхкамп? Что это такое? Что это значит? Он не указан ни в одном каталоге достопримечательностей Берлина; ни одного чернокожего вождя и ни одного американца, который прибыл через океан, чтобы счесть улицу Курфюрстендамм восхитительной, а Берлинскую стену отвратительной, не повезут в Эйхкамп. В сущности, в Эйхкампе нет ничего интересного, это всего лишь маленький, незначительный поселок между Нойвестендом и Груневальдом, такой же, как бесчисленное количество таких же поселков на окраинах большого города, где море домов медленно растворяется в лесах и сельских просторах. Собственно говоря, Эйхкамп – просто мое воспоминание. Это место, где прошло мое детство. Здесь я вырос, играл на улице в камушки, в прыжки, в классики, ходил в школу, а позже возвращался сюда из университета, чтобы поесть и поспать. Эйхкамп – это просто-напросто моя родина, которую я – чужак – хочу снова увидеть более чем двадцать лет спустя.

Я возвращаюсь как гражданин ФРГ. На сегодня я оставил свою работу и свою машину, весь свой собственный мир; я возвращаюсь один, но вовсе не потому, что считаю поиск воспоминаний детства успокаивающим и приятным занятием для взрослого человека. Какая отвратительная страсть для пожилого – впадать в детство; какое непристойное занятие для старика, который с трепещущим сердцем сидит на детских площадках, словно нашел тут тайное райское местечко. Эйхкамп не был для меня раем, и мое детство не было безоблачным. Эйхкамп был моей юностью при Гитлере, и я хотел бы его еще раз увидеть и наконец-то понять, как же там тогда жилось, во времена Гитлера.

Минуло не одно поколение. Все, что относилось к Третьему рейху – факельное шествие по улице Унтер-ден-Линден, звучавшее по радио ликование, упоение обновлением, – всего этого больше нет, все прошло и забыто. Даже талоны на хлеб, и бомбы над Эйхкампом, и гестапо, порой приезжавшее из центра города на черных машинах, – все это тоже давно забыто. Я так полагаю, теперь-то можно было бы суметь все понять. Теперь уже прошла целая жизнь: восторг и депрессия стихли, все стало совсем по-другому. Я гражданин ФРГ, я приехал из западной части, я еду в Эйхкамп, потому что меня мучает вопрос, как вообще жилось в те времена, которые мы все сегодня больше не в силах понять. Я полагаю, теперь-то уж можно в этом разобраться.

Возвращение в Эйхкамп мне порой снится. Эти сны тяжелые и страшные. От них я просыпаюсь около шести утра весь разбитый. Тридцать лет – это долгий срок, смена целого поколения, пора забыть прошлое. Почему же я не могу забыть?

Сон такой: я прибываю в Эйхкамп и стою перед нашим домом. Все стены в глубоких трещинах: дом пострадал от бомбежки. Маленький двухэтажный секционный дом на окраине Берлина, дешево и быстро построенный в двадцатые годы. Сейчас все наспех отремонтировано: хлипкие двери и окна, шаткий деревянный пол. В отцовском кабинете сидит моя мать и читает отцу вслух книгу. Эта комната маленькая, с низким потолком и обставлена в том неописуемо эклектичном стиле, который в те времена звали бюргерским: склад барахла, обставленный фамильными реликвиями старых добрых времен. Круглый грибообразный столик с кружевной салфеткой, торшер с абажуром, дешевый сосновый письменный стол, угловатый и окованный латунными гвоздями. На потолке непомерно массивная люстра с длинными, низко свисающими хрустальными подвесками: семейная ценность из Буккова. Почти треть комнаты занимает огромный дубовый шкаф: еще одно семейное достояние из Штралау; мы его называли «шкафом в стиле барокко». Мой отец безучастно сидит за своим покрытым черным лаком письменным столом. Как всегда, перед ним разложены документы, как всегда, он чешет голову, свое «ранение»: Верден, 1916-й. Моя мать опускается в засаленное кресло, из которого торчит набивка, за тем самым круглым столиком; его мы звали «клубным креслом». Слабый свет лампы падает на книгу. Руки у нее узкие, длинные хрупкие пальцы нервно скользят по строчкам. У нее католические глаза: темные, доверчивые, выпученные и немигающие. Ее речь звучит словно проповедь. Она читает вслух книгу под названием «Моя борьба». На дворе конец лета 1933 года.

Нет, мои родители никогда не были нацистами. Вот почему этот случай кажется мне таким подозрительным. Они читали эту книгу господина нового рейхсканцлера с округлившимися от удивления глазами, как у детей. Читали со страхом и ожиданием: должно быть, в этом заключалась чудовищная немецкая надежда. У них не было никаких других книг, только адресная книга Большого Берлина, Библия да один роман их молодости, популярный за двадцать лет до войны. Кроме этого, еще они слушали оперетты Пауля Линке, «Фрау Луна» и прочие, и в День святого Сильвестра «Летучую мышь» в Адмиралспаласте[1], да еще порой концерты по заявкам по радио; в крайнем случае увертюру «Донны Дианы». Мои родители были утешающе аполитичны, как и почти все эйхкамповцы в те времена. За двенадцать лет власти Гитлера я не встречал в Эйхкампе ни одного настоящего нациста. Именно это и тянет меня назад. Там жили сплошь послушные, прилежные семьи состоятельных граждан, несколько ограниченные и недалекие, представители среднего класса, пережившие ужасы войны и страсти инфляции. Теперь им хотелось покоя. В начале двадцатых люди стремились в Эйхкамп, потому что это был новый зеленый участок. В здешних садах еще росли сосны, до озера Тойфельсзее можно было добраться всего за четверть часа. Там дети могли купаться. Люди хотели выращивать в огороде овощи. В выходные жители с удовольствием поливали газон. Пахло здесь почти как на лоне природы. В городе в то время стояли золотые, безумные двадцатые годы: люди танцевали чарльстон и скоро начали отбивать чечетку. Там начали свое триумфальное шествие Брехт и Эйнштейн. Газеты сообщали об уличных боях в Веддинге[2], стычках на баррикадах возле здания профсоюза. Все это нас не касалось, мы словно были оторваны от века. Ужасные, непостижимые случаи нарушения общественного спокойствия. В Эйхкампе я рано усвоил, что порядочный немец всегда аполитичен.

Когда электричка прибывает на вокзал Эйхкампа, меня охватывает странное чувство. Вспомнить, забыть, снова вспомнить, годы сменяют друг друга: что это такое? То, что ты сейчас делаешь, тебе не в новинку, ты уже делал это однажды, всегда повторяется одно и то же: встаешь с отполированной до желтизны скамейки, берешь свои вещи с сетчатой полки, протискиваешься мимо незнакомцев, хватаешься за латунную ручку двери – большой палец сверху, затем медленно тянешь ручку направо, распахиваешь дверь. Чувство храбрости. Когда электричка резко несется к краю платформы, выходишь наружу, воздушный поток резко ударяет тебя в лицо, и тогда, пока вагон еще медленно катится, испытываешь огромный соблазн спрыгнуть. Я знаю, что это запрещено, – так написано на двери, это было запрещено еще при Гитлере, но сейчас я вновь ощущаю этот соблазн, столь неукротимо привлекавший меня еще в бытность учеником третьего класса гимназии. Если спрыгнуть в нужный момент и двигаться за счет центробежной силы, можно благодаря инерции одним прыжком сразу оказаться на лестнице, первым добраться до прохода, первым выбраться на зеленую площадь, первым оказаться на дорожке, ведущей к поселку.

За тобой неторопливо идут эйхкамповцы. Пара мужчин с портфелями, инспекторы, служащие, чиновники, пожилая женщина в платье в крупный цветочек, ездившая за покупками в Шарлоттенбург или район зоопарка, уставшая и вперевалку бредущая к какому-нибудь маленькому домику; молодая девушка, приехавшая в гости к тете. Молодые парни с футбольными бутсами под мышкой, сразу сворачивающие направо, потому что там находится спортплощадка. Раньше они одевались в синие футболки. Это были еврейские мальчишки, ходившие тут, в Эйхкампе, на спортплощадку сионистов.

Ну, да что за время? Что вспоминать? Как так может быть, что ты сейчас повторяешь все так, словно тебе снова четырнадцать? Четыре года посещал начальную школу в Эйхкампе, девять лет – гимназию в Груневальде, в течение девяти лет каждый день спрыгивал с электрички, а над Эйхкампом реяла свастика; сперва скепсис, потом радостное согласие, поскольку у нас все снова шло в гору. Уехали Катценштейны, Шиксы и Виттковски. Никто этого даже не заметил. Это были наши хорошие евреи; плохие жили вокруг Алекса.

Каждый эйхкамповец считал по меньшей мере хотя бы одного еврея хорошим человеком. Моя мать предпочитала еврейских врачей. Мол, они такие чуткие. В то время в Эйхкампе жил Арнольд Цвейг. Модная плоская крыша его дома не соответствовала немецким стандартам, и после его бегства ей сразу добавили германский торец. Людвиг Маркузе жил в трех домах от нас и в 1933-м тоже сбежал. Никто даже внимания не обратил. Напротив нас жила Элизабет Ланггессер. Она иногда заходила к нам, чтобы послушать радиостанцию «Беромюнстер». Она всегда говорила, что через три-четыре месяца Гитлер «прогорит». Мол, это же очевидно. Она верила в это двенадцать лет. И была убеждена до самого конца.

И затем день первой продовольственной карточки. 1 сентября 1939 года. Я стою перед магазином и внезапно не могу больше купить то, что хотела моя мать. Масло по рациону, хлеб по карточкам. Эйхкамповцы раздраженно заглядывают внутрь. Разве не так было в 1917-м? Затем первый самолет. Я стою в саду и слышу, как в воздухе с ревом проносятся три английских самолета. Ланггессер подходит к забору. Она маленькая, коренастая, по-французски накрашенная и носит очки в роговой оправе с толстыми стеклами. Когда она идет по нашей улице, дети кричат ей вслед: «Вот идет размалеванная девица, вот идет размалеванная девица!» И Ланггессер говорит мне:

– Это наши освободители, Хорст, уж поверь мне, – и при этом, близоруко моргая, критически смотрит на небо.

А затем бомбежка над поселком, потом русские, которые тут тоже стреляют, тоже вламываются в дома, тоже говорят: «Госпожа, пройдемте с нами!» Разве Эйхкамп заслужил такое? Затем пришли англичане и голодные годы, подремонтированные дома, время расцвета черного рынка, денежная реформа и блокада, и потом дела в городе постепенно пошли к лучшему.

Странное дело – сейчас Эйхкамп опять такой же, как раньше. Словно ничего не произошло, словно все это было просто дурным наваждением, кошмарным сном, ошибкой истории. Ошибку давно исправили. Старые секционные дома, между которыми приютилась парочка новых бунгало. Старые дома узкие и высокие, стены покрыты желтым строительным раствором, высоко опутаны дикими лозами. Сады, сады Эйхкампа – это все еще Берлин? Опять пышно цветет сирень, сине-фиолетовая и белая, из палисадника доносится аромат жасмина. На клумбах гладиолусы, прямые как свечи, рядом клубника и лук, укроп для готовки, салат, кольраби, краснокочанная капуста и кервель, позади сосны, бранденбургские сосны с высокими, узкими, упругими стволами. Даже радиобашня на месте, и где-то цветут липы. «Вечно благоухают липы». Разве не в Эйхкампе я прочел это в первый раз?

Я почти готов расплакаться. Естественно, я ведь еду домой. Как это всегда бывает, когда через десятилетия возвращаешься домой: все теперь кажется меньше, дома, сады, улицы – как вообще можно было жить за такими крошечными окнами? А мясник Шмидт все еще продает свои колбаски и фарш, хотя из него уже песок сыплется, а пекарь Лабуде, он тоже по-прежнему ведет свое дело, его лавка тоже пережила все невзгоды. Я всегда ходил к нему покупать улиток за пять пфеннигов: это были такие маленькие, круглые плюшки в форме спиралей, а по выходным я мог купить медовый пирог биненштих: четыре куска по десять пфеннигов. Это было наше воскресное кафе.

Я снова иду по тем же улицам, что и прежде: Флидервег, Лерхенвег, Бухенвег, Кифернвег, Фогельхерд, – ведущим в Эйхкамп. Все это узкие, изящные улочки и по сей день без тротуара, и все так же освещенные газовыми фонарями крошечные домишки с узкими палисадниками, зелеными ставнями на старомодных окнах, а за ними – сплошь послушные, простодушные люди, усердно занятые своим ремеслом, своим делом, своей канцелярской службой. Эйхкамп был миром хороших немцев. Их горизонт простирался лишь до зоопарка и Груневальда, до Шпандау и Тойфельсзее – но не дальше. Эйхкамп был маленьким зеленым космосом. Что тут вообще забыл Гитлер? Тут народ голосовал только за Гинденбурга[3] и Гугенберга[4].

И внезапно я уже здесь. Но тут ничего нет. Тут только дыра: обломки, истлевшее дерево, осколки камней, куча песка и везде зелень; внизу, в подвале, лежит помятый чемодан. Подвал, заросший, запущенный, забытый, – пережиток великой войны, разрушенные остатки после боев в Берлине, руины дома, какие можно найти возле сияющих, экономичных новых построек. Повсюду есть еще подобные пустоши, белые пятна на карте нашего нового немецкого благополучия. Владельцы их погибли или пропали без вести, живут за границей, забыли о прошлом, не хотят больше о нем вспоминать. А я стою тут и думаю: вот оно, твое прошлое, твое наследие, которое тебе оставили. Здесь ты вырос. Это был твой мир. Объем площади едва ли превышал тридцать квадратных метров, тут когда-то стоял наш дом, два этажа, и сверху еще скудно обставленная комнатка для служанки. В 1923 году в эти тридцать квадратных метров привезли трехлетнего тебя, и, когда ты в последний раз входил в этот дом, тебе было двадцать четыре, и ты был немецким старшим ефрейтором в 1944 году. Ты прибыл с итальянского фронта. Ты привез бензобак: двадцать литров. Ты притащил с войны двадцать литров оливкового масла, и после того, как мы поели жареный картофель, который смогли приготовить благодаря этому дорогому маслу, всем нам стало плохо. Нас стошнило. Блюдо получилось слишком жирным. Мы не смогли побороть рвоту. Мы – в те времена это обозначало моих родителей и меня. Моя сестра покончила с собой еще в 1938-м.

Итак, я снова дома. Я в Эйхкампе. Я стою перед нашим участком, опять цветут липы, и я думаю, что если бы я сейчас смог понять все, что происходило в этом доме, то уяснил бы, как жилось в те времена – при Гитлере и немцах. Где-то в Шарлоттенбурге должно быть кадастровое управление, где в земельно-кадастровой книге стоит твое имя. Уж несомненно. Тебе принадлежат руины, этот подвал, и если бы ты смог вспомнить, дом снова стоял бы: этот бесцветный, пустой, ужасный дом представителей среднего класса, чьим сыном ты являешься. Мне даже немного стыдно быть родом из этого узкого, заросшего дома. Лучше бы я был сыном ученых или рабочих, лучше бы я был сыном Тельмана или Томаса Манна – вот это были передовые люди, но я родом всего лишь из Эйхкампа. Я типичный сын тех безобидных немцев, которые никогда не были нацистами и без которых нацисты никогда не смогли бы провернуть свои делишки. Так оно и есть.

Вспомнить, вспомнить, как же все вспомнить? Мое самое раннее воспоминание о Гитлере – это ликование. Я сожалею об этом, поскольку историки сегодня лучше знают, как все было, но я сперва слышал лишь восторг. Он был не в Эйхкампе. Он был по радио. Из далекого, чужого города Берлина, с улицы Унтер-ден-Линден и от Бранденбургских ворот, до которых из Эйхкампа можно было доехать на электричке за двадцать минут. Вот как далеко это было.

Стояла холодная январская ночь, шло факельное шествие, и диктор по радио, который громким голосом не столько сообщал, сколько пел и всхлипывал, переживал нечто неслыханное. На улице Прахтштрассе в столице рейха царила неописуемая радость, и все добропорядочные, все настоящие и молодые немцы шли единым потоком, чтобы, как я услышал, присягнуть на верность пожилому маршалу и его молодому канцлеру. Они оба стояли у окна. Словно аллилуйя избавленных: Берлин, торжество, Берлин, весенняя сказка нации. Песня, марш, радостные крики, разгул, а затем снова всхлипывающий голос по радио, распевавший что-то о пробуждении Германии и, как рефрен, добавлявший, что теперь все будет по-другому.

Эйхкамповцы были настроены скептически. Мои родители слушали все это с изумлением и даже страхом. Столько счастья и величия не вмещалось в нашу узкую комнатенку, обставленную всяким барахлом и старинными украшениями. Уже после одиннадцати мой отец отвернулся и, несколько растерянный, пошел спать. Что же открылось? Что за миры были там, снаружи? Но пожилой маршал и его молодой канцлер, сейчас чаще носивший фрак, и то, что отныне и впредь называлось кабинетом национальной концентрации[5], позже стали надеждой и для Эйхкампа. Скептики успокоились, равнодушные задумались, мелкие дельцы преисполнились надежды. Внезапно в этот маленький зеленый оазис аполитичных людей ворвалась буря большого мира, не политики, но весны и немецкого обновления. Кто же не хотел поднять в ней свой парус?

К черно-бело-красным знаменам, теперь куда чаще вывешиваемым эйхкамповцами, чем черно-красно-золотые, добавились знамена со свастикой, много маленьких и больших, часто вышитых своими руками знамен с черной свастикой на белом фоне. Некоторые в спешке вышили свастику, загнутую не в ту сторону, но они явно старались. Было время обновления, и однажды моя мать пришла домой с маленьким треугольным флажком и сказала:

– Это для твоего велосипеда. Сейчас у всех мальчишек в Эйхкампе на велосипедах такие красивые флажки.

Она считала, что все, что она делает, естественно, было совершенно аполитично. Просто сейчас царит возвышенная, праздничная атмосфера. В Потсдаме пожилой маршал и его молодой канцлер обменялись историческим рукопожатием: гарнизонная церковь, Гогенцоллерны, старые знамена и штандарты прусского режима, все такое благочестивое. И потом торжественно-возвышенная песня хорошего товарища, он шел с моей стороны – тут моя мать подошла к Герману Титцу, который, вообще-то, был евреем, и купила первый флажок со свастикой.

Нацисты обладали безошибочным чутьем на провинциальные театральные эффекты. Им хватило умения так инсценировать в пригороде оперу Вагнера со всей фальшивой магией мирового древа и заката богов, что те самые люди, слушавшие только «Фрау Луну» или «Летучую мышь», увлеклись и испытали блаженство. Опьянение и блаженство – это ключевые слова для фашизма, для его фасада, а ключевые слова для его обратной стороны – ужас и смерть, и я верю, что даже эйхкамповцы позволили себя опьянить и одурманить. Все дело в их восприимчивости. Тут они были безоружны. Человек внезапно стал важен. Человек стал кем-то лучше и выше других: немцем. Величие осенило немецкую землю.

Вот так и случилось, что осенью моя мать начала читать книгу господина нового рейхсканцлера. Она всегда чувствовала тягу к высокому. Это было у нее в крови. Она была из старой силезской семьи, которая, опустившись и разорившись, неторопливо переехала из Богемии в Пруссию. Моя мать, как и Гитлер, была «музыкальной» и «в какой-то степени католичкой». Она исповедовала странную версию католицизма: духовного, исполненного тоски, сумбурного. Она восторгалась Римом и рейнским карнавалом, обнадеживающе молилась святому Антонию, когда теряла ключи, и при удобном случае позволяла нам, детям, понять, что ей еще в родительском доме было уготовано высшее предназначение: стать монахиней-урсулинкой. Невозможно было понять, почему эта нервная и нежная женщина, периодически всерьез увлекавшаяся антропософией и вегетарианством, вышла замуж за добродушного сына ремесленника из Берлин-Штралау. Собственно говоря, он не соответствовал оказанной ему чести и притом был евангелистом на грубый берлинский манер, чья вера и по сей день выражается лишь в яростном и язвительном антикатоли-цизме.

В школе отец проучился недолго. Как и для многих других немецких мужчин в то время, счастливым случаем стала война. Нет, мой отец не стал милитаристом – он был миролюбивым и добродушным человеком, но во время войны все в одночасье стало ясно и просто. Он служил браво и храбро и уже в 1916-м был тяжело ранен при Вердене, и с тех пор его скромная карьера служащего все шла в гору. Сперва пулевое ранение в голову – просто счастливый случай какой-то, затем Железный крест, звание унтер-офицера, затем фельдфебеля, и под конец он, должно быть, был кем-то типа вице-лейтенанта. В любом случае, в 1918-м он привез с войны офицерскую саблю и какие-то бумаги, дававшие ему право вновь начать карьеру гражданского с самых низов. Сперва он доставлял документы, затем возил тележку по длинным коридорам прусского министерства культуры, позже стал помощником ассистента, ассистентом, начальником бюро и, наконец, даже инспектором.

На этом карьерный рост моего отца не закончился. К моменту, когда мы перебрались в Эйхкамп, он, кажется, был старшим инспектором, по выслуге лет стал чиновником, мог позволить себе свой собственный дом, получал министерскую прибавку и при Брюнинге сумел стать окружным начальником. Для него это было вершиной, захватывающим дух высшим пиком, за что человек должен всю жизнь быть верным и покорным государству. Всю свою жизнь он выезжал утром в восемь двадцать три в министерство, ехал в мягком вагоне, читал дома «Дойче альгемайне цайтунг» и местную газету, никогда не вступал в партию, ничего не знал об Освенциме, никогда не подписывался на «Фёлькишер беобахтер»[6], которая казалась ему слишком крикливой и воинственной. Но в восемь двадцать, проходя мимо газетного киоска на вокзале Эйхкампа, он покупал себе «Фёлькишер беобахтер» и держал ее перед лицом в течение двадцати минут пути до вокзала Фридрихштрассе, чтобы другие заметили его преданность новому национальному государству. На Фридрихштрассе он опускал газету. В министерстве он порой ворчал в узком кругу друзей по поводу грубого попрания закона новым правителем, но даже политические шутки, которые он любил, были разрешены.

Всю свою жизнь он возвращался домой в четыре двадцать одну. Всегда на одном и том же поезде, всегда в одном и том же купе второго класса, если было место, всегда у одного и того же окна в углу, всегда с полным рабочих документов портфелем в правой руке, левой предъявляя свой месячный проездной билет в светлом футляре – он никогда не спрыгивал с движущегося поезда. Он достиг своей цели, он был немецким госслужащим, и будь у власти Носке или Эберт, Шейдеманн или Брюнинг, Папен или Гитлер, мой отец всегда был обязан служить ему верой и правдой. Служба была для него миром, а жена – его раем. Она тогда читала «Мою борьбу», была «в какой-то степени католичкой» и лишь на короткое время стала «политичной».

* * *

Уж не знаю, как вообще тогда при Гитлере обстояли дела во всех этих маленьких угловатых сельских домишках – предполагаю, примерно так же, как и у нас дома. Подъем в полседьмого, умывание, завтрак и дружелюбное лицо, поход в школу, возвращение домой, еда в духовке. Затем домашняя работа, открытое окно, из которого манило жизнью, и опять за учебник. Потом возвращение моего отца где-то около половины пятого, слабая надежда, что сейчас что-нибудь произойдет, что он принесет из города что-то необычное, но с нами никогда ничего не происходило, все шло обыкновенно, по правилам, по заведенному распорядку. Если бы не болезнь моей матери, эта невероятная болезнь женщины с богатым воображением, то моя юность здесь, в Эйхкампе, пролетела бы словно один-единственный день длиной в пятнадцать лет. Пятнадцать лет без каких-либо событий, совсем никаких, без взлетов и падений, без страхов и радостей: пятнадцатилетнее принуждение, невроз от современного стресса послушного госслужащего.

Хуже всего было по воскресеньям. Приходилось долго спать, ведь все-таки было воскресенье. Воскресенье в 1931 году в Эйхкампе: завтрак тянулся бесконечно, радостные, застывшие лица моих родителей, ведь все-таки было воскресенье. Обмен односложными словами по поводу состояния яиц, бывших то слишком жесткими, то слишком мягкими. Попытки радоваться вместе, попытки поговорить о погоде, неправильно понятые слова, начало ссоры, затем снова молчание. В перерывах между молчанием бессмысленные, несколько раздраженные вопросы, не хочет ли кто еще кофе. Мы были в воскресной парадной одежде, и, конечно же, наливать кофе приходилось чертовски осторожно.

Я уже давно привык в таких ситуациях хмуро и неподвижно пялиться в окно. Я все время представлял, будто сижу вовсе не за этим семейным столом, а где-нибудь снаружи в саду, один, завтракая на лоне природы – эдакий великолепный праздник одиночества. Должно быть, не обращать внимания на других было настоящим издевательством. Уже в тринадцать лет я мог пять минут с отсутствующим видом помешивать кофе в чашке и с интересом смотреть на раскачивающуюся на ветру сосну, пока мои родители предпринимали попытки односложно прокомментировать пирог, поведение служанки или состояние нашего шкафа в стиле барокко. Но даже на мой отсутствующий вид никто не обращал внимания. Мы все сидели, словно марионетки, неспособные сблизиться. Мы висели на ниточках.

После завтрака наступала кульминация. Мой отец начинал заводить большие напольные часы, украшавшие столовую, словно длинный, вертикально поставленный гроб. Отец отпирал дубовую панель и торжественно открывал большую стеклянную дверцу, выуживал с витрины здоровенный заводной ключ из тяжелой латуни. Затем он внезапно и решительно хватал маятник. В комнате больше не тикало. Угнетающая тишина, затем часовой механизм начинал с жужжанием поворачиваться, пружинный механизм заводился короткими, тугими поворотами ключа. Вверх поднималась пыль. Процедуру надо было проводить дважды, затем нужно было заново отрегулировать звонок, и тогда его сила волшебным образом как бы переходила в часовой механизм. Теперь неделя могла начинаться: воскресенье было обеспечено, часы опять будут еще неделю тикать и звенеть. Отец прикуривал сигару ценой двадцать пфеннигов.

Затем традиционное обсуждение похода в церковь. У нас было какое-то непостижимое правило, что в воскресенье кто-то из нас всегда должен был идти в церковь. Мы вовсе не были так благочестивы – тем не менее. Отец всегда отказывался под тем предлогом, что он был евангелистом, а в Берлине евангелисты не ходят в церковь. У моей матери же всегда была сильная потребность в духовном утешении и общении с высшими силами – еще задолго до Гитлера. Это сулило ей утешение и прилив сил, напоминало ей о проведенном в монастыре времени, но, к сожалению, ее подорванное здоровье лишь изредка позволяло ей совершать подобные походы. Как и почти у всех женщин, у нее было слабое сердце, и как раз по воскресеньям, когда она около одиннадцати начинала оправлять свой полушубок, на котором тоже была помешана, с ней легко мог случиться внезапный, неожиданный сердечный приступ. Тогда приходилось приносить ей капли, и она пластом лежала на диване. Поэтому эту обязанность чаще всего вешали на меня. Ее навязывали самому слабому. Мне было двенадцать, я не был ни католиком, ни евангелистом, а был просто никем, как в те времена почти все эйхкамповцы. Я был самым младшим, не мог дать отпор, и таким образом меня, словно козла отпущения у евреев, гнали в церковь за всю семью.

Как-то так и жилось в Эйхкампе при Гитлере. К полудню везде стоял запах жаркого из говядины или телячьей головы, на гарнир – шпинат или кольраби из огорода. Я всегда должен был рассказывать, что говорил пастор в церкви, но не мог вспомнить точно и заикался. Тогда моя мать начинала скрупулезно, задумчиво и неловко орудовать ножом или вилкой, она так ковыряла картофель нервными уколами, словно подчеркнутым ритуальным разделыванием пищи могла замолить вину за мой недостаток веры. Порой мой отец, повязывая салфетку, отпускал язвительное замечание в адрес католиков. Тут уж моя мать теряла терпение. Они ссорились. Затем просили соус и картофель, и я опять начинал с интересом смотреть в окно.

В три часа пополудни в кино. Сеанс для молодежи: входной билет – тридцать пфеннигов. Хоть я чаще всего этого не хотел, но в то время всегда должен был отправляться со своей сестрой в «Риволи» на озере Галензее. Опять эти пустые, бессмысленные походы через Эйхкамп, снова эта близость марионеток, которых дергают за ниточки. Неподалеку от Галензее стояли ремонтные мастерские железных дорог. Дорога шла через длинный, темный тоннель, затем внезапно снова становилось светло: длинная, мрачная улица, тишина пригорода, булыжная мостовая, в канаве сорняки и клочки бумаги – неожиданный пролетарский мир. Здесь жили работники железной дороги, стояли их серые дома, однообразные и заросшие, в стиле прусских казарм 1880-х, из окон выглядывали изможденные лица. Это были «красные», как предупреждали мои родители. Я смутно представлял, что под этим подразумевается, но было очевидно, что красные опасны. Должно быть, была причина, почему они прозябали здесь, между Эйхкампом и Галензее, словно на ничейной земле Берлинского округа, как в тюремных стенах. Здесь жил красный сброд – «сброд» вообще было любимым словом моих родителей для обозначения тех, кто ниже нас: ремесленников и служанок, попрошаек и воришек, которые по утрам звонили в нашу дверь и, конечно же, на самом деле хотели ворваться внутрь.

Даже на восточной окраине Эйхкампа, недалеко от станции электричек, жил красный сброд. Там стояли поселочные домишки, которые Немецкое общество помощи бедным, к огорчению пожилых эйхкамповцев, построило в последние годы. Эти домишки были такие же бедные и некрасивые, как и наши, они все были похожи как две капли воды, но мои родители всегда настаивали, что они выглядят совсем по-другому, бедные и дешевые изделия массового производства, ни в коей мере не относящиеся к добротному стилю домов старожилов. Действительно, красные жили здесь по-другому. Их домики оседали в длинных, узких бороздах, словно их хотели спрятать. Усаженные по краям цветами неровные дорожки вели к входной двери, перед домом бегали домашние птицы, и женщины, повязанные застиранными ремешками, в светло-голубых платках на голове, носили туда-сюда деревянные бадьи и цинковые ведра, трудились и мучились, на манер немецких ремесленников. Странный, чужой мир – смесь любопытства и осторожности, – в который я никогда не вступал; девять лет я проходил со школьным портфелем мимо этих заборов красных, в конце концов, я был гимназистом и стал бы первым в нашей семье, кто окончил школу. Я осмеливался лишь бросать вопрошающие взгляды на далекий, недоступный, запретный, низкий мир, из глубины поднимались надежда и страх – а вдруг эти красные прорвутся в Эйхкамп?

Наш Эйхкамп всегда был каким-то возвышенным и чинным. Моя мать никогда не носила голубых платков, больше не таскала туда-сюда бадьи, ведь от такого частенько вовсю хворала, всегда называла себя «страдающей», что придавало ей ауру возвышенности. Я так никогда и не выяснил, в чем же, собственно говоря, заключались ее страдания. Для работы по дому она держала служанку. От той всегда разило пóтом, она стоила тридцать марок в месяц, у нее были толстые, обрюзгшие руки, и каждые три или четыре месяца она, как мои родители тогда говорили, «с бухты-барахты» увольнялась. Она все время рожала детей, и, будучи еще мальчишкой, я сперва связывал это с запахом пота. Лишь позже я услышал, что «этот сброд» неописуемо грязный и импульсивный, открыто проводит свободные воскресные вечера с солдатами и в качестве небесной кары за такое распутство через пять месяцев получает детей.

Дома мы не говорили о рождении детей. Мои родители были не только аполитичны, но также неэротичны и асексуальны. Наверное, это взаимосвязанные вещи – молчать как про любовь, так и про политику. Не барское все это дело. Прежде всего сексуальность была невыразимо низкой и грубой, и лишь только когда мне наконец исполнилось шестнадцать лет и я, как и все мальчишки в Эйхкампе, давно уже мастурбировал, мои родители, видимо, что-то заметив, устроили долгое совещание.

Как-то вечером на моем ночном столике появилась тоненькая книжка. Я очень удивился, поскольку до этого печатное слово не играло никакой роли в жизни моих родителей. Я сразу понял, что речь о чем-то экстраординарном. Я начал читать. Это было мягкое, нежное, дружелюбное разъяснение, которое начиналось с травинок и шмелей, потом речь шла о солнце, потом повествовало о чудесах сил божьих, под конец переходило на силы человеческие, и речь шла об ужасном смертном грехе слабости. От этого, мол, страдает спинной мозг. Но я определенно не уловил взаимосвязи, в то время это было для меня слишком благочестивым. Это была католическая разъяснительная книжка, которую моя мать в своей беспомощности приобрела у урсулинок. Она никогда не говорила об этом, я никогда не говорил об этом. В нашем доме вообще никогда не заговаривали на эту тему, и если бы не реакции моего собственного тела, я бы и в двадцать лет все еще верил в ужасный пот нашей служанки. Вот так у нас обстояли дела. Дом немецких представителей среднего класса не пускает на порог не только государство, но и любовь. Спрашивается – чисто с точки зрения социологии, – что вообще остается в жизни? Без политики и сексуальности?

Для нас, к примеру, оставались соседи. Были определенные отношения, попытки прощупать почву, следующие попытки, установление границ, попытки их нарушить. Иногда, когда я воскресным вечером около половины шестого возвращался с сестрой из «Риволи», у нас в гостях сидели Марбургеры, соседи, жившие напротив по диагонали. Это были жесткие, утонченные люди, для которых даже отсутствие у них детей было признаком благородности. Она очень высокая, он очень низкий, оба в воскресной парадной одежде, которая всегда попахивала нафталином, они сидели на высоких стульях прямо и ровно, будто аршин проглотили, помешивая серебряными ложечками кофе и при случае отпуская остроумные замечания о соседях. Меня всегда от этого пробирал озноб.

Господин Марбургер тоже был чиновником, тоже дослужился до руководящей должности, так что однозначно был коллегой моего отца, но, поскольку господин Марбургер работал всего лишь в министерстве сельского хозяйства, моя мать всегда ощущала некоторое превосходство над Марбургерами. Мой отец не мог понять этого до конца. Порой бывали вечера, когда после ухода Марбургеров об этом велись долгие дебаты, в которых моя мать бурно настаивала на том, что есть разница, заведует ли человек просто коровами и лесами, как господин Марбургер, или же искусством, как мой отец. По факту мой отец как раз принимал участие в управлении музыкальным вузом на улице Гарденбергштрассе и позволял своей жене, которая когда-то вполне могла бы стать певчей в монастыре, объяснить ему, что занятие искусством возводит нас в другой ранг. Вот такие тонкие были тогда в Эйхкампе различия.

Иногда к нам приходили еще и Стефаны. Честно говоря, господин Стефан был всего лишь старшим инспектором, да и то на почте. Но его старший сын, Оскар, в то время учился на врача. Поэтому вокруг Стефанов висела своеобразная и ехидная аура превосходства, которое они могли коварно использовать посредством предоставления эпизодических фактов про университет и волнующие обычаи корпораций. Это ставило в тупик моих родителей, на какое-то время приводило их в замешательство, и превосходство Стефанов их угнетало.

Так можно описать положение дел в 1931 году. В стране было более четырех миллионов безработных, мировой экономический кризис потряс весь земной шар, в Берлине коммунисты и штурмовики вели кровавые уличные бои, закрывались банки, а от «Романского кафе»[7] до Улльштейнхауса бурным потоком прокатывались суматошные двадцатые годы: триумф экспрессионизма и русского кино в Берлине. Но мои родители всего этого не замечали, они лишь подмечали тонкое ранговое различие в обществе эйхкамповцев, объясняли мне, почему я могу дружить с детьми Науманна, но уж никак не Леманна. Дело в том, что Леманны были настоящими академиками, на их садовом заборе были указаны докторские звания, а для нас это было слишком высокое общество. Мои родители четко знали понятия высшего и низшего. Это можно было почувствовать. Люди ниже нас были сбродом, люди выше – недостижимыми небожителями.

Семья Эрнст, живущая слева напротив, тоже была недостижимой, глава семейства был врачом, что давало им многократное превосходство. Мои родители считали, что, здороваясь с нами, они оказывают нашей семье большую честь, они благоговели перед внушительным лицом господина Эрнста, украшенным шрамами, не без удивления наблюдали за его пышным образом жизни, периодическими поездками на такси и вечерним освещением в саду, разительно отличавшимся от нашего. И когда однажды у Эрнстов появилась машина, маленький черный «Опель Р4», то задолго до Гитлера в Эйхкампе произошла маленькая революция, и мои родители завистливо смотрели из-за гардин, как воскресными днями семейство Эрнст забиралось в это странное транспортное средство и уезжало, словно повинуясь зову высших сил. Налицо были очевидные признаки избранности.

В те времена многие эйхкамповцы напоминали моих родителей: все эти Ниссены и Вессели, Науманны и Нойманны, Стефаны и Шуманны, Леманны и Штрюбинги. Они все вышли из низов, добились скромных успехов, все время жили в страхе опять скатиться вниз, хотели остаться наверху, были кем-то значимым и обладали этим невыносимым чувством тонких ранговых различий. Они были аполитичны и неэротичны, читали местную газету, воскресными вечерами разгадывали кроссворды, выбирали строго немецко-национальное, придавали значение расовой чистоте и придерживались порядка и традиций. За нашим садом жили Бланкенбургеры. Одно время я дружил с их сыном Фридрихом. Господин Бланкенбургер был учителем средней школы, и однажды мои родители запретили мне к ним ходить. Но не из-за того, что он был академиком. Дело обстояло еще хуже. Во время воскресного визита Марбургеры как бы мимоходом упомянули: господин Бланкенбургер был красным – да, и он тоже. Он был членом социал-демократической партии. Старожилы Эйхкампа считали таких людей красными. Стояло лето 1932-го.

* * *

Правление Гитлера прокатилось над Эйхкампом, словно воля божья. Никто об этом не просил, никто не мог этому противостоять. Оно просто наступило, как новое время года. Час пробил. Это было природное явление, а не воздействие человеческого общества. Никто не принимал в этом участия, никто не был нацистом. Оно пришло из далекого Берлина и, словно облако, высокое и перистое, распростерлось над Эйхкампом. Как минимум для нас мотивом было служение отчизне. Мои родители почти ничего не рассказывали мне про немецкое поражение в 1918 году и репарации, наложенные Версальским договором. В Эйхкампе никогда не обсуждали немецкий позор, вероятно, ему было самое место в Потсдаме. В Эйхкампе не велись сплетни о негативных моментах немецкой истории. Люди все время боялись опять скатиться вниз, и вот к власти пришел человек, который хотел поднять их еще выше, как на крыльях. Вот так, все было слишком хорошо.

Все теперь стало таким грандиозным, величественным и преисполненным надежды. Первое мая, которое моим родителям всегда было чуждо из-за красных, теперь и в Эйхкампе стало радостным праздником, своим множеством флагов и песен напоминавшим оперу «Нюрнбергские мейстерзингеры». Деятели оперы собрались в ноябре на улице Унтер-ден-Линден для «Зимней помощи»[8], по улице тянулись певцы и актеры с красными трещотками. Моя мать, не без внутреннего интереса, в первый раз готовила айнтопф[9], и в это воскресенье мы ели полный комочков перловый суп, чувствуя, что сделали что-то для объединения народа. Для Эйхкампа это было совершенно новое понятие – народная общность. Затем пришел главный по кварталу, забрал две марки пятьдесят пфеннигов, мы получили плакат. Это тоже было что-то новое. По радио пел добродушный баритон – певца, полагаю, звали Вилли Шнайдер, и он и по сей день поет: «Почему так красиво на Рейне?» и «Выпей стаканчик вина». Для нас началось новое время: немножко величия и уюта. В то время в Германии много пели. Молодежь носила форму с иголочки, трудовая повинность считалась хорошим делом, и было очень много праздников с крупными демонстрациями и митингами: величие прокатилось по нашей стране.

Вторжение Гитлера в наш дом – в Эйхкамп в 1935-м – произошло, по существу, только в плане эстетических категорий. Красота – вот что это было. Все-таки этот человек был деятелем искусства, зодчим и художником, а во времена своей венской юности «прошел через внутреннюю борьбу», как это называла моя мать. Она это понимала скорее в моральном, чем в политическом смысле: она ведь тоже когда-то хотела заниматься искусством. А теперь он везде строил оперные дома и выставочные залы, снес пол-Берлина, везде запланировал построить большие, отлаженные, великолепные новые министерства, имперскую канцелярию, которая снаружи выглядела как греческий храм, протянул через всю страну чистые улицы. Моей матери от всего этого становилось хорошо на душе. Она тогда вступила в Национал-Социалистическое общество культуры; там можно было дешево посмотреть «Летучую мышь», послушать Элли Нэй и посмотреть на Эмми Зоннеманн, тоже примкнувшую к своему могущественному супругу[10]. Все немцы в то время последовали вслед за ней. А музыка, восхитительная немецкая музыка, искусство! Теперь-то мы поняли, что искусство лучше сельского хозяйства, а чиновник в министерстве культуры был выше чиновника в министерстве сельского хозяйства. Новое время было как раз «музыкальным» – в ту пору это было любимое слово моей матери.

Я вспоминаю первый день каникул в 1934 году. Жаркое июльское утро, мы сидим на силезском вокзале в туристическом поезде на Хиршберг. Моя мать одета в платье в крупный цветочек, вокруг куча чемоданов и свертков, в купе накрыт завтрак. Тут в купе заходит мой отец с утренней газетой. Крупный заголовок, набранный жирным шрифтом. Отец читает. Родители разговаривают друг с другом, шушукаются с серьезными лицами, обмениваются крайне озадаченными взглядами. Обсуждается сексуальность и еще что-то, мне непонятное, и я слышу, что «таким людям» следует предстать перед судом: слишком просто расстреливать подобных в постели. Моему отцу не по нраву такая процедура. Первая туча в небе нашего отпуска. Вспоминаю утро после «Хрустальной ночи». Улица Тауэнцинштрассе завалена битым стеклом, разбиты витрины еврейских магазинов, и теперь там стоят штурмовики с портупеями и наблюдают за прохожими. Те озадаченно и молча проходят мимо. Вечером мой отец рассказывает, что синагоги сожгли, а «сброд» – он опять говорит «сброд» – обчистил еврейские витрины и квартиры. Дома у всех задумчивые лица, тихое негодование: знал ли об этом фюрер? У моей матери были личные причины беспокоиться из-за этого человека. Она ведь была католичкой, и договор с Ватиканом доставлял ей глубокое удовлетворение. Но позже пришли пасторские послания, которые зачитывались с церковной кафедры и с которыми задумчиво соглашались. Теперь в газетах было столько всего про монастыри. Каждый день полиция в поисках преступников-валютчиков обнаруживала злоумышленников в благочестивых рясах, говорили о мужеложцах-педофилах; я все не мог толком понять это, но мою мать приводило в ужас, что именно францисканцы, которые так ей нравились, оказались настолько порочными. Затем пришли другие послания, которые серьезно и благоразумно заявляли о своей приверженности народному государству, в то же время заводя разговор об эвтаназии, идея которой была забракована. Моя мать оказалась в сложном положении: с одной стороны, она ревностно уважала духовенство, с другой стороны, ее привлекала «музыкальность» нового рейха. Это был древний конфликт между этикой и эстетикой: вторжение Кьеркегора в Эйхкамп.

Но такие раздумья не отменяли того факта, что мы жили в новое, великое время. Рейх и молодежь, культура и государство – только теперь в Эйхкампе поняли, какой властью обладают эти понятия. Все теперь было таким торжественным: объявленные фюрером концерты Бетховена по радио, да и в Байройт великий человек тоже пришел как ниспосланный свыше: у почтамтов приветственно стояли статуи голых мальчиков с горящими факелами в руках – греческая весна в Германии. Честно говоря, никто из эйхкамповцев никогда не был в Греции. Уже собирались построить на шоссе Геерштрассе огромный стадион для Олимпийских игр 1936 года, и даже на Эйхкамп упал отблеск величия: напротив вокзала построили самый большой зал собраний в мире – огромная крыша почти без опорных колонн, и наш маленький, заспанный вокзал теперь назывался «Дойчландхалле», и там появился специальный выход для посетителей. Это и нас опять немножко приподняло в плане статуса.

Собственно говоря, столько величия было странной, необычной противоположностью нашему маленькому поселку, но, если как следует подумать, именно в этом и заключалась притягательность. Эйхкамповцы не привыкли к такому размаху. Перед ним они были безоружны и покорны, они верили в чудеса. Они были как дети, им просто повезло услышать, какое это великое дело – быть немцем, увидеть, как Германия становится все более великой. Рейх рос с каждым днем. Все становилось лучше, поднималось все выше, а поскольку эйхкамповцы вышли именно из низов, они только рады были подняться еще выше. Ведь все дела продолжали идти в гору. А почему бы и нет?

– Наконец-то мы тоже войдем в мировую историю – это ведь справедливо, – считал господин Бергер.

– Теперь у нас построят даже автострады, чтобы наша почта стала еще быстрее, – сказал господин Стефан.

Госпожа Марбургер решила:

– Мы усыновим ребенка, а то сейчас у многих немецких матерей будут дети.

– Мы теперь и колонии назад вернем – это же очевидно, – сказал господин Шуманн и уже выудил свою старую матросскую шапочку-зюйдвестку.

А господин Ниссен даже надеялся на кайзера:

– Гогенцоллерны, они придут, кто-то уже побывал в усадьбе Дорн. Вот увидите!

Однажды, вскоре после включения Австрии в состав Германии, я встретил на улице госпожу Стефан. Я возвращался из школы. Она спросила:

– Как, разве ты не веришь, что наш фюрер был ниспослан нам богом?

Я и не знал, что госпожа Стефан была такой благочестивой и верила в бога. Ведь ее муж работал всего лишь на почте. Но именно это и принес в Эйхкамп Гитлер: знание, что есть провидение, вечная справедливость и Господь Бог. Теперь и в Эйхкампе тоже много говорилось про эти невидимые силы. Стояло благочестивое время. Моя мать вырезала одну фразу фюрера, по поводу которой она испытывала противоречивое удивление. Она хотела обсудить эту фразу со мной. Великий человек сказал:

– Когда я борюсь с евреями, я исполняю волю Божью!

Как-то так ведь и в церкви сказали – верно? Она все время хотела обсудить это предложение, сперва с клиросом, потом со мной. Она пыталась понять антисемитизм в высшем, теологическом смысле. Я хотел бы отметить: в то время – осенью 1938-го – все для нас обыгрывалось в высшем смысле. В те времена Гитлер и Эйхкамп были на высоте. Над страной распростерлось благочестие.

* * *

Да, если я правильно помню: как-то так в то время все у нас и было. Я знаю, что в наши дни считается отвратительным копаться в таких воспоминаниях. Сейчас все это звучит несколько неловко и смешно, и никто больше не хочет верить, что когда-то ревностно и по-детски разделял эти убеждения. Сегодня наша страна кишит бойцами Сопротивления, тайными уполномоченными, внутренними эмигрантами и мелкими рыбешками, которые лишь делали вид, что сотрудничали, чтобы избежать неприятностей. Немецкий народ, народ бойцов Сопротивления, немецкий народ, народ изгоев – ах, не будь тогда СС и гестапо, этот народ выступил бы против Гитлера. Он просто не мог.

Это новые мифы нашего времени, общепринятая, приятная ложь наших историков, которая снимает с нас всяческую вину, новая состряпанная немецкая история, в которой все так понятно – фашистский террор над Германией. Одно только непонятно: почему немцы любили этого человека, почему так радовались за него, почему умирали за него миллионами? Посмотрите на солдатские захоронения по всему миру: это были не такие, как в ГДР, люди в форме, за которыми стоят еще люди в форме с оружием на плече. Это были настоящие верующие, воодушевленные, опьяненные, стремившиеся умереть героями. Они всегда боялись опоздать к победе. И если бы в 1938-м кто-то поднял руку, чтобы застрелить Гитлера, не потребовались бы СС или гестапо, чтобы поймать его. Народ сам казнил бы его за убийство мессии. Вот так все и было.

И все же они не были нацистами. Настоящие нацисты действительно пришли из ниоткуда – максимум пять процентов. Они никогда ничему не учились, ничего не умели, были полными неудачниками и действительно через три-четыре месяца «прогорели» бы, если бы все эти хорошие и послушные немцы в Эйхкампе не отдали слепо в их распоряжение свою силу, свое трудолюбие, свою веру и свою судьбу. Их мечта среднего класса медленно превратилась в стремление к величию, они отлично себя чувствовали, сильно гордились тем, в кого превратил их великий человек. Они так и не поняли, что именно они сами, все вместе, и создали этого человека. Без них он бы скучал на задворках пивной «Хофбройхаус». Они до самого конца считали, что за все должны быть благодарны Гитлеру: за время величия и время смерти.

Мои родители тоже верили в это до самого конца. Октябрь 1944-го. Это был тот случай с оливковым маслом из Италии, бытовой фатальный случай, отнюдь не случайно совпавший с исторической катастрофой. Я вернулся с фронта, где уже четыре года не видел родителей. Они ужасно постарели: за четыре года войны жили в Эйхкампе только на продуктовые талоны, и у них были изнуренные, голодные лица. Они выглядели как наркоманы, у которых внезапно отобрали морфий: дрожащие и изможденные. Моя мать, на старости лет красившая волосы в черный, теперь стала белой как лунь и крайне набожной – я еще тогда знал, что в нашей стране после Гитлера вовсю расцветут церкви. Все разочаровались в вере в лидера. А мой отец, никогда не вникавший во все эти высшие материи, теперь вообще больше ничего не понимал. Он был сбит с толку, все время качал головой, из белого воротничка торчала его тонкая, кожистая шея, и он все время тихо причитал:

– Эти парни, предатели, что же они с нами сделали! После войны нас всех утащат в Россию, это же ясно как день.

Собственно говоря, он мог бы и не упрекать себя. Он никогда не вступал в партию. Его анкета была бы ослепительно белоснежной.

Вокзал для электричек в Эйхкампе, 30 октября 1944-го. Русские в Силезии, американцы в Арденнах. Моя увольнительная закончилась. Родители провожают меня до электрички, и она медленно подъезжает к холодному, пустому перрону. Они стоят там в своих ставших слишком длинными и слишком свободными пальто, болтающихся на их исхудавших телах. На их лицах читаются слабость, голод и страх. В их глазах бесцельно мелькает любовь. Усталость вымирающего класса, который снова обманули. Семейные разговоры – хоть ты у нас остался, смущенный смех, озабоченные напутствия моей матери, как я должен вести себя на фронте: всегда тепло одеваться, не лезть на передовую, всегда делать то же, что и другие. Заверения, что совсем скоро увидимся снова. Электричка останавливается. Я хватаю свой багаж. Мне двадцать пять – им почти шестьдесят. Я чувствую себя сильным – они выглядят как дрожащие, беспомощные старики. Семейное объятие, отдающее болью. Я забираюсь в электричку и закрываю дверь. Подхожу к окну. Открываю его, высовываюсь наружу.

Вон снаружи стоят те, кто принес тебя в этот мир: эйхкамповские родители. Их беспомощность кажется несколько комичной, почти смешной, но я скорее готов расплакаться. Теперь они машут платками, становятся все меньше, теперь они выглядят почти как Филемон и Бавкида, немощные старики из античного мифа. Я знаю, что больше их никогда не увижу. Никогда. Это конец, их смерть. Придут русские, а их сына нет. Ты ведь наш единственный. Только ты у нас и остался. Ты – последнее, что у нас есть. О боже, они ведь забрали у нас все. Ты – наша надежда. Вот об этом они причитали. Снова иллюзия, они всегда жили иллюзиями.

Так и будет: они заболеют, будут лежать где-нибудь в одиночестве, в окружении русских, умрут где-нибудь в одиночестве. Похороны будут позорными. Сейчас в Берлине так много покойников. Самоубийство стало нормой. Сейчас почти не осталось гробов. Даже древесины не хватает. Их засунут в мешки – именно так, в мешки, словно овощи: вот что они получили от их Гитлера. И зароют где-нибудь у озера Ванзее.

Но пока что они еще здесь. Сейчас они – крохотные черные точки, которые все еще цепляются за меня и не хотят отпускать – мои родители. Они не прекращают махать: ты ведь нас не бросаешь, верно?

Я давно скрылся из виду. У меня стесняет горло, я бросаюсь на отполированную до желтизны скамью, мой противогаз ударяется с глухим шумом. Я думаю: слава богу, все кончилось. Ты их больше никогда не увидишь. Все позади. Ты больше никогда не вернешься в Эйхкамп – больше никогда.

Реквием для Урсулы

Я долго ехал на электричке. От Эйхкампа до вокзала Пристервег ехать почти три четверти часа. Затем в электричке становится свободно и пусто. Город словно растворяется. Влажно и пасмурно, в тумане стоят мокрые семафоры. За окном пролетают забытые названия детства: Гезундбруннен, Папештрассе, Лихтенраде, Гляйсдрайек, Мариендорф – неисследованные участки, тогда и сейчас. Берлин – город восточный. У жителей Берлина фамилии Лабуде и Кабушке, и они родом из Шпревальда, из Лужицы, из Силезии. Я это сразу подмечаю, потому что я с запада. У них бледные, заспанные лица с лужицкими скулами и тонкими бесцветными губами. И когда они сидят напротив в электричке: в слишком широких брюках, слишком длинных пальто, у некоторых женщин головы повязаны платками. И когда в три часа уже темнеет – кто тогда, после того как мы миновали Папештрассе, в сумерках скажет мне, что я еду не из Катовице, не из Познани, не из Вильнюса? Берлин – город восточный.

На вокзале Пристервег никто больше не выходит. Перрон высокий, узкий и продуваемый, все железные детали кажутся ржавыми. Пахнет ноябрем. Взгляд свободно скользит по мокрым полям: садовые участки с беседками из рубероида, еще с лета валяются пивные бутылки, лопаты, жестянки и красно-коричневые цветочные горшки. Между садами с властным видом возвышается водонапорная башня, словно бетонный гриб, за ней лавка торговца углем. Лестницы, проходы, туннели – почему путепроводы под железной дорогой в Берлине всегда такие голые, такие высокие и такие продуваемые? Я слышу, как мои шаги эхом отдаются от стен. Где-то свистит локомотив, и над моей головой сигналят семафоры. Мимо с грохотом проносится маленькое трехколесное грузовое такси. На нем стоит старомодная мебель, вероятно, принадлежащая пенсионеру, который сейчас собирается переехать на юг. И затем всегда попадающиеся на пути к кладбищам садовые хозяйства с мертвыми цветами и железными венками на заборе: киоски благочестивого прошлого. «Траурные украшения на любой вкус», – читаю я. Затем лавки каменотесов, где на мраморе выбивают огромные пальмовые ветки, а пустые надгробия дожидаются имен. Иногда бывает еще и лавка гробов. Там в витрине стоит деревянное изделие, отполированное, открытое, приглашающее обрести роскошный последний приют.

Я давно здесь не бывал. Мне следовало приехать сюда еще много лет назад. Из Франкфурта до южной окраины путь неблизкий. Кто приезжает в Берлин, тот сразу находит путь в зоопарк, в Ганзафиртель и на улицу Месседамм – а кладбища всегда обходит стороной. Я не бывал здесь уже три года, и теперь меня мучит совесть. Есть обязанности, которые неизбежны. Даже если в жизни ни с кем не ладил, в смерти все странным образом повязаны. Говорят, что могилы предостерегают. Но, вероятно, дело просто в том, что могилы словно шрамы, напоминающие о древних историях. Словно старики, они все время бормочут об одном и том же: монотонно, скучно, жалобно; никто не хочет их слушать. Речь могил как речь пенсионера: уже никогда не будет так, как раньше, вот это была жизнь.

Последнему надлежит выучить эту речь. На плечах последнего всегда покоится целое. На не– го ложится весь груз воспоминаний. Я несу в себе груз пяти человек, живших когда-то. Я едва знал их, но теперь они живут во мне и умрут только вместе со мной. Это называется семьей, эйхкамповской семьей – она тут уже давно. Все они сливаются во мне, и будь я порядочным человеком, то переехал бы в Берлин насовсем, чтобы регулярно посещать их могилы в день покаяния и молитвы, в поминальное воскресенье, в Страстную пятницу и прочие подобные дни. Последний – всегда кто-то вроде смотрителя кладбища. Его жизнь состоит из воспоминаний и благочестивого бдения. Мне это не по душе, я этого не хочу. Когда я приезжаю в Берлин, то ищу только жизнь. Я хожу в зоопарк и на улицу Гарденбергштрассе, я езжу в Моабит и наслаждаюсь запахами Шпандау и Галензее, тонкими различиями между Шенебергом и Шарлоттенбургом. И везде я жду чуда. Вот почему так вышло, что я не был здесь три года, здесь, на кладбище Матиас, на южной окраине.

Красная постройка из клинкера восьмидесятых годов, строгость вильгельмовской эпохи, коридоры в прусском стиле, на стенах картонные листы: режим работы кладбища, время посещений, постановления магистрата и общины – церковь, коммунальное бюро ритуального обслуживания. Маленький, тощий человечек сидит за деревянной перегородкой и листает тяжеленные книги. Он пролистывает года захоронения покойников, словно они живые тайные дивизии под его управлением, которые для него стоят снаружи в поле, как подразделения канцелярии.

И я говорю:

– Да, ее звали Урсула К. Ее похоронили здесь в начале апреля тридцать восьмого. Я ее здесь часто навещал. Это была моя сестра.

Смотритель кладбища сильно озадачен. Типично для Пруссии, здесь все зарегистрировано и упорядочено, и, по идее, не требуется особых усилий, чтобы быстро отыскать каждого покойника. Я хотел всего лишь узнать номер ее участка, потому что тут так легко заплутать среди могил. Все покойники на одно лицо, и нет ничего хуже, чем внезапно обнаружить, что скорбишь не у той могилы. Но, похоже, возникли какие-то сложности с документами.

– Тридцать восьмой? – спрашивает старик. – Апрель тридцать восьмого?

И достает с полки новые книги, мочит указательный палец зеленой губкой и вновь листает свой пожелтевший лес мертвецов.

Слышен шелест. Желтая бумага при переворачивании шуршит, как пергамент, а в маленькой печке-буржуйке трещит огонь. В комнате тепло, в восточной части всегда перегревают, в Берлине уже считают необходимым начать отопительный сезон, думаю я, как в Вильнюсе и Ленинграде, здесь заранее готовятся к зиме и топят с большой решительностью, и я начинаю расстегивать пальто и пиджак.

– Я пойду, – говорю я, – сам все найду, я ведь здесь часто бывал.

Но маленький управляющий уже вцепился в это дело, он чует ЧП, он приступил к серьезной фискальной задаче, а чего нет в документах – как оно может оказаться там снаружи, в поле? Все это длится уже четверть часа, просмотрены все возможные регистры и картотеки, запрошены толстые фолианты довоенных лет. Какой гротескный случай – в прусском управлении потеряли мертвеца, такого в Берлине никогда не было. Внезапно старик поднимает на меня загоревшийся взгляд, триумфально хлопает себя по лбу и быстро спрашивает:

– Вы говорите, апрель тридцать восьмого, Урсула К.? Ну конечно, – говорит он, – могильные ряды в участке С.

И он хватает другую книгу, похожую на альбом, с любопытством листает черновую книгу мертвецов, сверяется со списками, и внезапно его лицо сияет. Приятные радости работы управляющего.

– Нашли! – восклицает он.

Он поспешно вскакивает с табуретки и ретиво тащит все ко мне. Он абсолютно счастлив и говорит триумфальным тоном, водя карандашом по списку:

– Ее больше нет, она не здесь, я имею в виду, могила. В прошлом году мы сровняли этот участок с землей!

И я с изумлением узнаю, что могилы могут умирать, как люди, что такое может случиться с каждым. Ты приходишь домой – а твоя жена мертва, и таким же образом может случиться, что ты спустя годы приходишь на могилу – а могилы нет, сама могила умерла, ничего не осталось, просто ничего. Я с ужасом узнаю, что два года назад истек двадцатипятилетний срок на место захоронения. Больше года в коридоре висела записка, больше года хотели предупредить родственников, с которыми не могли связаться никаким иным образом, что они должны заново приобрести место, иначе его освободят и похоронят там другого покойника. Земли на всех не хватает. За весь год никто так и не пришел, никто не захотел обновить могилу, и поэтому в этом январе…

– Погодите, – говорит старик, – если вас интересует, могу точно сказать: там сейчас лежит Франциска Буш, на том месте, где раньше лежала ваша дражайшая госпожа сестра.

Моя дражайшая госпожа сестра – на мгновение меня охватывают страх и изумление, просыпается чувство вины, парализующий страх перед небытием, именно так. Ее больше нет, это ведь просто невозможно, этого просто не может быть, я всегда ходил в зоопарк и на улицу Гарденбергштрассе, сидел в Театре Шиллера и обедал в отеле «Кемпински», пока меня тут разыскивали. Просто сровняли с землей, просто положили сверху что-то другое, да что они вообще себе позволяют, нельзя так просто отнимать еще и наших мертвецов. Я всегда думал: посетить могилу всегда есть время, никуда она от меня не убежит. А теперь ее вдруг больше не существует, мою сестру стерли с лица земли, и, можно сказать, это я ее убил. Вот почувствуй-ка свою вину. Я уничтожил ее могилу: древнее табу, такое же, как инцест или убийство родной матери. Древняя вина, теперь она пробудилась. Больше ничего от сестры не осталось – теперь она живет только во мне. Все сливается в меня. На плечах последнего весь груз воспоминаний. Если я сейчас не буду вспоминать, то она навсегда останется мертвой. Значит, я должен вспоминать.

* * *

Австрия как раз вернулась домой, в рейх. Воздух Эйхкампа еще был пропитан великим немецким ликованием – и большой венской благодарностью. В то время мировой дух прошел по нашей стране, перед дверью творилась история: сосновая дверь нашего дома была покрашена в зеленый, и на нее как раз поставили первый цилиндровый замок с цепочкой – против взломщиков.

Был март 1938-го. Дела у Германии тогда обстояли очень хорошо, но мы были не из тех, кто в такое время стремится протиснуться вперед. Все всегда одно и то же, да и, как известно, ничем не лучше. Мы не поднимали шум. Великое немецкое ликование во многих городских домах кончалось задумчивыми размышлениями, великонемецкий крик в Эйхкампе тихо переходил в верность. Должно быть, мы в то время были типичной порядочной немецкой семьей, одной из многих миллионов, которые с благодарностью и трудолюбием принимали участие в стремительном взлете нашего народа.

Вечер прошел так, как всегда проходили наши воскресные вечера. Мы поужинали: бутерброды с колбасой и сыром, еще пиво, две высокие узкие бутылки из пивоварни «Шультгейс-Патценхофер». Мы слушали радио, листали развлекательный раздел местной газеты, наткнулись на кроссворд. Там всегда были вопросы типа «приток Верры» или «герой оперы Вагнера» из пяти букв с «т» на конце, которые надо было уточнить. Моя мать вышивала цветочный узор. Отец листал документы и пускал над головой голубые клубы дыма. Где-то около девяти моя мать по обыкновению удалялась наверх, в спальню, прихватив несколько книжек и лекарства. Она с удовольствием читала новое: Куэ[11] и Штейнера[12], а также всерьез изучала преимущества вегетарианства. В то время ходили слухи, что даже великий человек из имперской канцелярии не достиг бы таких удивительных успехов без отказа от мяса. Гений был вегетарианцем. Похоже, тут была какая-то загадочная взаимосвязь. Моя мать хотела ее прояснить.

В десять часов мой отец слушал известия. Не только из Германии, но со всего света были сообщения: пожелания успеха, поздравления и многочисленные демонстрации верности. В десять часов десять минут мой отец шел спать. Я уже давно был в своей комнате, лежал в кровати, слышал, как он, шаркая ногами, прошел по коридору, спустился в подвал, где были выключатели воды и газа. Моя мать всегда настаивала на том, что главный кран газопровода в подвале должен быть прочно закрыт, а ключ должен лежать на ее ночном столике. Затем большой, несколько ржавый четырехгранник лежал совсем рядом с предсказаниями капеллана Фазеля, и оба эти предмета вселяли в нас странное чувство безопасности. Я слышал, как отец поднялся по лестнице, как он дважды запер изнутри дверь спальни, как родители обменялись односложными словами, как отец открыл шкаф и скинул высокие сапоги, как заскрипела кровать. Я лежал рядом с пестрым настенным ковром, имитацией персидского ковра из Вертхайма, который служил мне поводом для удивительных фантазий. Я все время пытался проследовать по затейливому лабиринту, по ветвящимся дорожкам между красным и черным, раскрыть тайны Востока. За этим занятием я заснул. Меня преследовали сказочные фигуры. Эйхкамп спал, дыша глубоко. Весь Эйхкамп мирно и крепко спал, готовясь к встрече с немецким будущим.

На следующее утро меня разбудил крик. Я услышал удары, треск сосновой древесины – мой будильник показывал полдевятого. Царили дикое возбуждение и ужас, как бывает, когда чиновник непостижимым образом проспал на полчаса. Я, в пижаме, с босыми ногами, выскочил в коридор, что мне отец всегда запрещал из-за того, что я мог простудиться, но сейчас это никого не интересовало. Дверь ее спальни была взломана, замок с обломками дерева торчал в гнезде, древесина была желтой и волокнистой, дверь косо болталась на петлях. Окно было распахнуто, снаружи лежал слабый весенний свет, а внутри на постели лежала Урсула – мне показалось, будто я ее увидел впервые. Неподвижная и бледная, она лежала, сложив руки, как для молитвы, ее каштановые волосы рассыпались по подушке, она была прекрасна и изящна, словно изображение Мадонны. Темно-красная, практически черная струйка тянулась из левого уголка ее рта через бледную кожу на подушку, и на свежей наволочке расплывалось большое кровавое пятно.

Мне показалось, будто я все это уже видел. Это было словно опера Пуччини, четвертый акт, смерть Мими – о боже, сколько раз мы смотрели это в немецкой опере, когда дирижировал Артур Ротер, Леопольд Людвиг, Шмидт-Иссерштедт! Красные балетки валялись по сторонам кровати, на стуле лежало белое бальное платье, по полу на девичий манер было разбросано нижнее белье, нежное и розовое, а возле одного предмета белья лежал желтый стеклянный цилиндрик, который я поднял и который меня испугал. Слева и справа от надписи на этикетке стояли две здоровенные мертвые головы, которые я до этого видел только на фуражках СС. Череп грозно смотрел пустыми глазницами, под ним были две скрещенные кости, а рядом было написано с двумя восклицательными знаками: «Осторожно, яд!!», и я прочитал слово «сулема», которое мне ни о чем не говорило.

Урсула не была мертва. Она плакала. С ее плотно сжатых губ срывались тихие, сдавленные всхлипы, и, когда она попыталась открыть рот, оттуда хлынула черная кровь и сбилась в толстый комок на белой подушке. Она тут же снова закрыла рот.

Я стоял там, и меня охватило странное чувство покоя и согласия; мне все было предельно ясно. Мне было девятнадцать, я как раз готовился сдавать выпускные экзамены. Как все девятнадцатилетние, я знал куда больше, чем мои родители, краем уха слышал про Гомера и Сократа, учил в школе великие свершения древних германцев и дифирамбы Тацита, и благодаря всему этому у меня было неожиданное преимущество в понимании ситуации. Я молниеносно все понял и подумал: ну разумеется, такое случается. Почему бы человеку не покончить с собой? В воздухе всегда витает что-то такое. Я понимаю тебя, ты не должна мне ничего говорить, стисни зубы, а то польется кровь, и все будет как в опере Пуччини. Пожалуйста, не начинай петь эти арии про жалость к себе, слушать их не могу, мать так часто исполняла их на рояле в отцовском кабинете: четвертый акт «Отелло» Верди, четвертый акт его же «Травиаты», финальный дуэт «Аиды»: «Закрылся камень роковой надо мною». Мы здесь с этим знакомы. Тут всегда в четвертом акте умирает герой, этого требует наша эйхкамповская драматургия. Никто не произнес ни одного осмысленного слова. Мать время от времени пронзительно вскрикивала от разочарования, а отец беспомощно и взволнованно бегал по крохотной комнатке и категорично заявлял, что это она ему, ему одному причинила такое зло. Мол, это покушение на него. Он определенно никогда не читал Фрейда, ничего не знал про Эдипов комплекс, никогда ничего не слышал про Электру – и все же абсолютно верно связал это дело с собой. В нас проснулись своего рода древний страх и древние воспоминания, своеобразный момент истины посреди опьянения по поводу возвращения восточной марки, и я подумал: ты лежишь здесь, словно изображение Мадонны, но ты словно мужчина, проявивший храбрость. Я завидую тебе, Урсула; ты вырвалась из этой немецкой оперы, которую мы так часто видели в Шарлоттенбурге с дирижером Артуром Ротером. Повсюду разбросаны реквизиты для четвертого акта, исполнители второстепенных ролей сейчас поют необходимые арии про страх, и хор сейчас подведет мораль: так все и есть, таков мир, это была ее жизнь, так везде написано. Последний должен мало-помалу овладеть этой речью.

Внезапно во мне проснулась любовь. Твой поступок сблизил нас. Ты была моей сестрой, не буду лгать, но разве раньше мы это замечали? Странная эта штука – родство. Наша кровь всегда остается внутри нас и не может нас связать. Лишь когда она проливается, Урсула, тогда она нас связывает. Твоя кровь – моя кровь, в это мгновение ты становишься моей сестрой. Мы всегда бежали рядом друг с другом: в «Риволи», в зоопарк, в Груневальд, в немецкую оперу. Я и не знал, что скрыто в тебе. А что ты знала обо мне? Мы шагали рядом, словно марионетки на ниточках, мы не знали друг друга – как могут члены семьи знать друг друга? Семья – это холод, отчуждение, лед, где никто не может сблизиться друг с другом. Слова в семье – просто стандартные формулировки, а семейные разговоры заканчиваются недопониманием: да, нет, пожалуйста, спасибо, чего ты хочешь, что это ты имеешь в виду, это ты что сейчас сказал, да, пожалуйста, я уже иду, выкладывай давай, это что такое, иди-ка сюда немедленно, ну, погоди, мы уже тут и как вообще обстоят дела дома? Дома мы часто обменивались такими формулировками и при этом оставались глухи друг к другу. Только теперь я понимаю тебя. Ты – моя сестра. В смерти мы странным образом стали едины.

* * *

Это утро понедельника в марте 1938-го пробудило в нас удивительную и, если можно так выразиться, музыкальную оживленность; никогда я не чувствовал себя в Эйхкампе как дома, пока не умерла Урсула. Плотину прорвало, кирпичную стену снесло, и в одно мгновение в нас проснулась жизнь, великолепная, дикая жизнь, удивительное волнение, и больше ничего не ладилось. Воцарился хаос. У нас всегда все шло своим ходом, все функционировало как по маслу: сон, пробуждение, подъем, завтрак, школьный ранец и поход на вокзал Эйхкампа – в ранце у меня всегда был желтый месячный проездной билет. Вот так и проходила вся жизнь. У меня всегда была тяга к чему-то экстраординарному и чудесному: летний день на Тойфельсзее и множество обнаженных людей, а во мне столько печали – должно быть, это и была та самая жизнь, что я искал, и вот она внезапно оказалась здесь. И эта жизнь называлась хаос.

Моим родителям такое испытание оказалось не по плечу. Разочарованные и растерянные, они бегали туда-сюда, запыхавшись, поднимались по лестнице и, бормоча себе под нос что-то неразборчивое, снова спускались вниз, распахивали окна и вновь закрывали, задергивали занавески и снова их раздвигали. Порой моя мать падала от усталости в свое клубное кресло. Она громко причитала, затем начинала тихо плакать, позже плач переходил в молитву. Из отцовского кабинета доносились «Отче наш» и быстрые пронзительные причитания «Радуйся, Мария». Между тем мой отец, которому никогда не было дела до таких высших материй, искал связку ключей, которая в ходе треволнений куда-то задевалась. И конечно, перед ними обоими предстала загадка, которая была куда хуже и непостижимее, чем новая напасть, приключившаяся с нами семь лет спустя, когда опять в марте, марте 1945-го, английский бомбардировщик тихой взрывной волной навеки превратил наш дом в руины. Должно быть, это был предварительный толчок в узком кругу, интимный сдвиг мировой истории. Когда дело дошло до политики, практически все стало ясным и понятным. А в узком кругу это немыслимо. Семья – штука загадочная.

Мои родители жаловались на судьбу, принявшую такой злополучный поворот. Они говорили об отпрысках семьи и неблагодарности детей и перечисляли свои добрые дела во время мировой войны, инфляции, мирового экономического кризиса. Всегда было молоко, даже в 1923-м, и куплены все учебники, и куча денег на лесную школу, и весь груз воспоминаний, всегда все шло хорошо, везде сейчас дела идут в гору – и какова благодарность: просто отбросить свою жизнь, будто она ничего не стоит. Они сошлись во мнении, что нежелание Урсулы жить дальше – это проявление исключительной неблагодарности, нарушение воли Божьей, как это назвала моя мать, нарушение государственного порядка, как назвал это мой отец, проявление греховной неблагодарности, по сути, нацеленное исключительно против родителей. Дети должны испытывать к родителям постоянную, неизменную благодарность, а убивающие себя дети, собственно говоря, убивают своих родителей – вот что я услышал, и мне показалось, что в этом последнем обвинении есть крупица истины.

В это утро понедельника мои родители могли действительно с радостью сказать, что у них есть я. В своем разочаровании они бросили Урсулу лежать весь день, они так интенсивно были заняты своим несчастьем, что им даже не пришло в голову вызвать экстренные службы. Поэтому мне пришлось взять дело в свои руки. Я ощущал лишь холод и ясность. Мне было девятнадцать, а действовал я с рассудительностью пятидесятилетнего; голова моя была трезвой. Я четко осознал правду, внезапно возникшую у нас, и сказал себе: сейчас ты должен взять телефонную книгу, найти номер травматологии или больницы, поднять трубку, сообщить о несчастном случае и вызвать машину «Скорой помощи». Ее тут же заберут, возможно, ее еще можно спасти. В конце концов, должен же ты хоть раз позаботиться о своей сестре – вот и сделай сейчас это впервые.

Разумеется, все дело замяли. Когда под вой сирены примчалась «Скорая» и люди в длинных халатах с красными крестами с грохотом поднимались по нашей крутой лестнице, моя мать поспешила на улицу, где народ собрался вокруг машины с красным крестом.

В Эйхкамп очень редко приезжали машины «Скорой помощи». Можно было быть уверенным, что случилось нечто экстраординарное. Однажды, в 1929-м, когда мне было девять или десять, на улице Лерхенвег отравилась одна пожилая женщина. Должно быть, газом, потому что пожарные по громогласной команде забрались по стремянке на стену, не спеша покрутились на крыше и оттуда через какой-то люк забрались внутрь. Я не понял, что случилось, потому что снаружи ничего не было видно, все выглядело как всегда. С тех пор моя мать боялась газа, после этого и начались все эти заморочки с четырехгранным ключом из подвала. Как-то одна супружеская пара наглоталась снотворного: это было в 1934-м. Ходили слухи, что они были евреями, а с евреями, похоже, как раз происходило что-то ужасное. Однажды служанка с улицы Кифернвег задушила своего внебрачного ребенка полотенцем. Эта ужасная весть молниеносно разлетелась по маленькому поселку и предоставила нам неопровержимое доказательство полнейшей порочности низшего класса. Моя мать тогда уволила нашу служанку, поскольку увидела в ней опасность для нас, детей. Она всегда говорила: весь этот сброд из одного теста слеплен. Они все заклеймены богом.

И теперь пришла наша очередь. Теперь перед нашим домом в Эйхкампе стояла «Скорая». Была весна 1938-го, дом еще был цел и невредим, выглядел дружелюбно и приветливо, стены дома оплетали дикие лозы, в палисаднике уже начала зеленеть мать-и-мачеха. Пока санитары перекладывали мою всхлипывающую сестру на носилки, мать объяснила собравшимся на улице людям, что это просто аппендицит, что у ее дочери острый и тяжелый случай нагноения слепой кишки. Это прозвучало убедительно, а затем она побежала наверх и в первый раз тщательно вытерла дочери кровь с лица, поскольку, естественно, даже эйхкамповцы знали, что при аппендиците обычно не течет изо рта кровь.

Затем «Скорая» уехала. Никому нельзя было поехать вместе с Урсулой. Санитары сразу поняли ситуацию, возможно, сразу почуяли что-то запретное, сказали, нужно оставить все в неприкосновенности, они не могут не сообщить об этом происшествии в полицию. Наша зеленая сосновая входная дверь захлопнулась, громко щелкнул новый цилиндровый замок, и внезапно я сидел со своими родителями как в мышеловке. Эйхкамповское лишение свободы: теперь все обнаружится. Перед нами всеми предстала видимость преступления, видимость величия и судьбы. Мы растерянно сидели в наших больших клубных креслах и впервые ощущали в нашей тесной комнатке дуновение большого мира. Как же непостижима жизнь – кто бы мог об этом подумать? Уже больше ни школа, ни юность при Гитлере, ни учение Тацита о германцах не были достойны внимания. Уже больше ни министерство, ни министр Руст и ни множество хороших законов и распоряжений народного государства. Уже больше ни искусство, о котором так мечтала моя мать, ни «Зимний путь» Шуберта и ни «Песни Везендонк» Вагнера. В наш дом внезапно вошла смерть, и ее величие было нам не по плечу.

Мы сидели там, словно внезапно остановилось время. В этот день мы были словно плохие актеры-любители, исполнявшие на задворках Берлина быструю импровизацию «Электры» и «Антигоны». В наш дом пришла трагедия, и, естественно, с таким текстом мы не справились. Я играл особенно плохо. Я должен был быть глубоко тронут и опечален. Этого требовала роль. Она была моей сестрой. Но я ощущал только злорадный триумф: ну наконец-то. Вот все и вышло на свет. Такова жизнь, именно такова.

* * *

Урсулу доставили в больницу в Вестэнде. Она прожила еще двадцать один день, упорно и ожесточенно сопротивляясь смерти, которую сама же и призвала. Смерть медленно надвигалась из нижней части живота, начиная свой путь промеж половых органов и кишечника, и оттуда медленно ползла вверх. Как объяснили врачи, это был случай тяжелого отравления.

Сулема – это высококонцентрированная ртуть, и если кто наглотается сулемы, то яд попадает в желудок, а оттуда в кишечник. Там он прячется и начинает свое смертоносное разложение. Сулема все разлагает, все превращает в месиво; она превращает нашу плоть в кашу и очень медленно разлагает органы. Затем она ползет вверх, и когда она добирается до почек, они больше не могут выделять мочу. Моча остается в теле и переполняет его, и когда моча достигает сердца, то сердце останавливается, и это конец. Это называется уремией, и обычно все происходит быстро, но у Урсулы это протекало долго. Она протянула три недели, и это время дало нам возможность медленно осознать несчастье, смириться с катастрофой. Смерть требует стиля, стилю необходимо было сформироваться – как можно осознать смерть без стиля?

Тень преступления быстро отступила от нашего дома. Мой отец позвонил из министерства в полицию, больница в Вестэнде позвонила моему отцу, и затем полиция снова позвонила в больницу в Вестэнде. Дело приняло официальный оборот, и с нас быстро сняли все обвинения. Разумеется, слухи об аппендиците недолго продержались в Эйхкампе. Информация частично просочилась. Пришлось идти на уступки, сначала неясные и двусмысленные; нужно было смириться. Моя мать теперь частенько сетовала на злую судьбу, которая постигла нас, и когда однажды за обедом она внезапно призналась: «Бедное дитя, наша Урсула, как же она настрадалась!» – она была на верном пути.

Вот так наша жизнь потихоньку снова налаживалась. Повседневность взяла свое. Я снова ходил в школу, готовился к выпускным экзаменам, писал объемную домашнюю работу про Ханса Гримма и народное жизненное пространство[13], мой отец опять в восемь часов двадцать три минуты уезжал в министерство культуры и приносил домой кипу документов, касающихся искусства, а моя мать теперь готовила с бо́льшим вниманием и вкуснее, чем раньше. А по вечерам мы по очереди ездили в больницу в Вестэнде и посещали наше смертельно больное дитя: как-никак двадцати одного года. Это было волнующее расширение нашего жизненного пространства. Никогда раньше мы так часто не выезжали из Эйхкампа. Безусловно, теперь дома чего-то не хватало, но теперь у нас вместо этого была высокая и светлая комната в Шарлоттенбурге, из которой можно было ясно созерцать иной мир. Мы ездили на электричке, но эти поездки были словно безмолвные паломничества в Лурд или Коннерсройт. Мать теперь частенько говорила про Терезу, но я так и не понял, имела ли она в виду Терезу Авильскую, Терезу из Лизье или Терезу Рейсль из Коннерсройта[14]. Нас занимало таинство крови, мы хотели проникнуть в суть страдания, и к книгам, которые читала мать, добавились сочинения, повествующие о происшествии в Коннерсройте. Мы увидели, с какой легкостью муки девушки могут превратиться в кровь. Это было таинство, как я теперь все чаще слышал. Для меня это было новое слово. Я нашел его в словаре и понял: совершенно неожиданно дело приняло религиозный оборот.

Собственно говоря, больничная палата Урсулы мало подходила для религиозных наставлений. Она лежала в женском отделении «Б» на пятом этаже, в палате номер двадцать три. Вся больница в Вестэнде была пропитана духом медицины; на входе нужно было подробно регистрироваться, точно соблюдать время посещения, бороться с неуступчивыми медсестрами, еще и пол наверху был настолько начищен и отполирован до блеска, что пробираться по длинным коридорам приходилось очень осторожно, как на ходулях. Урсула, странно укутанная и перевязанная, лежала на высокой белой эмалевой койке. Вокруг койки стояло множество приборов, из склянок к койке тянулось множество коричневых трубочек. Судя по всему, ее искусственно кормили, а также искусственно удаляли отходы. Вся прикрытая сфера нижней части живота, всегда казавшаяся нам низкой и грязной, теперь превратилась в произведение искусства, стала чистым шедевром врачей, и благодаря этому художественному приему ее лик расцвел, став еще милее и краше. Она отрешенно лежала, теперь опять могла хоть немного разговаривать. Слова выходили из ее покрытого струпьями рта тихо и прерывисто, и, как все самоубийцы, которые вновь пробудились к жизни, она теперь сожалела о своем поступке. Она демонстрировала немую решимость все вернуть обратно, и врачи подтверждали эту ее надежду: ну конечно, совершенно точно, через три-четыре недели она снова будет дома, возможно, в инвалидной коляске, ее следует купить заранее.

У Урсулы определенно была фаза восстановления, и этот период подъема жизненных сил подкинул моей матери спасительную идею. Она решила, что Урсулу нужно обратить к вере. Как-то за обедом она сказала, что, мол, этот понедельник был очевидным знаком свыше. Мол, в нашей семье много чем пренебрегали, при заключении брака много чему не уделили внимания, что достойно порицания. Она, католичка, вышла замуж без благословения церкви, и палата в Шарлотеннбурге, где умирала Урсула, дала ей моральное превосходство, необходимое для исправления допущенной ранее принципиальной ошибки.

Моему отцу это было, по существу, безразлично. Его не интересовала религия, какой бы они ни была. Должно быть, его мать на упрямый манер закостеневшей протестантки дискредитировала религию своей невестки-католички. Это произошло уже давно, в день начала войны, в 1914 году. Его мать-евангелистка была мертва, мирно покоилась в Буккове, в бранденбургской Швейцарии, с 1931 года, и перед лицом нашей напасти давно подавляемый католицизм внезапно взял верх. Теперь многое предстояло изменить.

Поэтому в те дни, когда была не ее очередь посещать дочь, моя мать занялась поисками духовной помощи. Дело это оказалось крайне деликатным. С одной стороны, моя мать настаивала, что ей нужны только лучшие из лучших, сановники высокого ранга и по возможности служители ордена, а не банальные мирские священники, ведущие заурядную и сомнительную мирскую жизнь со своими домохозяйками и многочисленными членами берлинской общины. С другой стороны, именно эти господа-теологи оказались крайне упрямыми. Прелаты соборов и монсеньоры, к которым моя мать без труда получила допуск, настоятели духовных орденов и падре всегда вздрагивали, когда речь заходила о самоубийстве. Ей объяснили, что это дело непростое. Церковь, святая мать, требовала от своих детей для такого ответственного шага полной духовной ясности, а также безупречного здоровья. Речь шла о полном покаянии, полном сожалении и милости. Было очевидно, что эти высокопоставленные мужи не хотели выступать в роли благочестивого похоронного бюро. Фомы с них было достаточно…

Но пока и моей матери было достаточно. Теперь вечерами, когда мы раньше разворачивали местную газету, она листала благочестивые книги и наткнулась на фразу, которую теперь приводила в свою поддержку. Она купила себе карманное издание «Исповеди» Августина Блаженного, стоившее две марки восемьдесят пфеннигов, и весь вечер внимательно его читала. Там она наткнулась на фразу, которая показалась ей подходящей, как ключик к сердцу церкви и ее дочери. Фраза эта звучала так: «Беспокойно наше сердце, пока оно не упокоится в тебе, Господь!» Бедное дитя, наша Урсула, – так она теперь все время говорила. Ее беспокойное сердце. По сути, она все-таки искала бога.

Это действительно сработало. Я не знаю, сколько церквей и часовен, общин орденов и церковных служб между Фридрихштрассе и Груневальдом посетила тогда моя мать. Она продемонстрировала необыкновенную активность и осведомленность в католических вопросах. Однажды вечером она вернулась домой около шести часов, молча торжествуя, облегченно положила свою черную сумочку в наш шкаф в стиле барокко, дважды повернула тяжелый ключ, вытащила его, заперла этот ключ в ящике письменного стола моего отца, вытащила ключ от ящика, положила его в сервант и, запирая сервант, объяснила, что все улажено. Завтра в больницу заглянет патер Амброзий из общины салезианцев.

Патер Амброзий был маленьким дружелюбным лысеющим господином, немножко косоглазым, но обычно это было незаметно. Он носил черную рясу и шапочку, держал глаза опущенными и был родом откуда-то из Целендорфа – его община находилась во Фрайлассинге у Зальцбурга. Собственно говоря, он не слишком подходил для нашего случая, да и духовной избранности ему, похоже, недоставало. Он продемонстрировал своеобразное теологическое упрямство и сперва хотел пуститься в пространное учение для неофитов, принес с собой катехизис и просветил умирающее дитя из Эйхкампа на тему Откуда, Куда, Зачем и Почему, на тему замыслов Творца, которые сами по себе были благие и чистые, и как потом все испортила Ева.

Это разозлило мою мать. Сейчас неподходящая обстановка, порой темпераментно говорила она, а ну живее – пора бы уже перейти к духу. Она принадлежала к левому ответвлению католицизма и уже тогда протестовала против холодного рационализма томистов[15].

– Благодать, – говорила она, – пора бы уже перейти к благодати!

Промедление действительно было опасно. Ее дочь еще немного расцвела от искусственного кормления и опорожнения, но румянец и красота ее лица скорее были признаками зловещего благообразия смерти. И даже врачи постепенно прекратили оказывать помощь, которую собрался взять под свое руководство духовный человек, и подавленно сказали, что каждый день лишь приближает конец. Ее силы на исходе.

– Пусть придет другой врач! – закричала моя мать, имея в виду не патера Амброзия, а Иисуса. В то время мы купались в море веры.

Одиннадцатого апреля 1938-го, это был вторник, в десять утра пришел тот самый другой. Палата номер двадцать три превратилась в маленькую цветущую капеллу. Теперь везде пахло не медициной, а католицизмом. Горы цветов в палате, иконы на стене, у двери маленькая кропильница. В углу воздвигли настоящий алтарь со свечами и распятием, а переносной алтарь с мощами мученика, необходимый по римской традиции, патер Амброзий принес с собой в черной кожаной сумке, которая, словно чемоданчик для проведения досуга, была необыкновенно практично оснащена многочисленными сакральными принадлежностями на все случаи жизни. Из нее он извлек священные инструменты, необходимые для совершения таинства Святого Крещения, последующей исповеди и мессы наряду со святым причастием и последнего помазания. Меня удивило и поразило такое количество ритуалов из Целендорфа. Тут за один раз собрались провести четыре священнодействия, а если бы моя мать могла пригласить епископа, то, возможно, состоялось бы и миропомазание. Благодать была безгранична; она потоком обрушилась на грешницу из Эйхкампа и чудесным образом отмыла ее. Для этой цели патер Амброзий пел, взял на себя роль пономаря, облачился в новые одеяния, окропил лоб Урсулы водой, разложил епитрахиль и книги, долго молился и позже приготовил елей, а в промежутках окуривал палату ладаном, звонил в колокольчик и зажигал свечи. Пролились даже настоящие слезы. Слезы скорби и блаженства.

На какое-то время нас всех попросили удалиться. Должно быть, наступил черед исповеди, и я попытался представить себе, о чем она сейчас расскажет. Как часто таскала сласти и украдкой ими лакомилась, как часто была непослушной и думала о нецеломудренном. Представить себе невозможно. Я стоял у окна в коридоре, неподвижно уставившись на прохожих. Внизу бежали люди, словно не произошло ничего особенного: домохозяйки и штурмовики, многочисленные молодые солдаты военно-воздушных сил и пожилые люди, некоторые с собаками. Шарлоттенбург продолжал жить дальше. Моя мать держала в руках розарий и периодически всхлипывала. Было непонятно, свадьба это или похороны, но, если как следует подумать, это было крещение, праздник нашего второго рождения, а в нашем особом случае еще и торжество блаженной скорби. Даже патер Амброзий говорил про felix culpa – «счастливую вину». В итоге все оборачивалось к лучшему, и он процитировал одного неизвестного нам поэта: каждая боль делает нас богаче, славься, святое несчастье!

* * *

Она мертва, она мертва, она вчера почила с миром. Она не могла сопротивляться скверному отравлению, она не могла сопротивляться благочестивому просветлению. И вот она лежит: застывшая, неподвижная, бледная, и от нее струится аромат святости. Она ушла раньше всех нас и теперь, вероятно, отправится на небеса. Ее глаза благочестиво закрыты, ее рот закрыт, ее сложенные руки опутаны розарием, словно нежными узами – узами любви, никто не освободит ее от них. Посредством бальзама веры она превратилась в невесту Христову и лежит тут, словно тяжелый сверток молчания, закрытый, запакованный и нежно перевязанный. Так египетские дочери царей лежат в своих саркофагах, древесиной и красками, воском и бинтами преображенные в маски вечности. На тебя снизошел свет, а теперь тебя, как Жанну, деву бойни, рывками возведут на эшафот веры для последнего триумфа. Немецкая опера в Шарлоттенбурге – слева стоит церковь, справа – средний класс, и оба теперь будут оживленным хором подпевать на празднестве под названием: смерть и просветление, ореол и канонизация маленькой святой из Эйхкампа.

Крепко придерживай повязки, а то все развалится на кусочки. Все твои внутренности пришли в негодность, твое тело превратилось в месиво, твои почки теперь – каша, а сердце залило мочой, а началось все между кишечником и половыми органами. Почему же ты молчишь? Скажи же: все было неладно, все было страшно и ужасно, жизнь с вами была нескончаемой мукой. Почему же ты не скажешь: в этом Бадене было ужасно, все истлело, прогнило и протухло; из эйхкамповских домов теперь могут вырасти только ядовитые грибы смерти. Тебе было так страшно, ты всегда была одна. Все было таким тесным, таким оцепеневшим и словно приглушенным. А позже, когда ты стала старше, ты ощутила в себе своеобразную любовь, но не знала, куда ее девать. Ужасное откровение в семнадцать лет: не знать, куда девать. Ты была замурована, заключена в тюрьму своего тела, ты чувствовала любовь и не знала, куда же тебе ее направить. Не было никакого притягивающего полюса, никакого желаемого направления, никакого окна, из которого можно было бы выглянуть наружу. В Эйхкампе не было двери, которую можно было распахнуть. Все было заперто внутри тебя. Ты утонула в этой юности, задохнулась, заглохла в своей силе. Возможно, тебе нужны были муж и стайка детей, это был бы выход из положения, но ты больше не могла выбраться из самой себя – этот мир снаружи, твой отец, твоя мать, ты сама этого не хотела. Я понимаю. Должно быть, единственным освобождением из такой тюрьмы была смерть. Должно быть, ты ощутила надежду, когда впервые увидела цилиндрик с мертвой головой. Я представляю себе это: чудовищная надежда, что теперь что-то случится. Так из глубины поднимается небытие, словно сырость, пробивается сквозь стены поколений, насыщается плотью детей и внезапно вырывается на волю. Это называется трагедией, но у нас из этого получилось семейное торжество, посредственная комедия о любви к ближнему.

* * *

На следующий день после ее смерти мать уселась за наш маленький, покрытый черным лаком письменный стол и уведомила общественность о том, что у нас произошло. Она позвонила в газеты и типографии, подала лаконичные объявления, заказала напечатать письма с черной окантовкой, которые бы быстро разнесли весть о нашем горе по всему миру. Она заказала три панихиды и пригласила на похороны всю родню. Вопреки всему намечался праздник благодати.

Вместе с патером Амброзием мои родители пришли к выводу, что Урсула отбыла в вечность, будучи в почетном статусе девственницы. Уже в те времена жаловались, что такое случается все реже. Таким образом, она причислялась к невинным детям. Она была virgo intacta, как моя мать это установила с духовной помощью, и долгое время я не мог понять, зачем она теперь везде и всюду вставляла это словосочетание. Она рассказала об этом соседям и врачам, она рассуждала об этом в цветочном магазине и заверила каменотеса, что здесь шла речь об особом случае intacta. Обычно она никогда не ругалась. По мне это словосочетание звучало странно. Я знал про двухтактные и четырехтактные двигатели. Для меня твердые «а» звучали как резкие удары молотком, и мне снова пришлось долго листать словарь, пока я не понял, что речь здесь была не про технику.

Это преимущество действительно окупилось: патер Амброзий обратил наше внимание на почетный церковный обычай, что virgines intactae считались Богом за невинных детей и поэтому, как настоящие дети, имели право на белые похороны. Здесь было место лишь радости и небесному ликованию, а затея с белым гробом и украшенным серебром венком для девственницы глубоко растрогала нас и заставила задуматься. Вот и доказательства того, насколько это выгодно – не спать с мужчинами. Урсула будет почивать в вечности блаженной и белой, почти как монахиня. И опять доказательство слов поэта: славься, святое несчастье!

А через несколько дней приехали все, кого мы пригласили. Из Грюнберга и Нойцелле, из Глогува и Клодзко. Помимо шляп с черными цветами и здоровенных чемоданов, они привезли с собой многочисленные силезские соболезнования. Приехали дядя Ганс и тетя Анна из Нойцелле. Из своей лавки колониальных товаров на улице Адольф-Гитлер-штрассе они привезли в Берлин запах корицы и уюта. Приехал дядя Освальд из Грюнберга, которого прозвали «кислым Осси», потому что из-за потребления кислого грюнбергского вина, его тайного пристрастия, у него все время было радостно-угрюмое лицо холостяка. Приехали утонченные Фликшу из Франкфурта-на-Одере, которые жили в постоянном раздоре со своим пастором и вели по этому поводу переписку с уполномоченным епископством, а еще приехали учитель Герман и его жена Гертруда из Клодзко. Дома у них осталось десять детей. И все эти родственники были католиками, выглядели приветливыми и пухлыми, с начальственными видом ставили свои чемоданы в нашем узком коридоре, искали на стенах раковину со святой водой, которой у нас не было, и требовали безотлагательно проводить их к недавно почившей.

Затем приехали евангелисты с севера. Приехала тетя Альма из Щецина, пожилая сухопарая сотрудница почты, говорившая на саксонском диалекте и еще в середине тридцатых благоразумно оставившая пост телефонистки. С тех пор она жила одна в неописуемо узком пансионате в компании только своей кошки, возвела в ранг искусства скупость старой девы, присовокупила к этому гордость бывшей немецкой госслужащей и все время поучала нас, что, мол, мы транжирим слишком много денег. В то время она собирала оловянную фольгу и макулатуру для вермахта; мол, без бережливости ни одно государство не сможет процветать. Затем приехали дядя Ганс и тетя Ева из гамбургского района Айдельштедт. Господин капитан третьего ранга и его госпожа, по которым было видно, что они недавно пережили приключения в тропиках: у них была желтая огрубевшая кожа, они казались сильно осунувшимися и волевыми, и от них отдавало ганзейской холодностью. Они весь день напролет нервно предавались «спасительному утешению» – так тетя Ева называла непрерывное курение – и распространяли по нашим узким комнаткам чужеродный пряный аромат мира. Они не искали раковину со святой водой, они требовали виски. Тетя Альма считала все это расточительством.

Родственники по обеим линиям, облаченные в черные воскресные парадные костюмы, с недоверием смотрели друг на друга, до этого зная друг о друге лишь понаслышке, и все время были настороже, словно боясь показать свое уязвимое место. Несмотря на свою численность, католики ощутимо проигрывали. Было в них что-то расхлябанное и шарлатанское. Должно быть, они слишком много поддавались эмоциям и слишком мало думали головой, и евангелисты, с которыми дело обстояло наоборот, коварно давали это почувствовать шутливыми фразами. Но у дяди Ганса из Нойцелле и дяди Ганса из Гамбурга было много общего. Например, они оба состояли в партии: один – из преданности, другой – из убеждения. На похоронах они гордо носили свои значки на правом лацкане пальто, чтобы жители большого города не подумали, будто они никто и звать никак. В те дни мне казалось, что свастика католического дяди Ганса выглядела дружелюбнее и вызывала больше доверия. А вот у евангелистского дяди Ганса это был совсем другой знак. Он казался холодным, чужим, явившимся с севера. Дядя провел, как он выразился, системное время на острове Ява, а сейчас опять был офицером в учебном центре подводного плавания.

И теперь они все заполонили наш маленький дом, который в одночасье наполнился жизнью и активностью. Они требовали простыни, одеяла и ночные горшки, хотели почитать газеты и послушать радио, периодически говорили про возвращение восточной марки и про то, что наконец-то сбылась юношеская мечта фюрера в Вене. Между тем приносили венки, а дом обставляли букетами цветов. Из-за такого количества еловых лап пахло Рождеством, а между делом моя мать в отцовском кабинете принимала визиты для выражения соболезнования. Тетя Альма спала в постели Урсулы, а мне пришлось переехать на кухню, потому что утонченные Фликшу, переписывающиеся с епископством, хотели переночевать в моей комнате.

Это было долгое и незабываемое семейное празднество, достигшее своего пика, как всегда бывает в таких случаях, только после похорон. Обычно было принято ходить куда-нибудь на поминки, но мать совместно со служанкой и тетей Альмой все организовали дома. Это соответствовало духу семьи: в такой великий час не снимать чужое, всего лишь деловое помещение в городе. Мы всегда жили в Эйхкампе уединенно и спокойно. Раньше моя мать противодействовала любому сообщению о визите родственников, посылая срочную депешу, которая с сожалением извещала о ее болезни в намеченные дни. Поэтому много лет никто не мог к нам пробраться. Мы жили, словно осажденный город, словно закрытое общество, и оставались только в своем кругу. Теперь этому пришел конец. В крепость прорвались, ворота были открыты, и отовсюду к смертному одру Урсулы подступили члены семьи, заполонили все коридоры, сидели во всех комнатах, приклеились на кухне, взбирались по лестнице, выходили в сад, стояли перед входной дверью, вылезли из всех щелей и запрудили все. В то время я познал счастье любви к ближнему, утешительную силу большой семьи, от которой мы, к сожалению, все больше отдалялись.

Позже вечером, где-то около пяти, празднество достигло своей кульминации. Наш обеденный столик был раздвинут и празднично накрыт, и теперь он уже откровенно грозил с треском и блеском рухнуть. Везде вперемешку стояли бокалы для вина и кофейные чашки. Никогда в нашей столовой не было так ослепительно, так празднично и так расточительно. Изящные хрустальные бокалы и фарфор из Мейсена, сервиз для спаржи и серебряные тарелки. Уже десятилетие наш буфет использовался просто как витрина для произведений искусства, с которых бесчисленное количество раз смахивали пыль, – а теперь ими без всякого уважения начали пользоваться. Смерть дочери подарила им жизнь. Вся кухня была заставлена обтянутыми черной кожей футлярами, с красных подушечек которых от десятилетнего сна разбудили дорогие серебряные ножи и вилки. Оказалось, что мы могли вести зажиточный образ жизни. После двадцати четырех лет впервые пошли в ход свадебные подарки моих родителей: кольца для салфеток из тяжелого серебра, на которых со старомодными завитушками был выгравирован год – 1914. Были еще позолоченные половники с монограммой, которые я раньше ни разу не видел, и много компотных тарелок из тяжелого хрусталя, которые моя мать выудила из давно запертых шкафов.

Католический дядя Ганс от красного вина впал в меланхоличное настроение. Вино приглушило боль и прояснило печаль; как всегда бывает после хорошего обеда, он впал в безмолвную задумчивость. Вдобавок он сидел как раз напротив патера Амброзия, который не смог отказать в просьбе моей матери и заглянул к нам на минутку. И теперь благочестивый салезианец в наших четырех стенах, словно маленькая духовная драгоценность, смиренно сидел подле моей матери, о чем она всегда мечтала. Они единодушно сидели, как некогда Франциск и Клара Ассизские, и все было бы хорошо, если бы дядя Ганс не поднялся вдруг на ноги. Он неуклюже, с фырканьем, встал и сначала продемонстрировал тяжелую золотую цепь на своем пузе, на которой болтались три побуревших оленьих зуба. Его лицо было красным и торжественно блестело от пота. Он протер лицо скомканной салфеткой, постучал по своему бокалу, отложил сигару и затем поднял бокал правой рукой.

– Достопочтимый, – произнес он низким, клокочущим голосом, – мы бы хотели сейчас почтить память нашей возлюбленной покойной, пребывающей нынче на Небесах, – с вашей помощью.

Затем он отставил бокал, сунул руку в карман брюк, достал коричневый лакированный бумажник, порылся в нем и вытащил сверкающую купюру в пятьдесят марок, которую моментально показал по кругу, одновременно с доверием и триумфом. Затем он смиренно положил купюру на тарелку с пирогом перед патером Амброзием, сверху положил вилку для пирога и сказал:

– Достопочтимый, реквием для Урсулы.

Вероятно, патер Амброзий хотел скромно отказаться, но не успел, потому что со мной неожиданно что-то случилось. Должно быть, я беззвучно осел и внезапно сильно хлопнулся головой о хрустальную тарелочку, которая с пронзительным дребезжанием отскочила в сторону и какое-то время весело кружилась по нашему деревянному полу. Во мне бушевала неистовая борьба, все внутри сжалось, и содержимое желудка подступило к горлу. Мое тело накренилось вперед, и при этом я, должно быть, на секунду потерял сознание, потому что когда я опять пришел в себя, то увидел, что залил рвотой весь стол. На белой скатерти лежала влажная коричневая масса, тут же напомнившая мне кровь на подушке. Коричневое медленно впиталось, образовало круг, и когда я почувствовал во рту его кислый привкус, то испугался и подумал: кровь, это может быть только вкус крови. Я рывком вскочил, отшвырнул стул и сломя голову рванул наружу – прочь из столовой, прочь из кухни, выбежал в сад и остановился где-то у деревянной скамейки.

В саду царила тишина весеннего вечера. Пахло свежей травой, а голубая мать-и-мачеха была в полном цвету. В соседнем саду кто-то поливал грядки с молодыми побегами салата, по широкому голубому небу носились воробьи, и где-то пронзительно и радостно звенел велосипедный звонок. Эйхкамповская вечерняя свобода. Тут я вижу, как открывается кухонная дверь, выходит моя мать, за ней следом – католический дядя Ганс, ее брат. Она опирается на него. Они оба обвиты черным траурным флером и подходят ко мне все ближе. Мне больше некуда отступать, больше некуда бежать, я не могу больше ничего обратить вспять. Я чувствую во рту кровь. Вот идет семья, твоя семья. Они тебя убьют. Они меня заметили, они подходят все ближе. И я слышу, как моя мать говорит своему брату:

– Но, Ганс, в конце концов, это же была его сестра.

И я думаю: да, верно, разумеется, она ведь была моей сестрой.

И с этой мыслью я чувствую, как что-то во мне растрескивается, разбивается, разлетается на кусочки: моя гордость, мое высокомерие и моя холодность. Спустя три недели меня впервые покидает это скверное и ужасное оцепенение. В первый раз я чувствую боль, настоящую, простую боль. Внезапно все передо мной плывет и кружится. Я чувствую головокружение. Передо мной будто разверзлась бездна. Я все падаю и падаю, все глубже и глубже, падаю сквозь шумные шахты прошлого – сейчас я разобьюсь. Я снова стал ребенком, хочу снова расплакаться как ребенок, хочу разреветься как ребенок, хочу грустить как ребенок, хочу быть таким же, как все остальные дети.

Мой друг Ваня

Говорят, Прага – красивый город. Действительно ли Прага – красивый город? Так говорят. Говорят: и сегодня Прага – все еще красивый город, сегодня особенно и особенно сегодня, в ней мало чего меняется. Золотая, вечная Прага, барочная, католическая, монументальная и прелестная, город на Влтаве, венец творения: отправляйтесь в Прагу – это все еще волшебный город. Мне следовало бы насторожиться, услышав слово «волшебный».

Вы знаете Прагу? Со мной в Праге произошло то, что со мной всегда случается в незнакомых городах, в которых внезапно оказался спустя десять лет выслушивания хвалебных речей: сначала испытываешь только разочарование. Приезжаешь днем, а это всегда воскресенье, а воскресным днем все города мира – ад для чужака. Нельзя так просто влиться в окружение, еще и идет дождь, а все такое праздничное, ведь воскресенье же. Приезжаешь, разумеется, с одним определенным ожиданием: золотая Прага, барочная, католическая, все еще волшебная. В тот раз у меня все пошло наперекосяк. Идешь по улицам, пустым и мокрым от дождя. Идешь на Вацлавскую площадь и осматриваешь крепость, замок и собор Святого Вита, перебегаешь множество мокрых мостов через Влтаву, в стороне – святой и ангел, такие же мраморно-холодные, как и в тысяче других церквей.

В Праге очень много дворцов и дворянских особняков, это правда, но в тот раз они не произвели на меня большого впечатления, они все словно держали оборону против меня: окна закрыты, все двери крепко заперты. Город был совершенно пуст и ужасным образом лишен активности, жизни и торговли, и он выглядел таким же красивым и скучным, как хорошая комната: гостиная с кружевными салфетками и прочими безделушками. Вот такой была моя Прага: ощущение стен, камня и дугообразной пустоты, вкус бессмысленности и разочарования. Безумное и нездоровое ощущение.

Знакомы ли вы ли с этим утонченным и коварным искушением – каким-нибудь отвратительным образом подкрепить это состояние разочарования? Разумеется, ты уже давно стал пленником своих собственных глубин. Путь наружу закрыт. Разумеется, у тебя в сумке всегда есть записка с парой адресов, двумя-тремя телефонными номерами; никто из нашей братии по-другому и не путешествует. Сейчас следовало бы кому-нибудь позвонить, но ты этого не делаешь. Ты уже крепко влюбился в это разочарование и наслаждаешься им. В тебе проснулась коварная надежда устроить по этому поводу большую сцену: завтра спозаранку снова упаковать чемоданы и вернуться домой. Я там был, но вы об этом никогда не узнаете. Я там был, но не смог влиться в окружение, поэтому, собственно говоря, меня там и не было. Я просто пробежался по улицам и площадям, через мосты и по лестницам Праги, а затем уехал прочь. Мне было страшно начать, позвонить, сказать: вот он я тут, я сейчас здесь. В тот раз я больше не мог находиться в Праге. Я глубоко увяз в своем страхе и одиночестве. Я приехал с запада и привез с собой склонность к упадку и рафинированному образу жизни.

Во всем мире для таких случаев есть только одно решение: вокзал Термини в Риме, Северный вокзал в Париже, станция Ватерлоо в Лондоне. Все вокзалы мира наполнены ожиданием, разочарованием и отрывочным счастьем. Там можно начать вливаться в окружение. Между пестрыми киосками и пыльными перегородками продолжается жизнь; она подхватывает тебя, и ты находишь обратный путь. На вокзалах есть рельсы, расписания поездов и четко установленные тарифы; надежные вещи, на которые можно опереться. И прежде всего там есть множество других, тоже пришедших на вокзал, потому что с ними произошло то же самое. Каждый зал ожидания на вокзале – собрание сошедших с рельсов, выбитых из колеи, место встречи одиноких и свихнувшихся. Чувствуется запах ожидания и надежды, поскольку все одинокие носятся туда-сюда, словно звери, принюхиваются к другим, словно звери, и сигнализируют, что вокруг тебя то же, что и в тебе самом: потерянность. Отвратительный это запах, хочу я сказать.

В тот раз моим спасением стал газетный киоск. В Праге куда больше мелких газетенок, чем у нас, и поэтому газетный киоск определенно выглядит бледнее и скромнее: в хорошенькой порочности газеты нет никаких привлекательных грехов. Тем не менее тут есть газеты, и я покупаю одну, сказав себе: глядишь, позже ты уже и позвонить сможешь. Я покупаю «Нойес Дойчланд». Эта газета не из тех, что мне по душе. Она просто слишком официальная, слишком строгая и слишком сильно напоминает мне «Римский обозреватель» или «Вестник святого Бонифация» епархии Лимбурга: она просто слишком строгая и смотрит на все свысока. Но когда находишься в Праге и не понимаешь местного языка, и стоит воскресный день, и идет мелкий дождик, и при этом чувствуешь себя совсем сбитым с толку, тогда берешь даже такую газетенку и говоришь себе: в конце концов, другие ее каждый день читают. Хуже точно не будет.

Нет, я сейчас не буду рассказывать, как же мне в итоге удалось протиснуться в город, завоевать его и счесть его столь же прекрасным, каким его описывают путеводители. Я только скажу, что в полдевятого вечера этого мерзкого, неудачного воскресенья я уже лежал в постели. И вот оно свершилось. Лежать в гостиничной кровати социализма не так уж и плохо. Конечно, все несколько старомодное и громоздкое. Но разве именно это и не вселяет уверенность? Словно приезжаешь погостить к своей дворянской бабушке в деревню: все очень опрятное, добротной бюргерской культуры, настоящее льняное белье ручной работы, а не это новонемецкое барахло типа складного дивана и пластмассового душа, как в Дюссельдорфе или Франкфурте, где мы получаем только неврозы.

Я зажег сигару, опрокинул остатки западного виски из узкой карманной фляжки и стал журналистом с Запада, который со своими странностями, своим высокомерием, своими сигарами, своей фляжкой с виски и своими поздними неврозами приехал в апреле 1963-го в социалистическую Прагу, чтобы счесть все хорошим и прогрессивным. Что тут такого?

Уже в то время в «Нойес Дойчланд» сообщалось о блестящих успехах социализма на Ближнем Востоке, прежде всего в Египте, где в то время американцы опять устроили свою очередную неописуемую глупость. Это ожесточило и «Нойес Дойчланд», и теперь об этом было написано на первой странице жирным шрифтом. И я прочел первую строчку, звучавшую так: «Как сообщает наш ближневосточный корреспондент Лотар Киллмер из Каира…».

С такого банального вступительного клише начинаются новостные статьи во всем мире. Сообщения агентств, сообщения корреспондентов: Немецкое информационное агентство, «Рейтер», «Юнайтед Пресс Интернэшнл», ТАСС – через это, как и положено, слепо пробегаешь глазами, и я тоже так читал несколько секунд, не дольше. Мне встретилось имя. Имена порой обладают какой-то невероятной пробивающей силой. Вероятно, наука называет это пороговым раздражителем или даже пусковым эффектом. Я всего лишь увидел имя, в котором не было ничего необычного, все перечитывал его и внезапно понял: это было имя человека, который однажды вошел в мою жизнь. Разумеется, это мог оказаться именно он. Вот так переносишься в прошлое: молниеносно, как на лифте, несешься через шахту времени вниз, туда, где находится лишь только детство: густое, замешанное, тестообразное. И внезапно я осознал с необъяснимым чувством детского умиления: разумеется, это мог оказаться именно Ваня. Теперь ты наконец-то напал на его след – спустя двадцать лет.

* * *

Господин Фоккен был нашим учителем древних языков. Заместитель директора полной средней школы Фоккен был из прусских преподавателей старой закалки: вокруг него витала аура гуманистической беспомощности и евангелистской душевности, когда он входил в нашу классную комнату с пристыженным «Хайль Гитлер!». Он старался побыстрее с этим покончить. Он носил портянки и тесно облегающие костюмы в стиле лесничего с высоко сидящими карманами. Ему в то время было уже далеко за пятьдесят, и такая одежда придавала его облику нечто одновременно добротно немецкое и стариковское: худоба ног и хилость евангелистской груди становятся весьма заметны в принятых в то время облачениях. Господин Фоккен был нашим учителем древних языков; он был тем, с кем мы учили удивительные сентенции, эту аналогичную чепуху немецкой интеллигенции, которую мы называем неотъемлемым наследием. От Ксенофонта до Эразма, от Тацита до Лютера, от евангелистского сборника псалмов до братьев Гримм – все это он считал глубоким, серьезным, достойным внимания и горячо рекомендовал нам. Он также охотно пел, еще в 1936 году пел в начале урока латыни высоким отважным голосом: «Господи, твоя благодать вечно хранит нас», пел одиноко и с упованием, при этом крепко и несколько напыщенно прижимал руки к груди. Его правый голубой глаз несколько косил, поэтому нельзя было понять, куда он во время этого пения смотрел; в любом случае, его помыслы всегда устремлялись вверх.

Отношение господина Фоккена к новому государству можно было сформулировать одной-единственной фразой, с которой в Германии уже целые поколения жизнерадостно посылали в могилу: mens sana in corpore sano – «в здоровом теле здоровый дух». Господин Фоккен в равной мере был за Платона, Лютера и Вальтера Флекса. Он добровольцем участвовал в Первой мировой войне, жизнерадостно и богобоязненно, как он выражался, и там заметно укрепилась его своеобразная немецкая душевность.

– Ребята, – порой говорил он, и при этом его рот перекашивало гримасой дикой педагогической решимости, над которой мы, мальчишки, тайком посмеивались, – ребята, вспомните Вальтера Флекса: здоровый дух может жить только в здоровом теле!

При этом все его суставы словно бы скрипели. Он решительно, рывком вскакивал на ноги.

Однажды господин Фоккен пришел не один. Как я могу это забыть? Это было в Берлине, осенью 1936-го, незадолго до Олимпийских игр, в пятом классе Груневальдской гимназии, которая сегодня называется школой Вальтера Ратенау, потому что как раз за углом на улице Кенигсаллее Вальтера Ратенау[16] застрелили – в то время мы ничего об этом не знали. Господин Фоккен пришел со стопкой черных школьных тетрадей, со своим сборником псалмов под мышкой и с Ваней. Тот выглядел как таинственный найденыш Каспар Хаузер[17], только помельче. Произошел неописуемо комичный случай, когда они внезапно появились в дверном проеме и хотели сказать: «Хайль Гитлер!» Как раз в этот момент тетрадки выскользнули из рук господина Фоккена; двадцать девять черных тетрадей для диктантов шлепнулись на пол, и новичок, словно ласка, поспешно бросился к ним, чтобы ликвидировать несчастный случай. Он обеими руками сгреб их в кучу, поднял все разом и тут же снова уронил с выражением крайней беспомощности, которое, казалось, одновременно пародировало его собственную безрезультатность: вот пришел сущий дьяволенок, переворачивающий все вверх дном плутишка.

– Новенький, – сказал господин Фоккен.

Тем временем его худые ноги элегантно перебрались через черную кучу, и открылся сборник псалмов. Затем учитель пел, глядя лишь вверх. Теперь среди его слушателей был и Лотар Киллмер.

Новичок был низкорослый, широкоплечий и смугловатый, коренастый и приземистый, с короткими, сильными руками и ногами. Растрепанные волосы свисали ему на лицо, а на шее росла шерсть; на горле у него была крупная родинка. Он выглядел крайне неухоженным. Казалось, он явился из другого мира. В нашей школе он производил весьма грубое впечатление. В то время многие из нас были утонченными и опрятными, высокий класс, сыновья прусской буржуазии, уже в шестнадцать изворотливые и с барскими замашками. Сыновья фабрикантов, членов земельного суда и офицеров, которые потом когда-нибудь, как их отцы, будут часик ездить верхом или играть в теннис, а по вечерам после службы будут собираться вместе у Розенека. В то время Груневальд был очень изысканным: земельные участки с водоемами, большими парками и старыми виллами вдоль дороги Газеншпрунг – по-евангелистски, по-прусски и несколько по-барски. Вероятно, это были последние часы того класса, который погиб 20 июля 1944 года. Это была элита, как у нас говорят, а я к ней не принадлежал. Я скоро это заметил. Я принадлежал новенькому. Однажды я понял, что буду ему принадлежать. Он пробыл у нас едва ли три-четыре недели и давно сидел со мной за одной партой. Я ему подсказывал цитаты этого скучного Ксенофонта, и тогда новичок передал мне записку, гласившую: «Меня зовут Ваня, никому не говори». Тут я почувствовал, что он станет моим юношеским другом.

Знает ли кто, что вообще представляет собой дружба? Что это такое? Что-то замыкается, что-то совпадает, что-то связывается, что снаружи всегда будет разделенным. Мы ищем в других свою собственную, свою иную судьбу, которой мы не живем. Ваня был моей иной судьбой, прожить которую мне никогда не хватило бы сил. Он был неслыханным образом против тогдашнего порядка. Я постепенно узнал об этом, и именно это меня и притягивало. Он был совершенно другим и обладал примерно всеми недостатками, которые можно было иметь в те времена при Адольфе Гитлере в берлинском Груневальде. Он был из пролетарских кругов, наполовину евреем и наполовину русским, а его мать, как тайком посмеивались на переменке фон Клейсты и фон Манштейны, была рабочей, незамужней девушкой, незамужней рабочей, живущей у озера Галензее. Какое-то время ходил слух, что он внебрачный отпрыск советского комиссара по иностранным делам, Литвинова. Все это отдавало авантюрой. Мы так никогда и не прояснили этого момента. Он уклонялся от любого моего вопроса о его родителе. Отец был слабым местом Вани. Я заметил это гораздо позднее.

Ваня был воплощением чужеродности. Ему везде было не место, и такая судьба сформировала его как удивительно независимого человека. Он был совершенно свободен и со свирепым удовольствием наслаждался радостями свободы. Он жаждал жить, существовать, владеть всем миром. Он был здоров, полон сил и исполнен удивительной простоты – все сомнения и вопросы он разрешал насмешливой улыбкой вроде гримасы. Он любил жизнь, занимался плаванием, греблей и боксом. Уже в семнадцать у него была подружка, с которой он спал по выходным. Утром по понедельникам мы встречались в полвосьмого на вокзале Галензее. Он приходил всегда слегка с опозданием, всегда заспанный и несколько растрепанный, и, пока мы начинали совместный путь в школу, он рассказывал мне о различных радостях ранней супружеской жизни: что он предпочитает в женщинах, а что нет. Он все разъяснял с позиции знатока, а затем, когда мы уже поднимались по школьной лестнице, он переходил на Троцкого и разглагольствовал о загадочном заговоре между Троцким и Гитлером. Все это было очень далеко от меня. Я молча шел рядом с ним, слушал его мрачный голос и боялся уроков латыни и греческого – в то время нам было по восемнадцать.

Ваня стал для меня авантюрой, которой я глубоко увлекся. В нем было столько жизненной энергии, уровня которой я никогда не достигал. Он жил здесь и сейчас, целиком и полностью. Ничто в мире не могло отвлечь его от решимости наслаждаться жизнью. Честно говоря, внешне он был безобразен, но та сила, с какой он был таким, делала его лишь мужественнее. Он не отличался умом и, собственно говоря, уже тогда был безграмотным, но он знал, от чего все зависит в данный момент, и в щекотливой ситуации задавал нашим учителям, которых он презирал, неожиданные и дерзкие вопросы, сбивавшие их с толку.

– Очень хорошо, ты смышленый парень, – порой говорил он мне, – но тебе не хватает лучшего.

– Лучшее, – спрашивал я, – что это такое?

– Стремление, – отвечал он.

И я снова спрашивал:

– Стремление к чему?

– К безумию, – отвечал он.

– К безумию?

– Да, – говорил он, – нужно иметь немножко безумного стремления, чтобы пребывать здесь и сейчас.

Разумеется, я его во всем слушался. Я медленно и неизбежно попал под его пагубное влияние – лишь в восемнадцать лет можно так беспомощно попасть под чужое влияние. Позже становишься уже не столь податливым. Когда я шел к нему, я отдавался целиком и полностью. Он всегда был словно путешествием в иной мир; мне оставалось лишь изумляться.

Ваня жил за вокзалом Галензее, на Вестфальской улице, в убогом и мрачном заднем флигеле. Никогда раньше я не бывал на подобных улицах. Везде пахло бедностью и старостью. Тяжелые скрипящие двери, стертые ступени лестниц, в доме запах капусты; пришлось взбираться вверх на четыре этажа, а там – потускневшая старомодная стеклянная дверь, к косяку которой были кнопками прикреплены многочисленные визитки. Дверь с брюзжанием открыл старик и недоверчиво оглядел меня. В коридоре перед дверями комнат висели потертые коврики. На грязных стенах – музыкальные инструменты и курительные трубки. Их кухни пахло, пел женский голос, и затем Ваня выступил из-под одного из этих потрепанных ковриков. Он был крайне необычно одет. Он носил красный русский халат с лихо повязанным шейным платком, короткие зеленые штаны, его голые ноги были засунуты в войлочные туфли, и он сказал:

– Ну же, заходи, заходи.

Сказал он это приглашающе и отстраненно, будто бы он еще этим утром не сидел со мной за одной партой. Здесь он был другим, чужим и загадочным, и он провел меня в рейх, который был мне незнаком, который меня манил и пугал. Этот мир был совершенно иным. Тут словно был опиумный притон бедняков. Вокруг доски, сундуки, обтрепанные куски ткани, подушки, лоскуты ковров и много ветхих книг на полу. Ни столов, ни стульев, все распростерлось по полу. Мир сидения на корточках, лежания, спанья. Под окном было сооружено какое-то подобие постели: матрас со множеством подушек и спутанных одеял лежал на голом полу. В углу кипел самовар.

Мир Вани был причудливой смесью русского анархизма и старого берлинского пролетариата. Во времена власти Гитлера он со своей матерью продолжал жить в том диком, романтично-пролетарском стиле двадцатых годов. Его комната была сценой приватной социальной революции. Я бы никогда не поверил, что в Германии может быть нечто подобное. Я бы никогда не счел возможным, что нечто подобное может находиться неподалеку от Эйхкампа. У нас все были послушными и простодушными, все было светлым, возвышенным и отвратительно заурядным. Все закостеневшее, одеревенелое и пустое, один дом похож на другой, сухая бюрократия бытия. А у Вани царили дикость и хаос, пучина загадочности и непостижимости – и в то время я попал под пагубное влияние этой пучины.

Я посещал Ваню все чаще. Я делал это тайком, мучаясь угрызениями совести, и я все чаще попадал под его чары, под власть этой отчаянной бедности, сулившей так много неизведанного богатства жизни. Ваня заваривал чай и в процессе читал мне лекции о культуре чаепития. Он доставал старую, затрепанную японскую книжку и начинал читать вслух: Окакура Какудзо – «Книга о чае». А позже он приносил один из музыкальных инструментов со стены в коридоре. Как он мне объяснил, это была балалайка; я никогда раньше не слышал этого слова. А затем он начинал петь песни, которые я тоже никогда раньше не слышал и слов которых не понимал, поскольку это были русские народные песни. Они были мрачные и тоскливые, дикие и порой обладающие нежностью, которую ему все время не удавалось передать. Когда он пел, Ваня был очень далек от меня, он был всадником, казаком, князем, крестьянским сыном, певшим о чужой родине. Он был поэтом, певшим о далеких революциях, гражданских войнах, побеге, голоде, любви. Это был странный, чужой мир. Он пощипывал струны и при этом тихо переводил несколько строчек:

– Если ты, Параша, меня полюбишь, я почувствую себя как генерал, да, как генерал.

А чуть позже он смеялся, резко отпихивал все в сторону и зажигал папиросу. То, как он перед этим надламывал маленькую бумажную трубочку своими короткими толстыми пальцами, демонстрировало мне его совершенное превосходство. В своей бедности он был королем.

Разумеется, мои родители смотрели на эту дружбу с растущим недовольством. Им не нравилось видеть своего сына, который, возможно, когда-нибудь станет духовным лицом или, по крайней мере, чиновником прусского государства, в таком дурном обществе. Это была плохая компания. Ваня был для них чужим и зловещим. Нам было уже почти девятнадцать, вот-вот пора сдавать выпускные экзамены. Он стал чуть выше и шире, вокруг его губ появились зачатки маленьких неухоженных усов, а его волосы все такие же нечесаные, на шее шерсть. Мы в моей комнате, светлой, скучной и бесцветной. Я читаю ему вслух Ницше и Гёльдерлина[18] и беспомощными идеалистичными жестами пытаюсь объяснить ему мой собственный вычурный бюргерский мир. Я говорю о Заратустре и сверхлюдях, о том, что мы все должны в ходе саморазвития стать выше самих себя – далекая последняя возможность. Затрагивается даже Рильке.

Ваня сидит на корточках на полу: он не любит стулья. Он курит самодельную трубку с дешевым табаком и безмолвно таращится перед собой. Сейчас на нем голубой русский халат и грубые коричневые штаны, заправленные в самодельные высокие сапоги. Он молча курит и порой плюется, и эти плевки демонстрируют мне безнадежность моей затеи. Все такое бессмысленное и пустое. О чем я вообще говорю? Мои слова бессильны. Я выпускаю из рук «Гипериона» и «Заратустру», иду к окну и слышу, как Ваня начинает напевать песню. Он глубоким тоскливым голосом напевает ту самую песню:

– …да, я почувствую себя как генерал.

Я испытываю мрачную муку, ужасную ярость. Я смотрю на улицы Эйхкампа: сплошь тупики, сплошь заблуждения, сплошь неверные пути, даже если украсить их Гёльдерлином и Ницше. Все улицы Эйхкампа ведут в никуда, здесь нельзя жить, и я внезапно начинаю ненавидеть Ваню. Я ненавижу его, из-за него я чувствую себя таким беспомощным и бессильным, он превосходит меня во всем. Я убегаю прочь, вниз по лестнице. Моя мать стоит на кухне у плиты, помешивает силезский суп и говорит:

– Неужели ты все время должен приводить его сюда? Он же все-таки наполовину еврей. Боже мой, мальчик, ты еще накличешь на всех нас беду.

* * *

Беда началась весьма загадочно, и, собственно говоря, это была Ванина беда – меня только краем задело. Нам сейчас по двадцать. Мы давно оставили позади господина Фоккена и Вальтера Флекса, школа окончена. Только сейчас начинается жизнь, к которой нас так долго и обстоятельно готовили: мол, мы учимся не для школы, а для жизни. Моя жизнь тогда круто пошла в гору. Как и все немцы, я хотел достичь высот. Я начал изучать философию, читал Канта, Гёльдерлина и Ницше, а по вечерам тайком посещал Ваню, которого ненавидел и любил и от которого мне не было спасения. Мы учимся не для школы, а для жизни.

Со времен выпускных экзаменов Ваня изменился. Он стал более серьезным и молчаливым. На его лице читается замкнутость, и как-то вечером, в апреле 1939-го, звоня к нему в дверь, я внезапно понимаю: детство закончилось.

В его квартире тишина. В его комнате горят свечи, и, как и раньше, пол пестрит разбросанными вещами. Но теперь тут женщина; она сидит на корточках на матрасе в полутьме, и я через какое-то время замечаю ее только по сигаретному дыму, медленно тянущемуся вверх над матрасом. И Ваня говорит:

– Это Анни Корн, – а ей он говорит: – Это он и есть, девка, взгляни-ка на него!

Позже состоялся долгий ужин, который Анни Корн скрытно приготовила за необычными занавесками в коридоре. Это было чужеземное пряное блюдо, от которого у меня долго горел язык, кус-кус или нечто подобное с кучей чеснока и перца, а еще у нас были водка и папиросы, и Анни Корн позже прочитала вслух что-то из Горького. Она светловолосая и худая, в ее лице есть что-то резкое между ртом и носом, и, собственно говоря, она выглядит сильно старше нас. Ей наверняка уже тридцать. В ее присутствии Ваня становится менее разговорчивым и не таким уверенным в себе. Она обладает над ним какой-то властью, мне неведомой. Между ними существует связь, которую я замечаю, но не могу понять, связь безмолвного скрытного доверия, которая чувствуется во всех их движениях, а меня исключает из общего круга. Я чувствую что-то вроде разочарования и зависти.

Наконец, уже далеко за полночь, она внезапно откладывает книгу, достает из-под подушки портфель, садится по-турецки на матрас, снова зажигает папиросу, внезапно резко смотрит на меня, глубоко вдыхает сигаретный дым, резким толчком выпускает его изо рта и затем говорит из темноты:

– Верно же, вы теперь будете работать с нами? Вы ведь один из нас?

А я этого не понимаю, совсем не знаю, что она имеет в виду и чего хочет, беспомощно смотрю на Ваню и слышу, как он говорит:

– Разумеется, ты теперь будешь работать на нас. Только, пожалуйста, не задавай много вопросов.

Таким образом, весной 1939-го – рейх как раз вновь объявил протекторат над Богемией и Моравией – я попал в нелегальную группу, которая во времена Третьего рейха в Германии действовала против Гитлера. Я просто диву давался. Я никогда ее не искал, я никогда о ней не спрашивал, я никогда не был героем, я в ней просто очутился. Я ненавидел это государство, но мне бы никогда в голову не пришло, что с ним можно бороться. Что пришло свыше, то ведь все-таки пришло свыше, это была судьба, рок или благодать. В любом случае, это было предначертано, как рассказывал нам господин Фоккен о греческих героях: о, Зевс и Деметра, о, Протей и Главк Морской, над вами властна Мойра; все есть судьба – разве вы этого не ведаете? Я бы никогда не подумал, что можно противостоять Гитлеру; я бы никогда не поверил, что он не был олицетворением судьбы. Он ведь был так велик, как греческие боги, и даже еще могущественнее.

Но я все-таки взял письма, которые Анни Корн достала из портфеля. Они были тщательно запечатаны и перевязаны, их было штук двенадцать-тринадцать. Конверты были светло-зеленые, плотно запечатанные и без указания адреса. На том месте, куда обычно клеят марки, стояли маленькие номера; их мне позже пришлось стереть ластиком. И я взял список, который они мне дали, и на следующий день разнес письма по этому списку, тщательно стер номера и увидел так много чужих домов. Берлин такой же большой и широкий, как и мир, и в нем столь же много домов, сколько во всем мире. Тут можно разносить письма всю свою жизнь. Это была своеобразная служба доставки, для которой они меня избрали. А позже началась эта история с листовками, которая нас всех очень быстро подвела под монастырь. Однажды нас всех арестовали.

Снова я увидел Ваню лишь два года спустя. Это было перед народным трибуналом в Берлине, на улице Бельвьюштрассе, 3, где на многих этажах в течение ряда лет проводились процессы над государственными изменниками – наш состоялся на третьем этаже. Уже давно идет война. Разгромлены Польша, Голландия, Бельгия и Франция. Стоит весна 1941-го, и наша страна испытывает последнее упоение победой и воодушевление. Германия словно наркоман, который вот-вот рухнет без сил, у которого вот-вот будет совсем жалкий вид, но сейчас он еще разочек уколется, еще раз ощутит неистовое опьянение властью. Состоялось столько молниеносных военных кампаний, оргазмов войны; они словно одурманены этим счастьем, твердые как сталь и одурманенные. Они говорят, мол, сейчас пойдем на Англию, и уже завели песню о переправе; все говорят, сейчас наконец-то пойдем на Англию, и никто не думает про Россию, с которой мы связаны. По всей Германии полно знамен, полно героев и обмундирования, которое, как говорят, покрыто славой. Война – неслыханный победный трофей, тянущийся поперек через Европу. Германия, словно военное облако, накрыла весь континент и теперь отстраивает новую Европу германского величия. Даже здесь, на улице Бельвьюштрассе, царит война: война на внутреннем фронте, война против изменников, шпионов и саботажников, и я вхожу в огромный зал заседаний народного трибунала на третьем этаже, в глаза бьют кроваво-красные цвета знамен и обмундирования. Я тоже в форме, ношу мундир наших парашютно-десантных войск, немецкий ефрейтор из Франции, который должен выступить здесь в качестве свидетеля против Вани. Мне было приказано прибыть сюда прямиком из Кана.

Ваня, разве я могу забыть это мгновение? Где же ты? Я не могу тебя найти. Я вижу в зале лишь кроваво-красные знамена и множество мундиров. Впереди, на стене перед столом судьи, растянуто громадное полотнище знамени, должно быть, метров пятнадцать-двадцать в длину. На нем парит серебристый величественный орел, государственный символ, тонкий и резко очерченный. Под ним двенадцать человек сидят за длинным столом, тоже обитым красной тканью, трое из них в гражданском. Эти двенадцать – судьи, как я слышал, а те трое – юристы; другие – это народ, который должен судить. Слева и справа в зале, как в театре, установлены широкие ряды кресел: там сидят члены партии и вермахта, господа из политического и организационного руководства войсками, которые каждый день должны посещать подобные процессы, чтобы заранее изучить технику и коварные проделки противника. Они должны защищать народ от его врагов. Им продемонстрируют одну пьесу под называнием «Ваня и его подруга Анни». Началась эта пьеса на Вестфальской улице. Здесь царит тяжелая атмосфера: государственный театр власти. Пьеса называется «Ваня и его подруга», зовут их Лотар Киллмер и Анни Корн. Государственный театр власти, где все молчат, опускают голову, неподвижно таращатся перед собой и лишь один кричит. Это здесь называется слушанием дела.

И наконец-то я его замечаю: маленький и бледный, он сидит, осев, на расположенной сбоку скамье, а женщина рядом с ним – это, должно быть, Анни Корн. После двух лет в заключении их с трудом можно узнать: такими они стали маленькими, бледными и молчаливыми. Их головы усохли и поднимаются издалека, словно бледные белые мыши на зеленом фоне. Позади них впритык стоят сплошь полицейские в зеленой форме. Ваня и Анни скованы друг с другом и вместе прикованы к полицейским. Они заковали в кандалы мое детство, они сковали наручниками безрассудную грезу моей юности: смыкается, защелкивается что-то, что снаружи всегда остается разделенным. Там сидит мой дьяволенок, там сидит мой кусочек безумия и больше не движется. Они его поймали, а я стою на стороне свободных, победителей, один из них, ношу их мундир и их государственные эмблемы; я всегда был таким боязливым, смышленым и осторожным, а сейчас чувствую себя жалким.

Боже мой, мне всегда недоставало твоей силы и твоего безумия, Ваня. Ты сказал «нет», а я – «да». Какой безумный мир: «да» или «нет», теперь мы все запутались в этом клубке. Одни убивают – а других убивают, одни судят – а других судят. Какой запутанный ужасный мир: «да» или «нет», «нет» или «да». Теперь мы все висим в этом клубке. Мир поделен на два лагеря: теперь в этом мире есть только угнетатели и угнетенные. «Да» или «нет» – мы все в плену у этого клубка.

* * *

Как мне теперь дальше рассказывать эту историю? Откуда начать? Написанные жизнью истории тяжело рассказывать. Они такие прямолинейные. Возможно, мне следовало бы рассказать о моем возвращении из Праги: как я приехал обратно во Францию, не думая ни о чем, кроме этого имени. Это предположение не оставляло меня в покое. Я думал: имя, и о чем это вообще говорит, имя, прочитанное в газете в Праге двадцать лет спустя, в этом мире так много имен, просто имя вообще ничего не доказывает. А затем я опять подумал: возможно, ответом может быть «да», может так случиться, что ответ – действительно «да». Кто это знает в безумном мире? Это имя не оставляло меня в покое. Однажды я написал письмо в редакцию «Нойес Дойчланд» и спросил, не является ли этот ближневосточный корреспондент из Каира тем самым человеком. Ответом может быть и «да», если задуматься о превратностях жизни. И через четыре-пять недель действительно пришел ответ из Восточного Берлина, и редакция «Нойес Дойчланд» сообщила мне на серой деловой бумаге, что это он, что это действительно он, если мои характеристики соответствуют. Это проверят. И позже – после проверки – они написали, что, к сожалению, не могут сообщить мне его адрес в Каире, поскольку их корреспонденты все время много путешествуют, но я могу написать прямо в редакцию «Нойес Дойчланд» или даже, еще лучше, сам к ним приехать; в их офисе всегда приветствуются старые антифашисты.

Затем последовала долгая переписка, растянувшаяся на полгода. Между тем все подтвердилось, и даже Ваня написал в редакцию своей газеты подтверждение моего предположения. После долгой паузы мне написали незадолго до Рождества, что я должен приехать, поскольку он сейчас тоже приезжает. На самом деле между рождественским сочельником и Новым годом «Нойес Дойчланд» всегда организует большой корреспондентский съезд. Там народу демонстрируют народных корреспондентов, которые должны держать перед ним ответ в Дрездене, Веймаре и Ростоке. Это идея праздника социализма, подарок от «Нойес Дойчланд» народу и его корреспондентам – теперь это и мне принесет пользу.

Итак, я встретился с Ваней. Стоит Рождество 1964-го. Встреча была болезненной и волнующей – мне вообще не стоило ее затевать. Наши грезы нельзя вернуть. Мы встретились не в офисе «Нойес Дойчланд»; это показалось мне просто слишком строгим и деловым для рождественского дня. Я встретился с ним в журналистском кафе на вокзале Фридрихштрассе, куда при каждом удобном случае заходят все гости с Запада, считающие себя людьми одухотворенными. Это такой центр интеллигенции или даже творцов, как там говорят; я так толком и не освоил язык прогресса.

Я довольно долго просидел один за маленьким столиком, напоминавшим кафе «Кранцлер» или «Цунц» тридцатых годов. Столики тут тяжелые как стекло и прямые как палка, как все предметы удобства в Пруссии тридцатых годов; даже меню под стеклом, на высокой ножке и посеребренное внизу, предлагает старые блюда по ценам тридцатых годов. Все как полагается.

Я заказал чай с лимоном. Они сказали, что у них нет лимонов к чаю, причем таким тоном, будто бы я заказал нечто отвратительное. Позже к столику подошла женщина, пожилая дама с лицом северонемецкой бабушки, в жизни видавшей чаи и получше. Пожилая дама начала изящным и трудоемким манером пить кофе, и поскольку она явно тоже заказала что-то отвратительное, ее уведомили, что сливок нет, в Германской Демократической Республике хватает сгущенного молока. Следует признать, что это все банальности и человеку, за плечами которого Ваня, Гитлер и народный трибунал, не стоит больше тратить на них слова. Меня разозлил лишь тон, которым они все это говорили. В новой Германии они все время чувствуют себя спровоцированными, поэтому таким язвительным и принципиальным тоном высказывают резкие замечания, будто хотят вернуть все обратно, за исключением Карла Маркса, но мне этот тон все время напоминает недовольных женщин: монахинь в лечебнице или английских гувернанток. Тут тебя все время наставляют и высказывают тебе резкие замечания. Мне это не нравится.

Пожилая дама, по моему виду понявшая, что я тоже с Запада, через некоторое время начала разговор. Она изучающе смотрела на меня. Разумеется, разговор начался со сливок и перешел на сгущенное молоко, со сгущенного молока – на сахар, наглядные вещи, в которых пожилая женщина разбиралась лучше нашей братии. Она похвалила сахар, потому что он был с Кубы, но, конечно, у нас сахар лучше, у нас вообще все лучше.

При этом она смотрела на меня испытующе, недоверчиво и выжидающе, и она явно была разочарована, когда я сказал: нет, у нас не все лучше, с этим нельзя согласиться. А затем она начала долгое повествование, глубоко погрузившись в свои собственные воспоминания; она надолго погрязла в историях про деревню в Ростоке. Речь шла про хранение картофеля на зиму и что она снова вытащила свои три полцентнера из подвала, хотя ведь все было так строго поделено и так хорошо пролежало в темноте в подвале. И вообще, что она могла с ними сделать: за талоны на мясо получаешь селедку и двадцать пять граммов масла в день. Ну да, изменила она тон после паузы, словно сама себя успокаивая, здесь, в Берлине, уже просто рай какой-то, надо сказать.

И когда после паузы женщина снова начала разговор и вовсю разошлась по поводу того, что во второй день рождественских праздников встретила в журналистском кафе на Фридрихштрассе человека, который слушает все ее истории, словно шутливые саги из далекой страны, и лишь время от времени качает головой, – тут неожиданно вошел Ваня. Я тут же узнал его по коренастой фигуре и родинке на горле, и меня охватил ужас. Я внезапно испугался безумия этой встречи. На мгновение я думаю: нет, только не это, это неправильно, так не пойдет, так просто не пойдет, что мы ведем себя так, будто нас разделяет всего-то двадцать три года, ведь нас разделяют столетия. Как перекинуть мост через столетия?

Но теперь уже ничего не отменить, он тоже наверняка узнал меня, Ваня всегда был таким уверенным. Он идет прямиком ко мне. У женщины рядом со мной внезапно открывается от удивления рот, и она несколько испуганно и растерянно смотрит на нас. Я поднялся на ноги, и теперь мы оба стоим и трясем друг другу руки, словно старые товарищи, при этом смеемся и несколько беспомощно и неловко пытаемся обняться и по-братски поцеловаться, по опыту социалистических государственных приемов. Это надежные жесты новой встречи, язык знаков тела, который должен помочь преодолеть неловкое молчание.

С чего же начать, что сказать, что сейчас самое важное? Что должно быть самым важным спустя двадцать три года? И в большинстве случаев ошибаешься, сбивчиво говоришь о чем-то несущественном, говоришь что-то совершенно банальное, говоришь что-нибудь про гардеробный номерок, про погоду за окном или обслуживающий персонал, который как раз хочешь позвать. Сплошь смущение, сплошь отговорки. В лучшем случае просто начинаешь с внешности и говоришь: ты почти не изменился, Ваня, – и думаешь: честно говоря, он стал совсем другим. Говоришь: я тебя сразу же на входе узнал, Ваня, – и думаешь: что теперь с ним? Он выглядит совсем как законопослушный гражданин. В нем больше нет изюминки. Говоришь: ты великолепно нарядился, Ваня, – и думаешь: что же теперь с ним? Безумие исчезло. Он теперь носит скучный серый уличный костюм, волосы уложены на пробор, на шее больше нет шерсти. Он теперь, как все, сидит на высоком стуле. Он просто выглядит как любой другой, только на его пиджаке много нашивок, красных и крапчатых значков, которые мне ни о чем не говорят.

– Ну так как у тебя дела? – спрашиваю я, вконец измученный.

Это отвратительный вопрос после двадцати трех лет Гитлера и Ульбрихта, на который может быть только столь же отвратительный ответ.

Ваня говорит:

– Очень хорошо, голубчик мой. У нас тут у всех дела обстоят очень хорошо, как видишь. А у тебя?

К счастью, мы скоро договорились покинуть кафе. Здесь все было слишком тесным, строгим и тяжелым; тут невозможно было находиться. На улице пошел снег. Пара старомодных машин с ревом пронеслась по направлению к Унтер-ден-Линден. Перед одним низким домом был плакат, приглашавший на выставку произведений искусства Внутренней Монголии. Далекий, чужой, холодный мир. Над Шпрее дул резкий ветер.

– Помнишь, как мы раньше здесь гуляли, Ваня? – спрашиваю я. – Боже мой, какой же безумный центр был на огибающей вокзал Фридрихштрассе: сплошь мелкие спекулянты и сутенеры, сплошь девочки и мальчики по вызову, а на каждом квадратном метре лавка – галстуки, дамское нижнее белье, бриллианты, букмекерские конторы и сосисочные киоски.

Кажется, Ваня даже не слушает. Он только пожимает плечами, толкает ногой снег и молчит. Мы прошли через Доротеенштрассе к университету, мимо городской библиотеки. Это была полная смущения бесцельная прогулка – куда? Мы искали путь назад, в прошлое.

– Ну, расскажи же, – говорю я.

– Что, – спрашивает он, – что я должен рассказать?

– Что тогда с тобой случилось.

– Когда тогда?

– Ну, когда ты предстал перед народным трибуналом; мне не позволили присутствовать при вынесении приговора.

Ваня пренебрежительно машет рукой и снова пожимает плечами. Затем говорит:

– Пять лет.

– Гм, – говорю я, – не слабо. Пять лет чего?

– «К», – отвечает он, просто «К».

Я вспоминаю, что под этим заключенные подразумевают каторжную тюрьму. Итак, он отсидел в каторжной тюрьме и сейчас начал очень медленно вспоминать, очень медленно рассказывать свою историю; это была ужасная история нашего времени. За государственную измену он получил пять лет каторжной тюрьмы, а Анни Корн – пятнадцать. Нет, все было не так плохо. В то время завидовали наказанию в форме каторги, поскольку пока ты находился в руках правосудия, то тебе грозил концентрационный лагерь. Это спасло им обоим жизни. Затем в 1945-м их освободила Красная армия, и они сразу же приняли участие в построении социализма. Затем оба изучали обществознание в Лейпциге, поженились и позже стали членами редакции «Нойес Дойчланд». И уже два года как он был удостоен чести представлять свою газету в Каире. Он действительно так и сказал: честь.

Итак, Ваня стал коммунистом. Я говорю это без малейшего подозрения, отвращения или того высокомерного шельмования, значение которого в наши дни приняло это слово. Я просто говорю как было. Из рейха Гитлера он угодил под власть Советов. Для него Красная армия стала освободительницей, а партия – великой поздней наставницей. Должно быть, немецкая история была для него своего рода наставлением и воспитанием: сначала Вестфальская улица, затем Гитлер, затем каторга, а затем новое начало с русскими – Красная армия вместо отца и партия вместо матери. У него ведь никогда не было настоящего родительского дома. Теперь он присягнул тем, кто принял его в свои ряды: итак, Ваня стал сыном Советов. Он воспылал страстью запоздалого обращения в коммунизм. В 1947-м он вступил в Социалистическую единую партию Германии, и теперь у него была одна правда, которую он отстаивал с ожесточенным рвением. Он был рьяным марксистом. По-другому ему было не избавиться от груза своей юности. Он хотел выжить и выбрал простой и понятный путь: новое государство было родительским домом; ему Ваня присягнул на верность. Теперь он был человеком подневольным, и я не мог больше за ним следовать.

В эти рождественские дни мы еще дважды встретились в Восточном Берлине. Это были тщетные попытки; наши встречи все тяжелее давались нам обоим. По сути, нам больше нечего было друг другу сказать. И не из-за его новой веры. С настоящим марксистом можно вести удивительные дискуссии; здесь же дело было в банальности и послушности его веры, все было таким плоским, это был ограниченный и узколобый социализм, все казалось таким топорным, неосознанным, словно зачитанным с транспаранта. Это был тот деланый и судорожный коммунизм, который как раз подходил к этой судорожной новой Германии. Ваня просто повторял, как попугай, агитацию и пропаганду, компенсируя недостаток здравого смысла верностью, а недостаток аргументов – энтузиазмом.

Он сказал:

– Красное знамя реет на Луне!

А я ответил:

– Очень хорошо, Ваня, но здесь, в Восточном Берлине, тоже было бы чем заняться. Домишки такие убогие – а уж двадцать лет прошло.

Он даже не слушал, а вместо этого сказал:

– Знаешь, как это называется? Луна стала советским спутником. Звезда совершает круги вокруг коммунизма.

А позже он толковал про империализм и реваншизм, про охотников за головами, пучину агентов и о том, почему я не смог бы приехать к ним; мол, они – Германия будущего.

Все, что он говорил, было ужасно, сплошь банальности, как речи по радио, поэтому я молчал. Я молчал все больше. Лишь когда мы стояли на станции электрички на Фридрихштрассе, мне было очень грустно, а он сказал на прощание:

– Можешь мне поверить: социализм победит!

Тут уж я не удержался, зная, о чем говорю:

– Ну хорошо, Ваня, тогда пусть разок победит как следует!

Больше я никогда его не видел.

* * *

Время, время, как под его воздействием все блекнет, желтеет, темнеет и медленно тонет: господин Фоккен и Вальтер Флекс, твоя балалайка и все письма – даже женщина в журналистском кафе почти забыта. Говорят, время лечит все раны. Но действительно ли это так? Разве оно не наносит нам новые раны, которые никогда не исцелишь? Оно лишь все прикрывает, как мать своим фартуком, и однажды мы уже выросли, матери нет, фартук стянут, и все снова здесь: исполинские раны. Боже мой, я ведь больше не ребенок, ищущий чудес. Боже мой, я ведь больше не подросток, любящий безумие. Все закончилось с Гёльдерлином и Ницше в Эйхкампе. Я просто человек со своими воспоминаниями, своими странностями, своим высокомерием, своей фляжкой виски и своими поздними неврозами, и я не могу понять, почему так с нами должно происходить.

Ваня, между нами все кончено – естественно. Кончено навсегда. Я спрашиваю себя: почему мы стали друг другу чужими? Почему же? Мы ведь когда-то вместе в Берлине изучали одну и ту же грамматику, сидя за одной и той же партой. Я полагаю, это просто время. Ваня, это безумное, страдающее манией величия время сожрало нас и выплюнуло на чужой берег. Теперь от нас обоих мерзко несет временем: от тебя несет восточным, а от меня – западным. Время нас именно выплюнуло. Нас зачали забитые и беспомощные отцы, а наши растерянные матери не испытывали к нам любви. От этого все и зависит, это сопровождает тебя и становится твоей судьбой. Беспомощность, пустота, растерянность – вот чем была моя юность, а твоя – безумной краткой грезой. Нам просто не дали ничего, что могло бы выдержать испытание временем: все было лишь иллюзиями и сном; время без труда с нами разделалось.

Ваня, мы выплюнутое поколение. У нас не было настоящего родительского дома. Поэтому ты выбрал партию матерью, а Красную армию – отцом, а у меня нет ничего, кроме моих воспоминаний, моей иронии и моих поздних неврозов. Я сижу во Франкфурте и пишу для Запада – естественно. Действительно ли это естественно? Это ведь омерзительная история: настоящая безвкусица и роман о разделении Германии – общегерманский вздор. Никому больше нельзя предложить такое. Почему жизнь пишет такие плохие истории? Два школьника из Берлина, которые когда-то вместе противостояли господину Фоккену и Гитлеру, а затем в великой немецкой войне были оторваны друг от друга, как и сама Германия, – они больше не могли сойтись вместе.

Арест

Для меня нет ничего лучше гороховой каши. Мое любимое блюдо – гороховая каша. Ее можно подавать с салом, вяленым мясом, свиной головой или просто с сарделькой – все эти рецепты в равной мере заслуживают доверия: честное немецкое блюдо, дающее желудку ощущение сытости. От него по телу разливаются тепло и насыщение. Более жидкая версия называется гороховым супом, который и сегодня все еще стоит похода в ресторан «Ашингер». Уже в то время это блюдо пользовалось в Берлине популярностью: гороховый суп с салом и в придачу много маленьких булочек; стоило все это сорок пять пфеннигов и даже в качестве густого супа считалось честным немецким блюдом. Более плотная версия называется гороховым пюре и вместе с луком и квашеной капустой прекрасно подходит для холодных зимних дней.

Это был холодный зимний день, дело было в декабре, я ел гороховую кашу; мое тело согревалось и подкреплялось этим честным блюдом. Я сидел в нашей столовой за массивным четырехугольным столом, который со времени смерти Урсулы был опять сдвинут. Был такой же день, как и любой другой: вечер пятницы, почти восемь. Во второй половине дня у меня в университете был семинар на тему Платона; подражая Сократу, мы размышляли о связи правды с красотой. Я уже два семестра изучал философию на улице Унтер-ден-Линден. В последнее время я много слышал про антиномию и апорию, не только у Платона. Мои родители этого не поняли бы; но они оставили мне обед в печи, чтобы он не остыл.

На вокзале Фридрихштрассе стоял дубак: там сквозило, было холодно. Я продрог до костей. В Берлине тогда было очень темно и холодно. Уже три месяца огни большого города были погашены: шла война. Но дома это мало замечалось. Я ел горох с салом, разогретый в печи. От моего обеда валил густой горячий пар. Блюдо было серо-желтым, и вкус несколько отдавал печью, а наши черные напольные часы как раз пробили восемь. Мои родители сидели рядом, обсуждая рождественские украшения в отцовском кабинете. Наше первое военное Рождество. Веселое Рождество во время немецких оборонительных боевых действий – было много о чем поразмышлять.

Вдруг задребезжал звонок. Было странно услышать звонок в такой час. У нас восемь вечера считалось очень поздним временем, и совсем скоро наступала пора идти в постель.

– Уже иду! – крикнул сидевший рядом отец громким голосом, дав этим понять, что он хочет взять непривычную ситуацию в свои руки.

Я слышал, как он прошел по коридору, повозился со связкой ключей, открыл цилиндровый замок и поговорил с кем-то снаружи. Моя голова была забита Платоном, а рот – гороховой кашей, тут я слышу, как мой отец вдруг испустил сдавленный крик. Вот он идет по коридору, распахивает дверь столовой. У него округлившееся, испуганное лицо, растерянные детские глаза, как у всех госслужащих, он дрожит, вопрошающе смотрит на меня и молчит, только его глаза говорят: случилась беда.

И я, словно рабочий в бараке, кладу ложку на стол, медленно поднимаюсь – я уродился долговязым и слишком высоким для этого дома, и думаю: что же случилось в восемь часов перед Рождеством, когда люди ужинают? Я иду по коридору и внезапно вижу в нашем дверном проеме Франца Брадтке. Из темноты внутрь заносит ветром кружащиеся белые снежинки. Господин Брадтке стоит у нашей двери подтянуто и неподвижно, словно зеленый оловянный солдатик. Я его знаю с детства. Это спокойный, неповоротливый человек с коричневыми густыми усами, настоящий деревенский жандарм, которого дети уважают, словно Бога Отца. Но сейчас на господине Брадтке высокий блестящий служебный шлем всех берлинских полицейских, с ремнем под подбородком. Он излучает важность, он явно на службе. Рядом с ним рычит светло-коричневая овчарка на толстом кожаном поводке. Они оба стоят у нас на пороге, едва ли не больше чем на самом деле, сверкающие от снега, как страшные персонажи из сказки; они почти угрожают повалить наш маленький домик, и я слышу, как господин Брадтке, который еще несколько лет назад ласково называл меня шалопаем, внезапно рычит чужим, изменившимся голосом:

– Пройдемте!

И спустя несколько мгновений, пока я лишь тупо пялился на него, он повторил еще более официальным тоном:

– На выход, пройдемте, молодой человек!

Больше он ничего не сказал. Так настал конец нашей эйхкамповской семье, так быстро разваливается семья, нерушимое основание нашего традиционного мирового порядка. Этим пятничным вечером в 1939 году ликвидировали одну немецкую семью, которая с 1914-го, со дня начала войны 1 августа, упорно и ожесточенно боролась со всем разрушительным и разлагающим в нашей стране. Они забрали последнего ребенка. Дом опустел. Я удивленно и растерянно таращился на господина Брадтке и слышал, как моя мать крикнула из отцовского кабинета:

– Что там? Меня нет!

И тут до меня сразу дошло: ты сейчас должен идти с ним.

Я вернулся в коридор, взял свое пальто, поискал перчатки и носовой платок, пока мой рот все еще был полон гороховой каши, и думал: дорогие родители! Итак, вот и пробил час. За мной пришли. Конец вашим мечтам, время красивой лжи прошло. Ваш сын уходит прочь. Я знаю, вы этого не заслужили. Я бы с радостью оправдал ваши надежды: вероятно, стал бы госслужащим, послушным немецким гражданином, с детьми, красивой женой, с почетной должностью в городе. Вероятно, такой вариант вы бы заслуживали. Но не сбылось; я другой. Вот так и бывает в жизни. Так умирает семья, так она должна погибнуть снова. Я иду с ним.

Еще до того как мой отец полностью осознал ситуацию, я уже был на улице и закрыл за собой дверь. Меня вытянуло наружу? По улице кружился снег, а в голове кружились спутанные мысли. Я ощущал страх, но еще и кое-что другое: абсурдное и странное чувство облегчения. Вот так уходишь прочь! Вот как бывает, когда мальчишки покидают родителей.

Очень приятная прогулка по заснеженному Эйхкампу. Здесь почти не ездят машины, в небо взмывают высокие черные сосны из Груневальда: зимний покой в Пруссии. Идешь мягко и беззвучно, как по белой ковровой дорожке, и даже звук полицейских сапог тут другой. На дворе был третий предпраздничный день, и в домах царил рождественский покой. По пути мы никого не встретили. Только однажды мимо прошла женщина, несущая под мышкой маленькую рождественскую елку. Сапоги господина Брадтке хрустели по снегу и задавали нашей прогулке деловой тон. В его шагах звучало рабочее задание. Он молчал, и даже его овчарка просто сопела, не рыча и не лая, пока мы шли к участку.

Все полицейские участки в Германии всегда пахнут холодным дымом и кожей, по́том маленьких людишек с примесью скипидара. Они покрашены в серый, там холодно, есть деревянные перегородки, деревянные скамейки и стулья из желтого дерева, на стене всегда висит образ текущего правителя; тогда это был образ нашего фюрера. И всегда за перегородками есть списки и формуляры, которые хотят заполнить.

Господин Брадтке работал над одним формуляром и порой с ожиданием поднимал взгляд, когда с трассы доносился звук проезжающей машины, затем снова успокаивал собаку, навострившую уши, и писал дальше, снова поднимал взгляд, а один раз покачал головой. Свой шлем он поставил рядом с чернильницей. Сейчас он был служащим, составлявшим рапорт; он отчитывался перед начальством и, несомненно, писал шрифтом Зюттерлина[19] с длинными высокими петельками сверху и большими хвостиками снизу. После каждой строчки он макал стальное перо в черные чернила. Ощущалось напряжение, которое исходит от таких отчетов начальству. Словно в служебном помещении все скрипит: скрипят сапоги полицейского, его суставы, волокнистые половицы, и даже скрипит еще что-то у него в мозгу, когда перо медленно, словно тупой нож, скользит по бумаге. Господин Брадтке не произносит ни слова, но слышно его дыхание, тяжелое, хрипящее дыхание, настоящее дыхание полицейского, в котором читаются возраст, табак и служба. Слышно, что происходит в человеческой грудной клетке; ничего нельзя скрыть. Именно так и должно быть.

Только к одиннадцати подъехали люди. Я услышал грохот дверей и мужские шаги, вошли двое полицейских, поздоровались и со смехом произнесли: «Хайль Гитлер!» Они притащили с собой много снега и затем меня увели в машину, которую в Берлине называют «зеленой Минной». Снаружи она действительно зеленая, в ней нет окон, она запирается, но внутри есть окно, выходящее на водительское сиденье, а по железным стенам тянутся железные скамейки, на которых можно сидеть. Я был совсем один и ощущал лишь железо. Затем машина тронулась. Вероятно, тут она начала свой первый круг, она ехала вдоль и поперек Берлина, от участка к участку и везде забирала с собой то, что этим вечером как раз причиталось к получению. Тут собралась пестрая компания. В Шарлоттенбурге я слышал, как пригласили двух парней опасного вида, с безобразно замотанными головами. Они ухмылялись узкими глазками и искали в карманах пальто табачные крошки. У зоопарка пригласили трех девиц. Они выглядели очень изящно, в меховых пальто и сапожках из овчины. Они были ярко накрашены и тоже хотели курить. Они громко ругались, хихикали и спросили меня:

– Долговязый, есть сигаретка? – и снова громко рассмеялись.

Затем пришли три старика, все время молчавшие, а затем снова один парень в безумной куртке, пожилая женщина с растрепанными волосами, громко говорившая сама с собой и шипевшая:

– Уж я им задам!

На Фридрихштрассе в машину запихнули красивого мальчишку; девицы сразу же назвали его «Фанни», и, похоже, они были с ним знакомы. Позже в фургон бросили даже пару мальчишек – членов гитлерюгенда, прикованных друг к другу наручниками. Они упорно молчали.

К полуночи фургон был заполнен. Пахло пивом и косметикой, табаком и потом. Это было дикое скопление людей, порой с визгом валившихся в кучу, когда машина неожиданно тормозила. Здесь были собраны отбросы мирового города, полная машина отбросов, которые можно найти каждым вечером в каждом большом городе. Я сидел среди них и думал: итак, тут везут отбросы, не что иное, как берлинские отбросы.

Когда после множества грохочущих поворотов машина внезапно остановилась, одна из девиц задорно крикнула:

– Моабит, пожалуйста, на выход!

Все засмеялись, двери открыли, народец бодро повыскакивал наружу – похоже, они чувствовали себя здесь как дома. Пожилая женщина теперь ругала парней с замотанными головами и толкнула красивого мальчика, который так важничал, будто бы вся эта поездка не имела к нему ни малейшего отношения. Девицы из зоопарка осторожно семенили и обращались на «ты» к стоявшим снаружи полицейским в зеленой форме. Во дворе было темно и влажно; всех распределили, и когда один из полицейских хотел послать меня вместе с остальными, я вдруг услышал, как служащий, державший в руках список, добродушно пробурчал:

– Не-а, не ентого, рыбята. Ентот политичешкий. Ентого в стапо!

* * *

Блок номер пять, камера номер сто три: тут многое надо выучить. В пять тридцать в коридорах и на лестничных клетках раздается пронзительный свист. Семь унтер-офицеров стоят на семи этажах и начинают в железном внутреннем дворе оглушительный концерт свистков. Они дуют в пронзительные сигнальные свистки, которые призывали целые поколения немцев к героической смерти, к бою, к допросу, – это называется большой побудкой. Затем начинается мрачный рев: бородатые мужские голоса во всю глотку мрачно ревут и фыркают. Высокие сапоги ударяют о бетонный пол, бряцают ключи, распахиваются железные двери, снова захлопываются, слышны постоянные удары железа о железо, и кто-то рядом ревет:

– Вы, свиньи!

Должно быть, кого-то подловили на нарах, и снова по всему помещению гремят ключи.

Это длится всего лишь несколько минут; затем внезапно наступает тишина. Все пробудились ото сна, оторвались от мрачных воспоминаний о других временах. Мне снилось, что я сидел на лазоревом лугу в горах Гарца и читал «Гипериона». Еще в школе я выучил его наизусть: «Теперь я провожу каждое утро на горных склонах Истма, и душа моя часто устремляет полет, будто пчела над цветами, то к одному, то к другому морю, что справа и слева овевают прохладой подножия раскаленных от жара гор. – И я держу речь дальше в горах Гарц, я держу речь дальше в тюрьме Моабит: – Но что с того? Меня пробуждает от грез вой шакала, поющего на развалинах древнего мира свою дикую надгробную песнь. Благо тому, в чье сердце вливает радость и силы процветающее отечество!»[20]

Начинается новый день, и все в тюрьме Моабит умываются. Маленький серый эмалированный тазик, в котором уже смывали грязь многочисленные заключенные, – сегодня моя очередь. Это продолжается недолго. Слышно, как по коридору с клацаньем несут кадки и тяжелые железные ведра. Подступает невидимая мелкая сила тюремного обслуживающего персонала. Они словно насекомые, приспособившиеся и распространившиеся по корпусу; у них есть сила. Невидимое мелкое войско насекомых с тяжелыми железными чанами становится все ближе, слышны скрежет, удары и бряцанье, тут же резко распахиваются коричневые двери камер, снаружи, рядом с унтер-офицером, стоят два-три парня. Они выглядят гладкими, бледными и худыми, словно мальки рыб, и носят рабочие халаты в голубую полоску, как у подмастерьев мясников. Ты подставляешь коричневую эмалированную миску, и тебе накладывают туда черное нечто маленьким черпаком с длинной ручкой – еще можно получить кусок сухого хлеба.

В восемь начинаются допросы. Этого не замечаешь, узнаешь об этом спустя какое-то время. Слышишь только дребезжание ключей, которые сейчас ревностно поворачивают невидимые люди. Шаги, крики, грохот дверей, резкая команда, свисток, снова шаги, уходящие прочь, и затем снова наступает тишина. На удивление каждый новичок надеется на допрос. Каждый надеется, что эти шаги приближаются к его камере, остановятся у его двери, кто-то заглянет в смотровое окошко и затем откроет замок, чтобы увести заключенного. Глупая, абсурдная надежда. Ее подпитывает любой шорох.

В девять часов медленно встает солнце. Сегодня сверкающий лазоревый зимний день. В зарешеченном окошке наверху видны лишь узкие голубые полоски. Сейчас время от времени топят, какое-то время в области нижних труб что-то трещит и тикает, вливается тепло – в Пруссии очень хорошо топят. Сейчас пришло время прогулок. Сейчас в Моабите идут гулять. Тысячи одиночек проходят туда и обратно те пять шагов, которые позволяют все камеры заключения. Пришло время утренних фантазий, безумных надежд и грез, круговорота больших планов и проектов, который приходит и уходит, как шаги снаружи. Ты готов, у тебя есть план, но он недолго держится, вновь ускользает, как стаканы с покосившегося подноса. В этом и заключается беспомощность: в тебе поднимается страх, за короткое время добирающийся от сердца по левой руке к голове. Затем вдруг слышишь снаружи бряцание ключей, совсем рядом, и вместе с ним приходит надежда, которая вскоре вновь разбивается. Что теперь? Ходоки по камере словно заблудившиеся скалолазы: все время взбираешься вверх и опускаешься вниз, есть высоты и пропасти. А в итоге опять оказываешься на том же самом месте.

В десять часов запоздалое солнце освещает помещение, и стены начинают говорить. Все стены тюрем по всему миру рассказывают невыразимые истории; они скрижали безголосых. Там они нацарапали перевернутой ложкой свои надежды и страхи. Как в уборных, там предстают фантасмагории глубины, неприличные – в данное время. «Сдохни, Гитлер», – нацарапал кто-то на уровне пола, рядом нарисована голая женщина. «Да здравствует Москва!» – трижды написано вокруг знака серпа и молота аккурат под женщиной. Кто-то попытался это зачеркнуть и нацарапал сверху крест с надписью Ora pro nobis – «Молись за нас». И все заключенные ведут свой календарь. Всегда шесть маленьких черточек, тесно стоящих друг подле друга, словно сегменты, затем большая черточка – воскресенье, и неделя отделяется, через все проходит поперечная черта, и новый сегмент начинается с маленькой черточки. По ним можно посчитать, как долго каждый здесь пробыл… внезапно одна черточка обрывается, и неделя больше не заполняется.

В час дня всегда приносят обед. Почему обед в тюрьме всегда на вкус отдает тюрьмой? Как они этого добиваются?

– Туда добавляют салициловую кислоту, – сказали они, – она подавляет половой инстинкт, – сказали они и рассмеялись.

Но, вероятно, туда добавляют еще пот, страх и бедность – вкус прусского административного учреждения. В большинстве случаев это горох, здоровое немецкое блюдо, которое они отвратительным образом испоганили: горох в картофельной воде, горох в капустной воде или просто горох. По воскресеньям еще прилагается кусочек мяса, которое юные мясники молниеносно зашвыривают тебе в миску своими онанистскими кулаками, и как раз поэтому у мяса тоже становится вкус тюрьмы и вины.

– Они тут все портят салициловой кислотой, – сказали они и рассмеялись. – Ты должен к этому привыкнуть.

Даже мясо здесь пахнет виной.

В три часа дня по учреждению проходит новая волна оживления. Снова начинаются заморочки с ключами. Снова выкрикивают имена, людей уводят, комплектуются рабочие группы. Ключи бряцают по всему учреждению. Выбрали твоего соседа – как повезло-то, они его как раз вывели, и когда они втроем проходят мимо тебя, то с ним проносится запах необъяснимой свободы. Почему уводят его? Не меня? В тюрьме так много загадок. Их невозможно разгадать.

Пять часов вечера: сейчас в Моабите кипит бурная деятельность. Сейчас врагов государства будут допрашивать, задавать им вопросы, выслушивать их ответы и устраивать им очную ставку с другими врагами государства: повторите это еще раз, признайтесь же, мы уже давно об этом знаем. Сейчас будут составлять списки и заполнять протоколы. Я уже с двадцать девятого принадлежу к обществу пацифистов, да, меня тогда подстрекали, я был членом коммунистической партии, на моем предприятии работали евреи, я всегда был за Эберта, но храню верность новому государству. Мой сын – член гитлерюгенда, я был против. Но я ни о чем не знаю. Такие фразы разносятся сейчас по учреждению, они становятся гласными и умолкают, их записывают и высмеивают: и в такую брехню мы должны поверить, человече? Этот человек не герой, для него геройство уже осталось позади. Он хочет жить. Этот человек – пучок надежды и страха. Он лжет, естественно, он лжет. «О, человек – бог, когда мечтает, нищий, когда размышляет, а когда воодушевление проходит, стоит он, словно непослушный сын, изгнанный отцом с небес, и смотрит на ничтожные пфенниги, которые ему из жалости дали в дорогу».

Быстро наступает вечер, стремительно переходящий в ночь. Почему в тюрьмах всегда хорошо спится? Ночь темная и непроницаемая – она не дается в плен полицейским. Она беззвучно проникает снаружи сквозь все стены. Она приходит, словно мать, словно женщина, и расстилается по всему миру: несколько непристойная и ведущая в небытие. Она нас затягивает, засасывает, мы идем к ней, падаем, тонем. Ночь – великое забвение. Все время слышно бряцание ключей, лязг железа и тяжелые шаги, порой крик в соседнем корпусе, но эти звуки становятся все реже, отдаляются, затихают, исчезают, уходят, сами превращаются в нереальные сновидения. Уже в девять вечера Моабит – просто кошмарный сон, оставшийся позади. Я снова свободен, я на воле, я грежу. Ночь нельзя заковать в цепи.

Сон – свобода всех заключенных. Почти единственное, что нам позволяют. Мы можем забыться. Мне приснятся удивительные миры, лазурный луг в горах Гарца, где я снова буду читать «Гипериона»: «Словно рабочий в освежающий сон, часто мое тревожное существо погружается в потоки невинного прошлого. Покой детства! Небесный покой! Как часто я замираю перед тобой в любовном созерцании и хочу думать о тебе».

Итак, я внезапно попал в жернова истории, едва ли понимая, как именно. За ночь я стал врагом государства и мало годился на эту роль. Я просто все время по вечерам сидел у Вани, разносил письма и теперь впутался в самую страшную историю в моей жизни. Я ее никогда не забуду. Постепенно я многое узнал об этом деле. Мое преступление называется государственной изменой, и оно распространилось по всей Германии, словно подпольная болезнь. Мое уголовное дело называлось «подготовкой к государственной измене против писателя Брогхаммера и других», и этими «другими» были сто и один человек, всех их арестовали за одну эту ночь. Я их не знал. Я знал только Ваню, бывшего маленьким придатком Анни Корн, которая, в свою очередь, тоже была еще чьим-то маленьким придатком, и этот кто-то тоже зависел от другого, и другой от следующего – классические правила политического заговора. В подполье приходится работать именно так. Теперь они все сидели здесь, и их допрашивали по одному.

Меня тоже часто допрашивали, по крайней мере, вначале. Меня не били и не совали в холодную воду, как других. Меня не запирали в темном карцере, мне не выкручивали руки, как другим. Во время допроса они сидели напротив меня, одетые с иголочки и внимательно слушая, звали их Мюллер, доктор Штейн, Краузе Второй, как немцев обычно и зовут, они курили сигареты, говорили «пожалуйста», «спасибо», «господин», «вы». И, должно быть, они скоро подметили, что поймали меня напрасно, что во мне нет ничего, что могло бы стать основой для формирования политических мировоззрений. В сейфе лежал толстый пакет документов на меня, что вызвало мое удивление и одновременно неожиданное облегчение. Почти год они контролировали мою почту, все полученные мною письма сперва перехватывали, открывали, делали фотокопии, затем снова запечатывали и отправляли мне. Я никогда ничего не замечал. Эти письма, которые сейчас на левой половине документа приводились в виде фотокопии, а на правой – перепечатанные на машинке, стали моим спасением. Какие же письма пишет мальчик из Эйхкампа, сын аполитичных родителей, сын представителей среднего класса, изучающий философию студент с тягой к Гёльдерлину и Ницше в девятнадцать лет, и какие письма он получает? Письма были экстравагантные и безумные, послания друзьям, нравоучения печали и гимны воодушевления, вести одиночества и праздники души – о, Беллармин, о, Гиперион, сбивчивые и небрежно набросанные. Это был типичный пубертатный лепет городского мальчишки в девятнадцать лет. Такое дело не играло роли в партере мировой истории, оно висело на самом верху, словно мишура души на помосте над сценой немецкого воодушевления, вся эта начитанность Шиллером и Фихте, преклонение перед Новалисом и Ваккенродером, заимствованиями у Рильке и Гессе – все это было неловко и типично для подростка. Политического в этом не было ничего.

Все это было очень по-немецки и душевно и создавало мне образ искателя и идеалиста, однажды оступившегося. Должно быть, я тогда был ужасной бестолочью, такой правильный немецкий мальчик, голова которого забита красотой, смертью и безумием, и где-то в них еще были остатки уважения к такому. Для них это не было чуждым, просто малость чересчур возвышенным. Они скоро записали меня в жертвы, мечтатели и идеалисты. Мол, я жертва контрреволюции, жертва Вани и его подружки Анни. Так однажды вечером сказал господин Краузе Второй после долгого допроса, при этом похлопав меня по плечу. Я ему никогда не противоречил, ни разу. Я думал: авось я так и на свободу скоро выйду. И думал: собственно говоря, это ведь так и есть. Дома мы всегда были аполитичны.

Через три месяца меня переселили в другой корпус, я оказался в совместной тюрьме; вероятно, это было задумано как послабление. Ситуация была совершенно новой. Из Эйхкампа я попал в общество сплошных политических заключенных. В Моабите не было ни одного эйхкамповца. Там сидели исключительно коммунисты, профсоюзные деятели и другие красные, устроившие бунт. Там сидели поляки и другие враги рейха, чехи и прочие противники протектората, евреи, те, кто породнился с евреями, работники евреев и другие государственные враги. Преступники, тайком слушавшие по радио Страсбург или Базель и болтавшие об этом; валютчики, взявшие с собой германскую марку за границу; экономические преступники, купившие четверть немецкого фунта колбасы без талона и этим подорвавшие немецкую военную экономику. Затем еще были те, кто призывал к бойкоту, критики и интеллектуалы, провинившиеся тем, что высказали отрицательные замечания в адрес «Закона против вероломных атак на государство и партию и в защиту партийной формы» от 1934 года; злостные шутники, подрывающие государственные устои, и многие другие, которые просто чем-то не угодили рейху. Весь мир в то время был полон врагов, полон недочеловеков, водяных крыс и кровососов, желавших навредить нашей бедной, гордой стране. Здесь, в Моабите, я с ними и познакомился.

А еще я познакомился с тюрьмой, с миром заключенных, с языком лишенных свободы, с ритуалами смирения и надежды, ритуалами арестованных: лепить из хлеба шахматные фигуры, курить так, чтобы никто не почуял запах, подавать сигналы стуком, подсовывать тайные записки, делать игральные карты из старых пакетов, помогать друзьям по дежурству, добывать сведения во время бритья, разговаривать во время прогулки во дворе, не шевеля губами. Скудное и отточенное до совершенства искусство, этот язык заключенных: он живет знаками на дверях и стенах, малейшими шорохами, с трудом наскребает крошки табака и соломы, долго прислушивается у дверей камер, учится различать тончайшие полутона и быстро обрушивается на каждого новенького, выжимает из него все соки, словно у него под полой скрыты тайны мироздания. Расскажи же, как там дела? Ну же, расскажи, как там дела снаружи? Каждый новенький – надежда, вспыхивающая, держащаяся какое-то время, а затем снова затухающая и медленно переходящая в тяжелые, гнетущие размышления. Новенький из другого корпуса, уже почти год тут и корчит лукавую рожу маленького пройдохи. Он требует сигареты и взамен делится отчаянными слухами: нас переведут в другое место, вот увидите, завтра придет комиссия, в апреле будет что покурить, в корпусе «С» вчера было построение на медицинский осмотр, на следующий неделе стариков доставят в Тегель, политические заключенные отправятся на Принц-Альбрехт-штрассе, другие смогут работать в районе Сименс и тому подобное. Такие слухи просачиваются сквозь дверные щели и замочные скважины, молниеносно распространяются по коридорам, проникают в другие камеры, на какое-то время зависают там на стене, затем опадают и стремительно разлагаются. Слухи – ежедневная газета всех заключенных.

В пятницу в Моабите всегда пересменка. Упрямых отбраковывают и увозят, чтобы сделать их послушнее. Уже в два часа построение в коридоре: все на выход, марш вперед, приняли положение «смирно», внимание. Дежурный по спальному помещению докладывает надсмотрщику-капо, капо – запирающему двери, запирающий двери – унтер-офицеру, а затем тот – инспектору. Через какое-то время приходят господа, по-видимому, высокопоставленные чиновники, в изящных уличных костюмах, комиссары тайной полиции, и по их приказу зачитываются списки. Они сами этого не делают. Они просто при этом присутствуют. Они молча стоят рядом и порой ухмыляются, когда произносят имя, о чем-то им говорящее: Бетке, Карл – выйти из строя. Видите, Бетке, можно было бы обойтись и без этого, не так ли? Знал ли об этом Бетке? У них тут такие методы, они сами руки не марают. Тех, кто ни в чем не признается, хотя за ними что-то и водилось, как, например, за Бетке, перебрасывают на шесть недель в Ораниенбург в руки СС для особого обращения. Их размягчают. Это потом сразу заметно.

По вечерам в шесть возвращаются машины с теми, кого забирали шесть недель назад: это Герман Бунзен, Курт Мейстер, Хорст Шумахер, Зигфрид Леви, который тоже был неразговорчив и поэтому его обрабатывали шесть недель, чтобы он стал мягким и общительным. Берлин-Моабит – это почти что рекреация, это тут и ежу понятно. Теперь он будет говорить и рассказывать: обо всем.

В камере темно. Стоит пасмурный мартовский день, и около шести уже темнеет, снаружи капает тающий снег, когда к нам доставляют Зигфрида Леви. Над дверью камеры горит слабый коричневатый свет. Я вижу, как маленький человечек, спотыкаясь, заходит внутрь, как он испуганно и растерянно стоит у нар, и слышу, как он затем спрашивает послушным голосом:

– Где я могу занять место, мои господа?

В помещении тишина, смех, фырканье – было ли уже когда-нибудь нечто подобное? Мои господа? Ночью он лежал рядом со мной и все время спрашивал:

– Здесь тоже так бьют – этими кожаными плетьми?

И я после паузы:

– Нет, не знаю, – и затем пихнул ему кусочек хлеба, старую засохшую корочку, которая все еще лежала у меня под подушкой.

– Поешь что-нибудь, – тихо сказал я, – ты, должно быть, умираешь от голода.

Через какое-то время Зигфрид Леви начал всхлипывать, он глубоко дышал, вдруг беспокойно засопел, сопение перешло во всхлипывание, и тут он разразился плачем. Маленький лысый человечек, который раньше держал под Бюловбогеном ювелирный магазин и всегда оставался господином, даже в Ораниенбурге, громко разрыдался, как ребенок, всхлипывал и стонал себе под нос:

– Сейчас опять придут бить, нельзя же есть не по расписанию, мой господин, разве вы этого не знаете?

Я чуть не рассмеялся, очень уж комично вел себя этот удивительный господин Леви. Он еще неоднократно давал нам повод для смеха.

Однажды сюда приходили мои родители. Такая новость в Моабите одновременно ужасна и чудесна. Мне от нее становится совсем дурно. Меня выводят из камеры, ведут по длинным железным проходам, три винтовых пролета вниз, затем снова по железным проходам. Затем огромная решетка, настоящая клетка, в которую меня заталкивают, подписываются бумаги, один гражданский забирает меня и ведет дальше по многочисленным коридорам, в которых теперь уже деревянные двери, а пол застелен линолеумом. Пахнет скипидаром. Я, оцепеневший, иду на негнущихся ногах, подняв плечи и судорожно сжав руки за спиной, словно деревянная кукла, веду себя так, будто все это не имеет ко мне никакого отношения, и думаю: твои родители здесь – ты разве не слышишь? Как они попали в твою тюрьму? Как они сумели пробраться внутрь?

Гражданский отвел меня не в камеру для посещений, а в свой рабочий кабинет. Для моих родителей так было лучше, и вот они сидели тут. Я испугался. Они прибыли издалека. Они сидели на высоких стульях: они выглядели испуганно, трогательно и как-то смущенно – от любви. И при этом очень изящно. Мать была одета в лощеное меховое пальто, шелковое платье, на шее – жемчужное ожерелье. Так она всегда одевалась в оперу. Она открыла стоявший на полу картонный чемодан. Как всегда, она чудесным образом подумала обо всем: принесла чулки, трусы и белую ночную рубашку, а сейчас запнулась об этот чемодан, упала мне на руки, крича:

– Мой сын, мой бедный сын, – и затем расплакалась навзрыд, как в опере.

Они привезли мой чемодан из Эйхкампа, все эти вещички из былых времен: бритву и носовые платки, полотенце, а также письменные принадлежности, множество теплых чулок и «Гипериона»; я узнаю свои вещи.

И я хотел бы снова написать письмо: было действительно очень мило, что вы меня посетили. Благодарю за все эти замечательные вещи. Мне наверняка не позволят их оставить, но все равно. Большой привет вам от вашего сына. Вот как-то так это письмо и звучало бы. Но не выйдет; они здесь, они действительно здесь, в этой комнате. Я должен что-нибудь сказать. Не все сразу, но хоть что-нибудь. Как вообще это делается? Мой отец выглядит совсем отощавшим и старым, он смотрит на меня своими округлившимися от испуга детскими глазами всех государственных чиновников и все только шепчет: министр, министр, я поговорил о твоем деле с министром. Тебя скоро освободят. И затем так горько всхлипывает, что я отвожу взгляд. Настоящая большая семейная сцена, как в Библии: блудный сын, или нет, скорее блудные родители. Подобная история случается вновь и вновь и заканчивается хорошо – в большинстве случаев. Не всегда должны закалывать тельца, любовь хранит вечно – так написано на многих надгробиях. Возвращайся назад, мой сын, мы все простили. Так порой написано на афишных тумбах в нашем городе.

– Господин комиссар, – позже говорит моя мать.

Она умоляюще обратилась к гестаповцу со своими красивыми театральными ужимками. Она все еще необычная и эффектная женщина, в ней есть шарм, она когда-то хотела стать оперной певицей, и кое-какие навыки у нее остались.

– Господин комиссар, наш сын невиновен! – властно говорит она. – Поверьте нам, мы же его знаем. Мы всегда были аполитичны.

И мой отец тоже поднялся на ноги.

– Никогда, – говорит он, – в нашей семье не было подобного – государственной измены. Невозможно, в нашей-то семье.

Боже мой, все это так трогательно и преисполнено любви. Они сейчас стоят, словно два сломленных ангела, перед чиновником и просят за своего сына. Боже мой, они все еще мечтают об этой старой семейной грезе, они все еще верят в эту сказку, начавшуюся в 1914 году, 1 августа, в день начала войны, когда они поженились. Они хотели прикрыть трещину любовью. Они хотели склеить разрушившийся мир семьи: наша семья, наш сын, наш дом. Любимые мои, разве не все разбилось и не раскололось пополам?

Это ужасно: в такие великие моменты я чувствую лишь оцепенение и холод, не могу ни пошевелиться, ни слова сказать. Только когда я остаюсь один, жизнь снова наполняет меня. Я думаю: они сейчас поедут домой, печальные и все же утешенные, они будут сидеть в электричке, растерянные и безмолвные. Они больше не понимают своего сына, сидящего в окружении политических заключенных. Мы ведь всегда были абсолютно аполитичны. Они пойдут по пустому дому, половицы заскрипят. Атмосфера тихая и тяжелая, но они все еще будут надеяться, что все будет хорошо. Они такие умилительные. Они как растерянные дети, по вечерам смотрящие в окно и ждущие чуда. Все ждут чуда. Но оно не случится. Пьеса окончена, весь текст зачитан, сцена пуста – вы лишь бесцельно блуждаете, любимые мои. Вы сейчас сидите в Эйхкампе, а я – в Моабите, вы – в домике, а я – в камере; это и есть финал, конец одной послушной немецкой семьи.

* * *

Наступила ночь принятия решения. Предварительное следствие, проведенное тайной городской полицией, было закрыто. Когда производство дела будет закончено, его, как известно, передадут судебному следователю. Затем он должен принять решение, он должен вызвать каждого отдельного заключенного, должен сказать, достаточно ли установленного материала, чтобы передать его в государственную прокуратуру для выдвижения обвинений. При этом кого-то могут отбраковать. Это судебная процедура, которой они охотно придерживаются. Она придает делу видимость законности. С правосудием можно чудесно поиграться.

Было начало апреля, и я уже крепко спал: время за полночь. И тут меня забрали. Подняли с нар с криками:

– А ну, марш вперед, давай уже, иди живее, парень! Ты спишь, что ли?

Загремели замки, и ключи бряцали в большой спешке и бурной деятельности. Затем вновь по этим железным коридорам, подземным ходам, через тяжелые бронированные двери, которые тщательно открывали и снова запирали. Высокие сапоги полицейских гулко гремели по каменному полу. Во всем ощущалась важность. Мои ноги больше не наливались свинцом, оцепенение покинуло меня. Я думал: сейчас все в Моабите спят, но в твоем случае кое-что пробудилось. Сейчас что-то произойдет, все изменится.

Меня вели по темному лабиринту; здесь было подземное царство, темный город в городе, путь шел все дальше, затем снова поворачивал за угол, и внезапно я оказался в темном проходе и не мог идти дальше. Меня держали двое полицейских, почему-то очень довольных. Мы стояли у стены, и через некоторое время я разглядел других заключенных и других полицейских, тоже стоявших вдоль стены. Глаза постепенно привыкли к тусклому свету. Я увидел длинный темный подвальный коридор, вдоль стен которого с обеих сторон построили заключенных. Они стояли как вкопанные, и между каждыми двумя заключенными стояло по полицейскому – бесконечная цепочка, терявшаяся где-то в темноте. Здесь были все участники уголовного дела против писателя Брогхаммера и других. Я их не знал. Здесь я впервые увидел их лица. Я увидел иную, тайную Германию. Она выглядела бледной, растрепанной и авантюрной; я попал на собрание подпольных нелегалов.

Враги государства удивительным образом похожи друг на друга. Они выглядят жалко и вызывают страх, на них слишком широкие, потрепанные костюмы, у них худые бородатые лица; в их потухших глазах порой пробегает искра жизни. Вокруг них распростерлась темнота. Едва ли можно поверить в то, что это герои Сопротивления, нам их всегда рисуют такими храбрыми и лучезарными – а они не такие. Они скорее похожи на партизан на войне: оборванные, голодные, с витающей вокруг них аурой преступления и вины. Они очень разные и не носят никакой формы, которую бы они защищали. Каждый несет свое дело за себя самого. Каждый стал виновным лишь за себя самого. Они когда-то могли бы стать журналистами и писателями – теперь они всего лишь преступники. Они когда-то могли бы стать студентами и профессорами – теперь они всего лишь остатки, жертвы, сломленная мощь. Им уже нечем похвастаться.

Цепочка очень медленно продвигалась вперед; время от времени на пару метров. Далеко впереди была дверь, в свете которой, когда ее открывали, каждый по очереди исчезал. Яркий пучок света выхватывал фигуру, на мгновение резко освещал ее, затягивал ее внутрь, и дверь захлопывалась. В проходе вновь наступала темнота. Ожидание, стояние, молчание, затем цепочка вновь продвигается. Передо мной вновь медленно высвечивается стена. Сейчас там стоит здоровенный, массивный парень с растрепанными волосами и окладистой бородой. Он выглядит как цыган или богемский профессор; он проводит языком по нижней губе и затем кусает ее. Он стоит, словно древнее дерево, между двумя полицейскими, которые, подтянутые и молодые, стоят по обе стороны от него, словно зеленые лесники. Они взяли в плен дикую природу.

Внезапно на меня льется яркий свет. Я стою в кабинете судебного следователя. Меня немного пошатывает, тут все такое жаркое и светлое, как днем. В кабинете голо и пусто. Только на письменном столе громоздятся документы. Сидящий за ними человек выглядит старым и морщинистым, очень маленьким и серым как мышь. На нем позолоченное пенсне без оправы, и он все время то заглядывает в документы, то снова смотрит на меня, сравнивает, проверяет, затем склоняется над письменным столом, читает и размышляет вслух. Я стою совсем близко перед его столом и вижу две лежащие передо мной высоченные кипы. Это формуляры, как я догадываюсь, две высокие кипы формуляров, бланки, одна кипа зеленая, другая – ярко-красная. Я склоняю голову набок, прищуриваюсь и расшифровываю на красной кипе надпись «ОРДЕР», а на зеленой четко стоит «ОСВОБОЖДЕНИЕ». Оно напечатано жирным черным шрифтом, и позади слова в каждом случае стоит восклицательный знак. У меня внезапно стучит кровь в висках, тут стоит слово «освобождение», оно действительно стоит тут, я никогда в это не верил, оно стоит на зеленой бумаге, крупное и жирное, и теперь у меня стучит в висках, кабинет вращается вокруг, у меня кружится голова. Ты сейчас должен вести себя тихо и ждать, говорит мой внутренний голос. Он должен схватить одну бумагу, он должен выбрать между красной и зеленой. В итоге он должен это сделать.

Неожиданно начинается допрос. Мужчина хочет знать, какие у меня отношения с Ваней, почему, в связи с чем и как давно. И я говорю:

– Мы знакомы целую вечность, с пятого класса, он был моим другом.

– У вас неплохая характеристика, – отвечает он и карандашом указывает на документы. – Вы из приличной семьи. Как вы могли найти себе таких друзей?

Я пожимаю плечами и говорю:

– Я не знаю. Просто так получилось.

Он снова откидывается в кресле и через некоторое время говорит, не поднимая глаз:

– Знаете ли вы, что говорят о вас наши коллеги?

Я молчу, и он внезапно говорит:

– Я вам зачитаю вслух: «При хорошем обращении, вероятно, его еще можно спасти для народного государства». – После паузы, во время которой он, зажав карандаш между губами, критически оглядывает меня, он продолжает: – Ну, что вы на это скажете? Это правда?

Я только киваю и пялюсь на обе кипы бумаг, зеленую и красную, и думаю: из какой он возьмет? Может, зеленую, при хорошем обращении? Я внезапно ощущаю парализующий страх, страх того, что все здесь будет продолжаться вечно, допросы, слушания, камеры и ключи, ты никогда не выйдешь на волю, ты будешь торчать тут, и я вижу, как он тянется к красной кипе, и тихо говорю:

– Выпустите меня, господин судебный следователь, бога ради!

Проходит несколько мгновений, он испытующе и задумчиво смотрит на меня, внезапно отталкивает от себя документы, встает, наклоняется вперед над столом; только сейчас видно, насколько он низенький. Он протягивает правую руку к одной кипе, вытаскивает зеленый формуляр и молча начинает писать.

* * *

Я свободен, я свободен, я пока едва осознаю это. Что это такое – свобода? Запах, вкус, дуновение ветра, все. Я глубоко вдыхаю, стоит апрель, в воздухе уже витает вкус весны. Я иду по улицам города, словно оглушенный, прохожу мимо магазинов, ресторанов, маленьких овощных тележек с кормовой капустой и апельсинами, слышу крики женщины, вижу толкающего тачку мальчика, смотрю в витрины, вижу свое отражение: итак, вот он ты, ты свободен, ты идешь. Я вижу асфальт под ногами, серый и влажный, собака обнюхивает фонарный столб, вижу приближающиеся ко мне машины, слышу над собой стук электрички; мимо быстро проносятся яркие желтые вагоны. Мимо меня пробегают спешащие куда-то люди. Я жадно пожираю глазами мир; я снова вкушаю мир, этот серый, пасмурный, уродливый Берлин, эти стены и пути электрички, эти мосты и пивнушки, читаю: «Шультгейс-Патценхафер», «Зингер», «Пивоварня Темпельхоф». Все снова здесь, словно дар небес. Свобода – это мир, в котором мы можем потеряться и найтись.

Тебе приходится снова учить старые слова и жесты. Ты свободен. Ты должен снова научиться лезть в карман брюк, доставать кошелек, открывать его, искать монеты. Когда-то ты все это мог, теперь ты должен научиться снова. Ты должен подойти к окошку кассы на вокзале Фридрихштрассе и громко сказать: «Билет до Эйхкампа, третий класс!» Ты должен говорить совершенно спокойно. Никто не должен заметить, что для тебя это внове, что ты делаешь это в первый раз. Ты ведь и раньше это делал. Все должно быть как всегда.

Как всегда, я захожу в «Ашингер», стою у стойки, вокруг меня толпятся люди, встаю в очередь. Толстая женщина разливает суп. Я голоден, хочу вкусить мир и гороховый суп, затем слышу, как заказываю гороховый суп с салом, затем отхожу с тарелкой, ставлю ее на один из столиков, выдыхаю и думаю: все-таки нет ничего лучше гороховой каши. Гороховая каша – мое любимое блюдо.

Я стою у окошка кассы на вокзале Фридрихштрассе. Я слышу, как отчетливым голосом прошу билет до Эйхкампа, третий класс. Мои слова кажутся мне чужими. Женщина бросает мне желтый билет – сейчас везде работают женщины, – монетки катятся по латунному подносу, крутятся, соскальзывают, катятся, падают на пол. Я наклоняюсь, поспешно подбираю их, чувствую, как при этом дрожат мои пальцы; я судорожно хватаю желтую бумажку, убегаю оттуда, а затем стою на эскалаторе и медленно поднимаюсь наверх. Наверху все как всегда. Вывесили зеленую табличку: «Шпандау-Вест». Боже мой, я сидел в Моабите, но здесь все это время поезда отправлялись в Потсдам, в Лихтенраде, в Гляйсдрайек, в Эркнер, а каждые десять минут еще и в Шпандау-Вест. Как такое может быть? Где остается время? Где оно пропадает?

Итак, я еду в Эйхкамп. Я, как всегда, буду сидеть в купе электрички, за окном будут пролетать дома, стены и улицы города – знакомая старинная мелодия: зоопарк, Савьини-плац, Шарлоттенбург, Весткройц, Эйхкамп. Там я выйду, пойду по поселку и затем окажусь у нашего дома – естественно. Я позвоню и подожду с сильно бьющимся сердцем, скажу: я здесь, и при этом буду немного смущен. Моя мать заключит меня в объятия, со своими красивыми и несколько театральными ужимками, будет всхлипывать: мое дитя, мой сын, мое любимое дитя! И я буду неподвижно, оцепенев, стоять и подумаю: я здесь. Здесь я?

1945 год, ноль часов

Последние воспоминания о его рейхе: акция протеста. Мы лопатами, совками и мотыгами выкопали окопы и теперь сидим в них на корточках, словно аллейные деревья, которые завтра будут высаживать. Мы залегли у канала Дортмунд-Эмс. Мы должны удержать Рурский бассейн. Мы сидим на корточках в глубоких, сырых, вязких окопах. Моросит слабый дождик. Мы – это боевая группа «Грасмель», остатки парашютно-десантного полка: добрая сотня людей, в последние дни срочно вызванных из Бранденбурга. Честно говоря, мы из лазарета. Мы сплошь больные, раненые, калеки, поправляющиеся между двумя рубежами. У нас почти нет оружия, но вместо этого есть повязки на животе, на бедре, пластырь на спине и предписание диеты в кармане: боевая группа «Грасмель», выставленная против американских войск.

В Бранденбурге сказали: «Вас сейчас перебросят в санаторий».

На железнодорожной платформе много товарных вагонов, бесконечный поезд с бурыми, проржавевшими вагонами. Нас погрузили с багажом и походным пайком, дав с собой немного оружия, но ничего не произошло. Локомотив не подали. Я был в недоумении. Всю первую половину дня я с подозрением шатался по железнодорожной платформе и высматривал локомотив. Я сказал себе: он сейчас важен. Он решит твою судьбу. Кольцо вокруг его рейха сжалось, Великая Германия простирается лишь от Одера до Рейна. И если локомотив сейчас подадут из Берлина, тогда мы попадем к русским. Мы много лет будем гнуть спину в России. Но если локомотив прибудет из Магдебурга, то мы попадем к американцам, а с ними у меня было совсем мало ассоциаций, почти никаких.

Поздним вечером, когда я дремлю в своем уголке вагона, поезд внезапным рывком трогается: тяжелый удар, грохот железа, лязг, скрежет, словно неожиданно туго натягивают ржавую цепь. Мы едем. Я вскакиваю от испуга, оглядываюсь. Мы едем на запад. Итак, хорошо, на запад. В Унне нас выгружают. Когда мы маршируем по городу, то проходим мимо казарм. Там размещаются члены СС, и, когда они слышат усталые, неумелые шаги нашего марша, они подскакивают, несутся, бегут к окнам: испуганные, ищущие взгляды. Эсэсовцы с большими, испуганными глазами, мундиры расстегнуты, некоторые из них умывались и спешат к окнам в одном нижнем белье, один направляет в нашу сторону бритву, словно присягая на верность, все лицо в пене для бритья. Но нет, да нет же, мы, вероятно, выглядим точно так же, мы все-таки не американцы. У вас еще есть время. Вы можете отступить в тыл. В первый раз за долгие годы я испытываю изумление: эсэсовцы испуганы, эсэсовцы в бегах.

У нас было задание: прикрыть отступление боевой единицы СС у канала Дортмунд-Эмс. Поэтому мы сидим в этих глиняных окопах, поэтому нам выделили порции галет, пива и сигарет. Вот только оружия у нас нет. Оно у тех, на противоположной стороне. На противоположном берегу ничего не видно, только серые изборожденные поля, пашни в марте, но где-то в отдаленных районах они наверняка выстроили чудовищное количество артиллерии и тяжелых пехотных орудий. С ним они разрыли, прочесали наши позиции, метр за метром. Три-четыре раза в день все это обрушивается на нас: ураган огня и стали, камней и комков земли. Предполагается, что мы отбросим противника пивными бутылками? Иногда кто-то кричит, иногда в воздух взлетают части тела, и затем вновь воцаряется покой. Рядом кто-то скулит, подъезжает мотоцикл, раненого вытаскивают, а в окоп бросают новичка. Вот так все и происходит. Так проходит четыре дня и ночи.

На пятый день меня отчисляют из отряда. Приехал мотоциклист-связной и что-то кричит мне в ухо. С сегодняшнего дня меня зачисляют в подразделение продовольственного снабжения. Я правильно понял? Я жду какое-то время, поднимаюсь, чувствуя себя совсем одеревеневшим, ползу назад, по-пластунски проползаю через мокрую траву мимо развалин и разрытых улиц. Позади руин одного дома я распрямляюсь, прихожу в себя. Должно быть, когда-то это была школа, поскольку поперек поля стоят черные школьные скамьи. Воспоминания о школьном дворе. Я сажусь на скамью, глубоко вдыхаю, смотрю на небо, серое и влажное, словно развернутое над нами льняное полотно, думаю: Пасха, да, верно, сегодня Светлое Воскресенье. Боже мой, когда-то ведь такое было: настоящая Пасха. С раннего утра люди надевали воскресные парадные костюмы, шли в церковь, искали в саду яйца: красные, синие и зеленые, затем пили кофе в столовой, и в это время Виман цитировал по радио «Пасхальное гуляние» Гете: «Растаял лед…». Следом Элли Ней играла что-нибудь сильное из произведений Бетховена.

Теперь все это закончилось. Больше никакого Гете и Бетховена, никакого воскрешения. Теперь пушки всего мира направлены на Германию. Конец близок, настоящий конец света, как написано в Библии: огонь падет на землю, и вы обратитесь в соляные столпы, как жена Лота. Рейх расколется надвое, его рейх, наш рейх, немецкий рейх расколется надвое. Теперь везде будет царить лишь смерть. Слава богу: немецкий рейх наконец-то расколется надвое. На продовольственном складе дела обстоят так же, как и на всех складах продовольствия во всем мире. Они переживут все апокалипсисы. Подвальный этаж, полутемные проходы, отгороженные места, окошечки, запрещающие знаки, на черной доске колышется очередной приказ командира полка. Толстый старший ефрейтор лениво сидит на корточках позади своих жестянок, словно бакалейщик, держит карандаш за ухом, словно франтоватый приказчик. Повозившись немного, придвигает мне с надменным равнодушием пайки хлеба и колбасы и здоровенный кусок маргарина. Вдобавок сигареты, мармелад, пивные бутылки. Я бросаю все это в свое полотнище палатки, закидываю его за спину, как мешок, рысью бегу назад.

С земли поднимается влажный туман. Еще пяти часов нет, а уже почти сумерки. Где-то вдалеке стучит пулемет. Скользкая глинистая почва, в которой я увязаю. Прямо рядом с руинами школы находится наш бункер. Здесь собрали что-то наподобие командно-наблюдательного пункта боевой группы «Грасмель». Среди руин дома, стены которого голо стоят под открытым небом, находится что-то вроде кабинета. Здесь сидят без дела два фельдфебеля, нервно вращают полевой телефон:

– Вы нас слышите? Говорит боевая группа «Грасмель»! Алло, это дивизия?

Я сдаю свой сверток и предпринимаю попытку отдать честь. Мне никогда не удавалось сделать это как следует, по-солдатски, но парочке на телефоне сейчас уже все равно. Они говорят:

– Вот и хорошо, теперь вали отсюда!

Говорят словно собаке. Сквозь пальцы смотрят на мои никудышные гражданские манеры. Это очевидный признак: когда немецкие фельдфебели проявляют человеческие черты, тогда уж точно мировая война проиграна.

Снаружи позади дома я внезапно вижу нечто совершенно ужасное. Я и по сей день этого не забыл, я никогда этого не забуду. Перед стеной стоит Герман Зурен, он выглядит почти как Иисус. С него содрали пряжку ремня, оторвали нарукавные нашивки старшего ефрейтора, глаза завязали белым платком. Он выглядит как раненый, которому перебинтовали голову, и он действительно получал ранение; год назад в Кассино, вместе со мной, тоже на Пасху, в 1944-м, во время штурма на высоте 503 нас обоих одновременно ранило под монастырем. Мы снова увиделись в лазарете в Больцано, а затем в Германии и подружились. Мы вместе прибыли сюда из Бранденбурга неделю назад. Герман был часовщиком, родом откуда-то из вестфальских земель. Он был католиком на тот притупленный и верный манер, какой присущ вестфальским мальчишкам, и был неуязвим к ожесточенному фанатизму стремящихся к окончательной победе.

– Ребята, – частенько говорил он мне, – когда все это выйдет боком – о боже, о боже!

Теперь его собираются расстрелять. В двадцати метрах перед ним стоит лейтенант парашютно-десантных войск, рядом с ним – два унтер-офицера. Лейтенант натянул через плечо и бедро ремень своего автомата. Я его совсем не знаю, никогда его раньше не видел, он стройный, светловолосый и мускулистый, как все лейтенанты мира, и пока я еще только собираюсь броситься между ними, – Герман, что такое, что они с тобой делают, такого не может быть, должно быть, это какая-то ошибка, – как вдруг я слышу громкое тявканье автомата, безумную очередь, пять или шесть выстрелов, совсем короткая точная очередь, – и Герман Зурен беззвучно оседает подле стены. Словно мешок с мукой, он медленно падает, сгибается, головой вперед валится в глину, шлепается, не издавая ни звука. Я это знаю: пули – безболезненная разновидность смерти. Ты чувствуешь лишь притупленный удар, не более.

Позже я выясняю последовательность событий. Он уполз из своего окопа, полдня его не было на посту, он спрятался за этими руинами дома. Я и по сей день не знаю, просто ли он искал укрытие, приличное солдатское укрытие от обрушившегося на нас стального урагана, или он не хотел больше сражаться. Его родная деревня ведь была недалеко. В то время все было на грани распада, война – приближающийся хаос, сплошь единичные, разрозненные, отступающие боевые группы и удерживающие посты. Некоторые по-прежнему сражались ожесточенно, некоторые по-прежнему верили в победу, и при этом каждый пытался спасти свою шкуру. Но кто-то его поймал. Один из этих светловолосых нордических богов, породивших и взрастивших войну, поймал его спящим посреди руин дома, где-то в трехстах метрах позади линии фронта, счел этот случай самовольной отлучкой из расположения части, как трусость перед лицом противника, как дезертирство, и процесс над ним был коротким. Тогда это было нормально. В то время были такие приказы, безумные приказы темного человека из Берлина, чтобы сохранить дисциплину и боевой дух войска. В то время такое было почти законным: любой офицер мог пристрелить дезертира на месте.

Для меня это – час пробуждения, я с испугом просыпаюсь от четырехлетнего солдатского сна и говорю себе: все, это конец, ты больше ни на один день не останешься среди этого народа. Для меня настает момент истины. Внезапно во мне остаются лишь ярость, ненависть и протест: Герман, сейчас они убили тебя, тебя из Кассино, тебя из Вестфалии, они застрелили миллионы людей, мы все стреляли, все наши руки в крови. Европа – кровавая баня, «Крепость Европа» – бойня; постепенно все тут перестреляют друг друга. Война превратилась в отвратительную бессмысленную мясорубку, такую же ужасную, как наша германская мифология: кровавое поле брани, смерть короля Этцеля, Кримхильды и Зигфрида и скорбь по Вальхалле. Ах, этот народ, к которому я принадлежу. Что не так с этими людьми, которые позволяют себе устраивать такие кровавые массовые убийства, которые в последнюю минуту еще расстреливают и душат, убивают и забивают до смерти своих собственных людей? Я ненавижу этот народ в его нерушимой верности Нибелунгов со стремлением к героическому величию, с суровым лицом Рихарда Вагнера, эту разбойничью шайку, этих подмастерьев мясников, которые на сцене истории, нарядившись в генералов и военных судий, разыгрывают древнюю немецкую сагу о Нибелунгах, закат богов в Люнене. Я больше не буду немцем. Я покину этот народ. Я перейду на другую сторону.

Я знаю, во всем этом мало доблести. Без пяти двенадцать. Рейх разваливается на куски, словно старый шкаф, он продержался лишь семьдесят лет. Его уже давно поделили в Ялте. В Берлине власть имущие уже несколько недель носят с собой маленькие ампулы, которые они раскусят, когда после своего чертова галопа по истории достигнут своей адской цели. Через четыре недели они раскусят ампулы. В то мгновение, когда везде исчезнет нечистая сила, когда даже слепые снова прозреют, ты перейдешь на ту сторону, ты, маленький старший ефрейтор вермахта двадцати пяти лет, один из двадцати миллионов носящих форму. Ты в гордом одиночестве предстанешь перед Соединенными Штатами Америки и скажешь: я больше не хочу, я больше не могу. От ненависти к Гитлеру, от ярости и отчаяния я покидаю свой народ. Эта проклятая немецкая верность! Я знаю, что малость припозднился с вставанием в позу, это все почти попахивает попыткой втереться в доверие. Так больше не пойдет. Тебе следовало бы погибнуть вместе со своими. Они только ухмыльнутся и скажут: посмотрите-ка на этих немцев, теперь они приползают поодиночке и утверждают, что всегда были против. Отвратительный народ подданных. Сейчас, когда антифашизм предлагается на рынках мира по бросовой цене, они предают свое собственное дело. Отвратительный случай предательства.

В то время я все-таки перехожу на другую сторону. Меня переполняет ненависть, я с испугом пробуждаюсь от летаргии моих переживаний в этой стране, сон как рукой снимает, и я говорю себе: сейчас должно что-то произойти. Сейчас ты должен взять дело в свои руки. Сейчас ты не имеешь морального права быть простым соучастником. Я заползаю обратно в свой окоп, у канала Дортмунд-Эмс темнеет, я соскользаю прямиком в прохладу глины, скатываюсь вниз, хватаю карабин и хочу начать стрелять. Это бессмысленное действие: мы сидим тут как картонные фигурные мишени, и у нас уже два дня назад закончились боеприпасы. Порой, когда противники на противоположной стороне стреляют трассерами и осветительными ракетами, внезапно становится ослепительно светло, и на несколько секунд все выглядит как поле брани из шекспировской постановки «Макбета» в Гисене или Бад-Киссингене. Почему апокалипсисы всегда выглядят как провинциальные инсценировки? Неужели история – всего лишь, в сущности, опера Пуччини?

В окопе возле меня сейчас сидит на корточках один новичок. Молодой парень, слегка за двадцать, интеллигентное крестьянское лицо, черная шевелюра, которую я внезапно вижу, когда он во время обстрела снимает свой стальной шлем. Он с ума сошел? Посреди разрывающихся гранат он установил перед собой крошечное карманное зеркальце, достает из кармана штанов расческу, увлажняет ее слюной и начинает укладывать волосы: его интересует только ровный пробор, чистит перышки, словно мальчишка в ванной, собирающийся вечером на танцы. Настоящий нарцисс в немецком последнем бою. Боже мой, надень же наконец шлем обратно, тут летают осколки гранат, словно комары осенью у Ванзе, забудь ты про свою внешность, они так и так скоро перейдут на этот берег, завязывай с этой неуместной платонической сценой в окопах: Эрос и Танатос, немецкий мальчишка невозмутимо прихорашивается перед смертью – картина Арнольда Беклина или Ансельма Фейербаха. Это ведь опять безобразная идея Пуччини из бюргерской романтики: красота и смерть – близнецы. Опять этот провинциальный вкус в закате Германии. Верховный владыка, которому, согласно Гегелю, еще предстоит пережить все эти страдания, должно быть, очень странный человек: настоящий театральный директор Штризе на своем божественном троне. Гадкая слизь – вот что такое мировая история.

Но затем я вдруг понимаю: он подходящая кандидатура, именно он. Возможно, для него рейх тоже не так уж важен. И пока делят продовольствие на вечер, мы на ощупь ищем в темноте колбасу, пиво и мармелад, я наклоняюсь к нему и, жуя, говорю мимоходом:

– Этой ночью я рву когти на ту сторону. Пойдешь со мной?

Я никогда не был хорошим солдатом, но я знаю, что пересечением границы не следует заниматься в одиночку. Нужно это делать вдвоем. Вреда точно не будет. В одиночку пропадешь. И этот парень смотрит на меня с недоверчивой ухмылкой, шлем он уже давно надел обратно, и удивленно спрашивает:

– Дружище, так просто на ту сторону? К американцам? Ты с ума сошел?

– Да, – говорю я, – этой ночью. Если хочешь, можешь пойти со мной.

Он что-то бурчит себе под нос, что можно толковать и так, и этак. Похоже, в данный момент колбаса ему куда интереснее. На войне есть железные правила, тактические правила, на которые всегда можно положиться, и среди них – даже самый свирепый шквальный огонь прекратится вскоре после полуночи. До предрассветных сумерек царит покой. Герои хотят спать. Когда светящиеся цифры моих наручных часов показывают ровно три, я выползаю из окопа, пихаю его ногой и шепчу:

– Давай, пошли со мной!

И он встает, словно лунатик, вероятно, он спал, и ползет за мной. Странно, думаю я, когда их хорошенько пихнешь и говоришь «Давай!», они идут за тобой хоть на край света.

Медленно, словно хищники в первобытном лесу, мы метр за метром продвигаемся к берегу канала. Впереди мост, узкий железный виадук, давно взорванный, черные опоры обрушились в канал. С нашей стороны на них можно повиснуть. В темноте видно только развалившуюся опору и этот сползший стальной рельс, вероятно, заканчивающийся где-то в воде. Сейчас посмотрим. Вся обстановка чем-то напоминает первобытный лес. Словно обезьяны, мы сейчас висим на руках на этой черной скользкой опоре, крепко вцепляемся в ее края и лезем вниз. Ну, прощай, любимая ты моя родина – разве я не учил это когда-то в школе?

Внезапно я слышу плеск и шлепанье, я чувствую воду, разжимаю руки, стою по пояс в воде, но не глубже, вокруг меня бульканье и журчание. Боже мой, мы же сами себя выдаем. Это ведь наверняка каждый услышит. Нас уже услышали. Внезапно начинается огонь, пулемет с нашей стороны, несколько карабинов коротко рявкают. Затем опять становится тихо. Должно быть, это была рутинная реакция часовых. Небольшую вечность мы стоим в воде, не смея двинуться, дрожа от холода и страха. Боже мой, если они нас сейчас сцапают! У меня даже патронов нет, чтобы отстреливаться. Но нет, они меня не получат. Лучше погибнуть, утонуть или вырвать у них из рук оружие, ударить их прикладом по лицу и самому застрелиться. Живым вы меня больше не получите, господа. Все кончено. Я принял решение. Я лучше умру, чем дальше буду немецким солдатом. Мост обрушен, я стою глубоко в воде, я плыву на запад, ну, прощайте – я ухожу к врагу.

Ночь Пасхи на канале Дортмунд-Эмс. Вода бурлит, и порой пузырьки с бульканьем поднимаются из сапог. Христос воскрес, воистину воскрес. Они расстреляли Германа, сейчас всех расстреляют, я больше не хочу, я больше не могу, я когда-то был солдатом, я когда-то был студентом, я когда-то был сыном из Берлина, на которого родители возлагали надежды. В Берлине сейчас свирепствует темный человек, позволяющий все сжечь. В конце он сожжет сам себя. Мы попали в жернова истории, мы, дети представителей среднего класса из Гамбурга и Вроцлава, немецкие сыновья, каждый из нас сейчас будет перемолот в муку, словно тысяча зерен, нас растолкут и замесят в пирог истории. Сейчас другие народы месят пирог: американцы и русские, англичане и французы, а немцев растолкут. Слава богу, с немцами в истории покончено. Я покинул свой народ. Я свободен.

И затем вдруг – прошло, должно быть, уже больше часа – мы действительно оказываемся на другом берегу. Мы стояли на вражеской территории. Мне двадцать пять лет, с меня капает вода, я дрожу от холода и страха и впервые оказываюсь на немецкой земле не под властью Гитлера. Немецкая земля не под властью Гитлера? Посмотри же на него, это темное, выцветшее за зиму пастбище под твоими ногами. Посмотри на это, на эти несколько квадратных метров вестфальской земли, вражескую территорию. Вот оно, она больше ему не принадлежит, эта земля, на которой ты стоишь, на которой больше нет СС и военных судей. Немецкая земля не под властью Гитлера, свободная Германия в ночной тьме, как вообще такое может быть? Вся твоя юность обратилась вспять; его можно вырвать из Германии – такое бывает. Пади ниц, поцелуй землю, скажи: он воскрес. Юрген, отвечай: воистину воскрес.

Мы не падаем ниц, не целуем землю, но я знаю, что говорю Юргену:

– Давай, выброси это!

И мы берем наши карабины и наши стальные шлемы, наши штыки и противогазы и бросаем их на землю, свободную от Гитлера. Мне было четырнадцать, когда Гитлер пришел к власти, я знал лишь этот рейх, его рейх, наш рейх, я знал лишь ненависть и войну и что мы должны пожертвовать всем до последнего. Я всегда слышал лишь то, что за границей правили евреи, большевики, плутократы, сплошь враги, сплошь дикари, сплошь недочеловеки, которые хотели растоптать, уничтожить нашу бедную гордую страну. Я никогда не видел ни американца, ни русского. Собственно говоря, я понятия не имею, к кому перебегаю и что меня тут ждет. Я знаю только одно: здесь впервые Германия не под властью Гитлера, здесь больше не его земля. Его власть свергнута. Эта земля хорошая.

Итак, никакого пасхального приветствия, никакой пасхальной благодарности, но все-таки что-то вроде детского танца от радости: дружище Юрген, мы это сделали! Мы свободны, мы больше не солдаты, война окончена! Знаешь, как это называется: война окончена? Война как черное ядовитое облако, наползающее на народы, парализующее и ослепляющее их, от него невозможно спастись. Но сейчас мы спаслись, мы вырвались из этого круга смерти, перехитрили народную судьбу. Мы не могли помешать этой войне, определенно нет, но мы все же смогли ее закончить. Мы одни. Это наша заслуга, наш поступок. Этой ночью, в ночь Пасхи 1945-го, закончилась война между Германией и миром, и сделали это мы оба.

Мы как два генерала, идущие сейчас на подписание договора о капитуляции. Наши генералы ведь этого не делают, они все еще продолжают сражаться за Гитлера. Поэтому мы должны это сделать, Юрген, ты и я. Два старших ефрейтора приходят к противнику и говорят: Вторая мировая война окончена. Мы капитулируем от имени Германии. Ведь наши власть имущие этого не делают.

Мы в пути уже полчаса, мы просто бежим через поле, бежим как два настоящих гражданских, думаем, уж сейчас-то наконец должно что-нибудь произойти, но ничего не происходит. Позади нас на востоке начинает светать. Американцы явно не думают жертвовать своими солдатами в ближнем бою. Они стоят на большом расстоянии позади своих тяжелых орудий, а между этим, вероятно, пара постов и гранатометов – не более того.

Стоит влажное, туманное мартовское утро, где-то около пяти, уже не ночь, но еще и не день, час, когда караульные обычно чувствуют себя совсем разбитыми, не сон и не бодрствование, а два в одном. Боже мой, как часто ты в пять утра стоял в России на часах и, ощущая отвратительный привкус во рту, смотрел на рассвет, на пробуждение дня и думал: как долго будет продолжаться все это дело с Гитлером? Нигде в мире нет рассветов красивее, шире, фантастичнее, чем над русскими равнинами. Это игра красок, от красно-фиолетового до светло-желтого, настоящий бой света и тьмы, как в пустыне. Да, в пустыне солнце, вероятно, такое же большое, как над Россией. Оно уже давно здесь. Немцев давно выбили из России, их вытеснили из пустыни, теперь немцы стоят здесь на часах, а тут, в Германии, все маленькое и узкое, темное и влажное: солнце здесь всходит и заходит без какого-либо величия.

Внезапно я слышу грохот и топот.

– Стой на месте, Юрген, – говорю я, – не двигайся. Разве ты не слышишь? Это ведь не шелест кустарника.

И внезапно из тумана предрассветных сумерек выныривает одна группа. Я еще никогда раньше не видел американских солдат, не имею ни малейшего представления, как они выглядят, но сразу понимаю: это они – естественно. Они появляются, словно привидения из темноты, внезапно встают перед нами, словно исполинские тополи в ночи: двое черных и двое белых в серо-зеленой полевой форме, в руках автоматы, на поясе гранаты, шлемы небрежно сдвинуты назад, топают к линии фронта, и когда они вдруг замечают нас, то впадают в панику.

– Oh, Germans! – вырывается у одного из них, он свистит сквозь зубы.

А стоящие позади него уже поднимают руки, сразу же хотят сдаться, думают, что угодили в руки к немецкой штурмовой группе. Предпочитают сдаться в плен – safety first – «безопасность прежде всего». Мы оба мокрые и с непокрытой головой, у нас совсем нет оружия, и мы с огромным трудом пытаемся им объяснить, что это не мы их, а они нас должны взять в плен. Так сложно объяснить смену ролей. На это уходит какое-то время. Мой школьный английский оказывается для такого случая крайне скудным. Я знаю Шекспира и кое-что из Мильтона, девять лет учил английский, но как по-английски выразить все это дело с Германом Зуреном, нашими генералами и Гитлером и что теперь должен быть только мир, этого я не учил. Я описательно лепечу что-то на ломаном английском. Постепенно они улавливают суть, кивают, один из них коротко смеется, задумчиво чешет шею, и их лидер говорит:

– Okay.

Я этого не понимаю, никогда раньше такого слова не слышал, но затем другие окружают нас и говорят:

– Go on, let’s go! – и тащатся с нами прочь оттуда.

Ну, прощай, мы теперь накрепко попали в руки противника. Нам это удалось.

Америка – настоящее чудо для каждого иностранца. Когда утренний корабль причаливает в Манхэттене, путешественников ожидает широкий и дерзновенный, рациональный и фантастический мир. Я никогда не видел Америку, и все же – мое чудо было больше, моя Америка была удивительнее. Из Унны и Люнена я прямиком попал в другое государство, я пришел из рейха Гитлера, это было словно резкий разрез в пленке времени.

Мы стоим в командном пункте армии США, в старом крестьянском доме, но внутри странная смесь из теннисного клуба и кабины экипажа самолета, множество солдат, белых и цветных, множество телефонов и передатчиков, у некоторых на головах наушники, и они одновременно слушают еще и портативный приемник, из которого льется джазовая музыка. Все хорошо одеты, здоровы, двигаются непринужденно, пружинящей походкой. Они общаются друг с другом, словно члены спортивной группы, все носят узкие штаны и серо-зеленые форменные куртки. Я все выискиваю погоны, я не могу различить, кто тут, собственно говоря, офицер, а кто солдат. Я просто стою и удивляюсь, наблюдаю, как они разговаривают друг с другом: отрывисто и лаконично; как они курят: со вкусом и одновременно несколько одержимо; как они разговаривают по телефону: категорично и при этом небрежно. Некоторые хитро улыбаются, когда разговаривают, они все время улыбаются, другие вовсю веселятся, словно мальчишки, играющие в индейцев. Так, значит, на этой стороне веселая война? Я этого не знаю, все это мне чуждо и сбивает меня с толку, я лишь внезапно осознаю, еще не успев сказать здесь и слова, из какого же затхлого, омерзительного, прогорклого мира я прибыл. У нас все солдаты расчесаны на пробор, на лицах у них прыщи, у них раздраженное выражение лиц, они стоят по стойке смирно, заставляют других стоять по стойке смирно перед их сверкающими погонами; все кричат. В Германии всегда кричат: фюрер кричит на гауляйтера, генералы – на офицеров, офицеры – на фельдфебелей, а мой унтер-офицер кричит на меня: «Вы, олух, хотите вы чему-то научиться или нет?»

И теперь я стою здесь, самый ничтожный сын Германии, перебежчик и предатель, стою в грязной мокрой форме, с меня капает вода, мое лицо мокрое и заляпанное глиной, мои руки черные от земли. У меня даже нет больше головного убора, я выгляжу как промокшая под дождем псина, которую вытащили из окопа, и очень тихо говорю:

– Я пришел добровольно. Я привел с собой Юргена Лубана из Любека. Мы ненавидим эту войну. Мы ненавидим Гитлера. Мы все недавно из лазарета. Когда вы прекратите стрелять из ваших ужасных оружий, господа, я расскажу вам о наших позициях то немногое, что я знаю. Но вы должны в конце концов прекратить эту мясорубку. У нас больше нет боеприпасов.

Я действительно тогда сказал «господа», притом сказал все очень четко, затем, после нескольких попыток говорить по-английски, допрашивавший меня человек в форме – похоже, это был лейтенант – сказал:

– You may speak German. This is Mister Levison. He read in Heidelberg with Mister Weber and Mister Jaspers. He will interpret. – Можете говорить по-немецки. Это мистер Левисон. Он учился в Гейдельбергском университете у мистера Вебера и мистера Ясперса. Он будет переводить.

Я знаю, это звучит несколько неуместно и странно, но так оно и было, именно так. Из грязи войны в окопах я перебежал к противнику, я был студентом философии, и первые слова, первые имена, названные мне противником, были «мистер Вебер» и «мистер Ясперс». В своем отряде я никогда не слышал имен философов и социологов. В парашютно-десантных войсках не было места для духовности. Это был мир ландскнехтов и авантюристов, говоривших «Дерьмо!», ухмыляющихся, затем рычавших и прихлебывавших пиво.

Потом между мистером Левисоном и мной идет долгая беседа. В жизни его не забуду, этот маленький коллоквиум в понедельник после Пасхи 1945-го, в семь часов утра. Он говорил Гейдельберг, а я – Фрайбург. Он говорил Ясперс, а я – Хайдеггер.

– До того как меня призвали на военную службу, – рассказываю я, – я во Фрайбурге проучился один семестр у Хайдеггера: на тему закона причинности.

Это его крайне интересует. Судя по всему, он немецкий еврей, один из тех, кто смог эмигрировать. Он не солдат: как гражданский сопровождает отряд для переводческих услуг и в качестве специалиста по Германии. Он любит Германию и совершенно счастлив, что среди всех людей в мундирах нашел кого-то его же специальности, и теперь между ним и мной идет долгая дискуссия по поводу Хайдеггера и Ясперса – в чем их взгляды совпадали, а в чем расходились. Речь об аналитике бытия и здесь-бытия, об онтологических различиях, между тем приходят сообщения с фронта, по радио продолжает играть джаз, а потом мы дискутируем по поводу того, можно ли вообще эксплицировать бытие от здесь-бытия, и если да, то в какой мере. Ведь в то время Хайдеггер еще не изменил свою точку зрения.

Да, вот что случилось в этот понедельник после Пасхи 1945-го. Мне все казалось несколько фантастичным, будто во сне: я покинул свой народ и свою отчизну, а теперь я снова нашел их в командном пункте противника. Они знают наш дух, кое-кого из наших философов и мыслителей, и у мистера Левисона глаза засверкали при слове «Гейдельберг», и он начал предостерегать меня по поводу Хайдеггера. Мол, это темный немецкий путь, он в подметки не годится широте и ясности Альфреда Вебера. Но рядом со мной стоял еще и Юрген Лубан со своей темной влажной шевелюрой. Может, у него с собой еще и зеркальце было? Должно быть, ему все это совершенно непонятно и кажется тайным заговором. Там стоят негры и армейские мальчишки, пьют растворимый кофе, курят сигареты, а офицера интересуют только наши позиции. Снаружи уже рассвело, но мы говорим о немецкой философии и почему Германия пришла к такому ужасному концу. И тут я вдруг думаю: видишь, такое бывает, ты всегда искал нечто подобное и не знал, бывает ли такое вообще. Боже мой, как же так может быть? Ты двадцать пять лет прожил в Германии, четыре из них – при вермахте, всегда молчал, всегда терпел, никогда не чувствовал себя в Германии как дома, и ты еще и часа не пробыл у противника, а уже чувствуешь себя как дома. Ты больше не одинок в этом мире. Противник – вот твой мир.

Потом слова наперегонки сменяют друг друга. Лед растаял, и теперь был готов вылиться целый поток. Я рассказываю американцам про наши позиции:

– Они находятся тут-то и там-то, и здесь еще один гранатомет, а там позади – зенитка, из наших добрая сотня людей еще вооружена карабинами, но мало у кого есть боеприпасы, всего на пару-тройку выстрелов. Тяжелых орудий вообще больше не осталось. В отдаленных районах все начали спасаться бегством. Прекратите стрельбу из тяжелых орудий.

Не проходит и двадцати минут, как на нашем участке фронта действительно становится тихо. Внезапно воцаряется покой, и я думаю: это твое деяние, твой пасхальный мир.

Они прекращают артиллерийский обстрел, быстро собирают боевую группу, та отправляется на тот берег, и еще не пробило десяти или половины одиннадцатого, как они уже возвращаются – огромная толпа, словно неожиданный улов рыбы. Они приводят с собой всю нашу группу, просто взяли их в плен. Как я могу забыть это мгновение? Уве и Хайнц, Фриц и Петер, вы, мальчишки из Бранденбурга и Берлина, Мюнхена и Гамбурга, – вы все сейчас идете сюда в качестве пленных. И ты стоишь тут, опираешься на армейский автомобиль, куришь сигарету, которую они тебе дали: «Лаки Страйк», твои тридцать сребреников, естественно, ты их предал, но при этом и не предавал. Ты их вытащил из этой кровавой «Крепости Европа», спас их из кровавого супа, который сейчас темный человек из Берлина позволяет варить из всех нас. Немцы сейчас недостойны его трагизма. Они молча проходят мимо меня, сбитый с пути народ, они идут, как любые пленные до них: устало, изнуренно и безмолвно. Они совсем не замечают, что ты причина их прихода сюда. Они думают, ты пришел сюда всего за несколько минут до них. Кто вообще разберет во время подобного апокалипсиса, кто тут первый, а кто последний? Они не заметили и твоего побега. Они никогда не узнают, что сегодня один из их старших ефрейторов здесь, на канале Дортмунд-Эмс шириной едва ли один километр, положил конец Второй мировой войне. Ничтожно мало, всего-то один километр; тем не менее это останется моей тайной.

Потом во второй половине дня нас комплектуют в роты пленных. Пришел сержант и сказал:

– Вот этот должен выйти!

И так меня еще раз отводят к мистеру Левисону и лейтенанту. Отряд уже пришел в движение, снимают лагерь, собираются через Рурский бассейн продвинуться дальше в Германию. От Унны до Гитлера остается еще почти четыре недели. И лейтенант говорит:

– Мы благодарим вас. Вы поступили правильно. Но мы вам теперь помочь ничем не можем. Вас сейчас возьмут в плен, вы будете таким же пленным, как любой другой. Это понятно?

И поколебавшись какое-то время, он говорит:

– Давайте вашу солдатскую книжку. По крайней мере, я хоть напишу вам в ней что-нибудь. Возможно, это сможет вам помочь.

И он берет мою солдатскую книжку, открывает первую страницу и под моим номером пишет карандашом маленькими латинскими буквами четыре слова, которые меня, когда я их читаю, несколько смущают и озадачивают. Боже мой, это ведь бессмыслица какая-то, думаю я. Но позже думаю: тем не менее немецкий офицер никогда бы этого не написал. И я еще не успеваю покинуть командный пункт, как ко мне подходит негр и говорит:

– Гони сюда часы и деньги, ну же, давай уже, черт возьми.

На солдатском жаргоне это называется шмон, и я даю ему часы и деньги и вдруг понимаю, что стал настоящим военнопленным, как и миллионы других немцев.

Начинается великолепная, непостижимая свобода плена. Начинается время страданий, полное надежд. Я теперь живу только среди масс, среди усталых, апатичных, голодных толп, которых бросали из лагеря в лагерь, из клетки в клетку, но все же среди этих огромных серых сухопутных войск пленников я впервые чувствую, что воспрянул духом. Интересное ощущение: сейчас придет твое время. Сейчас ты пробудишься, сейчас ты придешь в себя. С победой Гитлера ведь этого бы никогда не произошло. Сейчас мы на самом дне, но это дно таит в себе надежду, будущее, шансы. Тебе сейчас плохо, но ты знаешь, что дальше будет только лучше. Все станет лучше. Впервые я чувствую, что, собственно говоря, такое будущее: надежда, что завтра будет лучше, чем сегодня. Будущее – при Гитлере его бы никогда не было.

Нас переправили во Францию, расположили в Шербуре, до нас бесчисленные миллионы попали в руки членов антигитлеровской коалиции, и эта неожиданная бурная самоликвидация великого и покорного народа оказалась им не по плечу. Царят голод, нужда и дожди. Мы стоим на лугу, словно скотина, вплотную друг к другу, у меня даже пальто больше не осталось, мы стоим сутками, вряд ли найдется что-то ужаснее, чем простоять всю ночь на мокром лугу, а затем еще одну ночь; мы ходим туда-сюда, укутываясь в куртки и одеяла. Люди теперь выбрасывают свои ордена и погоны. Земля кишит галунами унтер-офицеров и железными крестами, мы ступаем прямо по ним, а среди них лежат старые купюры в пятьдесят марок. Говорят, все деньги сейчас тоже обесценились, и когда нам порой перепадает сигарета, мы развлекаемся тем, что зажигаем ее скрученной купюрой в десять марок; нам это кажется дешевым и высокомерным способом получать удовольствие.

Сейчас мало чего происходит. Однажды мы в Шербуре получаем газету для пленных, и в этой газете написано большими буквами: «Гитлер мертв». Мол, он погиб в бою под Берлином, управление рейхом взял на себя Дениц. Действительно, приводился новый список министров, возглавлял который гросс-адмирал Дениц. Некоторые сейчас пробуждаются от своей летаргии, многие не верят в написанное в газете, большинству все это было абсолютно без разницы, но для меня снова настает час изумления. Я лежу в большой палатке, которую нам к тому времени выдали. Стоит красивое, солнечное майское утро, уже с раннего утра очень тепло, другие сейчас снаружи: сидят на камнях, ждут еду, скручивают себе из какой-либо соломы что-нибудь, что можно курить, размышляют вслух. А я держу в руках этот листок и не могу понять, как вообще такое возможно: печатный лист на немецком языке, целая газета, в создании которой не принимал участия ни один нацист. Настоящая немецкая газета без ненависти, клятв в верности и торжественного обещания окончательной победы германского оружия. Просто чудо какое-то: немецкий язык может обойтись и без Гитлера, может обратиться против него, такое можно сделать: сплошь немецкие буквы, немецкие предложения, и все против Гитлера.

Когда я впервые в жизни начал читать газеты, он уже был у власти, я знал лишь идеологическую, воинственную, радующуюся победам прессу: «Фёлькишер беобахтер», «Местный вестник», «Дер Ангриф» и «Дойче альгемайне цайтунг». Мне всегда казалось делом решенным, что он покорил и немецкий язык, оккупировал его, и мои родители мне говорили:

– То, о чем пишут в газетах, – это ложь, но об этом говорить нельзя. Вне дома ты всегда должен притворяться, будто всему веришь.

Немецкий язык и ложь стали для меня идентичны. Говорить правду можно только дома. Написанное в газете – это всегда ложь, но об этом говорить нельзя. А сейчас я держу в руках газету, написанную по-немецки, и в ней нет ни слова лжи. Как такое возможно? Как могут совмещаться язык и правда? Как такое может быть, что можно верить печатному слову? Это первая свободная немецкая газета в моей жизни.

Лишь позже я осознаю, о чем сообщалось. Случилось это на следующую ночь. Мы лежим в большой палатке, тесно прижавшись друг к другу, на голой французской земле. Никто не может повернуться, не задев других; эдакая сложная разновидность коллективного сна. Я просыпаюсь от неясных сновидений и внезапно в темноте еще раз вижу эту строчку, исполински стоящую передо мной, и думаю: неужели ты сумел это сделать? Неужели ты действительно дожил до такого?! Он и правда мертв, и ни один парашютист-десантник, ни один кавалер Рыцарского креста не сможет вновь пробудить его к жизни. Гитлер мертв – слышишь? С его властью покончено, он отошел в мир иной, как все живые существа, и ему тоже суждено было умереть, и Гитлер тоже смертен. Как так получается, что даже власть имущие должны умереть? Разве они не покорили смерть? Ты бы никогда и не подумал, что такое возможно – скажи честно. Ты никогда не надеялся, что он умрет, ты всегда верил, что он могущественней, величественней, сильней. Он или ты – решать всегда было ему. Ты уже с 1941-го знал, что он не победит, это было очевидно, когда он объявил войну России и Америке, он не мог победить. Но у тебя всегда была смутная уверенность, что ему удастся отсрочить свое поражение надолго, возможно, бесконечно долго. Европа ведь в то время была крепостью, члены коалиции медлили и не одержали ни одной победы. Он всех нас держал под железной пятой. Мы все были его рабочими, его солдатами, его рабами и слугами.

Я стою в Париже на часах, перед воротами госпиталя Ларибуазьер, откуда можно увидеть белую башенку базилики Сакре-Кёр. Рождество 1941-го, холодно и ветрено, по бульвару несутся снежинки, и я думаю: вот так будет все время – зимой и летом. Он тебя покорил, он нас всех покорил, вся Европа пала к его ногам. Мы лежим в бункерах и окопах ради него, мы копаем и стреляем ради Гитлера; вся Европа – единый каземат, который он будет удерживать десятилетиями. Тебе исполнится тридцать, сорок – он уже украл твою юность, он украдет всю твою жизнь; однажды он падет, но ты падешь раньше. У тебя больше не осталось сил. Весь континент – полевой лагерь немецкой тридцатилетней войны. Такое ведь уже было. Такое ведь уже как-то случалось. Ты, возможно, продержишься еще два-три года – не больше. Ты сам отнимешь свою жизнь, лучше сам застрелишься, ты просто родился не в то время.

Есть ведь такое дело. Ты родился при Адольфе Гитлере. Ты этого больше не выдержишь. Никакого мира, никакого столетия для тебя. Сдавайся, позволь себе погаснуть, как свеча. Возможно, тебя вновь произведут на свет другие родители в другое время. Это не твое время. Это время Гитлера. А теперь внезапно он мертв, крепость разрушена, укрепленный замок покорен, круг разорван, демон повержен. Гитлер мертв, а я продолжаю жить. Мне казалось, словно в эту ночь я родился заново. Уж теперь-то точно должна была начаться жизнь.

С каждым днем происходит все больше чудес. Однажды утром приходит офицер в сопровождении двух солдат; у них с собой длинные списки, и они начинают зондировать окружение. Они выискивают нацистов и жертв нацистов, нужно выявить эсэсовцев и борцов Сопротивления. Мы должны раздеться выше пояса, и в ходе этого осмотра я впервые узнаю, что есть немцы, в качестве значка СС вытатуировавшие группу крови, и другие, которым выжгли номер на предплечье. Эти группы отделяют друг от друга, и тех, у кого были татуировки с группой крови, отводят в один лагерь за колючей проволокой, а тех, у кого номер на предплечье, – в другой. Лагерь с эсэсовцами наполовину пуст, уже тогда никто больше не хотел вступать в их ряды; он упирается прямо в наш лагерь, и по вечерам я вижу, как они сидят там на камнях. Это худые, смирившиеся парни, сидящие там с озлобленным и своенравным видом, бессмысленно глядя в пустоту, возможно, все еще надеясь на чудесный поворот событий. Эту игру они проиграли. Они выжили. Для них это было неправильно – пережить Гитлера. Теперь приходит время им платить по счетам. Иногда один из наших сторожей подходит и плюет в них, а другие, которые с номером, теперь получают маленькие послабления: им дают больше сигарет, и их назначали в наряды. Безусловно, их должны были раньше отпустить на свободу.

Я не ощущаю ни удовольствия от мести, ни триумфа. Мы ведь все находимся в плену, немецкие пленные, побитый народ, мы все теперь расхлебываем одну и ту же кашу поражения. Но то, что за этим поражением следует еще и правосудие, становится для меня непостижимым открытием. Я стою у двери нашей клетки, вокруг меня древесина и колючая проволока, с нашей клеткой граничат другие клетки, с нашим лагерем граничат другие лагеря. Везде вокруг я вижу лишь камни, проволоку и деревянные перегородки, позади которых находятся другие клетки. По углам сторожевые вышки, весь мир – лагерь, за колючей проволокой которого сидят люди.

На большой, засыпанной щебенкой улице лагеря теперь ежедневно показываются новые транспортные средства, тянутся мимо меня, словно огромные усталые стада. Победители уже распределили пленных по рангам; со вчерашнего дня прибывают только офицеры, бесконечные процессии, тысячи офицеров медленно тащатся мимо меня, словно серая вязкая масса. Они все еще носят погоны, все еще выглядят упитанными, идут пятью шеренгами, потупив и опустив взгляд, одетые в серо-стальные, зеленые и синие пальто, у некоторых толстые животы. А рядом с ними бегут цветные караульные, настойчиво подгоняют их, словно сторожевые псы, со своим «Go on! Let’s go!», порой, когда бесконечная процессия почти прибывает на место, бьют их по спине маленькими плетками. И слышно в этих звуках: «Германия, твои господа идут сюда, нашему величию пришел конец, сюда гонят тысячу офицеров, словно уставшее стадо на водопой, побитые руководители, вчерашняя элита». Порой мелькают головы, похожие на Притвицов, фон Клейстов и фон Рецовых, несущих померанскую и бранденбургскую гордость в могилу, сыновья прусских аристократов, давшие присягу темному человеку из Берлина, а теперь негры ведут их в большие клетки, словно диких зверей. Свою честь вы давно потеряли: майор военно-воздушных сил и предводитель армии. Идут люди с золотыми погонами, должно быть, офицеры генеральского звания, а среди них еще другие, с красными лампасами на брюках: офицеры Генерального штаба, и где-то должен быть и твой лейтенант парашютно-десантных войск, расстрелявший Германа Зурена; честь он уже тоже давно потерял. И сейчас все они, запыленные, изодранные и словно оглушенные, тянутся пятью шеренгами в большие клетки. Так ведут в плен дикий народ.

А я стою у своей двери и думаю: эта картина не нова. Уже тысячелетия так побивают народ, побеждают армии, и победитель всегда берет свое по праву, идеализирует свою победу как победу правого дела, свой триумф – как триумф справедливости. Тонкая ложь мировой истории, право сильного. Все это фальшь, и люди это знают. Но видишь ли: на этот раз это и в самом деле так. В этот единственный раз действительно правда, что наши сторожа представляют собой добро, а люди в клетках – зло. Теперь в нашей разбитой «Крепости Европа» открывают каторги и тюрьмы, лагеря и фабрики смерти, спасают жертвы, почитают покойных, наказывают угнетателей. Подобного еще никогда раньше на земле не случалось. Посмотри на это, накрепко запомни, никогда в своей жизни не забудь этого: однажды случилась война, проигранная немцами и Гитлером, и в результате их поражения в мире вновь установился порядок. Добро оказалось сильнее, зло было повержено. В мире воцарилась справедливость. Почти как Страшный суд: жернова смерти остановились, сейчас агнцев отделят от козлищ, разделят угнетателей и угнетенных, откроется большая книга.

И я думаю: итак, ты пережил Гитлера. Однажды тебя выпустят из Шербура. Ты начнешь жить, ты будешь учиться, работать, у тебя будет профессия, ты будешь стареть и медленно забывать свою юность при Гитлере. Но только не это, этот единственный час в Шербуре, где восторжествовала справедливость. Ты своими собственными глазами это видел. Расскажи об этом другим, нам ведь давно это обещали: мечта народов, справедливость. Тысяча девятьсот сорок пятый год от Рождества Христова: в этот год мировая история была сравнима со Страшным судом.

Судный день

Сон, увиденный этой ночью: я стою во дворе казармы; я все еще служу в армии. Но теперь она называется бундесвер, вооруженные силы ФРГ. Все в новой приятной форме, яркой и привлекательной на вид, только я в своем поношенном наряде военно-воздушных сил из военного похода на Россию: изношенная сине-серая форма, мятая, тусклая, на мундире пятна; мой шеврон ефрейтора покоробился и обтрепался. Я хочу взять новое обмундирование на вещевом складе, но мне не выдают новую форму. Я разозлил каптенармуса, обратившись к нему как «господин фельдфебель». Осел, ревет он в ответ, вы разве не видите, что я штабс-фельдфебель? О да, я, должно быть, неправильно посчитал количество его звездочек.

Я снова вспоминаю этот сон, когда еду по улице Берлинер-штрассе. Вполне естественно, что тебе сегодня ночью снилась армия. Война снова здесь. Берлинер-штрассе в центральной части Франкфурта расположена параллельно целевому направлению. Только после войны, когда старый город был разрушен, ее построили как обходной путь для городского транспорта и, как нередко случается с нашим сегодняшним городским планированием, лишь наполовину добились успеха. Уже у церкви Святого Павла сплошь пробки.

Я сижу в своем автомобиле. Сегодня четверг, 27 февраля, один из тех красивых солнечных предвесенних дней, в которые следовало бы ехать в Таунус, Шпессарт, Оденвальд. Соблазнительный день, ясное голубое небо и серебристый свет: к обеду станет тепло. Я широко распахнул сдвигаемую панель крыши и тщетно пытаюсь во время езды зажечь сигару. Я думаю про этот сон: что он означает? Это ведь неправда. Я ведь больше не ефрейтор в старой форме. Гитлер мертв. Моя юность прошла. Сон ведь неправильный. Все люди в этой стране носят новые вещи, шестьдесят миллионов немцев носят новую одежду, и один из них я. В этом городе, кажется, все новое: банки и магазины, витрины и автомобили сияют холодным красивым блеском продуктов промышленности. Началась новая эпоха: эпоха технической цивилизации. Германия – развивающаяся страна мировой цивилизации, а Франкфурт – ее коммерческий центр: трезвый и жесткий, красивый и брутальный, смесь старых саксонских домов и маленького Чикаго.

Я еду на Освенцимский процесс. О нем читали в газетах: отчеты, репортажи, комментарии, поначалу привлекавшие мало внимания, вскоре вызывавшие равнодушие. Затем на смену приходят неудовольствие и скука: да что это такое? Все это такое запутанное и скучное: пять лет предварительного следствия, как говорят, и обвинительный акт по семи тысячам пунктов – кто будет обозревать, понимать, отслеживать такое? Это дело для профессионалов, современная пьеса, премьера которой состоялась на десять лет позже: уже в день своего первого представления она устарела. Роман с продолжением, длящийся уже несколько месяцев, роман ужасов, навевающий скуку: концлагерные зверства – кто будет это слушать, кому это еще интересно? Мы ведь уже все знаем. Обязательный отчет крупных газет, обязательное чтиво, которое никто не будет читать, неподходящий материал для бульварных газет, представители «Бильд» там даже не присутствовали, неподходящая тема для вечеринок. Недавно я мимоходом сказал:

– Я поеду на Освенцимский процесс.

В ответ среди гостей на званом вечере на одно мгновение установилось смущенное, озадаченное молчание.

– Да, да, ужасно, – сказал кто-то в толпе.

– Мне жаль вас, – добавила одна дама.

А хозяйка дома налила еще виски и попыталась уклониться от этой темы. Я молчал; здесь не было ни одного нациста. Просто я на званом вечере употребил неуместное слово: в нашей стране после окончания рабочего дня неохотно говорят про Освенцим; это запретное слово.

Я еду на Освенцимский процесс, потому что я хочу на это посмотреть. Я считаю: если посмотришь своими глазами – это развеет любую нечистую силу. Освенцим как нечистая сила. Это слово стало странной метафорой: метафорой зла в наше время. С ним ассоциируются кровь, страх и зверства, истерзанная, обожженная человеческая плоть, поднимающийся из труб дым и бесчисленные немецкие бухгалтеры, усердно все это фиксирующие. Освенцим как новая строфа к средневековой пляске смерти; думаешь о скелетах, костнице, смерти с косой и о саване, а также о новой механике смерти: о газе. Говорят, в нашу просвещенную эпоху больше не осталось мифов; но всякий раз, когда я слышу это слово, оно мне представляется мистическим кодовым обозначением смерти: пляска смерти в индустриальный век, новый миф о насильственной смерти, начавшийся здесь. Разве история время от времени не производит на свет новые мифы? Разве Освенцим в действительности не видение Розенберга: миф двадцатого века?

Я еду на Освенцимский процесс, чтобы прояснить для себя этот миф. Я хочу посидеть там и послушать, посмотреть и понаблюдать. Это последний шанс. Сейчас вновь началась волна политических процессов. Она важна. Это последняя возможность повстречаться с кровавым прошлым во плоти, с действующими лицами истории, увидеть преступников и их жертв не как неподвижное изображение ужаса или страдания, а как живых людей, вроде тебя или меня. Я хочу увидеть эту драму современников, пока она не канет в пучину истории. Я хочу еще раз столкнуться со своей юностью при Гитлере.

После этой волны процессов занавес времени закроется навсегда. Спектакль окончен. Его содержание станет историей, перейдет в руки историков, будут выдвигаться утверждения, направления и научные мнения; дети будут учить это в школе, с неохотой и скукой, как стихотворение Шиллера: оно превратится в материал для старших классов, как закон Пифагора или «Анабасис» Ксенофонта. Через два поколения – экзаменационное задание для абитуриентов, которое им придется вызубрить: расскажите что-нибудь про сороковые годы в Восточной Европе. И экзаменующийся, неуверенно: была большая война между русскими, немцами и поляками. И экзаменатор, несколько резче: что в то время происходило в Освенциме? И вероятно, то время покажется будушему студенту таким же далеким и чуждым, как нам – битва на Каталаунских полях. Вероятно, он это не выучил. Разве люди должны учить наизусть всю историю?

Этим солнечным февральским днем Освенцимский процесс будет проводиться в зале для заседаний городского совета в Старой ратуше Франкфурта. Франкфурт – шумный, занятой, зажиточный город, несколько суматошный и грубый, много автомобилей «Опель Рекорд», много торговцев, но здешняя земля наполнена необычайно величественной историей. С 1562 года здесь короновали немецких кайзеров. Всего в нескольких сотнях метров находится Императорский собор, собственно говоря, собором не являющийся, поскольку он никогда не был резиденцией епископа, да и, честно сказать, приходская церковь Святого Варфоломея весьма скромная. Но эти несколько сотен метров когда-то были – кто здесь знает об этом? – сакральным центром Священной Римской империи германской нации. В описаниях коронаций повествуется о торжественном действии при приеме избранника у ворот собора. Рассказывается о коронационной мессе, возложении кайзеровской мантии, опоясывании мечом Карла Великого, передаче атрибутов императорской власти, прокламации и возведении на престол венценосного монарха. Затем было торжественное шествие до церкви Святого Николая и Старой ратуши: монарх в большой мантии вышагивал на пир по случаю коронации в Старой ратуше и заступал на высшую имперскую должность. Достопочтенная земля, на которой нынче ожесточенно оспаривают место «Фольксвагены» и «Опели Рекорд», старые лимузины марки «Боргвард» и новенькие «Мерседесы». Так история заканчивается на парковочных местах.

Маленький человечек, на вид пенсионного возраста, неуверенной рукой направляет туда-сюда машины, грозящие забуксовать в мягкой глине, и на свой страх и риск изображает сторожа автопарковки. Ведь этот огромный участок глины между собором и Старой ратушей – совсем не автопарковка, это лишь большое пустое место, ставшее проблемой в шестидесятые годы, когда мы столкнулись с мощью истории. Что здесь построишь? В 1792 году, через три года после начала Французской революции, на этом самом месте, где я долго нарезаю круги и тщетно пытаюсь найти место для парковки, совершали обряд помазания последнего немецкого кайзера Священной Римской империи. Им был габсбургский Франц Второй, а случилось это – ирония истории – еще и 14 июля, в День взятия Бастилии. Сегодня 27 февраля 1964 года, и в Старой ратуше разбирается дело Освенцима. Идет двадцатый день слушания.

Я чувствую себя удрученно, поднимаясь по ступеням Старой ратуши. Боюсь я не Освенцима, а юстиции. Меня всегда несколько угнетают государственные прокуроры, судьи и полицейские. Мне все время снятся кошмары, что я опять предстаю пред немецким судом, как тогда, в 1941-м: Берлинский народный трибунал, Бельвьюштрассе, третий этаж, уголовное дело против Брогхаммера и других, и к этим «другим» я тоже принадлежал во время предварительного следствия. Уголовное дело по обвинению «Подготовка к государственной измене». Все было завешено кроваво-красными знаменами, а в центре зала – громадный имперский орел: три судьи и девять народных заседателей, СС и партия, а перед ними в зрительских креслах политическая и военная элита. В зале молчание, холод, страх.

Это были немецкие судьи, выносившие приговор от имени народа, немецкие работники юстиции и немецкие полицейские, и с тех пор я с трудом переношу их суровые, сознающие свой долг лица, эти немецкие фуражки, задранный подбородок, эту крайне ограниченную физиогномику управленческой деловитости. Я все еще побаиваюсь этих людей в форме. Я знаю, что это неправильно, с этим чувством надо бороться, мы живем в новом государстве, лучше прежнего, но сейчас, когда я прохожу мимо группы полицейских в зеленой форме, меня снова охватывает это ощущение. Вот теперь-то, собственно, что-нибудь произойдет. Вот-вот один из людей в форме выйдет вперед и скажет: пойдемте, обвиняемый, суд уже собрался. Но никто из них не двигается. Я больше не обвиняемый – первый раз в жизни. Я показываю свое удостоверение представителя прессы и еще судебный документ и слышу, как говорю не своим голосом:

– Я немецкий журналист, пришел на Освенцимский процесс.

Трое полицейских бегло изучают бумаги, салютуют и затем вежливо говорят:

– Да, пожалуйста, да, сюда по лестнице, два пролета вверх, пожалуйста. – Они отодвигаются в сторону, и я вхожу в приемный зал.

Здесь внизу как раз венчаются. Во франкфуртской Старой ратуше с древних времен заключают браки. Здесь размещен отдел записи актов гражданского состояния, уважаемое, знаменитое и любимое достопримечательное место для молодых пар. Им разрешено подниматься по узкой, нарядной кайзеровской лестнице, построенной в 1752 году и восхищавшей еще молодого Гете, наверх в зал бракосочетания, и даже сегодня, пока наверху слушается уголовное дело против Мулки[21] и других, здесь венчаются. Молодые пары сидят на лавочках в парадной одежде и ждут, когда их пригласят. В витрине для объявлений на стене висят объявления о предстоящих бракосочетаниях. Свидетели и члены семьи смущенно толпятся вокруг. В одном углу фотограф стоит на коленях перед молодоженами и говорит:

– Пожалуйста, улыбаемся.

И невеста, в белом платье с вуалью, с огромным букетом роз в руке, несколько судорожно улыбается. Это станет одним из тех многочисленных семейных фото, милых и застывших, которые потом будут стоять на немецких сервантах в выцветших серебряных рамках. Через двадцать лет этот приветливый молодой человек в смокинге, сейчас скромно улыбающийся своей невесте, наверняка станет разочарованным, раздраженным госслужащим, педантичным и брюзгливым, и, вероятно, будет ненавидеть эту жену, а жена будет ненавидеть его, и тогда это будет брак; совершенно нормальный, правильный брак.

Фотограф как раз щелкнул вспышкой. На долю секунды пара стоит в ослепительном потоке света, как на сцене: Эрос, торжество бракосочетания. А на обратной стороне этого свадебного фото затем поставят дату: Франкфурт, 27 февраля 1964 года, и они никогда не узнают, что именно в этот четверг в этом самом здании, двумя этажами выше, венский врач поднял руку, принося клятву, и дал показания под присягой:

– От двух запятая девяти до трех миллионов человек, по нашим данным, было убито в Освенциме, – и добавил: – Да поможет мне бог.

Внизу в это же время продолжают заключаться браки, совершается обмен кольцами, поцелуями и фотографирование для семейного альбома через двадцать лет. Неужели это наша жизнь?

Уже час я сижу в зале для заседаний городского совета. Полицейский, побродив немного, провел меня через охраняемую четырьмя госслужащими боковую дверь на задние ряды сидений. Слушание давно началось. Я сильно опоздал – из-за проблем с парковкой.

И как это всегда бывает, когда внезапно заходишь в середине пьесы, фильма или спектакля, я сначала сижу растерянный и смущенный и не могу разобраться в действии. Я сижу тут и думаю: итак, вот оно, это и есть знаменитый Освенцимский процесс, и я отчетливо чувствую, как во мне поднимается разочарование. Я все себе представлял совсем по-другому: суровее, величественнее, драматичнее; обвинители восседают на высоких стульях, а обвиняемые понуро сидят на низких скамейках. Я вспоминаю Нюрнбергский процесс и многочисленные телевизионные сообщения о процессе над Эйхманом[22]: человек в стеклянном ящике. Во всем этом было что-то от величия и драматичности: Судный день, Немезида, трибунал и резолютивная часть приговора истории. Где все это?

Я сижу в средних размеров приветливом гражданском зале, в котором открыто заседает следственный орган. Помещение где-то сто двадцать метров длиной и сорок метров шириной, стены до потолка обиты деревянными панелями, светло-коричневая дешевая древесина, зеленые занавески закрывают находящийся справа помост, рядом стоит большая рельефная фотография, демонстрирующая лагерь Освенцим. Восемь ламп, напоминающих тяжеловесные новые тенденции 1930-го, освещают высокое помещение. На господствующей поперечной стене в передней части зала висят голубые, красные и белые гербы страны и города.

Зал обставлен добротной мебелью для заседаний совета, громоздкими скамейками и легкими современными стульями, и даже лица судей, сидящих под гербами вдоль поперечной стены в передней части зала, светятся добротным гражданским духом, почтительным покоем и отцовской заботой, серьезностью и рассудительной деловитостью, подобающими уважаемым членам городского совета. Председатель – маленький коренастый круглоголовый господин, вероятно, ему чуть меньше шестидесяти. Перед ним огромные горы документов, которые он периодически листает. По громкоговорителю раздается голос. Я ищу в зале обвиняемых, но не могу их найти. Я ищу скамью свидетелей, но не вижу ее. У меня хорошее место, мне видно весь зал, но в то же время все кажется таким странным, таким непонятным и запутанным. В этом зале сидят сто двадцать или сто тридцать немцев. Граждане нашей страны, жители ФРГ 1964 года, и я не могу понять, кто здесь обвинители, а кто обвиняемые. Их невозможно различить.

Из громкоговорителя по залу разносится мрачный и неразборчивый голос; должно быть, это голос свидетеля, и, поскольку я никак не могу понять, кто здесь кто, я решаю, по крайней мере, послушать. Голос произносит:

– Биркенау делился на три отсека: Б1, Б2 и Б3.

И после паузы:

– Был еще загадочный отсек Б2б: загадка в этом аду, отсек в Освенциме, где женщины, мужчины и дети жили вместе, и их не стригли. Дети получали молоко, и у них был детский сад.

После очередной паузы голос добавляет:

– Но и для них настал горький конец. Спустя шесть месяцев после прибытия этих обитателей Б2б численностью более трех тысяч внезапно умертвили газом.

Опять пауза, и голос продолжает:

– Сейчас я опишу свое собственное прибытие в Освенцим. Сперва меня направили в стационарный лагерь в Освенциме-1. Еще до того как мы прибыли в лагерь, к нам подходили эсэсовцы и спрашивали: у тебя есть деньги, часы? Гони сюда. В лагере тебе нельзя ничего иметь. Я потом помогу тебе там. Над воротами, через которые мы промаршировали, было написано: «Труд освобождает». Слева раздавалась музыка вальса, упражнялся небольшой оркестр. Мы даже не подозревали о том, в какой ад мы угодили. Все выглядело таким приветливым и спокойным.

Голос снова делает паузу. Сейчас в большом зале царит полная тишина. Одна женщина впереди, заседательница, начала плакать. Голос рассказывает, как их отвели в душевую, как они стояли там голые, тесно прижавшись друг к другу, и не знали, подадут ли сейчас воду или газ.

– Мы ждали и ждали, но ничего не происходило. Единственное, что мы могли делать, – это лизать капающую воду. Ночью нас выпустили на свежий воздух: стояла прохладная майская ночь, тихо накрапывал дождик, а мы стояли и ждали, простояли всю ночь. Затем на следующее утро нас побрили, но это едва ли можно назвать бритьем, нам выдрали волосы. А затем сказали: сейчас вы получите гардеробный номер, который вы должны запомнить, он важен для вашего освобождения. Но это был всего лишь номер, который вытатуировали на коже. Тут нам стало понятно, что мы были для них не людьми, а всего лишь номерами.

Голос из громкоговорителя молчит. Его речь становится более медленной, он все чаще запинается. Во время пауз в зале царит тишина: паузы воспоминания для голоса, паузы смущения для слушателей. Все смотрят в пустоту; каждый растерянно таращится перед собой. Несколько женщин вытирают лица носовыми платками, когда голос продолжает:

– Я уже видел дымовые трубы, я стоял перед дверями газовой камеры, как мою группу внезапно увели обратно, прочь от крематория. Все казалось загадочным. Лишь позже мы узнали: тела убитой газом ночью партии из Франции, которые еще не убрали, препятствовали убийству новых жертв. А потом позже случилось еще одно чудо. Пришел эсэсовец и спросил: ты врач? Ты хороший врач? Я ответил: я не знаю. Он забрал меня, и так я спасся. После этого я стал лагерным врачом в карантинном лагере и лишь тогда узнал подлинное предназначение Освенцима.

Голос рассказывает дальше, как он медленно разобрался в строении лагеря, приспособился, научился жить рядом с механизмом смерти. Прожил в Освенциме пять лет, да, пережил Освенцим, то есть не только пять лет страдал, но также привык, смирился, приспособился, испытывал равнодушие, холод, своеобразную злость по отношению к несчастью потерянных.

Пугающее свидетельство: человек – продукт отношений. В городе смерти все будут ей подыгрывать; подаешь ли ты хлеб или газ, ты все равно в этом участвуешь. Лишь тот, кто принимает участие в механике уничтожения, может надеяться выжить. Должно быть, голосом овладело непостижимое, иступленное стремление выжить: только не умереть, только не мне, я выживу. Жажда и отчаяние: только бы остаться в живых, только бы продержаться, вцепиться в свой кусочек хлеба: есть, пить, слушаться, работать, соучаствовать, не умереть, пережить – пережить, чтобы когда-нибудь дать свидетельские показания о том, что здесь человек делал с человеком. Однажды настанет день, пройдет двадцать лет, наступит 27 февраля 1964 года, это будет во Франкфурте, и вот пробил этот час, эта абсурдная, безумная фантазия из Освенцима станет известна всем. Настал час истины.

Мною овладело странное возбуждение. Уже два часа я сижу тут, в Старой ратуше, и сам себя не узнаю. Словно бы квадраты координатной сетки времени перемешались: какое здесь действует время? Время той былой поры? Сейчас война, 1943 год, все снова как тогда: зима на востоке, война в Польше и России. Мне снова двадцать два. Я был в Витебске, в Орле, в Смоленске, уничтоженные огнем кафедральные соборы и разрушенные здания партии в центре города, на окраине – маленькие русские избы с соломенными крышами. Мужчин больше не осталось. Они либо умерли, либо попали в плен, либо были в армии Сталина. Женщины в лохмотьях, лохмотья на теле, на голове, ноги обернуты широкими оборванными тряпками, женщины, пытавшиеся выменять каменный кукурузный хлеб или соль, которая сейчас на вес золота. Я был всего лишь ефрейтором, ведущим грузовик «Опель Блиц», но для этих горестных оборванных русских баб я был одним из могущественных победителей, облаченных в зеленое ангелов смерти, которых следовало бояться.

Война зимой в России, холодный унылый день в заснеженной степи, земля промерзла насквозь, стала такой, что не пробить и лопатой, снег хрустит под цепями моего грузовика. Я веду грузовик с тыла к линии фронта, мимо бесконечных белых лесов; можно часами ехать по этой громадной стране, не продвигаясь вперед ни на шаг. Неужели Россия бесконечна? Неужели Россия – это весь мир? Мотор пронзительно поет на низкой второй передаче, в кузове толпятся солдаты, немецкие парашютисты-десантники, двадцать молодых, здоровых, безобидных людей с пулеметами и карабинами, порой бранящихся, когда попадаются ухабы, и грузовик, словно качели, медленно и неуклюже поднимается наверх и ныряет вниз. Я везу эшелон парашютистов-десантников на фронт, который должен прикрывать не только Берлин, но и Освенцим. Я из Берлина, мне двадцать два года. Раньше я никогда не слышал об Освенциме.

Свидетель как раз употребил слово «санав». Я оторопел. «Санав» – ты ведь знаешь это слово? Это название места на востоке или медикамент? Ты ведь когда-то его уже слышал? Так трудно вспомнить двадцать лет спустя. Пока я ломаю голову над этим диковинным чужим словом, слышу, как голос говорит:

– Большинству прямо в санавах делали инъекцию фенола.

И тут это слово внезапно вспыхивает в моей голове, быстро выскочив из шахт прошлого: воспоминания о моей юности, воспоминания о техническом языке дивизий и батальонов, ненавистный, ужасный язык армии, в которой я состоял. Санав – это значит санитарный автомобиль, и ты сам во время службы во второй кампании первого парашютно-десантного полка как-то даже водил санав. Разумеется, это были маленькие маневренные белые автобусы с красным крестом на крыше, тоже «Опель Блиц». На них перевозили раненых, и те порой кричали, стонали и желали водителю катиться к черту. Я отвез мой санав в главный медицинский пункт в Смоленске. Все было в порядке. Я просто исполнял свой долг, как и семьдесят миллионов других немцев. Мы все всего лишь исполняли свой долг.

Но что было бы, если бы в моем приказе на марш случайно стояло не слово «Смоленск», а другое, незнакомое, ни о чем не говорящее слово «Освенцим»? Что было бы? Разумеется, я бы и туда отвез своих раненых; разумеется, солдат всегда делает то, что приказывают. Я бы отвез их в Освенцим, и, вероятно, доставил бы их к врачу-пленнику, который сейчас выступает в качестве свидетеля: ежедневно один-два раненых для санитарных бараков в Освенциме. Это ведь немного. А затем? Что бы я еще сделал? Едва ли от моего внимания ускользнуло бы то, что здесь занимаются не лечением, а умерщвлением. Что бы я сделал? Скорее всего, я, как все другие, закрывал бы глаза и какое-то время притворялся бы, будто ничего не замечаю. Вероятно, я бы еще сильнее ненавидел моего штабс-фельдфебеля и моего командира взвода, я бы сжимал кулаки в карманах пальто и по вечерам слушал бы BBC. Но что кроме этого?

Я пошел в парашютисты-десантники не по своей воле, меня отрядили для службы в военно-воздушных силах. А если бы меня направили в Освенцим? Ведь тогда, в то хаотичное, безумное время, такое было вполне возможно.

Почему бы не послать одного бесполезного на фронте ефрейтора в тыловой рабочий лагерь? Что бы я сделал? Я уверен, что стал бы героем? Я и правда подошел бы к своему лейтенанту и сказал:

– Нет, этого я не сделаю. Только не я. Я отказываюсь исполнять этот приказ.

Я ведь пришел в качестве солдата, человека в мундире, и у меня был бы шанс выжить, и я хотел выжить – богом клянусь!

Я верю, что никогда бы не смог принять участие в убийствах, в умерщвлениях, сожжении, отбраковке. Это другое измерение. Но разве бы я не попытался как-нибудь выпутаться из этого дела, прибегнув к множеству маленьких хитростей, известных всем солдатам? Уж конечно, я бы не стал героем. Я бы уклонился от этого дела и держал бы рот на замке. Но кто может сказать, как долго бы это продолжалось? Даже убийство может войти в привычку. Все становится привычкой. Когда каждый день убивают десять тысяч человек, кто скажет, что спустя два года я не привык бы и к этому?

Должно быть, окно в задней части зала было слегка приоткрыто. Снаружи доносится уличный шум, транспортный поток в полдень во Франкфурте. Грохочет трамвай. Это маршрут номер восемнадцать, у которого остановка здесь, между Старой ратушей и церковью Святого Павла. Я слышу звон колокольчика кондуктора, открывание и закрывание дверей, пронзительный рев заводящегося мотора, затем трамвай грохочет дальше по улице. Сейчас это оказывается весьма кстати. Едущий по улице трамвай – нечто достоверное. Оно существует: действительно повседневное настоящее, люди, сейчас, в обеденное время, едущие из Праунгейма в Ридервальд и думающие о чем угодно другом, только не об Освенциме, женщины с сетками для покупок и мужчины с черными портфелями. Скрип и звон трамвая странным образом перемешиваются с голосом из громкоговорителя, рассказывающим сейчас о детях, которых из-за нехватки газа заживо бросали в огонь.

– Иначе мы бы не справились, – доносится сверху.

А они хотели справиться – естественно. И я чувствую, как во мне поднимаются страх и ужас. Снаружи проезжает мимо трамвай восемнадцатого маршрута, а здесь внутри проходит Судный день, а я – где я? Где я нахожусь?

Я пришел как чужак, немецкий журналист; я хотел быть лишь зрителем, но сейчас, когда я снова слушаю рассказ голоса, я чувствую, что никто здесь не может оставаться просто зрителем. Границы времени сместились, прошлое стало настоящим, пленка времени отмотана назад и сейчас вновь прокручивается отрывками. И почему бы в этой пленке не попасться кадру, на котором изображен я, стоящий среди людей в форме, участвующий в походе на восток, и что я буду делать на этом кадре? Кем я буду?

– Заседание прерывается на десять минут.

Должно быть, я малость витал в облаках, я запоздало слышу эту фразу и вижу, как все внезапно поднимаются на ноги и направляются к обоим выходам: справа и слева. И я тоже встаю, словно лунатик, с отсутствующим видом иду к левой двери, через которую все сейчас проталкиваются, а затем стою снаружи в фойе и какое-то время не могу понять, что я должен делать. Мы словно вышли на антракт в театре. Публика дышит свежим воздухом, закуривает сигареты, стоит группами и критически обсуждает впечатления. Некоторые господа обращаются в гардероб и просят гардеробщицу подать их пальто. Неужели это разочарованные и недовольные знатоки трагедии, покидающие пьесу уже в антракте?

Два пожилых господина в черных шелковых мантиях, вероятно адвокаты, как раз выходят из уборной; один из них останавливается перед зеркалом, задумчиво и несколько самовлюбленно поправляя свой белый галстук. Другой подходит к гардеробщице, выкладывает несколько монет и заказывает кока-колу, затем оба возвращаются в фойе. Тот, что с бутылкой колы, должно быть, пошутил, поскольку другой внезапно начинает безудержно хохотать: широкое, дородное лицо гражданина Франкфурта, смачный смех, словно в концлагере Заксенхаузен, пьянящий и жизнерадостный. Будни адвоката – почему бы правозащитнику не посмеяться во время своего рабочего перерыва?

Тут со мной кто-то заговаривает. Это коллега, которого я знаю уже много лет, журналист из Гамбурга, он сам как-то сидел в концлагере, и он начинает мне все рассказывать. Он здесь с первого дня, знает все, каждый вечер отчитывается по телефону перед своей радиостанцией в Гамбурге. У него с собой бесчисленные бумаги и записки, он доверительно рассказывает о судьях, заседателях, адвокатах и обвиняемых, словно театральный критик старому знакомому лицедею.

– А обвиняемые? – с нетерпением спрашиваю я. – Где же они?

Коллега удивленно смотрит на меня, иронично улыбается, подносит руку ко рту, словно собравшись шептать, и говорит:

– Ну, дружище, разве вы не видите, прямо рядом с вами, а еще там позади господа в креслах. И те у окна, и тот у гардероба. И так далее.

И тут я впервые понимаю, что все эти дружелюбные люди, недавно сидевшие в зале, которых я принял за журналистов, адвокатов или зрителей, что именно они и есть обвиняемые и что, разумеется, их невозможно отличить от всех нас. Здесь двадцать два обвиняемых, восемь под арестом, четырнадцать освобождены под залог, и все они, за редким исключением, выглядят, естественно, как все остальные, ведут себя как все остальные, упитанные, хорошо одетые господа в возрасте. Академики, врачи, торговцы, ремесленники, коменданты, граждане нашего новонемецкого общества, свободные граждане ФРГ, оставившие, как и я, свои автомобили стоять на парковке перед Старой ратушей и прибывшие на слушание, как и я. Нет никаких отличий. И я не могу не вспомнить вдруг фильм, который посмотрел вскоре после окончания войны. Он назывался «Убийцы среди нас». Это было семнадцать лет назад.

Теперь во мне проснулся совершенно новый интерес. Я снова здесь, снова чувствую себя живым. Я бы хотел посмотреть на них, понаблюдать за ними, узнать их. Должно же быть хоть какое-то отличие. Каким-то образом они должны быть угнетенными, обособленными, одинокими. Нельзя же с грузом Освенцима на плечах разгуливать тут, словно во время антракта в театре. И я осторожно приближаюсь к большой скучной группе, сидящей у стены. Там сидят пять дородных добродушных господ, массивных и пухлых, пьют кока-колу и лимонад «Синалко», курят сигареты и ведут друг с другом беседы. Господа в перерыве заседания совета директоров. Двое из них, похоже, с трудом могут ходить: у них в руках черные прогулочные трости с резиновыми основаниями. Они, должно быть, через многое прошли. У самого старшего из них, в безупречном темно-синем костюме, красноватое лицо, белые как лунь волосы, и мой коллега говорит:

– Это Мулка, Роберт Мулка, подполковник войск СС и адъютант коменданта лагеря Хёсса. Сейчас специалист по внешней торговле в Гамбурге. Он живет здесь в отеле «Франкфуртер Хоф» и в свободные от слушания дни быстро едет в Гамбург на трансъевропейском экспрессе, чтобы приглядеть за своими предприятиями. Обвинение, среди прочего, вменяет ему в вину установку и обслуживание устройств подачи газа и предоставление необходимого для умерщвления газом вещества «Циклон Б». Содействие при отборе на площадке, содействие при транспортировке выбранных для умерщвления газом лиц в газовые камеры на грузовиках.

А я стою тут, потеряв дар речи, украдкой поглядываю на них и снова отвожу взгляд: не хочу казаться назойливым, не хочу пялиться на эту группу, как на диковинных диких зверей в зоопарке, я в шоке от того, что убийцы выглядят такими безобидными, дружелюбными и почти родными. Но затем я осознаю, что эти добродушные господа ведь не обычные убийцы, не преступники, действовавшие в состоянии аффекта, убившие кого-то из жалости, страсти или отчаяния. Это ведь все человеческое. Такое бывает. Но это современные, доселе неизвестные убийцы, руководители и вершители массовых убийств, бухгалтеры, нажимающие на кнопки и писцы механизма: техники без ненависти и каких-либо эмоций, маленькие деятели из большого рейха Эйхмана – убийцы за письменным столом. Здесь наблюдается новый стиль преступлений: смерть как управленческий акт. Эти убийцы – приятные и корректные госслужащие.

Зал снова начинает медленно заполняться. Полицейские на входе подали публике в фойе тайный знак, и люди, только что болтавшие друг с другом и курившие, как на вечеринке во время книжной ярмарки, снова делятся, снова берут на себя свои роли, внезапно превращаются в отдельные группы, принадлежат каждый к своей стороне, продолжают играть отведенные им законом роли. В юристах всегда есть что-то от актеров.

Внезапно я теперь понимаю порядок размещения в зале. Обвиняемые сидят прямо передо мной: четыре ряда по шесть сидений до самого места судей. Восемь арестантов заходят через боковой вход справа в сопровождении двух полицейских в синей форме. Один из арестантов, порочно улыбаясь, как раз склонился к своему адвокату и какое-то время беседует с ним.

Четырнадцать свободных обвиняемых тоже заняли свои места, рядом с каждым сидят справа два адвоката, раскладывающие на столах толстые желтые папки-регистраторы. На них написано черными печатными буквами: «Номер дела 4 циркуляр 2/63», а рядом в скобках «Комплекс Освенцим». На меня производит странное впечатление то, что я снова вижу подобный шифр на обложках документов. А в скобках еще и слово «комплекс».

Кое-что в зале теперь стало мне понятнее. Господин прямо передо мной, которому я до этого уже как-то слегка постучал пальцем по спине, чтобы спросить его про обвиняемых, – это Шлаге, Бруно Шлаге, обвиняемый № 8, завхоз и каменщик. У него простое, несколько примитивное лицо, редкие волосы, подстриженные ежиком, раздраженные черты лица немецкой мелкой сошки. Обвинение вменяет ему в вину соучастие в так называемых разгрузках бункера, то есть выведение заключенных из клеток на расстрел к так называемой черной стене. «Подсудимый был задействован в этих расстрелах». Прямо перед ним сидит интересный, интеллигентный на вид человек. Зовут его Брайтвизер, он был юристом и советником по вопросам юстиции, в 1940 году был направлен в Освенцим. Он обвиняемый номер тринадцать. Он кажется таким приятным и спокойным, что я, не задумываясь, пригласил бы его на работу с непосредственным обращением с денежными и товарными ценностями. «Обвинение вменяет ему в вину то, что начиная с октября 1941 года, с первого умерщвления газом людей, отведенных в подвал блока 2, он вводил в подвальные помещения ядовитый газ «Циклон Б», посредством чего было убито около 850 советских военнопленных и около 220 заключенных из лазаретного корпуса». Добрая тысяча убитых – в данном процессе это, так сказать, пограничная величина, и, вероятно, обвиняемый думает: это ведь были всего лишь русские, не евреи – не так ли? Его нынешняя профессия – бухгалтер.

Я листаю печатные материалы, которые мне мой гамбургский коллега сунул в руки, и, поскольку суд еще не начался, я быстро пробегаю глазами информацию об обвиняемом Богере: Вильгельм Богер, родился в Штутгарте в 1906 году. Он сидит впереди, обвиняемый номер три, делопроизводственный служащий, тоже бухгалтер. Что это значит, думаю я? Неужели все члены СС были сплошными бухгалтерами? Я всегда думал, что это были герои, рыцари, немецкие мужи. Пробегаю глазами информацию о выборках, отборах, умерщвлениях газом, расстрелах и «черной стене». Это все деликты, коим нет числа, массовые убийства, невообразимые и анонимные. По сути, мало что говорится о случае Богера, но затем я читаю: «Наряду с этим Богер в ответе за многочисленные индивидуальные действия. Ему, среди прочего, вменяется в вину то, что он убил заключенную секретаршу Тофлер в блоке 2 двумя пистолетными выстрелами; на кухне для заключенных держал под водой 60-летнего священника, пока тот не захлебнулся; расстрелял из пистолета с расстояния около трех метров польскую супружескую пару с тремя детьми; затоптал до смерти польского генерала Длугишевски, исхудавшего до состояния скелета; осенью 1944 года, после подавления мятежа отряда особого назначения, у крематория убил пистолетными выстрелами в затылок около 100 заключенных, которым было приказано лечь на землю». И я листаю дальше и в заключение читаю: «Не регистрируя место проживания в полиции, после войны Богер многие годы пребывал в окрестностях Крайльсхайма, где работал в сельском хозяйстве. Позже он вел деятельность в Штутгарте в качестве делопроизводственного служащего».

И я думаю: итак, он тоже был послушным, ответственным бухгалтером, какие нужны в Штутгарте, человек, на которого можно положиться, человек, который снова приспособился, снова мог спать и наверняка снова завел приятелей, друзей и семью – убитые не беспокоили его во снах. И если б не было в Гессене, в этом красном Гессене, этого храброго и смелого человека, генерального прокурора Бауэра, счастливого случая в нашей юстиции, чуда в нашем чиновничьем государстве, и если бы этот Фриц Бауэр не решил: «Мы проведем этот процесс, будет он популярен или нет, мы проведем его здесь, во Франкфурте!» – то Богер, вероятно, все еще мог бы добросовестно сидеть за своими делопроизводственными списками, подводил бы линии, черты и суммы красными, синими и зелеными чернилами, его все еще не посещали бы во снах его жертвы. А Мулка, интеллигентный, образованный, пожилой, бывший адъютант Хёсса[23] и преуспевающий гражданин ФРГ, дальше вел бы в Гамбурге свой бизнес по импорту кофе, прекрасно находил бы общий язык с иностранцами, наверняка был бы демократом западноевропейского типа, симпатизирующим Христианско-демократическому союзу, но активно не участвующим, раболепствующим перед Западом, жестко критикующим восток: «против востока мы должны держаться вместе». И когда он слышит про бесчеловечность, а сейчас ведь так много говорят про бесчеловечность на востоке, то он всегда будет думать про коммунистов: про Баутцен[24], Вальдхайм[25] и Хильду Беньямин[26] – но никогда про себя самого.

Как вообще можно после Освенцима снова стать благонравным и порядочным гражданином ФРГ? Как такое происходит? Что об этом говорят врачи, психологи, психиатры? Никто из обвиняемых не стал «анормальным». Все снова установили в своей жизни порядок, нашли дом и работу, снова стали заслуженными и уважаемыми гражданами своего общества, умелыми и преуспевающими, зачастую окружающие их любили. Там впереди сидит Кадук, обвиняемый номер десять, Освальд Кадук, по профессии мясник и санитар. Он одна из немногих отталкивающих личностей здесь. Должно быть, он был одним из тех концлагерных отморозков, что снятся в кошмарах: неизменно жестокий, зачастую пьяный. Обвинение вменяет ему в вину тысячи убийств, но даже здесь его маленькие личные зверства, совершенные, так сказать, мимоходом и вне службы, кажутся мне куда более информативными: удушение, избиение до смерти, жестокое обращение, бросание заключенных на колючую проволоку, одно повешение, поскольку оборвалась веревка, порка и затем снова повешение, завязывание веревки вокруг шеи заключенных и затем вышибание табуретки, на которой они стояли, затаптывание ногами одного молодого еврейского заключенного до смерти, выстрел в живот другому – и так в течение многих лет, поскольку этого хотел Гитлер. И этот самый Кадук прибыл в 1956 году в Западный Берлин, при бургомистре Вилли Брандте стал санитаром, и сегодня его пациенты сообщают в письмах франкфуртскому суду, что он был хорошим, добросердечным, заботливым санитаром. «Папа Кадук» – так его называли в больнице.

Снова во мне поднимается ужас: итак, это и есть тот самый человек? Он действительно такой? Или же это раскаяние, искупление грехов, внутреннее изменение к лучшему, избавление от дурных привычек? То, как Кадук сейчас сидит впереди, рядом со своим адвокатом, широкий, массивный и самоуверенный, типичный толстый мясник с бычьей шеей, умеющий все оправдать, это не производит такого впечатления. Это все тот же дурной человек, который больше ничего не может вспомнить. И если бы его однажды не вытащили из его больницы, он, должно быть, лет в семьдесят или восемьдесят умер бы в Берлине, пожилой и заслуженный гражданин города, получивший свою пенсию и какие-нибудь медали за трудовые отличия, гражданин свободного мира.

И сейчас я впервые понимаю, почему есть евреи, не вернувшиеся в эту вторую немецкую республику, несмотря на то что она снова стала приличной и приемлемой. Страх, личный страх: водитель трамвая, кассир на почте или на вокзале, аптекарь или этот самый умелый санитар из Западного Берлина – разумеется, ими мог бы оказаться кто угодно. Тут никогда не знаешь наверняка, в Нью-Йорке или Тель-Авиве надежнее будет, и тот, кто в этой стране лишь оплакивал умерших, разве он не имеет права, разве он не должен испытывать этот маленький личный смертельный страх перед нами, немцами?

Уже десять минут голос из громкоговорителя продолжает свою речь. Я теперь знаю, что он принадлежит первому свидетелю обвинения, первому из последующих ста пятидесяти. Свидетеля зовут доктор Волькен, это врач из Вены, седовласый пожилой господин, двигающийся несколько скованно и негибко. Он получил тяжелые увечья. И он тоже выжил, и он тоже снова приспособился, и он тоже снова стал гражданином своей страны, с семьей, друзьями и коллегами – выжили как преступники, так и жертвы. Их выживание и их конфронтация – предварительные условия для этого процесса. Что их разделяет, так это то, что сейчас всеми специалистами в области психологии воспоминаний называется механизмом забывания. Одни хотят забыть, но не могут. Другие должны сейчас вспомнить, но не могут. Они все забыли, лишь сажали редиску, основывали детские сады да занимались спортом. Я не знаю, что мучительнее: вспоминать или забывать. Фрейд всегда учил, что вину никогда нельзя забыть, а только можно подавить и что это подавление приводит к неврозам и навязчивым состояниям.

Но действительно ли Фрейд прав относительно Мулки и товарищей? Где тогда неврозы? И действительно ли осознание и высказывание вслух приносят облегчение? Разве это не новая пытка переживания заново? Я снова слышу голос:

– Прибыла группа из девяноста детей, на несколько дней оставалась в карантинном лагере, затем прибыл грузовик, в который их погрузили, чтобы отвезти в газовые камеры. Там был один мальчик чуть постарше, который кричал им, когда дети упирались: «Забирайтесь в машину, не орите. Вы же видели, как ваших мам и пап, бабушек и дедушек убили газом. Там, на Небесах, мы снова с ними увидимся». А затем мальчик обратился к эсэсовцам, крикнув: «Но не надейтесь, что вам это все сойдет с рук. Вы подохнете, как подохли мы от ваших рук».

И голос из громкоговорителя добавляет после паузы:

– Это был храбрый мальчик. В этот момент он сказал то, что должен был сказать.

Это мучительное мгновение. Часы в зале показывают одиннадцать часов тридцать семь минут. Но вправду ли это время соответствует действительности? Разве оно здесь не застыло на одном мгновении? Это один из тех моментов, когда суд уже больше не суд, когда раздвигаются стены, когда суд становится трибуналом столетия. Речь ведь совсем не об этих мелких грешниках, этих Мулках, Богерах и Кадуках. Здесь творится и записывается история, составляется инвентарная опись, даются свидетельские показания о пляске смерти в двадцатом столетии. Актеры этой жуткой пьесы собраны, преступники и жертвы, они встретятся здесь, дадут показания о том, что было, расскажут миру о том, что однажды происходило. А происходило еще и такое:

– Множество обнаженных женщин после выборки затолкали в грузовик и затем отвезли в газовую камеру. Мы стояли на перекличке перед бараками, и они кричали нам, мужчинам, надеялись на нашу помощь… мы ведь были от природы их защитниками. Но мы просто стояли там, дрожа, мы ведь не могли помочь. Затем грузовик уехал, и в конце каждой колонны ехала машина с красным крестом. Но в ней были не больные, а ядовитый газ.

Я окидываю взглядом зал: везде смущенные лица, пристыженное молчание, немецкая растерянность – ну наконец-то. Слева сидят журналисты и как завороженные все записывают. Слева на возвышении сидит публика, сто двадцать – сто тридцать человек, плотно прижавшихся, каждое утро, еще раньше восьми часов, выстраивающихся на боковой улице в очередь, чтобы получить входные билеты, которых и так немного. Кто это? Кто из немцев добровольно приходит сюда? Это добрые, преисполненные надежд лица, много молодежи, студенты и школьники, с безудержным изумлением присутствующие на спектакле, устроенном их родителями. Их родителями? Ах, нет, явно же не их собственными, но точно чьими-то другими родителями. Тут есть и парочка пожилых лиц, шестидесяти– или семидесятилетних, по которым видно, что они пришли сюда не из любви к сенсациям. Кого там, на возвышении, не хватает, так это моего поколения средних лет, которого все это касается, которое там было. Но его представители не хотят больше ничего об этом знать, они ведь и так все знают, они все это видели, они ведь сейчас должны работать до двенадцати, зарабатывать, должны поддерживать на ходу чудо экономики. Кто оглянется назад, тот пропал.

Справа рядом со мной сидят три монахини, по-девичьи стройные и рано состарившиеся. Должно быть, это евангелистские сестры из Дармштадта. Монахини из ордена Девы Марии, после войны впервые объединившиеся в орденоподобное общество. Они хотят искупить христианские грехи перед иудейством и всегда посылают сюда несколько монахинь, чтобы они тоже знали, о чем должны молиться: разновидность новой, современной церкви. Молятся ли монахини ордена Девы Марии в данный момент об обнаженных женщинах в грузовике? Помогут ли тут молитвы? Помогут ли тут судебные приговоры и решения? Что тут вообще может помочь? Я не знаю, уж точно не я, я лишь вдруг осознаю, что я теперь действительно присутствую на Освенцимском процессе, и хорошо, что я пришел.

Потому что так и будет продолжаться: неделями, месяцами, возможно, годами, сотни людей приедут из Америки и Израиля, из Канады и Англии, все разбросанные дети этого мертвого города составят вместе из своего маленького, крохотного мира пленных, камень за камнем, мозаику ужаса, распахнут лабиринт вины, из которого никому не выбраться. Этот лабиринт будет запутанным и жестоко разрушит всю уверенность в собственной правоте, все высокомерие и ясность взгляда издали. Здесь будут свидетели, которые с согласием и даже с благодарностью выступают в защиту офицеров СС. Такое было. Были некоторые носители знака мертвой головы, проявлявшие честь и мужество и говорившие: этого я не сделаю. Уже вскоре после войны благодаря показаниям заключенных их оправдали. И были заключенные, которых преследовали по политическим мотивам, пришедшие в лагере к власти, ставшие капо и замучившие и убившие больше народу, чем некоторые люди в форме. Например, господин справа передо мной: Беднарек, торговец Эмиль Беднарек, не эсэсовец, а жертва гитлеровских репрессий: здесь его обвиняют в том, что, будучи политическим заключенным и старшим по блоку, замучил до смерти сокамерников в блоке 8. «Он часто заставлял штрафную роту стоять под холодным душем до тех пор, пока у них не случалось переохлаждение, онемение и они падали на пол». Жертва Гитлера, теперь сама выискивающая своих жертв. «После чего обвиняемый поручал вынести их во двор штрафного блока, где они оставались лежать всю ночь, так что бо́льшая часть из них умирала. Летом 1944 года обвиняемый особо отличился тем, что при ликвидации семейного лагеря Б2б совместно с чинами СС избивал еврейских заключенных, сопротивлявшихся транспортировке в газовую камеру. В процессе этого было убито по меньшей мере десять заключенных».

А обвинительное заключение против торговца Эмиля Беднарека, сейчас владеющего магазином и привокзальным рестораном в Ширдинге, на этом еще не закончено. Жертва Гитлера, сама убивавшая. Таков лабиринт Освенцима. Нет, слухи действительно лгут, будто бы данный суд – просто предлог для новой волны денацификации, будто бы здесь запоздало ищут козлов отпущения, запоздалую месть СС, проводят «охоту на ведьм», направленную против мелких нацистов. Здесь вообще не ставится вопрос политического взгляда и организации. Здесь речь только про убийства. Здесь и евреи тоже могли стать преступниками, а члены СС – борцами Сопротивления.

Потому что лагерь – не только политический кошмар, это также социальная реальность, экстрамир с новыми иерархиями и привилегиями, новыми формами угнетения и оказания предпочтения. Неважно, по какой причине ты попадаешь в лагерь; оказавшись в нем, ты принадлежишь этому новому второму миру, изолированному порядку лагеря, в котором по новым законам можно снова подняться или упасть. А кому хочется упасть? Я вспоминаю киносъемку из гетто в Варшаве; там были евреи, тощие еврейские полицейские с нарукавными повязками, избивавшие своих братьев по вере дубинками и надеявшиеся таким образом понравиться СС. Эсэсовцы не хотели сами марать руки. И в Германии тоже были еврейские советники, благоразумные и рассудительные, посредники еще в 1938 году, заявляя членам своего сообщества: вы ведь должны это понять, это ведь понятно, нам нужно зарегистрироваться, мы ведь и так уж евреи, это ведь не имеет значения. И я слышал о процессах в Израиле, где сегодня будут судить еще и евреев, поскольку они в лагере были внушающими всем страх мерзавцами. Здесь, во Франкфурте, Унтерлиндау, 87, сегодня практикует правозащитник и нотариус, бывший эсэсовским судьей, и когда он прибыл в Освенцим и увидел весь этот ад, то он начал предъявлять обвинения палачам по одному. Зовут его доктор Морген, он еще будет выступать на этом процессе, но уже сегодня доказано, что этому офицеру СС хватило мужества провести судебные процессы против чинов СС в Освенциме. Выносились приговоры заключения в каторжную тюрьму сроком до двенадцати лет. Даже против коменданта лагеря Хёсса этот человек открыл уголовное дело в Веймаре перед судом СС в 1943 году, которое, разумеется, заглохло. Тема для Ионеско или другого драматурга театра абсурда: юстиция СС ведет карательные процессы по делу жестокого обращения с заключенными в Освенциме – нарушение указа фюрера. Приговоры к заключению в каторжную тюрьму приводятся в исполнение, и при этом в крематории день и ночь ярко горит огонь – никакого нарушения указа фюрера. Но нет, это не абсурдная театральная постановка сегодняшних дней. Такова была тогдашняя действительность.

* * *

Полдень. Председатель уже не раз бросил испытующий взгляд на большие электрические часы, показывающие почти полпервого. Полдень, обеденное время, пора идти домой, сейчас по всей Германии люди откладывают работу и усаживаются перед дымящимся супом, перед тушеной капустой, перед жарким и запивают все это пивом. И здесь тоже так сделают – само собой.

– Заседание прерывается до двух часов дня, – объявляет председатель.

И все с облегчением выдыхают, встают на ноги, тут же спешат. Каждый хочет добраться до своего автомобиля, своего трамвая, своего места в ресторане или своего дивана дома, отдых от Освенцима, два часа освобождения от истории – ну-ка, прочь из этого призрачного лабиринта, скорей назад, в реальную, безопасную действительность этой страны. Сейчас все ринулись к гардеробу, теснятся и толкаются, конечно, каждый все еще чувствует себя неловко и смущенно, как после хорошей театральной постановки, и в развевающемся пальто спешит прочь по коридору.

Впереди меня идет Брайтвизер, интеллектуального вида бухгалтер с опытом работы с «Циклоном Б». Он быстро идет пружинящей походкой и немного прихрамывает, спускаясь по лестнице. Куда же он пойдет? На мгновенье меня преследует идея пойти за ним следом, понаблюдать за ним: в какой автомобиль он сядет и с кем проведет обеденный перерыв. Я думаю: чем он будет выделяться среди других немцев? Будет ли это заметно в ресторане, когда он будет там сидеть и есть? Будет ли он бросаться в глаза? Надо бы проверить. Но затем я осознаю, что это была бы совершенно безрезультатная попытка. Люди с опытом работы с «Циклоном Б» едят, спят и живут так же, как и все остальные в этой стране. Они современники этого нездорового немецкого времени.

Так странно вновь оказаться здесь и сейчас. Вдруг передо мной больше не предстают картины прошлого, они кажутся нереальными; есть только настоящее, 27 февраля 1964-го. Солнце ярко освещает площадь перед Старой ратушей, по-весеннему тепло, а свет такой ослепительный, какой в это время года обычно бывает только в Милане и Турине. По ухабистой площади перед Старой ратушей прогуливаются туристы с фотоаппаратами и мимоходом делают пару снимков.

– Lovely, – говорит одна пожилая дама рядом со мной. – Прелестно.

Одна группа негров, похоже, заинтересовалась фонтаном, изумляется средневековому памятнику – типичное удивление туристов, длящееся секунд тридцать, не дольше. На заднем плане их приветствует каркасный дом из 1383 года; его недавно заново отделали: знаменитый Фарторхаус № 1, самое старое здание во Франкфурте. Разве не должен человек любить эту уютную, мечтательную, угловатую Германию? Даже Джойс и Томас Вулф однажды стояли на этой площади, во времена правления Гитлера в Германии, – опьяненные и завороженные немецкой готикой.

Я перехожу на другую сторону, к церкви Святого Павла, на площадь Паулсплац, и внезапно мне навстречу несется гул спешащего полуденного уличного движения живого немецкого большого города. Словно ураган техники; я чувствую, что потерялся в нем. Теперь ты не можешь думать о расстрелах и умерщвлениях газом, дымовых трубах и крематориях, ты должен позаботиться о том, чтобы живым и здоровым перейти через эту улицу. Это опасно для жизни: цивилизованные джунгли, битва машин, длинные вереницы автомобилей, сигналы, знаки, зеленый свет, красный свет и желтое мигание совершающих правый поворот транспортных средств, регулировщики, размахивающие руками, словно марионетки. Люди теснятся, толкаются и ждут, и кто-то кричит вслед водителю, недостаточно быстро тронувшемуся с места на зеленый свет, и при этом стучит пальцем по лбу, традиционным немецким жестом демонстрируя свое мнение о его умственных способностях. Вот так оно и есть. Это Франкфурт в двенадцать часов пятьдесят пять минут, коммерческий центр свободной Германии, каждый полдень в ФРГ. И все водители автомобилей, похоже, принадлежат к моей возрастной группе, господа лет сорока с хвостиком, играющие сейчас в войну на улице, в бизнесе, на бирже. Это Германия, ее другая, вторая, деловая сторона. Ты не имеешь права думать про Освенцим. Они тебя задавят насмерть. Здесь, на этой «зебре» перед церковью Святого Павла, они тебя убьют.

Я спасся на соседней улице. Я плетусь мимо стен, внезапно поддавшись меланхолии. Тут тоже сплошь высокие, новые здания, но затем становится тише, внезапно появляются большие ухоженные книжные магазины. И неожиданно один коричневый высокий патрицианский дом с круглыми окошками, расположенными уступами этажами и коваными железными дверями напоминает мне о том, что я ведь сейчас нахожусь на улице Гроссер-Хиршграбен: это место рождения немецкого классика, дом Гете. Два омнибуса, американских туристических автобуса, паркуются на узкой улице, извергая поток туристов, желающих по-быстрому насладиться Германией мыслителей и поэтов. Они поведутся на всю эту бутафорию, думаю я: расческа Гете и сковорода госпожи Рат, все барахло, все дешевые подделки. Во время войны дом Гете разрушили, он сгорел. Дома Гете больше не существует. В Германии пришел конец Гете и классике. Пожалуй, оправданно, что в худшем году Освенцима и этот дом тоже обратился в пепел.

Позже я сижу в маленьком румынском ресторанчике недалеко от дома Гете. Возвышенная тишина. Всего девять или десять столиков, на стене длинная доска с эксклюзивными hors d’oeuvres – закусками, на заднем фоне играет приглушенная музыка. Лично подходит владелец, пожилой седовласый господин из Бухареста, и на ломаном немецком, с многочисленными подобострастными поклонами, перемежая свою речь французскими словечками, советует мне фирменное блюдо. И я думаю: что это с нами, немцами? Неужели мы снова стали властителями Европы? Народы, на которых мы еще вчера совершали налеты, хотели разграбить их, подавить и превратить в расу рабов, теперь толпятся тут, стараясь угодить нам и обслужить нас. Они ведь должны нас ненавидеть, презирать, должны везде разбегаться прочь с нашего пути; но они этого не делают. Они приезжают к нам, в нашей стране живут миллионы гастарбайтеров, а миллионы немцев проводят отпуск в их странах. Так мы действительно стали новым, лучшим народом?

Я раскрываю газету, нервно пробегаю глазами по крупным заголовкам, читаю: «Эрхард обсуждает в Гааге европейскую политику», «Никаких пропускных документов на время пасхальных праздников», «Переговоры с Болгарией», «Дело Арго рассматривается Федеральным советом», «Избыток золота». Что, неужели я прочел правильно? Там было что-то про избыток золота? И я начинаю читать заметку: «Западногерманские управляющие финансами жалуются на сегодняшнее положение, о котором страстно желают почти все правительства мира: в сейфах Федерального банка опять скопилось огромное количество золота». Я читаю дальше о том, что на сегодняшний день, 27 февраля, золотой запас Франкфурта составляет 30,3 миллиарда марок. «По оценкам ФРГ, за прошедшие двенадцать месяцев в Западную Германию поступило более двух миллиардов марок иностранного капитала. Только 25 процентов всех германских займов за год были получены у иностранных инвесторов». И я снова спрашиваю себя: что происходит с этой Германией?

И поскольку обеденный перерыв еще не закончен, я еще раз достаю заметки, сделанные мной во время дачи свидетельских показаний. Я записывал только слова свидетеля доктора Волькена, не слова СС, а слова жертвы, язык лагеря. Я читаю: «Устранять, подавать, ликвидировать, загружать, умерщвлять газом, подохнуть, выбирать, обработать материал, переработать поступающие тела, войти в газовую камеру, женский лагерь Б1, «Циклон Б», выходить на площадку, увозить, поставить, доставить, переносить, стоять на перекличке, заниматься спортом, бежать, стрелять, загружать, обливать, музыкальный оркестрик, звуки вальса, команда собакам, охота на зайцев, избивать, значиться в книге мертвых, привозить мусульман, погружать мусульман в вагон, забивать мусульман до смерти, делать инъекцию в сердце, взойти на крест, прыгать…».

Пока я просматриваю эти слова, я внезапно понимаю сон, увиденный этой ночью. Разумеется, это язык старого обмундирования, это слово «санав», которое ты больше не можешь вспомнить. Этот язык все еще живой, он еще существует, здесь, во Франкфурте, он снова пробудится. Мы можем надеть хоть сколько угодно много новых мундиров, хоть сколько угодно много золотых одеяний. Штабс-фельдфебель, рычавший на меня и отказавшийся выдать мне новый мундир, – это, естественно, Гитлер: он тоже все еще живет в нас. Он все еще властвует в темноте, в подполье; каким-то образом он всех нас подчинил своей воле. Одни гонятся за деньгами, а другие идут на Освенцимский процесс, одни прикрывают, а другие раскрывают – это две стороны одной и той же немецкой медали. Этот Гитлер, думаю я, он останется с нами – на всю жизнь.

Послесловие: десять лет спустя

Эту книгу я написал зимой 1964/1965 года. Она вышла в 1966 году, в издательстве «Рюттен унд Ленинг», в Мюнхене, и этого издательства сегодня больше не существует. Действительно ли я это написал? Разве книга не сама себя написала? Это было начало, прорыв, попытка освободиться. Таким начинаниям, особенно когда они совершаются в поздние годы, всегда свойственно что-то насильственное и взрывное. Они словно диктант. Работа под принуждением, бессознательная динамика, стремление наконец-то сбросить тяжелый груз с плеч. Этот груз называется прошлое, юность, травма детства: очень личная и в то же время политическая история. Поначалу не хочешь писать. Хочешь спастись от невыносимых систем оказания давления. Странность литературы заключается в том, что такими спасениями себя всегда спасаешь еще и других. В этом смысле «Разрушенный дом» стал абсолютным успехом. Критики и читатели хорошо приняли его. В то время эта книга, за исключением нескольких голосов членов Национал-демократической партии Германии и Социалистической единой партии Германии, получила только похвалу.

У этой книги есть своя история появления на свет, которую, оглядываясь назад, следует упомянуть. Книга, собственно, не была запланирована. Она написалась почти неожиданно, начиная с последних глав и заканчивая первыми. В середине шестидесятых я переехал из Баден-Бадена во Франкфурт-на-Майне. Я приехал сюда после долгого, под конец еще и обременительного срока молчания, внутренних неопределенностей, профессиональных зависимостей, чтобы начать жизнь свободного писателя. Для меня это было время ожиданий, любопытства, надежд. Франкфурт в то время предлагал много материала для критически ангажированных современников. Среди людей, с которыми я здесь познакомился, был и ныне уже почивший, но незабвенный гессенский генеральный прокурор, готовивший Освенцимский процесс. Фриц Бауэр стал моим другом. Он пригласил меня на процесс. В течение четырех недель я сидел в зале суда в качестве безмолвного свидетеля и затем написал репортаж о процессе для журнала «Дер Монат», который, несколько расширенный и переработанный, сейчас составляет последнюю главу «Разрушенного дома».

Только после этого, осенью 1964 года, медленно всплыли на поверхность мои собственные воспоминания. Когда писатель сидит на процессе, может ли он вообще идентифицировать себя с кем-либо другим, кроме как с обвиняемым? Психологический процесс может показаться абсурдным перед лицом кошмаров Освенцимского процесса – тем не менее он не сидел без дела. Зверства, рассматриваемые здесь, не смогли удержать меня от вопроса: а ты? Как бы ты поступил, если бы ты в то время случайно очутился в бюрократии этого лагеря смерти в качестве мелкого солдатишки? Существуют ли прирожденные убийцы? Разве не все они продукты общества? С чем бы ты молча мирился? Насколько виновным ты бы стал? Конечно, всегда есть порог для убийств. Но где конкретно пролегала бы твоя граница? Таким образом, оглядываясь назад, можно сказать, что это был процесс еще и моей самопроверки.

«Разрушенному дому» в критическом восприятии всякий раз приписывали нравоучительную радикальность поставленных им вопросов. Марсель Райх-Раницкий так назвал его в газете «Цайт»: «Правдивая книга о Германии». Если это действительно так, то только, как мне сейчас представляется, по причине этого самого неуважительного, даже самобичующего акта идентификации с миром обвиняемых. Я не исключал себя, я себя не выгораживал, я не поддавался негодованию, я принудительно поставил перед собой вопрос о моем собственном прошлом. Подростку из берлинской семьи среднего класса и вправду не на что было жаловаться при национал-социализме. Наоборот, в рамках своих скромных возможностей он всегда уклонялся и смог доказать, что проявлял несомненные, хотя и беспомощные акты политического сопротивления. Но неужели этого было достаточно? Ведь были же, помимо стыда и покаяния, всеобщие ошибочные установки, создавшие предпосылки для диктатуры Гитлера в Германии?

Я начал вспоминать. Я шел по следу, я вклинился в прошлое, я вернулся назад, в юность и детство. Это было, так сказать, мое первое путешествие: путешествие в свое собственное прошлое. Я обнаружил те мысли, которые потом развил в первой главе: «Городок как Эйхкамп». Я снова вспомнил родительский дом, мою юность при Гитлере, совершенно нестандартную, необычную юность. Именно потому, что тут не надо было замазывать свою собственную вину, поскольку я и моя семья никогда не поддерживали Гитлера, открывалось идеальное, свободное от комплексов поле для самоанализа. Я обнаружил до этого не осознанный мной самим феномен аполитичного немецкого среднего класса, в своей социальной неуверенности, нестабильности и недостатке иррационализма ставшего ужасным преддверием внутреннего захвата власти национал-социализмом в Германии.

Таким образом, шаг за шагом, возникли четыре средние главы, изображающие мое развитие до конца войны в 1945 году. Последующая глава, которая должна была описать мой военный жизненный опыт в качестве старшего ефрейтора между 1941 и 1945 годами и по смыслу находилась бы между главами «Арест» и «1945 год, ноль часов», так мне и не удалась. Время службы в армии и война, в определенном смысле, находились вне моих личных переживаний. Я так и не сумел их по-настоящему переварить, во всяком случае, до сегодняшнего дня. Перед внимательным читателем здесь будет зиять пробел, за который я признаю свою ответственность.

Но вместо этого все больше доминировал мотив семьи. К тому времени родительский дом, почти невольно, превратился в метафору для Германии. Название, выбранное мною осознанно и порой наталкивающееся на вопросительное противоречие, – меткое определение моей темы: я говорю не о пришедшем в негодность, разрушенном, разделенном доме – он разрушен из-за внутреннего гниения точно так же, как «поражение» Германии произошло не в 1945-м, а в 1933 году изнутри. Таким образом, глава «Реквием для Урсулы» – ключ ко всей теме. Она описывает биологическое саморастворение семьи, которое больше невозможно понять рационально, ее внутренний процесс распада, ее неосознанную предрасположенность к смерти. Мое представление о самом себе как о последнем, единственном, что, как я полагаю, заметно и в моих последующих книгах, идет именно оттуда. Оно меня так никогда и не покинуло, оно все еще составляет характерную особенность моей личности. Разумеется, тут подходят и более приятные, более продуктивные слова: последние свободны. Сейчас я живу этой самой свободой.

Как известно, у книг своя собственная судьба. Пока общественность только-только начинает проявлять к ним интерес, автор в большинстве случаев, поскольку свободен от их проблематики, снова и снова оказывается отдаленным от нее. Так происходит еще со времен «Вертера» Гете. Автор пишет про самоубийство не для того, чтобы покончить с собой, а чтобы жить дальше. Автор пишет про конец не для того, чтобы умереть, а чтобы найти новое начало. Так было и в этом случае. Закончив манускрипт, я почувствовал себя свободным. В последующие годы я занялся написанием злободневных текстов об окружающем мире: конкретное критическое рассмотрение Германии в поздние годы правления Аденауэра, ГДР, разделение Германии, позднее занялся «Чужаком на родине», как называлась одна из моих книг. Путешествия по миру с багажом этого прошлого. Можно ли там расширить свой горизонт или же, вероятнее, как бывает от случая к случаю, первоначально поставленные задачи изживают сами себя – об этом я бы тут судить не хотел. Я никогда не считал эти «формы путешествия» противоречащими друг другу. Они обе были для меня необходимыми и побудительными ступенями развития. Когда автор отправляется в мир, он может прийти лишь к себе самому. Можно выставить себя напоказ миру лишь в том случае, если перед этим навел порядок в себе самом. Мне кажется, книга не изменила в моей биографии эту идею самоочищения, уборки в доме. Ее заключительное предложение в самом конце: «Этот Гитлер, думаю я, он останется с нами – на всю жизнь» – все еще действенно и доказуемо в моих нынешних творческих трудах. Таким образом, я считаю, что остался верен «Разрушенному дому».

Разумеется, спустя десять лет яснее видишь все достоинства и недостатки такого пробного броска. Он совершенно неотвратимо обладает всеми чертами литературного движения «Буря и натиск»[27]. Он черпает свою силу убеждения из самобытности, даже наивности вопроса, с которым сталкиваешься лишь однажды в жизни: в самом начале. Субъективность диктует условия. Доминирует юношеское упрямство, создающее на заднем плане мою собственную форму ироничного стиля. С точки зрения психоаналитики можно было бы говорить об агрессивном противоборстве фазы упрямства. Но все же следует отметить: такие психологические формулировки мало что дают для раскрытия событий повествования. Тем не менее сегодня я чувствую на собственных страницах накал противостояния, который, например, в образе родителей граничит с несправедливостью, даже с недостатком любви. Кое о чем я бы сейчас рассказал более дифференцированно, с психологическими нюансами. Процесс повествования часто определяется эмоциональной драматичностью, не вполне свободной от тайного пристрастия к эксгибиционизму. Стоящий за этим нарциссизм, то есть склонность к самолюбованию, все еще бездумный, чрезмерно наивный. Сегодня я бы попытался вписать его в процесс повествования с осознанной иронией. Даже спустя десять лет язык обладает интенсивностью, неизменно кажущейся мне свежей. Но, по нынешним масштабам, она порой видится мне слишком прямой, слишком тяжеловесной, слишком упрощенной – на манер гравюры по дереву. Сейчас я бы кое-что изобразил более сложно. При этом в работе было бы больше справедливости, но, конечно, еще и немного страсти и живости. Сегодня при повторном прочтении книги мне кажется очевидным на некоторых страницах то, что боль – мощный, но недостаточный ориентир для писателя.

Однако этот болезненный прорыв поднимает так много социальных и общественных фактов, что новое издание книги, тем временем давно распроданной на рынке, спустя десять лет после ее первого появления кажется мне осмысленным, даже политически оправданным. Поколение тех, кто был зрителем, партнером, противником, в любом случае современником Адольфа Гитлера, начинает редеть. Срок поддается прогнозу, поскольку едва ли останутся свидетели тех двенадцати лет. Чему учила и чему можно было научиться у той эпохи, сегодня обобщается во многих исторических работах и школьных учебниках. Но из исторических книг не понять, что именно между пришедшими в движение убийственными глыбами истории происходило в плане личных неудач, человеческого поведения и общественного климата. Для человеческого фона эпохи необходимы личные воспоминания и литературное изображение. Оставшееся неизменным за десять лет развитие, как я сам признаю: эта книга содержит аутентичные сведения о рейхе, который хоть и канул в Лету, но никогда не будет забыт. Она содержит опыт поколения, который может помочь новым, приходящим на смену поколениям, если те хотят узнать, что там действительно было с Гитлером и немцами. Таким образом, неизменна правдивость фразы, написанной Вольфгангом Кеппином, когда «Разрушенный дом» вышел впервые: «В этом случае воспоминания Крюгера о гневе и печали могли бы, должны бы стать немецкой настольной книгой, в том хорошем, передаваемом из поколения в поколение смысле, что кто-то написал и сохранил историю о том, что может случиться с народом».

Я просмотрел текст для нового издания. За исключением некоторых актуальных тогда упоминаний, за прошедшее время устаревших, я ничего не изменил.

Хорст Крюгер

Франкфурт-на-Майне,

март 1976 года

Мартин Мозебах

Разрушенный дом. К столетию Хорста Крюгера

Тот, кто слышал, как Хорст Крюгер читает вслух, всегда будет вспоминать его голос, открывая одну из его книг. Он читал не просто хорошо, в его исполнении это словно была партитура, облаченная в своеобразную звуковую форму. Крупный, грузный человек, в чьих ручищах с длинными пальцами, украшенными кольцом со змеей, книга казалась крохотной, перед началом чтения оглядывал зал большими глазами, казавшимися еще больше из-за огромной оправы – молодые вопрошающие глаза на огромном лице, – и затем начинал свой речитатив, одновременно дирижируя протянутой свободной рукой, покачивающейся на уровне его головы. В книгах его предложения заканчивались точкой, как и у других авторов, но, когда он читал, казалось, никаких точек нет. Предложения напирали друг на друга – он читал довольно быстро, словно давая слушателям понять, что он не хочет, чтобы его перебивали – конец предложений звучал так, словно бы там с тем же успехом мог стоять вопросительный знак или многоточие. Это было скольжение через прозу, шатание, танец, всегда сопровождавшийся дирижированием рукой, ритмичный. Голос его был глубок и нежен, приятно прокуренный из-за употребления тосканских сигар, с богатым тембром. «Она влечет, он к ней идет…» – с такой интонацией «Рыбака» Гете он читал вслух. Никакого удовольствия от рассказывания истории, никакого глубокомысленного наслаждения многочисленными кульминационными моментами, преподносившимися скорее небрежно, если не сказать невнимательно, словно он хотел любой ценой помешать одобрительному смеху разорвать плотную ткань настроения. Слушатели принимали участие во внутреннем монологе, который подавался не театрально, а пробирался ощупью в своей ищущей растерянности, вертясь кругами размышления, раздумья, гонимый страхом того, что их результат мог оказаться пугающим.

На всякого, услышавшего его чтение, оно производило неизгладимое впечатление. Казалось, что даже утвердительные предложения его рассказов, в действительности бывшие признаниями, сопровождались вопросом: вправду ли это было так? В фельетонах писали о его чтениях, называя это «Крюгер-саунд»; его слушатели и читатели наслаждались им, словно наркотиком. При этом ничто не было так ему чуждо, как опьянение. Он всегда настаивал на том, что он типичный пруссак – трезвый, не склонный поэтизировать мир, скептичный, антиметафизический не из-за философских убеждений, а по характеру. Его речь решительно отвергала литературную пышность, по его предложениям нельзя было понять, что он изучал классическую риторику Цицерона и Тацита в одной из лучших школ Берлина, гуманитарной гимназии старой традиции. Зачастую он писал в разговорном стиле – с ошеломляющим результатом, поскольку ему удавалось за счет безыскусности и легкого восприятия этого стиля для всех разрушить всю несомненность. Его идеалом был реализм, но, разумеется, он понимал, что за счет этого реальность можно понять разве только в общих чертах, говоря словами Эмиля Золя, реалистическая живопись – nature vue a travers un temperament – «природа, профильтрованная сквозь темперамент». А его темперамент был как темные очки, превращающие яркий солнечный свет в вечерние сумерки: контуры становились резче, тела превращались в силуэты. Поднималось глубокое чувство тщетности, когда ты прислушивался к соблазнительным предложениям мягкого голоса, увещевания которого становились заклинающими, чарующими. Крюгер мог быть резок в общении, он мог показаться мизантропом, но, выступая перед публикой, он был соблазнителем, чьи вопросы опутывали слушателя, словно сетью, и тащили к нему. Под конец протянутая рука с растопыренными пальцами опускалась, он поднимал глаза и посылал публике долгий, настойчивый взгляд. Казалось, будто он говорил: «Вот и все. Оно того стоило? Я не знаю…»

«Разрушенный дом» превратил маленький, скромный поселок в Груневальде в место, ставшее примером: Эйхкамп стал в этой книге символом немецкого среднего класса, сделавшего возможным восхождение Гитлера и трусливо терпевшего его господство. Прогулка, начинавшаяся с улицы Кенигсаллее, с ее большими виллами времен кайзера Вильгельма Второго и поворотом, на котором было совершено убийство министра иностранных дел Вальтера Ратенау, внезапно привела меня в расположенный с другой стороны железнодорожных путей красивый, несколько обывательский квартал, с цветущими кустарниками и заросшими виноградной листвой секционными домами, которые не были одинаковыми, а все время чем-то немножко различались, царил определенный порядок, но не было свойственной маленьким городкам монотонности. По сегодняшним понятиям, это приятный, прямо-таки несколько деревенский квартал. Рядом лес. Конечно, Груневальд, с его песчаной почвой и высокими соснами, – никак не самый красивый из лесов Германии. Есть в нем что-то мрачное. Кристофер Ишервуд в своем романе «Прощай, Берлин» назвал квартал богатых вилл, из которого я отправился в Эйхкамп, «трущобами для миллионеров», со снобизмом англичанина, сравнившего великолепие груневальдских вилл кайзеровских времен с палладианскими загородными домами своих зажиточных земляков. И то верно – по сравнению с соседствующими дворцами банкиров его собственный квартал мог показаться молодому Хорсту Крюгеру обывательским. С точки зрения современника в Эйхкампе есть и что-то от ставшего старомодным модернизма, преобразования уклада жизни и гражданского благоразумия. Чувствуется, что здесь стряхнули груз: переехавшие в Эйхкамп не хотели больше подражать стилю жизни аристократии, да и не сочли, что у них есть на это право, но хотели удобно объединить достоинства жизни в городе и за городом, дышать чистым воздухом и при этом иметь возможность за двадцать минут добраться до центра города.

Средний класс? О чем говорит эта категория в нашем настоящем, про которое принято считать, что в нем остались только богатые и бедные? К слову сказать, в Эйхкампе со средним классом все было не так просто и в те времена, когда гимназист Крюгер каждое утро выезжал отсюда в школу на электричке. Его соседкой была писательница Элизабет Ланггессер, экстравагантно накрашенная, и мальчика тогда поразило то, что он завел дружбу с ее дочерью Корделией. Также его соседом был происходивший из зажиточной семьи философ и эссеист Людвиг Маркузе, тоже никак не типичный представитель среднего класса. Если в чем-то и следует упрекнуть этот квартал, так в том, что касается как всех новых кварталов, охраняемых жилых комплексов, участков с огромными виллами, так и поселков для рабочих и нуждающихся: их социальная стерильность, подразделение городских районов для разных групп в соответствии с их уровнем дохода, что препятствует возникновению городского единства, характерного для старых европейских городов внутри городских стен.

Кто сегодня идет по улицам Эйхкампа, тот не может себе представить того, что Хорст Крюгер так незабываемо рисует для своих читателей: что вырасти здесь было несчастьем. В чем же конкретно заключалось это несчастье? Что родители сделали не так? Абсолютно ничего, в «Разрушенном доме» нет ни строчки о том, что так часто случалось в последнем столетии: выставление счетов родительскому дому. «Порядочные люди» – эти слова звучат так высокомерно-снисходительно, но они создают впечатление, убедительно передаваемое Крюгером в образе родителей. Отец – чиновник в прусском министерстве культуры, как говорится, «занимающий высокий пост», прусский протестант, мать – силезская католичка из более статусной семьи, любительница оперы. Оба сохраняют заметную дистанцию от диктатуры Гитлера, за чьими первоначальными успехами они удрученно и беспомощно наблюдали. Они обеспечивают сыну хорошее образование и ведут жизнь в строгой приватности. В истории о воспитании Крюгера нет ни строгости, ни протеста против родителей. С их тихим, уединенным образом жизни, они тоже стали жертвами гитлеровской войны; их дом был уничтожен – «разрушенный дом» тут подан отнюдь не только в метафорическом смысле, – и они оба не пережили войну. Оба исполнили свой долг в жизни – сейчас мы склонны высмеивать подобные фразы, чего, кстати, Крюгер никогда не делает; можно предположить, что он согласился бы с эпиграммой Гете: «Прокормиться [народ] хочет, вырастить хочет детей, как-нибудь их прокормить… Как ни крутись, а никто дальше того не пошел». Вот и родители Крюгера не пошли дальше, в чем их нельзя упрекнуть – наоборот. Но что же такого немыслимо ужасного было в том, чтобы вырасти в эйхкамповском доме?

Одно из редких достоинств искусства Хорста Крюгера – это то, что на этот вопрос не дается аналитический ответ, а вместо этого читателя непреодолимо оплетает тихий тон его скользящих, парящих предложений, в которых все отчетливее слышится угрожающий, опасный оттенок. Юность в Эйхкампе была гармоничной, надежной, спокойной, но это словно был мир под землей, в царстве теней. Это был мир мертвых. Подростковый период жизни уже почти закончился, так и не начавшись. Именно это чувство охватывает читателя – безнадежность. Нет никакой необходимости в том, чтобы с точки зрения политики, истории и социологии устанавливать причинные связи между потерявшими уверенность гражданами и государственными преступлениями режима Гитлера – и так, если сравнивать с музыкой, становится очевиден этот фальшивый аккорд. И таким образом, нет нужды описывать масштабные катастрофы этих годов, чтобы изобразить опасную тьму, все сильнее опутывающую читателя.

Следует вспомнить лишь четыре таких неожиданных события: с идиллического пригородного вокзала Груневальд, с его прелестной архитектурой, во время большой облавы, которая должна была очистить Берлин от евреев, согнанные вместе евреи были депортированы в Польшу, где их убили. Удаленность вокзала гарантировала то, что это событие не привлечет особого внимания; тем не менее от жителей близлежащих Груневальда и Эйхкампа едва ли укрылось то, что там происходило. Возможно, Хорст Крюгер в то время уже стал солдатом, в любом случае его не было дома, но разве родители не говорили об этом? В доме соседки Элизабет Ланггессер разыгралась трагедия. Она сама, как еврейка, находилась под временной защитой своего христианского супруга, но ее рожденная вне брака, от другого мужчины, дочь Корделия была в опасности. Писательница достала для нее испанский паспорт, но, похоже, убедила дочь вернуть его, когда того потребовало гестапо – вследствие этого Корделию депортировали в Освенцим, и она выжила лишь только благодаря череде счастливых случайностей. Позже Крюгер вместе с Корделией Эдвардсон рассказал эту впечатляющую историю – в «Разрушенном доме» от нее нет ни следа. Затем двадцатичетырехлетний Крюгер был тяжело ранен в битве при Монте-Кассино; он не говорит ни слова об аде этой позиционной войны: о бесчисленных убитых молодых солдатах, о разрушении древних монастырей. И в итоге он также никак не комментирует одновременную смерть его родителей в 1945 году. Что в конце войны привело к их смерти?

Есть некая система в том, о чем Крюгер рассказывает и о чем умалчивает. Совершенно очевидно, что при описании своей юности при Гитлере у него не было намерения изображать себя и своих близких особым образом, как жертв этого режима. Причем это было бы, как говорится, вполне возможно. Он по праву мог бы причислить себя к бойцам Сопротивления. Мечтательная дружба с одноклассником, принадлежавшим к национал-большевистскому подпольному кружку, привела к тому, что он взял на себя службу доставки, не будучи посвященным в большие цели группы; группа распалась, Крюгера арестовали, он отсидел в следственном изоляторе, но через некоторое время его отпустили на свободу. Во всей главе, посвященной этим событиям, прежде всего заметно стремление не изображать собственную роль как героическую; страх, неуверенность и восхищение другом, этим представителем анархистской богемы, – вот что сопровождает его принятие участия в заговоре, а никак не геройство в борьбе со злом.

«Юность в Третьем рейхе» – но центральное событие этой книги не имеет никакого отношения к политическим обстоятельствам. Речь идет об ударе злого рока, не имеющего никакого отношения к запутыванию в сетях диктатуры и совращению злым духом времени. Это самая мрачная глава книги, и это несмотря на то, что эпилог «Разрушенного дома» состоит из впечатлений Крюгера от Освенцимского процесса во Франкфурте. Проникновенны описания этого большого процесса, но также чувствуется, что рассматриваемые там преступления, хоть и не столь далекие от тогдашних шестидесятых годов, все-таки уже стали «невообразимыми», как звучал часто используемый в связи с ними эпитет. Однако же ужас от «Реквиема для Урсулы» еще совсем свеж; здесь Хорст Крюгер повествует о кошмаре, который никак не желает его покидать. Семья как место, в котором болезнь привела к смерти ее охраняемой фатальной заботой питательной почвы, – это по литературному весу главы составляет сердце «Разрушенного дома». Почему младшая[28] сестра Урсула проглотила яд, который убил ее не сразу, но устроил ей медленный, мучительный конец, так и не объясняется – иногда кажется, будто в глазах ее старшего брата, которому тогда было девятнадцать, у нее не было иного выбора. И искусство этого автора в том, что и читатель тоже не задает себе этого вопроса, его сразу же затягивает влюбленная в смерть мрачность и спутанность рассказа. Теперь выходит наружу до этого скрываемый семейный конфликт: устаревшая в Пруссии проблема веры – вопрос вероисповедания. Католическая мать автора не настаивала на том, чтобы ее дети от протестантского супруга стали католиками, что всю жизнь тяготило ее. Когда ее дочь лежит при смерти, мать хочет исправить то, чем пренебрегла при рождении ребенка. Она настаивает на том, что Урсуле перед смертью следует принять католицизм. Дни, когда ее смерть уже близка, следует использовать для проведенного по всем правилам обряда обращения в веру: капуцинский патер наставляет умирающую, выслушивает ее исповедь, крестит ее, проводит для нее причастие и последнее помазание, ее больничную палату украшают цветами, и она становится похожа на пахнущую ладаном капеллу.

Что в этом было плохого? Считает ли Крюгер, что сестре надо было дать «спокойно умереть»? Но, учитывая ее внутренние повреждения, об этом не могло быть и речи. Возможно, что «ритуалы перехода» помогли ей на ее нелегком пути – об этом у Крюгера и речи нет, и все же в его описании чувствуется, как от отчаянной активности матери ему все сильнее перехватывало горло. То, что в этой смерти что-то можно было обратить в доброе дело, что во всем этом отчаянии можно было найти утешение, это ему, хоть он об этом и не говорит открыто, явно было невыносимо. Несчастье не следовало превращать в счастье, сама попытка сделала все гораздо хуже.

Урсула и Хорст – сестра и брат в смерти. Из «Разрушенного дома» мы ничего не узнаем об особых отношениях между братом и сестрой, словно тесная, нерушимая связь между ними возникает только из-за преждевременной смерти девушки от ее собственной руки. Урсула показала ему способ освободиться от всех невыносимых проблем этого мира – от семьи, от политических отношений, от подавляющего ощущения, что тебе «на земле не помогут», как написал в своем прощальном письме другой самоубийца, утопившийся в озере Ванзее.

И поэтому предпоследняя глава книги, повествующая о неслыханном чувстве избавления по поводу окончания войны, можно сказать, о счастье попасть в военный плен, о поражении злодейского господства в Германии, – эта глава не осталась заключительным словом «Разрушенного дома». Эта часть автобиографии не могла закончиться хорошо. Что Крюгер опустил, прежде чем перейти к своей большой коде, так это пятнадцать лет, во время которых он начал учебу во Фрайбурге, а также впервые предпринял попытку последовать за Урсулой в смерти. Психоаналитик Виктор Эмиль Фрайгерр из Гебзаттеля помог ему тогда найти в себе мужество жить дальше, начать карьеру редактора, стать продуктивным автором. Крюгер обращался со своей болезнью, названной в научно-медицинской терминологии глубоко неудовлетворенной депрессией, с крайней непосредственностью, порой даже с шокирующим цинизмом; он знал себя, он сумел создать дистанцию между собой и этой предрасположенностью. И ему самому было ясно, что депрессия открывала перед ним видения, которые тому, кто ничего об этом не знал – не говоря уже о «душевном здоровье», – были недоступны. Это были прискорбные черты пессимизма – в большинстве случаев оказываться правым. Также пессимизм может вооружить людей, сделать их устойчивыми к разочарованиям, поднять настроение – это называется «юмором висельника», хорошо ему известное расположение духа.

Во Фрайбурге Крюгер учился в начале шестидесятых годов, затем познакомился с гессенским генеральным прокурором Фрицем Бауэром, давшим ему возможность в качестве зрителя принять участие в Освенцимском процессе.

Таким образом, Освенцимский процесс стал последней главой «Разрушенного дома». Поначалу можно удивиться, почему этот большой процесс, во время которого день за днем в течение месяцев в настоящее переносились ужасы крупнейшего военного лагеря смерти, становится заключительной вехой истории семьи, в которой случилось большое несчастье, но за которой не было вины в преступлениях Гитлера. Но читателя, жившего в плотной атмосфере этой книги, это не смущает. Все произведение наполнено предчувствием беды, вызывающим клаустрофобию. «Разрушенный дом» в своем порядке событий следует не логике дня, а логике ночи – сна. Здесь можно принудительно свести вместе то, что в бодрствующем состоянии нельзя было бы обосновать причинно-следственной связью. Глубоко шокирующая смерть Урсулы еще перед войной и Освенцимом – как все это взаимосвязано? Почему семейная трагедия в Эйхкампе и преступления против человечества состоят для Крюгера словно в тайной зависимости, на которую неожиданно падает свет? Именно такое у читателя возникает впечатление: словно принимаешь участие в авторском озарении. Во время Освенцимского процесса он переживает свидетельские показания, повествовавшие о недалеком по тем временам прошлом. И он видит помощников палачей, не имевших отношения к большим планам убийств, скорее подручных, частенько выходивших за рамки приказов – порой наихудшими палачами были сами заключенные, которым руководители СС дали в руки власть над жизнью и смертью сокамерников. Эти люди, серые провинциалы скромных профессий, к которым они вернулись после времен Освенцима, привлекли особое внимание Крюгера – насколько тончайшей казалась в них грань между скромным гражданским существованием и преступлением! Как короток был путь от неброской правильности образа жизни до бессовестности и бесчеловечности!

Мне бросилось в глаза то, что посвященные Освенциму пассажи изображаются куда более непринужденно и более спокойно, чем отмеченные страхом главы о юности. Следует остерегаться того, чтобы подвергать аналитическому разбору покойных, и поэтому я не хочу делать акцент на моем впечатлении от чтения: во время Освенцимского процесса Крюгеру внезапно открылось то, что его мрачный взгляд на мир был вовсе не болезнью, а заранее возникшим предчувствием, насколько плохо в действительности обстоят дела в Германии. Не темное облако, не личная судьба, а то, что совершались массовые кровавые убийства, которые лишь в результате упорной, кропотливой работы можно было реконструировать, оценить и в итоге даже – на это больше не смели надеяться – осудить. Поэтому, возможно, он почувствовал облегчение оттого, что зло – нечто объективное, нечто реальное, существующее не только в навязчивых представлениях страдающего субъекта. Освенцим как подтверждение его отношения к жизни, которое по законам душевной физики сняло с него тяжкий груз или, в любом случае, придало ему сил для дальнейшей жизни с его немалыми достижениями.

Мысль о том, что он должен последовать за Урсулой, так никогда и не покинула его до конца, но его давно накрыла волна общенародного одобрения, пока он в итоге, движимый непреодолимой силой, не вынырнул из-под нее. Одна из тайн симметрии его жизни – это то, что, поскольку он не причислял себя ни к одной церкви, на его могиле тоже стоял капуцинский патер и читал молитву «Отче наш» – как и в случае Урсулы.

Примечания

1

Адмиралспаласт («Адмиральский дворец») – культурно-развлекательный центр на Фридрихштрассе в берлинском районе Митте, сохранившийся с начала XX столетия. (Здесь и далее прим. ред.)

2

Веддинг– район Берлина в составе округа Митте.

3

Пауль Людвиг Ганс Антон фон Бенекендорфунд фон Гинденбург (1847–1934) – немецкий военный и политический деятель. Видный командующий Первой мировой войны: главнокомандующий на Восточном фронте против России, начальник Генерального штаба. Прусский генерал-фельдмаршал. Рейхспрезидент Германии.

4

Альфред Эрнст Кристиан Александр Гугенберг (1865–1951) – влиятельный немецкий бизнесмен и политик, создатель медиаконцерна Гугенберга. Рейхсминистр первого кабинета Адольфа Гитлера в 1933 году, после войны был признан «попутчиком», не несущим правовой ответственности за нацистские преступления.

5

В 1933 году в доме банкира Шредера было принято решение о создании «кабинета национальной концентрации»: Гитлер получил от финансовых магнатов и промышленников огромные субсидии, облегчившие ему приход к власти.

6

С 1920 года печатный орган НСДАП.

7

«Романское кафе» – знаменитое берлинское кафе, излюбленное место встречи интеллектуалов и художников. В разное время его посещали Отто Дикс, Готфрид Бенн, Бертольт Брехт, Стефан Цвейг и многие другие. Разрушено в 1943 году.

8

«Зимняя помощь немецкого народа» – ежегодная кампания в нацистской Германии по сбору средств на топливо для бедных. Широко поддерживалась государством, имела большой резонанс.

9

В рамках «Зимней помощи» проходила акция «воскресный айнтопф»: немецкий народ в одно из воскресений месяца должен был готовить на обед только айнтопф – густой крестьянский суп из всех ингредиентов, что есть под рукой, заменяющий первое и второе блюда. Местные партийные работники НСДАП обходили дома и собирали взносы в пользу «Зимней помощи» в размере 50 пфеннигов, которые якобы составляли разницу в расходах между обычным воскресным обедом и айнтопфом.

10

Эмми Зоннеманн (в замужестве Геринг) – вторая жена Германа Геринга, актриса театра и кино.

11

Эмиль Куэ (1957–1926) – французский психолог и фармацевт, разработавший метод психотерапии и личностного роста, основанный на самовнушении.

12

Рудольф Штейнер (1861–1925) – австрийский доктор философии, педагог, лектор и социальный реформатор; эзотерик, оккультист, ясновидящий и мистик XX века.

13

Ханс Гримм (1875–1959) – немецкий писатель и публицист. Название его романа «Народ без пространства» в нацистской Германии стало лозунгом, оправдывавшим его экспансионистскую политику.

14

Тереза Нойман, также Рейсль из Коннерсройта (1898–1962) – германская крестьянка, фигура христианского мистицизма, получившая известность из-за якобы имевшихся у нее стигматов и многолетнего практически полного воздержания от употребления пищи (праноедение).

15

Томизм – ведущее направление в католической мысли. Основные идеи томизма изложены в трактате Фомы Аквинского «Сумма теологии». Доктрина томизма выступает не столько учением о догматах веры, сколько учением о способах постижения этого учения посредством разума.

16

Вальтер Ратенау (1867–1922) – германский промышленник и либеральный политик еврейского происхождения, министр иностранных дел Германии с 1 февраля по 24 июня 1922 года. Был убит боевиками националистической и антисемитской организации «Консул».

17

Каспар Хаузер, прозванный «Дитя Европы» – известный своей таинственной судьбой найденыш, одна из загадок XIX века. Юноша, практически не умевший ходить и говорить, был найден в Нюрнберге в Троицын день 1828 года и убит неизвестным пять лет спустя. Расследование относительно него подтверждало гипотезу, что мальчик долго находился в заключении и был благородных кровей.

18

Иоганн Христиан Фридрих Гёльдерлин (1770–1843) – немецкий поэт, философ и переводчик, педагог, библиотекарь.

19

Шрифт Зюттерлина – последняя широко используемая форма куррента, немецкого готического курсива. В 1911 году художник-график Людвиг Зюттерлин по заказу прусского министерства культуры создал современный рукописный шрифт, заменивший старые рукописные шрифты.

20

Перевод Е. Садовского.

21

Роберт Мулка (1895–1969) – заместитель коменданта концлагеря Освенцим.

22

Отто Адольф Эйхман (1906–1962) – немецкий оберштурмбаннфюрер СС, с декабря 1939 года непосредственно отвечал за преследование, изгнание и депортацию евреев и тем самым за «окончательное решение еврейского вопроса».

23

Рудольф Франц Фердинанд Хёсс (1901–1947) – комендант концентрационного лагеря Освенцим.

24

В городе Баутцен (в 1946–1990 годах в составе ГДР) был лагерь для интернированных (Спецлагерь № 4), подчинявшийся Отделу спецлагерей НКВД СССР.

25

Вальдхайм – тюрьма в Германии, сроки в которой отбывали и нацистские преступники, и диссиденты времен ГДР.

26

Хильда Беньямин (1902–1989) – политический деятель ГДР, активно участвовала в подавлении антисоветского восстания 17 июня 1953 года в ГДР; организовывала аресты и казни восставших.

27

«Буря и натиск» – литературное движение в ис– тории немецкой литературы XVIII века, связанное с отказом от культа разума в пользу не стесненного правилами творчества, предельной эмоциональности и описания крайних проявлений индивидуализма.

28

Видимо, авторское заблуждение: Урсула была старше Хорста, а не наоборот.

Content

Хорст Крюгер
Разрушенный дом. Моя юность при Гитлере

Городок как Эйхкамп

Реквием для Урсулы

Мой друг Ваня

Арест

1945 год, ноль часов

Судный день

Послесловие: десять лет спустя

Мартин Мозебах Разрушенный дом. К столетию Хорста Крюгера

Примечания