Нельсон Мандела

Долгая дорога к свободе. Автобиография узника, ставшего президентом

Я посвящаю эту книгу моим шестерым детям: скончавшимся Мадибе и Маказиве (моей первой дочери) и здравствующим Макгато, Маказиве, Зенани и Зиндзи, – чьей поддержкой и любовью я дорожу, а также моим двадцати одному внуку и трем правнукам, которые доставляют мне огромное удовольствие, и всем моим товарищам, друзьям и соотечественникам из Южной Африки, которым я служу и чье мужество, решимость и патриотизм остаются моим источником вдохновения.

Nelson Mandela

LONG WALK TO FREEDOM: The Autobiography of Nelson Mandela

Copyright 1994, 1995 by Nelson Rolihlahla Mandela

Foreword copyright © 2013 by William Jefferson Clinton

This edition published by arrangement with Little, Brown and Company,

New York, New York, USA. All rights reserved.

© Мовчан А.Б., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

«Замечательная книга… Блестящее описание как дьявольской системы подавления личности, так и силы духа, способной преодолеть ее… Читателям представлена одна из замечательных жизней двадцатого века».

Washington Post

«У этой книги неодолимое обаяние. Ее можно отнести к числу тех немногих политических автобиографий, которые действительно захватывают читателя».

Los Angeles Times

«Поистине замечательная автобиография, острая, написанная хорошим слогом, легко читаемая… Она столь же эмоционально увлекательная, сколь и информативная».

Chicago Tribune

«В этой автобиографии перед читателем возникает… живой, человечный образ Нельсона Манделы, далекий от иконы».

New York Times

«В этой истории о жизни и борьбе Манделы, которая не оставит читателя равнодушным, не случайны такие слова, как великодушие, стойкость, терпение… Мы рады приветствовать человека, который смог так долго ждать и который знал, ради чего он ждал так долго. Вива, Мандела, вива!»

Globe and Mail

«Захватывающий гобелен недавней истории Южной Африки, который увлекает с первых же страниц… Книга читается с неослабевающим интересом, ее прямота и честность порой способны ранить читателя».

San Francisco Chronicle

«Одна из самых экстраординарных политических историй двадцатого века, которая будет по достоинству оценена теми, кто желает понять, в чем может заключаться источник человеческого величия».

Financial Times

«Трогательная хроника одной из наиболее замечательных жизней двадцатого века».

Christian Science Monitor

«Перед нами предстает человек действия, активно отстаивавший свои идеалы всю жизнь. Его можно смело назвать одним из немногих настоящих героев нашего времени».

Kirkus Reviews

«Мандела пишет с редкой и весьма трогательной искренностью».

The Economist

«[В этой книге] трогательно повествуется о необыкновенной, полной драматизма жизни Нельсона Манделы».

Sunday Times

«Эта книга – настоящая жемчужина. Она позволяет читателю совершить увлекательное путешествие, о котором ему не придется пожалеть».

The Oregonian

«Эта книга должна быть в вашем списке ”литературы, обязательной к прочтению“… Наш мир, жаждущий героев и примеров для подражания, может найти в ней одного из них».

Edmonton Journal

«Книга позволяет познакомиться с увлекательной жизнью Нельсона Манделы… Она напоминает нам о неукротимом человеческом духе, причем с таким изяществом и такой утонченностью, которые только подчеркивают его значимость».

San Diego Union-Tribune

«Автобиография Нельсона Манделы – одна из тех редких книг, в которых определено мерило нашего гуманизма».

New York Newsday

«Эта книга – руководство к действию для всех… Ее необходимо прочесть каждому».

The Boston Globe

«В этих прекрасных мемуарах сочетаются изящество слога Манделы и его мудрые размышления о своей жизни и борьбе за свободу, которая стала основой этой жизни».

Publishers Weekly

«Это мудрая история о жизни и деле всей жизни… Это удивительное откровение человека, который считается для своей страны лидером уровня Джорджа Вашингтона, Авраама Линкольна, Махатмы Ганди».

Montreal Gazette

«Захватывающая история, рассказанная человеком, знающим описываемые события не понаслышке… Увлекательная и честная, способная причинить читателю боль своей откровенностью».

San Francisco Chronicle

«Эти мемуары – захватывающая, увлекательная, мудрая история, изложенная современным достойным политиком мирового уровня».

BookPage

«Эпическая история… Она прочитывается на одном дыхании, как и описание того знаменитого дня в 1990 году, когда Мандела торжествуя вышел из ворот тюрьмы – навстречу свободе и государственной власти».

The Plain Dealer

«Подлинный голос Манделы сияет в этой книге… гуманно, достойно и без озлобленности».

The Times

«Эпическая история борьбы, самообразования и личного роста. Это хроника жизни человека, чей идеализм и надежда вдохновляли мир, склонный к цинизму».

Daily Telegraph

«Одна из самых позитивных книг, которые вы когда-либо читали».

GQ

Предисловие

«Долгий путь к свободе» – это больше, чем автобиография великого человека. Это хроника жизни уникальной личности, которая порвала со своей семьей и традициями и вела неустанную борьбу за свободу даже после ареста, изоляции и заключения в тюрьму. Это история революционера, который смог преодолеть все тяготы, чтобы стать миротворцем и объединителем нации. Это жизнеописание редкой исторической фигуры, которая, освободившись от преследовавших ее демонов, приобрела долгожданную свободу, чтобы успешно возглавить свою страну и стать мировым лидером.

Однажды я попросил Манделу описать его долгий путь от тюремной камеры до поста президента страны. «Когда ты молод и силен, – ответил он мне, – ты можешь жить своей ненавистью. И я так и поступал в течение многих лет». Затем, после многих лет тюремного заключения, после физического и эмоционального насилия и длительной разлуки со своей семьей, Мандела признался: «Я понял, что у меня можно отнять все, кроме моего разума и моего сердца. Это у меня невозможно забрать. Это то, что могу контролировать только я. И я решил не отдавать этого никому».

Таким образом, автобиография Манделы – это действительно рассказ о том, как он смог сохранить свой блестящий ум и свое большое сердце. Благодаря автобиографии мы имеем возможность оценить мудрость этого человека, разделить с ним ощущение справедливости истории и осознать слабость его могущественных врагов. Страницы его книги полны безграничной любви к своей семье и своей стране, его искренним восхищением товарищами, борцами за свободу, его готовностью простить даже своих тюремщиков.

Как-то я поинтересовался у него: «Скажи мне правду: когда ты выходил из тюрьмы после двадцати семи лет заключения и шел к своей свободе, разве ты забыл свою ненависть к своим мучителям?» И он ответил: «Безусловно, я продолжал ненавидеть их. Они так долго держали меня в заключении. Они издевались надо мной. Я не видел, как растут мои дети. Я лишился своего брака, потерял лучшие годы своей жизни. Я испытывал чувство озлобленности. И мне было просто страшно, потому что я так долго был лишен свободы. Но, приблизившись к машине, которая должна была увезти меня, я понял, что если я, миновав тюремные ворота, сохраню в себе ненависть к своим тюремщикам, то они останутся со мной. А я хотел стать свободным. И поэтому я отказался от ненависти. Я забыл ее. Я простил своих мучителей».

Забыв ненависть, Мандела сохранил свой разум и свое сердце. Они понадобились ему, чтобы возглавить страну. Как он объясняет в автобиографии, «чтобы заключить мир с врагом, нужно сотрудничать с ним; он в таком случае становится твоим партнером». Такое партнерство дается весьма нелегко. Разъясняя, почему Африканский национальный конгресс принял судьбоносное решение отказаться от политики ненасильственных действий и взяться за оружие, Мандела пишет, что у него не было другого выбора, поскольку «угнетатель определяет характер борьбы».

Но характер победы определил не угнетатель, это сделал Нельсон Мандела. Победа над апартеидом в Южной Африке была определена двумя существенными факторами: примирением с теми, которых объединила борьба с силами апартеида, и разделением с ними власти. Нетрудно понять, что разделение власти было результатом светлого ума Манделы, а примирение – проявлением его большого сердца. Будущее, которое он создал, было бы невозможно без упомянутых факторов.

Один из моих знакомых однажды стал свидетелем примечательной сцены в аэропорту Южной Африки с участием Манделы. Он рассказал мне эту историю. Нельсон Мандела, в то время уже Президент ЮАР, заметил даму, которая проходила мимо него со своей дочерью – красивой девочкой пяти или шести лет, со светлыми волосами и голубыми глазами. Мандела подошел к этой девочке, наклонился, пожал ей руку и спросил: «Ты знаешь, кто я?» Ребенок улыбнулся в ответ и сказал: «Да, ты – Президент Мандела». Нельсон Мандела сказал: «Да, я – твой Президент. А если ты будешь усердно учиться в школе, многому научишься и будешь хорошо ко всем относиться, то ты тоже сможешь, когда вырастешь, стать Президентом Южной Африки».

Поняв всю бесчеловечную сущность апартеида, Нельсон Мандела осознал также то, чего так много людей не смогли уяснить: угнетатель сам является узником предрассудков и ограниченности ума, одни и те же цепи связывают всех южноафриканцев, независимо от цвета их кожи. Эта замечательная книга, которая сейчас перед вами, – хроника того, как ее автор сначала освободил самого себя, а затем своих сограждан, взяв их с собой в долгий путь к свободе.

Бывший Президент США Билл Клинтон, Гарлем, Нью-Йорк, апрель 2013 г.

Слова признательности

Как станет ясно читателям этой книги, у нее давняя история. Я начал писать ее тайно в 1974 году во время своего заключения на острове Роббен. Эта рукопись вряд ли была завершена, если бы не усилия моих старых товарищей Уолтера Сисулу и Ахмеда Катрады, которые сделали все возможное, чтобы оживить мои воспоминания. Копия рукописи, которую я хранил при себе, была обнаружена властями и конфискована. Однако мои сокамерники Мак Махарадж и Ису Чиба обладали не только уникальными каллиграфическими навыками. Они также позаботились о том, чтобы оригинальная рукопись благополучно дошла до места назначения. Я возобновил работу над ней после своего освобождения из тюрьмы в 1990 году.

С момента моего освобождения мой рабочий график был насыщен многочисленными обязанностями и делами, которые оставляли мне мало свободного времени для писательской деятельности. К счастью, мне активно помогали мои преданные коллеги, друзья и профессионалы, которые оказали содействие в завершении этой работы. Я хотел бы выразить им свою признательность.

Я глубоко благодарен Ричарду Штенгелю, который сотрудничал со мной в создании этой книги, оказав неоценимую помощь в редактировании и доработке ее первых частей и в написании ее завершающих разделов. Я с нежностью вспоминаю наши ранние утренние прогулки по Транскею[1] и многочасовые беседы в Шелл-Хаусе[2] в Йоханнесбурге и в моем доме в Хоутоне. Хотел бы выразить особую признательность Мэри Пфафф, которая помогала Ричарду в его работе. Я также активно пользовался советами и поддержкой Фатимы Меер, Питера Магубейна, Надин Гордимер и Иезекииля Мфалеле.

Особую дань уважения хотел бы выразить моему товарищу Ахмеду Катраде за долгие часы, потраченные им на просмотр, правку моего текста и придание точности изложенной мной истории. Я крайне признателен сотрудникам моего офиса Африканского национального конгресса, которые терпеливо разбирались с техническим аспектом создания этой книги. Особая благодарность – Барбаре Масекеле за ее эффективную координацию этой деятельности. Икбал Меер также уделил много сил обеспечению издания моей книги. Я благодарен своему редактору Уильяму Филлипсу из издательства «Литтл, Браун энд Компани», который руководил этим проектом с начала 1990-х годов и редактировал текст, а также его коллегам Джордану Павлину, Стиву Шнайдеру, Майку Мэттилу и Донне Петерсон. Я также хотел бы поблагодарить профессора Гейл Герхарт за ее рецензию на мою рукопись с фактологическим комментарием.

Часть первая. Деревенское детство

1

Помимо жизни, крепкого телосложения и прямой связи с правящей династией тембу, мой отец дал мне также при рождении имя Ролилахла. На языке народа коса Ролилахла буквально означает «дергающий ветку дерева», однако его более точным разговорным значением следовало бы считать «нарушитель спокойствия», «проказник». Я не верю, что имя человека определяет его судьбу или что мой отец каким-то образом смог предсказать мое будущее, но в последующие годы мои друзья и родственники были готовы приписать этому имени, данному мне при рождении, множество потрясений и бурь, которые я вызвал и пережил сам. Более знакомое широкой общественности английское (или христианское) имя мне было дано в мой первый школьный день. Однако я несколько забегаю вперед.

Я родился 18 июля 1918 года в Мфезо, крошечной деревушке на берегу реки Мбаше, недалеко от города Умтата, столицы бантустана Транскей. Год моего рождения ознаменовался окончанием Первой мировой войны, вспышкой пандемии испанского гриппа, унесшей жизни миллионов людей во всем мире, и визитом делегации Африканского национального конгресса[3] на Версальскую мирную конференцию, чтобы выразить недовольство африканского населения Южной Африки. Мфезо, однако, было небольшим, изолированным от внешнего мира поселением, удаленным от великих исторических событий, жизнь в котором не менялась на протяжении сотен лет.

Бантустан Транскей находился в восьмистах милях к востоку от Кейптауна и пятистах пятидесяти милях к югу от Йоханнесбурга, между рекой Кей и границей с провинцией Наталь, между скалистыми Дракенсбергскими горами[4] на севере и голубыми водами Индийского океана на юге. Это прекрасный край пологих холмов, плодородных долин и тысячи рек и ручьев, которые сохраняют ландшафт зеленым даже зимой. Когда-то Транскей был одной из крупнейших административных единиц Южной Африки, занимая территорию размером с Королевство Свазиленд, с населением около трех с половиной миллионов человек, в основном представителей народа коса. В крайне незначительном количестве здесь проживали также представители народа басото и белые. Этот край является домом для династии тембу, субэтноса народа коса, к которому принадлежу и я.

Мой отец Гадла Генри Мфаканьисва был правителем как по крови, так и в соответствии с традициями. Вождем племени тембу он был назначен главой деревни Мфезо, однако при британском колониальном правлении это решение должно было быть утверждено колониальными властями, которые в Мфезо были представлены магистратом (или мировым судьей). Как утвержденный британскими властями глава деревни, он имел право на жалование, а также на часть сборов, которые местный магистрат взимал с общины за вакцинацию скота и общинные земли. Хотя должность главы поселения была почтенной и уважаемой, она уже тогда, семьдесят пять лет назад, была унижена обязательным контролем со стороны белых властей, к которым африканцы питали мало симпатий.

Племя тембу насчитывает двадцать поколений, у его истоков стоял вождь Зуайд. Оно жило в предгорьях Дракенсбергских гор и в XVI веке мигрировало к побережью, где вошло в состав народа коса. Народ коса является частью общности нгуни, которая, по крайней мере с XI века, проживала, охотилась и рыбачила в плодородном и умеренном по климату юго-восточном регионе Южной Африки, расположенном между большим внутренним плато на севере и Индийским океаном на юге. Общность нгуни можно разделить на северную группу (народ зулу и народ свази) и южную группу, которая состоит из кланов амабака, амабомьяна, амагалка, амамфенгу, амамподомис, амампондо, абесото и абетембу, разговаривающих на языке народа коса.

Коса – гордый народ, живущий по законам патриархата, с выразительным и благозвучным языком и твердой верой в значимость законов, образования и такта. В нем всегда царил сбалансированный и гармоничный социальный порядок, при котором каждый член общества знал свое место. Народ коса состоит из нескольких кланов, каждый из которых ведет свое происхождение от определенного предка. Я являюсь членом клана Мадиба, названного в честь вождя племени тембу, правившего в Транскее в XVIII веке. В знак уважения меня часто называют Мадиба – по имени моего клана.

Нгубенгкука, один из величайших вождей, объединивший племя тембу, умер в 1830 году. Согласно традиции, у него были жены из основных семейств племени: из Большого Семейства (именно из него выбирался наследник), Семейства Правой Руки и Семейства Иксиба, младшего семейства, которое иногда называли Семейством Левой Руки. В задачу представителей Семейства Иксиба входило разрешать внутриплеменные споры. Мтикракра, старший сын Большого Семейства, стал наследником Нгубенгкуки, среди его сыновей были Нгангелизве и Матанзима. Сабата (по закону и согласно традиции мой племянник), который правил племенем тембу с 1954 года, являлся внуком Нгангелизве и старшим сыном Кайзера Даливонги (более известного как К. Д. Матанзима), бывшего главного министра Транскея, прямого потомка Матанзимы. Старшим сыном Семейства Иксиба являлся Симакаде, младшим братом которого был Мандела, мой дед.

Хотя на протяжении десятилетий возникало множество историй о том, что я являюсь наследником на должность вождя племени тембу, анализ генеалогического древа, которое я только что представил, разоблачает эти домыслы. Хотя я и был членом одного из основных семейств племени, однако не принадлежал к числу немногих привилегированных лиц, предназначенных для руководства им. Вместо этого меня как потомка Семейства Иксиба готовили, как и моего отца, давать компетентные советы правителям племени тембу.

Мой отец был высоким темнокожим мужчиной с прямой и величественной осанкой, которую, как мне хотелось бы думать, я унаследовал. Прямо надо лбом у него был пучок седых волос, и я в юном возрасте любил втирать себе в волосы белый пепел, чтобы стать похожим на него. Отец отличался строгими манерами и не жалел розог, наказывая своих детей. Он был способен проявлять чрезвычайное упрямство. Эта черта характера, к несчастью, передалась по наследству.

Моего отца иногда называют премьер-министром Тембуленда во время правления Далиндьебо, отца Сабаты, который находился у власти в начале 1900-х годов, и его сына Джонгинтабы, который сменил его. По существу, этой должности как таковой не существовало, но ту роль, которую он играл в жизни племени тембу, можно обозначить именно таким образом. Как уважаемый и ценный советник обоих вождей племени, он сопровождал их в поездках и обычно находился рядом во время важных встреч с правительственными чиновниками. Он являлся признанным хранителем истории народа коса, и отчасти по этой причине его высоко ценили в качестве советника. Я стал с ранних лет проявлять интерес к истории, и отец всячески поощрял его. Хотя мой отец не умел ни читать, ни писать, он слыл превосходным оратором, способным буквально очаровать своих слушателей. Он использовал этот дар как для того, чтобы развлечь их, так и для их обучения.

В последующие годы я обнаружил, что мой отец являлся не только советником вождей, но и их создателем, своего рода серым кардиналом. После безвременной смерти Джонгилизве в 1920-х годах Сабата, маленький сын Старшей Жены Большого Семейства, был слишком молод, чтобы унаследовать должность вождя. Возник спор о том, кого из трех старших сыновей Далиндьебо от разных жен (Джонгинтабу, Дабуламанзи или Мелитафу) следует выбрать в качестве временного преемника. Основываясь на совете моего отца, был рекомендован Джонгинтаба на том основании, что он был самым образованным из перечисленных кандидатов. Как отметил отец, Джонгинтаба стал бы не только прекрасным руководителем племени, но и отличным наставником молодого человека, готовящегося стать вождем. Мой отец и другие влиятельные представители племени, не имея образования, питали к нему большое уважение. Рекомендация отца была достаточно спорной, так как мать Джонгинтабы относилась к младшему семейству, однако объявленный выбор (сделанный на основе совета отца) в конечном счете был принят как членами племени тембу, так и британскими властями. Со временем Джонгинтаба отплатит за эту услугу совершенно удивительным образом. Так, как мой отец в то время и представить себе не мог.

У моего отца всего было четыре жены, я родился от третьей, Носекени Фанни, которая являлась дочерью Нкедамы из клана амампемву народа коса и принадлежала к Семейству Правой Руки. У каждой из этих жен – жены из Большого Семейства, жены из Семейства Правой Руки (моей матери), жены из Семейства Левой Руки и жены из Семейства Икади (семейство поддержки) – был свой собственный крааль, отдельное домохозяйство, включавшее в себя, как правило, огороженный загон для животных, земли для выращивания сельскохозяйственных культур и одну или несколько хижин с соломенной крышей. Краали жен моего отца располагались на удалении нескольких миль друг от друга, и он попеременно навещал их. В результате этих визитов мой отец произвел на свет тринадцать детей (четырех мальчиков и девять девочек). Я был старшим ребенком в Семействе Правой Руки и младшим из четырех сыновей. У меня есть три родные сестры: Баливе (была старшей девочкой), Нотанку и Макутсвана. Хотя старшим из сыновей моего отца был Млалва, наследником являлся Далигкили, представитель Большого Семейства, который умер в начале 1930-х годов. Все сыновья моего отца, кроме меня, к настоящему времени умерли, и каждый из них был старше меня не только по возрасту, но и по своему статусу.

Вскоре после того, как я родился, мой отец был вовлечен в спор, который лишил его должности главы деревни Мфезо. Этот конфликт выявил ту особенность его характера, которая, я полагаю, передалась и мне. Я убежден, что именно воспитание, а не природа, является основным фактором формирования личности, однако мой отец обладал таким бунтарским духом, гордостью и упрямством, таким обостренным чувством справедливости, что я невольно должен был унаследовать эти качества. Как глава деревни (или староста, как часто называли таких людей белые), мой отец был должен отчитываться за свое руководство не только перед вождем племени тембу, но и перед местным магистратом. Однажды один из подданных моего отца подал на него жалобу, касавшуюся быка, который отбился от своего владельца. Магистрат передал отцу приказание предстать перед ним. Получив повестку, отец отправил следующий ответ: «Андизи, ндисакула» («Я не приду, я готовлюсь к битве»). В те дни никто не смел бросать вызов мировым судьям, назначенным колониальными властями. Такое поведение расценивалось как верх дерзости, и в данном случае именно так оно и было.

Ответ отца свидетельствовал о его убежденности в том, что магистрат не имел над ним никакой власти. Когда дело касалось вопросов, относящихся к племени, отец руководствовался не законами короля Англии, а обычаями тембу. Его неповиновение было не приступом досады, а делом принципа. Он отстаивал свои законные права главы деревни и оспаривал полномочия магистрата в указанных вопросах.

Получив ответ моего отца, мировой судья немедленно обвинил его в неподчинении. Не последовало никакого дознания или расследования, которые были бы в обязательном порядке организованы в том случае, если дело касалось бы белых государственных служащих. Судья просто сместил моего отца со своей должности, положив тем самым конец главенству семьи Манделы в деревне Мфезо.

В то время я не знал об этих событиях, но они, тем не менее, оказали на мою жизнь определенное влияние. Мой отец, который по меркам своего времени являлся состоятельным знатным человеком, потерял и состояние, и положение. Он лишился большей части своего стада и земель, а следовательно, и доходов. Из-за возникших у нас проблем моя мать переехала в Цгуну, немного более крупную деревню к северу от Мфезо, где она могла пользоваться поддержкой родственников и друзей. Мы стали жить с меньшей роскошью, но именно в Цгуну, расположенной близ Умтаты, я провел самые счастливые годы своего детства, о которых у меня остались наиболее ранние воспоминания.

2

Деревня Цгуну находилась в узкой, поросшей травой долине, которую пересекали чистые ручьи и над которой высились зеленые холмы. В ней проживало всего несколько сотен человек. Хижины представляли собой сооружения в форме ульев из глинобитных стен с деревянным столбом в центре, поддерживающим остроконечную травяную крышу. Полы сооружали из спрессованных муравейников. На них насыпали землю, которую утрамбовывали свежим коровьим навозом. Дым от очага выходил через крышу, и низкий дверной проем (чтобы пройти через него, надо было нагнуться) являлся единственным отверстием в жилище. Хижины, как правило, находились поблизости друг от друга, создавая своего рода жилую зону неподалеку от полей с кукурузой. Здесь не было дорог, только тропинки в траве, протоптанные босоногими детьми и женщинами, носившими в качестве одежды одеяла, выкрашенные охрой (одежда западного стиля была в деревне лишь у немногочисленных христиан). Крупный рогатый скот, овцы, козы и лошади паслись вместе на общих пастбищах. Земли вокруг Цгуну были в основном безлесными, за исключением поросшего тополями холма, возвышавшегося над деревней. Вся земля принадлежала государству. За редким исключением, африканцы в Южной Африке в то время не имели права владеть землей, они могли выступать лишь в качестве арендаторов, ежегодно выплачивавших правительству арендную плату. В деревне располагались две небольшие начальные школы, сельский магазин и водоем для скота, чтобы избавлять его от клещей и болезней.

Кукуруза (мы называем ее маисом), сорго, бобы и тыквы составляли основную часть нашего рациона – не из-за предпочтения этим продуктам, а потому, что мы просто не могли позволить себе ничего другого. Относительно состоятельные семьи в нашей деревне дополняли свой рацион чаем и кофе с сахаром, но для большинства жителей Цгуну это была экзотическая роскошь, далеко выходящая за рамки их скудных средств. Воду для земледелия, приготовления пищи, стирки, умывания и хозяйственных нужд приходилось приносить ведрами из ручьев и родников. Это была женская работа. Цгуну в целом была деревней женщин и детей: большинство мужчин бо́льшую часть года работали на отдаленных фермах или на золотых шахтах вдоль хребта Риф, который образует южную границу Йоханнесбурга. Они, как правило, возвращались в деревню два раза в год, главным образом для того, чтобы вспахать поля. Рыхление, прополка и уборка урожая были оставлены женщинам и детям. Мало кто из жителей деревни умел читать или писать, и немногие стремились получить хоть какое-то образование.

Моя мать являлась хозяйкой в трех хижинах в Цгуну, которые, насколько я помню, всегда были заполнены младенцами и детьми моих родственников. В целом, в детстве я практически никогда не оставался один. Согласно африканским традициям, сыновья и дочери чьих-либо теть или дядей считаются родными братьями и сестрами, а не двоюродными. Мы не проводим таких различий, как это практикуют белые. У нас нет сводных братьев или сводных сестер. Сестра моей матери – это моя мать, сын моего дяди – это мой брат, а ребенок моего брата – это мой сын или моя дочь.

Из трех хижин моей матери одна использовалась для приготовления пищи, другая – для сна и третья – для хранения разных вещей. В хижине, в которой мы спали, не было мебели в западном понимании этого слова. Мы спали на циновках и сидели там просто на земле. Что существуют подушки, я узнал, лишь когда переехал к своему дяде в Мэкезвени. Моя мать готовила еду в трехногой железной кастрюле на открытом огне в центре хижины или же снаружи, рядом с жилищем. Все, что мы ели, мы выращивали или добывали сами. Моя мать сажала и затем собирала с полей маис, когда его зерна были уже твердыми и сухими. Он хранился в мешках или в специальных ямах, вырытых в земле. Для приготовления блюд из него женщины использовали различные методы. Они могли размолоть зерна между двумя камнями, чтобы сделать хлеб, или сначала отварить маис, чтобы затем получить umphothulo (мука из маиса, которую едят с кислым молоком) или umngqusho (маисовая каша, либо как она есть, либо смешанная с бобами). В отличие от мучных продуктов, которых иногда не хватало, молока от наших коров и коз всегда было достаточно.

С раннего возраста я проводил бо́льшую часть своего свободного времени в вельде, играя или дерясь с другими мальчиками деревни. Если мальчишка оставался дома, то его считали неженкой, привязанным к переднику матери, маменькиным сынком. По ночам я делил с приятелями свою еду и одеяло. Мне было не больше пяти лет, когда я стал пастухом и присматривал за овцами и телятами. Я обнаружил почти мистическую привязанность народа коса к скоту не только как к источнику пищи и благосостояния, но и как к Божьему благословению и источнику счастья. Именно во время выпаса скота в полях я научился сбивать птиц из рогатки, собирать дикий мед, ягоды и съедобные коренья, пить теплое, сладкое молоко прямо из вымени коровы, плавать в прозрачных, холодных ручьях и ловить рыбу бечевкой с заостренной проволокой. Я научился драться на палках – крайне необходимое умение для любого сельского африканского мальчика – и стал весьма искусным в технике парирования ударов, обманных выпадов, организации неотразимых атак и стремительного бегства от противника со всех ног. С этих дней я навсегда полюбил вельд, бесконечные просторы, простую красоту природы, чистую линию горизонта.

Мы, мальчишки, были полностью предоставлены самим себе. Мы играли тем, что делали сами, своими собственными руками. Мы лепили из глины различных животных и птиц, сооружали из веток дровни, в которые запрягали волов. Нашей игровой площадкой была сама природа. Холмы рядом с деревней были усеяны крутыми гладкими скалами, которые мы превращали в наши собственные американские горки. Мы усаживались на плоские камни и скользили вниз по их поверхности, пока наши ягодицы не начинало саднить. Зачастую после этого мы едва могли пользоваться своим мягким местом. Я научился ездить верхом на годовалых телятах. Я смог успешно освоить это искусство, хотя в ходе обучения меня неоднократно без всякого сожаления сбрасывали наземь.

Однажды мне преподал жестокий урок непослушный осел. Мы с мальчишками по очереди взбирались на него, и, когда настала моя очередь, я вскочил ему на спину – а тот вдруг бросился в ближайший куст терновника. Осел наклонил голову, пытаясь сбросить меня, что он в конечном итоге и сделал, но прежде шипы куста в кровь расцарапали мне все лицо. Я был опозорен перед своими друзьями. Как и жители Востока, африканцы обладают обостренным чувством собственного достоинства и больше всего страшатся того, что китайцы называют «потерять лицо». В тот раз я потерял лицо перед своими приятелями. Тем не менее я извлек полезный для себя урок из того прискорбного случая: я понял, что заставить человека неоправданно страдать от каких-либо жестоких обстоятельств судьбы – это значит унизить его. Даже в том юном возрасте я уяснил для себя, что можно (и следует) побеждать своих противников, не унижая их при этом.

Обычно мальчики играли только между собой, но иногда мы позволяли нашим сестрам присоединиться к нам. Мальчики и девочки играли вместе в такие игры, как ndize (прятки) и icekwa (салочки). Но больше всего мне нравилось играть с девочками в игру, которую мы называли khetha, или «выбери-кто-тебе-нравится». Это была не столько организованная игра, сколько импровизированное развлечение. Мы подходили к группе девочек нашего возраста и требовали, чтобы каждая из них публично выбрала мальчика, который ей нравится. Правила игры диктовали, чтобы выбор девочки всеми строго уважался. Как только она выбирала своего фаворита, у нее было право свободно гулять в сопровождении того счастливчика, который ей нравился. Но девочки были гораздо сообразительнее нас, глупых парней, и часто, посовещавшись между собой, они по сговору все вместе выбирали одного мальчика (обычно это был самый простецкий, ничем не выдающийся среди остальных парнишка), а затем дразнили его.

Самой популярной игрой среди мальчиков было соревнование, которое называлось «тинти». Как и большинство мальчишеских игр, оно чем-то напоминало военное сражение. Мы разбивались на две команды, брали две палки и прочно втыкали их в землю в вертикальном положении на расстоянии около ста футов друг от друга. Они играли роль мишеней. Цель игры состояла в том, чтобы каждая команда, бросая палки, сбила мишень противника. Каждый из нас защищал свою мишень и всячески мешал другой стороне забрать брошенные палки. Повзрослев, мы стали организовывать такие соревнования с ребятами из соседних деревень. Отличившиеся в этих сражениях вызывали большое восхищение у своих сверстников. Они чествовались, словно генералы, одержавшие знаменательные победы во время войны.

После игр я возвращался в крааль своей матери, где она готовила ужин. Если отец в свое время рассказывал нам об исторических битвах и героических воинах народа коса, то мать очаровывала нас легендами, притчами и сказками народа, которые передавались из поколения в поколение. Эти истории будили мое детское воображение и, как правило, содержали какой-нибудь нравственный урок. Я вспоминаю сказку, которую рассказала нам мама, об одном путешественнике. К нему подошла старуха с ужасными катарактами глаз и обратилась с просьбой о помощи. Путешественник, однако, отвел глаза и не стал ничего делать. Тогда старуха подошла к другому мужчине и попросила его протереть ей глаза. Хотя это была неприятная задача, мужчина сделал так, как просила несчастная. После этого внезапно с глаз старухи пелена чудесным образом спала и старуха превратилась в молодую красивую девушку. Мужчина женился на ней и стал богатым и преуспевающим. Это весьма простая история, но ее суть очевидна: добродетель и великодушие будут вознаграждены способами, о которых никто заранее не может знать.

Как и все дети народа коса, я приобретал знания главным образом в результате наблюдения за окружающим миром. Нам приходилось учиться путем подражания, а не с помощью ответов на свои вопросы. Когда я впервые оказался в доме белых, я был ошеломлен количеством и характером вопросов, которые дети задавали своим родителям, и неизменной готовностью их родителей дать на них ответы. В моей семье вопросы считались досадной помехой. Взрослые сообщали нам, детям, информацию, исходя из того, что они посчитают нужным.

Моя жизнь, как и у большинства представителей народа коса, в то время определялась традициями, ритуалами и табу. Это было альфой и омегой нашего существования, и необходимость строго следовать им не вызывала у нас никаких сомнений. Люди шли по пути, проложенному для них их отцами; женщины вели тот же образ жизни, что и их матери. Без всяких объяснений со стороны окружающих, исключительно путем наблюдения я вскоре усвоил простые правила, которые регулировали отношения между мужчинами и женщинами. Я обнаружил, что мужчина не может входить в дом, где недавно родила женщина, и что новобрачной положено появляться в своем новом доме лишь после весьма сложной церемонии. Я также узнал, что пренебрежение памятью своих предков приносит в жизнь виновника несчастье. Если вы каким-то образом обесчестили своих предков, единственный способ искупить свою вину – это посоветоваться со знахарем или старейшиной племени, которые могут пообщаться с обиженными предками и принести им глубокие извинения. Все эти воззрения казались мне совершенно естественными.

Мальчиком я встречал в Цгуну мало белых людей. Местный магистрат, конечно же, был белым, как и ближайший к нам лавочник. Иногда через деревню проходили белые путешественники или полицейские. Они казались мне величественными, как боги. Я знал, что к ним следует относиться со смесью страха и уважения. Но их роль в моей жизни была сведена к минимуму, и я мало думал (если вообще думал) о белых людях в принципе или об отношениях между моим собственным народом и этими любопытными, но далекими от меня фигурами.

Единственным межклановым или межплеменным конфликтом в нашем маленьком мирке в Цгуну можно считать соперничество между членами клана амамфенгу, небольшое количество которых жило в нашей деревне, и другими представителями народа коса. Люди из клана амамфенгу мигрировали на территорию современной Восточно-Капской провинции после бегства от войск вождя зулусских племен Шаки в период, известный как «Мфекане». Это было время крупных сражений в 1820–1840-е годы, вызванных возвышением Шаки и зулусского государства. В этот период воины-зулусы стремились завоевать, а затем объединить под своим военным правлением все племена Южной Африки. Представители клана амамфенгу, которые изначально не являлись носителями языка народа коса, были вынуждены выполнять работу, за которую не брался ни один другой африканец. Они, в частности, работали на фермах и предприятиях белых людей, из-за чего издавна проживавшие здесь племена народа коса смотрели на них свысока. Однако люди из клана амамфенгу отличались трудолюбием, а в результате своих контактов с европейцами они часто были более образованными и склонными к восприятию западной культуры, чем другие африканцы.

Когда я был мальчиком, клан амамфенгу являлся самой передовой частью нашей общины, его представителей можно было часто встретить среди священнослужителей, полицейских, учителей, клерков, переводчиков. Они также были одними из первых, кто принял христианство, кто стал строить более удобные жилища и использовать для ведения сельского хозяйства научные методы. Члены клана амамфенгу были богаче своих соотечественников из народа коса. Они подтвердили аксиому миссионеров о том, что быть христианином – это значит являться цивилизованным человеком, а являться цивилизованным человеком – значит быть христианином. В то время по отношению к этому клану все еще сохранялась некоторая враждебность, но, оглядываясь назад, я бы приписал это скорее зависти к успехам его представителей, чем межклановой и межплеменной вражде. Эта местная форма трайбализма, проявлению которой я стал свидетелем в детском возрасте, была относительно безвредной. На том этапе я не встречал и даже не подозревал о жестоком соперничестве племен, которое впоследствии будет поощряться белыми правителями Южной Африки.

Мой отец не разделял местных предубеждений по отношению к амамфенегу и подружился с двумя братьями из этого клана, Джорджем и Беном Мбекела. Братья выделялись в Цгуну: они отличались образованностью и были христианами. Джордж, старший из этих двоих, был учителем на пенсии, а Бен – сержантом полиции. Несмотря на стремление братьев Мбекела обратить окружающих в свою веру, мой отец оставался в стороне от христианства и сохранил веру в Камату, Бога своих отцов, великий дух народа коса. Отец считался неофициальным священнослужителем и руководил ритуальным забоем коз и телят, а также совершал местные традиционные обряды в честь посадки и сбора урожая, рождения ребенка, вступления в брак, церемонии инициации, похорон. Племенем тембу не проводилось какой-то специальной церемонии для посвящения отца в сан священнослужителя, поскольку традиционная религия народа коса характеризуется целостностью, она не делает различий между священным и мирским, между природным и сверхъестественным.

Хотя мой отец не принял веры братьев Мбекела, под ее воздействием оказалась моя мать, ставшая христианкой. Ее христианским именем стало имя Фанни, которое ей дали в церкви. Именно под влиянием братьев Мбекела я сам был крещен в методистской церкви (в то время она называлась Уэслианской церковью[5]) и направлен на учебу в методистскую начальную школу. Братья Мбекела часто видели, как я играю с другими мальчишками или пасу овец, и подходили поговорить со мной. Однажды Джордж Мбекела нанес визит моей матери и сказал ей: «Ваш сын – смышленый парнишка. Он должен ходить в школу». Моя мать промолчала. В моей семье никто никогда не посещал школы, и мать оказалась не готова к предложению Мбекелы. Однако она передала этот разговор моему отцу, который, несмотря на собственную необразованность (или же, наоборот, именно в результате этого обстоятельства), сразу же решил, что его младший сын должен ходить в школу.

Здание школы состояло из одной комнаты с крышей в стиле западных строений и располагалось на другой стороне холма, возвышавшегося рядом с Цгуну. Мне было семь лет, и за день до начала учебы мой отец отвел меня в сторону и сказал, что я должен быть одет должным для школы образом. До этого момента у меня, как и у всех других мальчиков в деревне, было только одеяло, обернутое вокруг одного плеча и закрепленное на талии. Отец взял одни из своих брюк и отрезал по колено. Он велел мне надеть их, и стало ясно, что они почти нужной длины, только слишком велики в талии. Тогда отец взял кусок веревки и затянул им обрезанные брюки на поясе. Должно быть, я представлял собой комичное зрелище, однако я никогда так не гордился ни одним своим костюмом, как обрезанными штанами своего отца.

В первый же школьный день моя учительница, мисс Мдингане, дала каждому из новых учеников английское имя и сказала, что с этого момента мы должны в школе отзываться на него. В те времена это было традицией среди африканцев и, несомненно, было связано с британским уклоном в нашем образовании. Образование, которое я получил, было британским, и оно предполагало, что британские идеи, британская культура, британские учебные заведения однозначно являются непревзойденными, лучшими. Такого понятия, как африканская культура, просто не существовало.

Африканцы моего поколения (даже сегодня) обычно имеют как африканское, так и английское имя. Белые либо не могли, либо не хотели произносить африканское имя и считали «нецивилизованным» иметь его. В тот день мисс Мдингане сказала мне, что мое новое имя – Нельсон. Почему она дала мне именно это имя, я до сих пор не имею ни малейшего понятия. Нельзя исключать, что это имело какое-то отношение к великому британскому адмиралу лорду Нельсону, но об этом можно лишь догадываться.

3

Однажды ночью, когда мне было девять лет, я почувствовал движение в доме. Приехал мой отец, который, по очереди навещая своих жен, ежемесячно бывал у нас обычно в течение недели. Однако на сей раз это было неурочное для него время, поскольку он должен был приехать к нам лишь через несколько дней. Я нашел его в хижине моей матери лежавшим на спине на полу, задыхавшимся от приступов беспрестанного кашля. Даже мне, мальчишке, стало ясно, что жить ему осталось совсем недолго. У него была какая-то болезнь легких, но точного диагноза не было известно, поскольку отец никогда не посещал врача. Он оставался в хижине еще несколько дней, не двигаясь и не произнося ни слова. За ним присматривали моя мать и его младшая жена Нодаимани, которая приехала погостить к нам. Однажды ночью ему стало хуже, и он, позвав Нодаимани, велел ей принести ему табак. Моя мать и Нодаимани посовещались и решили, что в его нынешнем состоянии это было бы крайне неразумно. Однако отец настойчиво требовал этого, и в конце концов Нодаимани набила его трубку табаком, раскурила ее и передала ему. Отец начал курить и успокоился. Он продолжал курить, наверное, где-то около часа, а затем умер, все еще держа в руке зажженную трубку.

Сколько себя помню, я еще никогда не испытывал столько горя, еще никогда не чувствовал себя настолько брошенным на произвол судьбы. Хотя центром моего существования была моя мать, я определял и осознавал себя через своего отца. Его смерть изменила всю мою жизнь. В то время я даже не мог осознать масштаба предстоявших мне перемен. После короткого периода траура мать сообщила мне, что я покидаю Цгуну. Я не стал интересоваться, по какой причине и куда я отправляюсь.

Я собрал те немногие вещи, которые у меня были, и однажды рано утром мы отправились на запад, к моему новому месту жительства. Я горевал не столько об отце, сколько о том мире, который оставлял. Цгуну – это было все, что я пока знал, и я любил это место безоговорочно, безоглядно, как ребенок любит свой первый дом. Прежде чем моя деревня скрылась за холмами, я повернулся и посмотрел в ее сторону, как мне казалось, в последний раз. Я мог видеть простые хижины и людей, занятых своими делами; ручей, где я плескался и играл с другими мальчиками; маисовые поля и зеленые пастбища, где лениво паслись стада и отары. Я представил себе, как мои друзья охотятся на мелких птиц, пьют сладкое молоко из коровьего вымени, резвятся в пруду в устье ручья. Мой взгляд задержался на трех хижинах, где я наслаждался любовью и защитой своей матери. Именно они ассоциировались у меня с ощущением счастья, с самой жизнью. Я остро сожалел о том, что не поцеловал каждую из них перед своим уходом. Я не мог себе представить, что будущее, к которому я сейчас направлялся, могло хоть как-то сравниться с прошлым, которое я оставлял.

Мы шли пешком и в полной тишине, пока солнце медленно не опустилось за горизонт. Но молчание между матерью и ребенком не прерывает их сердечных отношений и не означает их одиночества. Мы с мамой никогда особо не разговаривали, но в этом и не было необходимости. Я никогда не сомневался в ее любви и поддержке.

Наш утомительный путь по каменистой холмистой дороге, пролегавшей в пыли и грязи мимо многочисленных деревень, завершился ближе к вечеру, в небольшой долине, окруженной деревьями. В центре расположенной там деревни находилось большое и уютное поместье. Мне оставалось только удивляться представшей мне картине, поскольку раньше я ничего подобного в своей жизни не видел. Поместье состояло из двух «иингсанде» (прямоугольных домов) и семи величественных «рондавелей» (традиционных круглых хижин), выбеленных известью, ослепительной в лучах заходящего солнца. Рядом был разбит большой палисадник. Находившееся неподалеку кукурузное поле окружали персиковые деревья. За домами раскинулся большой сад, в котором росли яблони и разные овощи, а также были полосами высажены цветы и акации. Рядом стояла белая оштукатуренная церковь.

В тени двух эвкалиптов, которые украшали вход в главное здание, сидела группа примерно из двадцати старейшин племени. Вокруг поместья, наслаждаясь сочной травой, паслось стадо по меньшей мере из пятидесяти голов крупного рогатого скота и пятисот овец. Все было прекрасно ухожено. Представшая передо мной картина богатства и порядка просто поразила мое воображение. Это был Мэкезвени (в переводе с языка народа коса – «замечательное место»), временная столица Тембуленда, резиденция вождя Джонгинтабы Далиндьебо, исполнявшего обязанности регента племени тембу.

Пока я в немом восторге созерцал все это великолепие, через западные ворота прогрохотал огромный автомобиль, и люди, сидевшие в тени эвкалиптов, немедленно оживились. Сняв шляпы, они вскочили на ноги с криком: «Байетэ а-а-а, Джонгинтаба!» («Приветствую, Джонгинтаба!») – традиционное приветствие народа коса своему вождю. Из машины (позже я узнал, что этим величественным автомобилем был «Форд V-8») вышел невысокий коренастый мужчина в элегантном костюме. Сама его осанка, походка, другие признаки выдавали в нем уверенного в себе человека, привыкшего к проявлению власти. Его имя ему подходило, поскольку Джонгинтаба в буквальном переводе означает «тот, кто смотрит на гору». Он был сильным человеком, на которого смотрели все глаза. У него была смуглая кожа и умное лицо. Он принялся небрежно пожимать руки мужчинам под эвкалиптами, которые, как мне стал позже известно, составляли высший суд правосудия племени тембу. Это был регент, которому предстояло стать моим опекуном, покровителем и меценатом на ближайшее десятилетие.

В тот момент, когда я лицезрел Джонгинтабу и его ближайшее окружение, я почувствовал себя молодым деревцем, вырванным с корнем из земли и брошенным в середину сильного потока, чьему стремительному течению я не мог сопротивляться. Я испытал чувство благоговения, смешанное со смятением. До сих пор у меня не было помыслов ни о чем, кроме собственных удовольствий, не было более высоких амбиций, чем хорошо поесть и стать чемпионом в драке на палках. Я не думал ни о деньгах, ни о титулах, ни о славе, ни о власти. И внезапно передо мной открылся новый мир. Дети из бедных семей часто оказываются обманутыми множеством новых искушений, когда неожиданно для себя сталкиваются с огромным богатством. Я не был исключением из этого правила. Я почувствовал, как многие из моих устоявшихся убеждений и привязанностей стали ослабевать. Хрупкий фундамент, созданный моими родителями, начал сотрясаться. В это мгновение я увидел, что в этой жизни могу стать кем-то больше, чем чемпионом в драке на палках.

* * *

Позже я узнал, что после смерти моего отца Джонгинтаба сам выступил с предложением стать моим опекуном. Он брал на себя обязательства относиться ко мне так же, как к другим своим детям, и обеспечить мне те же льготы, что и у них. У моей матери не было выбора; вряд ли кто-либо мог отказаться от такой инициативы регента. Она была довольна этой ситуацией, поскольку понимала, что, хотя и будет скучать по мне, под опекой регента я получу воспитание гораздо лучше, чем под ее присмотром. Регент не забыл, что именно благодаря вмешательству моего отца он стал исполняющим обязанности верховного вождя.

Моя мать оставалась в Мэкезвени еще день или два, прежде чем вернуться в Цгуну. Наше расставание прошло без лишней суеты. Мама не произносила проповедей, не обращалась к мудрым притчам, не осыпала меня поцелуями. Я подозреваю, что она не хотела, чтобы я чувствовал себя опустошенным при ее отъезде. Скорее всего, все так и было на самом деле. Я знал: мой отец хотел, чтобы я получил образование и был подготовлен к жизни в большом мире, а в Цгуну я был лишен такой возможности. Нежный взгляд моей матери выражал любовь и поддержку, в которых я нуждался, и, уходя, она повернулась ко мне и сказала: «Укинисуфокото, Кведини!» («Крепись, мой мальчик!») Дети зачастую проявляют себя как совершенно несентиментальные существа, особенно если они поглощены какими-то новыми удовольствиями. В то время как уезжала моя дорогая мама, которая являлась моим первым другом, у меня голова шла кругом от восторгов по поводу моего нового дома. Зачем же мне было крепиться? На мне уже красовался новый шикарный наряд, купленный моим опекуном.

Я быстро влился в повседневную жизнь Мэкезвени. Ребенок быстро приспосабливается либо совсем не приспосабливается к новому месту – и я, оказавшись в Замечательном Месте, очень скоро стал вести себя здесь так, словно в нем родился и вырос. Для меня Мэкезвени представлялось сказочным королевством, в котором все было просто восхитительно. Домашние дела, которые в Цгуну были утомительными, здесь превратились в увлекательное приключение. Закончив занятия в школе, я превращался в умелого пахаря, возницу, пастуха. Я скакал на лошадях и стрелял из рогаток по птицам, без труда находил мальчишек для различных турниров, порой целыми вечерами танцевал под прекрасное пение девушек племени тембу. Хотя я скучал по Цгуну и своей матери, новый мир полностью поглотил меня.

Я посещал однокомнатную школу по соседству с поместьем вождя, где обучался английскому языку, языку народа коса, истории и географии. Мы штудировали «Книгу для чтения по-английски» Чемберса и выполняли свои задания на черных грифельных досках. Наши учителя, мистер Фадана, а позже мистер Гиква, проявили ко мне особый интерес. Я хорошо учился не столько благодаря своему уму, сколько благодаря упорству. Мою самодисциплину контролировала моя тетя Фативе, которая жила в Замечательном Месте и каждый вечер тщательно проверяла мои домашние задания.

Мэкезвени являлся объектом миссионерских усилий методистской церкви и в связи с этим был гораздо более современным и европеизированным поселением, чем Цгуну. Его жители носили европейскую одежду. Мужчины были одеты в костюмы, женщины придерживались строгого протестантского стиля, рекомендованного миссионерами: толстые длинные юбки и блузки с высоким воротом в сочетании с одеялом, накинутым на плечо, и косынкой, элегантно обернутой вокруг головы.

Если мир Мэкезвени вращался вокруг регента, то мой маленький мир – вокруг двух его детей. Джастис, старший, был его единственным сыном и наследником Замечательного Места, дочь регента звали Номафу. Я жил вместе с ними, и со мной обращались точно так же, как и с ними. Мы ели одну и ту же пищу, носили одну и ту же одежду, выполняли одни и те же обязанности по дому. Позже к нам присоединился Нсеко, старший брат Сабаты, наследника должности вождя. Мы вчетвером образовали династический квартет. Регент и его жена Но-Инглэнд воспитывали меня так, словно я был их собственным ребенком. Они искренне беспокоились обо мне, руководили мной, при необходимости наказывали меня – и делали все это в духе любви и справедливости. Джонгинтаба был строг, но у меня никогда не возникало поводов усомниться в его любви. Они называли меня ласкательным именем Татомкхулу, что означает «дедушка», потому что, как они объясняли, когда я был слишком серьезен, то становился похож на старика.

Джастис был на четыре года старше меня и стал моим героем и примером для подражания (не считая моего отца). Я уважал его во всех отношениях. Он уже посещал Кларкбери, методистскую среднюю школу-интернат примерно в шестидесяти милях от Мэкезвени. Высокий, крепкий и мускулистый, он был прекрасным спортсменом, добивался заметных успехов в легкой атлетике, крикете, регби и футболе. Жизнерадостный и общительный, он обладал прирожденными актерскими данными. Он очаровывал зрителей своим пением и завораживал их своими бальными танцами. У него была толпа поклонниц, но также и масса критиков, которые считали его денди и повесой. Мы с Джастисом стали лучшими друзьями, хотя во многом являлись полными противоположностями: если он был экстравертом, то я – интровертом, если он отличался беззаботностью, то я предпочитал быть серьезным. Ему все давалось с необычайной легкостью, мне же приходилось неустанно трудиться, чтобы добиться каких-либо успехов. Для меня он являлся воплощением того, кем должен быть молодой человек, и тем идеалом, к которому я сам стремился. Хотя к нам относились одинаково, наши судьбы оказались разными: Джастис унаследует должность вождя могущественного племени тембу, в то время как я унаследую то, что регент в своей щедрости решит предоставить мне.

Каждый день я выполнял различные поручения по дому. Из всех обязанностей, которые я выполнял лично для регента, мне больше всего нравилось гладить его костюмы. Я очень гордился этой работой. У него было полдюжины костюмов европейского стиля, и я порой в течение нескольких часов усердно разглаживал складки на его брюках.

Как я уже упомянул, поместье регента состояло в том числе из двух больших домов в западном стиле с железными крышами (главного дома и уксанде, среднего дома). В те дни очень немногие из африканцев могли позволить себе дом в западном стиле, наличие которого считалось признаком настоящего богатства. Вокруг каждого из этих двух домов полукругом стояло по три рондавеля, в которых были деревянные половицы, чего я никогда раньше не видел. Регент и его жена спали в правом рондавеле главного дома, сестра жены регента – в центральном, а левая хижина служила кладовой. Под половицами центральной хижины был улей, и мы иногда, приподняв их, лакомились медом. Вскоре после того, как я появился в Мэкезвени, регент и его жена переехали в уксанде, средний дом, который с этого момента автоматически стал главным домом. Три небольших рондавеля вокруг него были распределены следующим образом: один для матери регента, другой – для посетителей, третий предназначался для Джастиса и меня.

Моя жизнь в Мэкезвени строилась на двух основных принципах: власть вождя и церковь. Эти две доктрины существовали в непростой гармонии, хотя в то время я не усматривал какого-либо антагонизма между ними. Для меня христианство представлялось не столько системой веры, сколько могущественным вероучением одного человека – преподобного Матиоло. Для меня его могущественное существование воплощало все, что было заманчивого в христианстве. Он пользовался такой же популярностью и любовью окружающих, как и регент, и тот факт, что он оказался выше регента в духовных вопросах, произвел на меня сильное впечатление. Однако церковь была в равной степени озабочена как духовными вопросами, так и вполне материальными. Как я убедился, практически все достижения африканцев были обеспечены ими благодаря миссионерской работе церкви. В миссионерских школах готовили клерков, переводчиков – именно эти профессии в то время представляли собой вершину африканских устремлений.

Преподобный Матиоло был плотным мужчиной лет пятидесяти пяти, с глубоким и сильным голосом, который подходил как для проповеди, так и для песнопений. Когда он проповедовал в простой церкви в западной части Мэкезвени, она всегда была полна людей. Когда женщины преклоняли колени у ног преподобного Матиоло, моля о спасении, помещение церкви наполнялось осаннами верующих. Первое, что я услышал о преподобном, появившись в Замечательном Месте, была история о том, как он прогнал опасного призрака, вооружившись лишь Библией и лампадой. Я не усмотрел в этой истории какого-либо неправдоподобия или противоречия. Методизм, который проповедовал преподобный Матиоло, представлял собой смесь огня и серы, приправленную небольшим количеством африканского анимизма[6]. Согласно проповедям преподобного Матиоло, Господь мудр и всемогущ, но Ему также присуща и мстительность, и Он не оставляет безнаказанным ни одного дурного поступка.

В Цгуну я посетил церковь единственный раз в тот день, когда меня крестили. Это был ритуал, в котором я принял участие ради своей матери и которому я не придал никакого значения. Но в Мэкезвени религия была частью жизни, и я посещал церковь каждое воскресенье вместе с регентом и его женой. Регент очень серьезно относился к этому вопросу. Я единственный раз уклонился от воскресной службы, спрятавшись от всех, чтобы затем принять участие в драке с мальчишками из другой деревни. Больше я таких проступков никогда не совершал.

Однако за мной водились и другие грехи, достойные осуждения преподобного. Однажды днем я прокрался в сад Матиоло и украл немного маиса, который поджарил и съел прямо на месте преступления. За этим деянием меня застала одна молодая девушка, которая незамедлительно сообщила об этом священнослужителю. Новость быстро облетела всю округу и дошла до жены регента. В тот же вечер она дождалась времени молитвы (это был ежедневный ритуал в доме регента) и, представ передо мной, упрекнула меня в том, что я отнял хлеб у бедного слуги Божьего и тем самым опозорил семью. Она заявила, что дьявол непременно накажет меня за мой грех. Я испытывал малоприятную смесь страха и стыда: страха от того, что получу возмездие космических масштабов, и стыда за то, что злоупотребил доверием своей приемной семьи.

Видя всеобщее уважение, которым пользовался регент (как со стороны черных, так и белых), и власть, которой он обладал и которая казалась практически неограниченной, я пришел к убеждению, что власть вождя – это тот самый центр, вокруг которого вращается жизнь. Власть и безмерное влияние вождя на окружающих пронизывали все аспекты нашей жизни в Мэкезвени и выступали в качестве верного средства, с помощью которого можно было наверняка добиться любого результата и любого статуса.

На мои более глубокие представления о природе лидерства оказало дальнейшее наблюдение за регентом и его двором. Я набирался опыта и знаний на собраниях племени, которые регулярно проводились в Замечательном Месте. Они не были запланированы в соответствии с каким-то строгим графиком, но созывались по мере необходимости и проводились для обсуждения вопросов, касавшихся всего племени, таких как засуха, забой скота, масштабные предписания магистрата или новые законы, изданные колониальными властями. На собраниях могли присутствовать любые члены племени тембу – и очень многие, действительно, приезжали на эти мероприятия верхом или же приходили пешком.

В этих случаях при регенте находилась его амафакати, группа советников высокого ранга, которая выполняла функции парламента и судебной власти одновременно. Эти советники были зрелыми, мудрыми людьми, которые сохранили знания истории и обычаев племени и чье мнение имело большой вес.

Регент направлял советникам, а также местным вождям, старостам и прочим послания, уведомляющие о предстоящем собрании, и вскоре Замечательное Место наполнялось важными посетителями и рядовыми представителями племени, прибывавшими со всего Тембуленда. Гости собирались во дворе перед главным домом регента, и он открывал собрание, поблагодарив всех за то, что они прибыли, и объяснив, зачем он их вызвал. С этого момента он больше не произнесет ни слова, пока собрание не подойдет к концу.

После этого высказывались все желающие. Это была демократия в чистом виде. Возможно, среди выступавших и существовала какая-то иерархия, но в конечном итоге возможность высказать свое мнение предоставлялась всем: местным вождям и их подданным, воинам и знахарям, торговцам и фермерам, землевладельцам и рабочим. Люди говорили без перерыва, и такие собрания могли длиться несколько часов подряд. В данном случае проявлялись важные принципы самоуправления: первое – каждый был волен высказать свое мнение, второе – все были равны в своей значимости как граждане. (Небольшая оговорка: боюсь лишь, что женщины считались гражданами второго сорта.)

Во время проведения собрания организовывался большой банкет, и я часто получал расстройство желудка, слишком много поедая в ходе выступления ораторов. Я отмечал для себя разницу в выступлениях: некоторые ораторы говорили бессвязно и, казалось, никак не могли добраться до сути вопроса, другие же сразу начинали с существа обсуждаемой проблемы и приводили аргументы кратко и убедительно. Одни выступавшие использовали эмоции и не стеснялись прибегать к драматизму, чтобы таким образом расшевелить аудиторию, а другие ораторы всячески избегали эмоций и в своих выступлениях были спокойны, рассудительны и уравновешены.

Оказавшись впервые на таких собраниях, я был поражен горячностью и прямотой, с которой некоторые выступавшие критиковали регента. Он не был выше критики, напротив, зачастую он являлся ее главной мишенью. Но каким бы вопиющим ни было обвинение в его адрес, регент спокойно выслушивал его, не защищаясь и не выказывая никаких эмоций.

Собрания продолжались до тех пор, пока не достигался какой-либо консенсус. Они заканчивались либо единогласным утверждением согласованного решения, либо вообще безрезультатно. Единодушие, однако, могло заключаться в соглашении об отсутствии полного согласия, о готовности подождать более благоприятного времени, чтобы предложить новое решение. Демократия означала, что каждый должен был быть услышан, и конечное решение принималось только совместно, отражая волю всего племени. Правило большинства на этих собраниях было чуждым понятием. Мнение меньшинства не должно было быть раздавлено мнением большинства.

Только в конце собрания, когда зачастую солнце уже садилось, c речью мог выступить регент. Цель его обращения к собравшимся состояла в том, чтобы подвести итог всему сказанному и попытаться выработать некоторый консенсус на основе различных мнений. Но тем, кто не был согласен, не навязывалось никакого решения. Если не удавалось достичь какого-либо соглашения, планировалось проведение еще одного собрания. По завершении собрания представитель амафакати, признанный певец или поэт произносил панегирик древним вождям и похвалу (в сочетании с сатирой) в адрес нынешних, а аудитория, возглавляемая регентом, ревела от смеха.

Как руководитель, я всегда старался следовать принципам, на основе которых регент организовывал собрания племени в Замечательном Месте. Я взял за правило всегда выслушать каждого участника дискуссии, прежде чем высказать свое собственное мнение. Часто мое собственное мнение представляло собой консенсус с учетом того, что я услышал при обсуждении того или иного вопроса. Я всегда помнил концепцию регента: по его утверждению, настоящий руководитель подобен пастуху. Он всегда остается позади стада, позволяя самым проворным идти впереди, за которыми следуют и все остальные, не понимая, что все это время ими руководит тот, кто идет сзади.

Именно в Мэкезвени у меня развился интерес к истории Африки. До сих пор мне доводилось слышать только о героях народа коса, но в Замечательном Месте я узнал и о других африканских героях, таких как Сехухуне, короле народа бапеди, Мошоешо, короле народа басото, Дингаане, верховном правителе зулусов, а также о вожде одного из зулусского кланов Бамбате, короле народа амахоса Хинце, вожде народа коса Макане, вожде племени ролонг Монтшиве, верховном вожде племени бамангвато Кгаме. Я узнал о них от местных вождей и старост, которые приезжали в Замечательное Место, чтобы уладить споры и рассмотреть различные сложные дела. Хотя приезжавшие и не были юристами, они представляли эти дела на рассмотрение и выносили по ним то или иное решение. Иногда они завершали рассмотрение дел раньше обычного и тогда оставались на некоторое время, рассказывая различные истории. В таких случаях я молча внимал им. Порой они говорили на диалекте, который я раньше никогда не слышал. Их речь была строгой и возвышенной, манеры – медлительными и неторопливыми, а щелчки, традиционно используемые в нашем языке, – длинными и драматичными.

Сначала они прогоняли меня под тем предлогом, что я слишком молод, чтобы слушать их. Затем они стали подзывать меня с пожеланиями, чтобы я принес им огня или воды или чтобы передал женщинам, что они хотят чаю. В первые месяцы я был слишком занят, выполняя поручения, чтобы следить за их разговором. Но в конце концов они позволили мне оставаться с ними, и передо мной развернулась история борьбы великих африканских патриотов против западного господства. Мое воображение воспламенилось славой этих африканских воинов.

Самым старым из местных вождей, который потчевал собравшихся старейшин древними сказаниями, был Звелибхангиле Джойи, сын Великого Дома верховного вождя Нгубенгкуки. Вождь Джойи был так стар, что его морщинистая кожа висела на нем, как свободное пальто. Его рассказы разворачивались крайне неторопливо и часто прерывались сильным хриплым кашлем, который вынуждал рассказчика каждый раз прерываться на несколько минут. Вождь Джойи был большим авторитетом в племени тембу во многом потому, что лично участвовал в тех событиях, с которыми он знакомил своих слушателей.

Но как бы ни был вождь Джойи убелен сединами, с него слетали целые десятилетия, когда он рассказывал о молодых «импис», воинах в армии короля Нгангелизве, сражавшихся с британцами. Представляя действующих лиц в живописной пантомиме, вождь Джойи ловко ползал по вельду и бросал свое копье, вспоминая о победах и поражениях того времени. В его историях перед нами явственно представали героизм, великодушие и смирение короля Нгангелизве.

Не все истории вождя Джойи касались племени тембу. Когда он впервые заговорил о воинах не из народа коса, я очень удивился этому. Я был похож на мальчишку, который поклоняется местному футбольному герою и не интересуется звездой национального футбола, всех масштабов которой ему не дано понять. Только позже я осознал весь спектр африканской истории и значимость деятельности всех африканских героев независимо от племени, к которому они принадлежали.

Вождь Джойи высказывался против политики белых, которые, по его мнению, намеренно разделили народ коса, «отделив брата от брата». Согласно его описанию, белые заверили племя тембу, что их истинным вождем является великая белая королева за океаном и что они – ее подданные. Но белая королева не принесла чернокожим ничего, кроме страданий и несчастий, и если она и являлась вождем, то была злым вождем. Военные истории вождя Джойи и его обвинения в адрес британцев заставили меня почувствовать себя обманутым и обозленным, как будто у меня отняли мое право по рождению.

Согласно рассказам вождя Джойи, африканский народ жил в относительном мире до прихода абелунгу, белых людей, которые появились из-за моря с огнедышащим оружием. Раньше племена тембу, мпондо, коса и зулу были детьми одного отца и жили как братья. Белые люди разрушили абанту, братство различных племен. Белые люди проявляли алчность, они стремились захватить земли, на которые пришли. Черные люди делили с ними землю, как они делили воздух и воду, ведь и воздух, и вода, и земля не принадлежат человеку. Но белые люди захватили землю, как можно захватить и присвоить себе чужую лошадь.

Я еще не знал, что настоящую историю нашей страны нельзя было найти в стандартных британских учебниках, в которых утверждалось, что история Южной Африки началась с высадки Яна ван Рибека на мысе Доброй Надежды в 1652 году. Именно от вождя Джойи я узнал, что история народов, говорящих на банту, началась далеко на севере, в стране озер, зеленых равнин и долин. На протяжении тысячелетий эти народы постепенно мигрировали к южной оконечности Африканского континента. Однако несколько позже я обнаружил, что сведения вождя Джойи об истории Африки, особенно после 1652 года, не всегда были достоверными.

Не могу сказать, что в Мэкезвени я чувствовал себя похожим на пресловутого деревенского парня, который оказался в большом городе, хотя, безусловно, он был гораздо более современным, чем Цгуну, жители которого, про мнению уроженцев Мэкезвени, считались отсталыми. Регент не хотел, чтобы я посещал Цгуну, опасаясь, что я могу попасть в своей старой деревне в плохую компанию и деградировать. Когда я все-таки навестил ее, то почувствовал, что моя мать была должным образом проинструктирована регентом, потому что она подробно расспрашивала меня о том, с кем из своих прежних приятелей я общался и играл во время этого визита. Однако в большинстве случаях регент устраивал так, чтобы мою мать и сестер время от времени доставляли ко мне в Замечательное Место.

Когда я впервые приехал в Мэкезвени, некоторые из моих сверстников здесь считали меня безнадежной деревенщиной, абсолютно не приспособленной к жизни в привилегированной обстановке Замечательного Места. Я же, как и подобает молодым людям, изо всех сил старался казаться утонченным и учтивым.

Однажды в церкви я заметил прелестную девушку, которая оказалась одной из дочерей преподобного Матиоло. Ее звали Винни. Я пригласил ее на свидание, и она согласилась. Я ей тоже понравился, но ее старшая сестра Номампондо считала меня безнадежно отсталым. Она сказала Винни, что я варвар, который недостаточно хорош для дочери преподобного Матиоло. Чтобы доказать своей младшей сестре, насколько я нецивилизован, она пригласила меня на обед в дом священнослужителя.

Дома я привык есть, не пользуясь ножом и вилкой, что чуть не подвело меня. За обедом у преподобного Матиоло эта вредная старшая сестра злорадно протянула мне тарелку с куриным крылышком. Крыло было немного жестковатым, поэтому мясо не так легко отделялось от кости. Я понаблюдал за тем, как другие пользуются ножами и вилками (делали они это с завидной легкостью), медленно взял свои приборы и попытался справиться со своей порцией. Сначала я просто передвигал крылышко по тарелке, надеясь, что мякоть сама отвалится от кости. Затем я тщетно попытался прижать эту штуку к тарелке и разрезать ее, но она всякий раз ускользала от меня. В конечном итоге, совершенно измучившись, я в отчаянии громко звякнул ножом по тарелке несколько раз подряд. После этого я заметил, что старшая сестра торжествующе улыбалась, глядя попеременно то на меня, то на Винни. Она словно хотела сказать: «Ведь я же тебе говорила!» Я в результате неравной борьбы с крылышком весь взмок, однако не хотел признавать поражение и разделывать эту адскую штуку руками. В тот день за обедом мне так и не удалось досыта наесться курицей.

Позже старшая сестра сказала младшей: «Ты потратишь всю свою жизнь впустую, если влюбишься в такого отсталого мальчишку!» Однако, к моему счастью, юная леди не послушалась ее и продолжала оказывать мне знаки внимания, несмотря на всю мою отсталость.

В конечном итоге у нас с Винни сложились разные судьбы, и мы отдалились друг от друга. Она училась в другой школе и в последующем стала учителем. Мы несколько лет переписывались, а потом я потерял ее из виду. Но к тому времени я уже значительно расширил свои знания и практику столового этикета.

4

Когда мне исполнилось шестнадцать лет, регент решил, что мне пора стать мужчиной. В рамках традиций народа коса это достигается только одним способом – обрезанием. Согласно обычаям коса, необрезанный юноша не может считаться наследником достояния и имущества своего отца, не может жениться или участвовать в ритуалах своего племени. Необрезанный мужчина, по традициям коса, это вообще противоречие в понятиях и терминах, поскольку представитель мужского пола в этом случае считается не мужчиной, а мальчиком. Для народа коса обрезание представляет собой официальное включение юноши в мужское сообщество. Это не просто формальная хирургическая процедура, а длительный и сложный ритуал подготовки к взрослению. Как представитель народа коса, я веду отсчет своей жизни в качестве мужчины со дня обрезания.

Традиционная церемония обрезания в рамках ритуальной школы обрезания была организована главным образом ради Джастиса. Все остальные (всего двадцать шесть мальчишек) приняли в ней участие в основном для того, чтобы составить ему компанию. В начале нового года мы отправились к двум травяным хижинам в уединенной долине Тихаларха на берегу реки Мбаше, традиционному месту обрезания для вождей племени тембу. В этих хижинах нам предстояло прожить некоторое время изолированно от всех. Это было священное время. Я чувствовал себя счастливым, принимая участие в обычаях своего народа, готовым совершить переход от детства к зрелости.

Мы приехали в Тихаларху за несколько дней до самой церемонии обрезания. Эти последние несколько дней детства я провел с другими посвящаемыми, и мне понравилось это товарищество. Хижины находились недалеко от дома Банабахе Блейи, самого состоятельного и практически всем в округе известного парнишки из состава ритуальной школы обрезания. Он был энергичным юношей, чемпионом по драке на палках и гламурным парнем, чьи многочисленные подружки снабжали всех нас различными деликатесами. Хотя он не умел ни читать, ни писать, он был одним из самых смышленых среди нас.

Он постоянно потчевал нас рассказами о своих поездках в Йоханнесбург, где никто из нас раньше никогда не бывал.

Банабахе так воодушевил нас рассказами о шахтах, что почти убедил меня в том, что стать шахтером – это более заманчивая перспектива, чем стать вождем племени. По его утверждению, каждого шахтера окружает ореол таинственности, шахтером может быть только сильный и смелый, и вообще, шахтер – это идеал мужественности. Гораздо позже я понял, что именно такие приукрашенные рассказы о шахтерах, которые выдумывали мальчишки наподобие Банабахе, являлись причиной того, что многие молодые люди устремились работать на шахты Йоханнесбурга, где они часто теряли здоровье и саму жизнь. В те дни оформление на работу в шахтах считалось почти таким же обрядом посвящения, как и ритуал обрезания. Это был миф, который больше помогал владельцам шахт (и который активно поддерживался ими), чем моему народу.

Один из обычаев ритуальной школы обрезания заключается в том, что перед церемонией посвящаемый должен совершить какой-либо смелый поступок, по возможности подвиг. В былые времена под этим понималось участие юноши в угоне скота или даже в битве, но в наше время требовалось совершить что-то скорее из разряда озорного, чем воинственного. Обсудив все возможные варианты, за два дня до приезда в Тихаларху мы решили украсть свинью. В Мэкезвени жил один наш соплеменник со старой свиньей, отличавшейся весьма злобным нравом. Чтобы избежать шума и не привлечь его внимания, мы устроили все таким образом, чтобы свинья сама, по своей воле оказалась в наших руках. Мы добыли осадок африканского домашнего пива, который имеет сильный запах, очень любимый свиньями, и выплеснули его на землю с подветренной от свиньи стороны. Животное пришло от запаха в такое возбуждение, что немедля вышло из крааля, проследовало к нам и с громким фырканьем принялось поедать осадок пива. Нам оставались лишь изловить бедную свинью и зарезать ее. Затем мы развели костер и съели жареную свинину, любуясь яркими звездами. Ни один кусок свинины никогда не казался мне таким вкусным ни до этой ночи, ни после.

В ночь перед обрезанием возле наших хижин состоялась праздничная церемония с песнями и танцами. Из близлежащих деревень пришли женщины, и мы танцевали под их пение и рукоплескания. По мере того как музыка становилась все быстрее и громче, наш танец становился все более неистовым, и мы на какое-то время даже забыли, что нам, посвящаемым, предстоит.

На рассвете, когда звезды еще были на небе, мы начали наши приготовления. Нас сопроводили к реке, чтобы мы искупались в ее холодных водах – этот ритуал означал наше очищение перед церемонией. Сама церемония состоялась в полдень, и нам было велено встать в ряд на поляне на некотором расстоянии от реки, где собралась толпа родителей и родственников, включая регента, а также группа местных вождей, их советников и старост. Мы были одеты только в наши одеяла, и, когда церемония началась под бой барабанов, нам велели сесть на свое одеяло на земле, вытянув ноги перед собой. Я чувствовал напряжение и тревогу, не зная, как буду реагировать, когда наступит критический момент. Дрожь телом или крик воспринимались как признак слабости и роняли мужское достоинство. Считалось, что мужчина должен страдать молча. Я был полон решимости не опозорить себя, своих друзей и своего опекуна. Обрезание – это испытание твоей храбрости и стоицизма. Какое-либо обезболивающее при этом не используется.

Справа краем глаза я увидел худого старика, вышедшего из палатки и опустившегося на колени перед первым мальчиком. В толпе почувствовалось волнение, и я слегка вздрогнул, поняв, что ритуал вот-вот начнется. Старик был известным ингчиби, специалистом по обрезанию, из Галекаленда, который использовал свой ассегай[7], чтобы одним ударом превратить нас из мальчиков в мужчин.

Внезапно я услышал, как первый мальчик закричал: «Ндийиндода!» («Я – мужчина!») Именно это нас учили произнести в момент обрезания. Секундой позже я услышал, как сдавленный голос Джастиса произнес ту же фразу. Теперь передо мной и ингчиби оставалось только два мальчика, и мой разум, должно быть, на несколько мгновений отключился, потому что прежде, чем я это осознал, старик опустился передо мной на колени. Я посмотрел ему прямо в глаза. Он был бледен, и, хотя день был прохладным, его лицо блестело от пота. Его руки двигались так стремительно, что казалось, будто ими управляет потусторонняя сила. Не говоря ни слова, он взял мою крайнюю плоть, потянул ее вперед, а затем одним резким движением опустил свой ассегай. Я почувствовал, как огонь пробежал по моим венам. Боль была настолько сильной, что я уткнулся подбородком в грудь. Казалось, пронеслось множество секунд, прежде чем я вспомнил о крике. Я наконец пришел в себя и выкрикнул: «Ндийиндода!»

Затем я посмотрел вниз и увидел идеальный разрез, чистый и круглый, как кольцо. Мне, однако, было стыдно, потому что другие мальчики казались намного сильнее и храбрее меня: ведь они крикнули быстрее, чем я. Меня не оставляла мысль, что боль, пусть и ненадолго, но все же смогла завладеть мной, и это меня огорчало. Я делал все возможное, чтобы скрыть свои душевные и физические муки. Мальчик еще может плакать, мужчина же должен скрывать свою боль.

Теперь я сделал важный шаг, обязательный в жизни каждого мужчины народа коса. Теперь я имел право жениться, построить свой собственный дом и возделывать свое собственное поле. Теперь я мог быть допущен в различные советы общины, и мои слова отныне должны восприниматься членами общины всерьез. После завершения церемонии мне по обычаю обряда посвящения дали имя обрезания Далибунга, что означает «основатель Бунга», традиционного правящего органа Транскея. Для приверженцев традиций народа коса это имя более приемлемо, чем любое из двух уже имевшихся у меня имен, Ролилахла и Нельсон. Я был горд услышать, как звучит мое новое имя – Далибунга.

Сразу после нанесения удара ассегаем помощник ингчиби, который следовал за ним, подхватывал отсеченную крайнюю плоть, оставшуюся лежать на земле, и привязывал ее к углу одеяла посвященного юноши (ставшего мужчиной). Затем рана перевязывалась целебным растением, листья которого были колючими снаружи, но гладкими внутри. Оно впитывало кровь и другие выделения.

По окончании церемонии мы вернулись в наши хижины, где горел костер из влажных дров с сильными клубами дыма (считалось, что это должно было способствовать нашему скорейшему исцелению). Нам было велено лечь в продымленных хижинах на спину и одну ногу вытянуть, а другую согнуть в колене. Теперь мы являлись абахвета, посвященными в мир мужественности. За нами присматривал амаханката, или опекун, который объяснил нам правила, которым мы должны были следовать, чтобы должным образом стать взрослыми. Его первой обязанностью было выкрасить наши обнаженные и выбритые тела с головы до ног белой охрой, после чего мы стали похожи на призраков. Белый мел символизировал нашу чистоту. Я до сих пор помню, какой жесткой мне казалась глина, высохшая на моем теле.

В ту первую ночь к нам в хижины в полночь осторожно прокрался иханката, или слуга, и бережно разбудил каждого из нас. Нам было велено покинуть хижины и в ночной темноте похоронить нашу крайнюю плоть. Согласно традиционным верованиям, цель этой практики заключалась в том, чтобы мы спрятали отсеченную крайнюю плоть от колдунов, которые могут использовать ее в злых целях. Символически этим жестом мы прощались с нашим детством. Мне не хотелось покидать теплую хижину и бродить в темноте по кустарникам, однако я, пересилив себя, зашел за деревья, отвязал от своего одеяла крайнюю плоть и закопал ее в землю. Я чувствовал себя так, словно похоронил последние остатки своего детства.

Мы жили в наших двух хижинах (по тринадцать человек в каждой) все то время, пока наши раны заживали. Когда мы выходили из хижин, нас накрывали одеялами, потому что женщинам не разрешалось нас видеть. Это был период спокойствия, своего рода духовная подготовка к предстоящим испытаниям зрелости. В день нашего возвращения в общину мы рано утром спустились к реке, чтобы смыть белую охру в водах Мбаше. Как только мы отмылись и просохли, нас покрыли красной охрой. Традиция заключалась в том, чтобы теперь каждый из нас переспал с женщиной, которая позже может стать его женой, и чтобы она стерла нанесенный на посвященного юношу пигмент своим телом. В моем случае, однако (впрочем, как и в случае с остальными юношами), охра в последующем была удалена смесью жира и свиного сала.

В конце нашей изоляции хижины со всеми находившимися там предметами и вещами были сожжены. Это символизировало разрыв нашей последней связи с детством. Была организована праздничная церемония, чтобы приветствовать нас как новых мужчин, влившихся в общество. Наши семьи, друзья и местные вожди собрались для выступлений, песен и раздачи подарков. Мне вручили четырех овец и двух телушек, и я почувствовал себя почти богачем. Раньше у меня никогда ничего не было, теперь же я внезапно превратился в собственника. Это было пьянящее чувство, хотя мои подарки были ничтожны по сравнению с дарами для Джастиса, который получил целое стадо. Я, тем не менее, не завидовал ему. Ведь он был сыном вождя, мне же было суждено стать советником вождя. В тот день я чувствовал себя сильным и гордым. Как мне вспоминается, в тот день я даже стал ходить по-другому: прямее, тверже. Я был полон надежд и уверенности в том, что вскоре обязательно обзаведусь состоянием, недвижимостью и достойным положением в обществе.

Главным оратором дня был вождь Мелигкили, сын Далиндьебо. После того как я послушал его, мои радостные цветные сны превратились в черно-белые. Он начал свою речь достаточно обыденно, поддержав практику продолжения нашей общей традиции. Затем он резко повернулся к нам, и его тон внезапно изменился.

– Вот сидят наши сыновья, – продолжал он, – молодые, здоровые и красивые, цветки народа коса, гордость нашей нации. Мы только что обрезали их в ритуале, который обещает им мужественность. Однако я здесь, чтобы сказать вам, что это пустое, иллюзорное обещание. Это обещание, которое никогда не может быть выполнено. Ибо мы, народ коса, и все чернокожие южноафриканцы – это покоренный народ. Мы – рабы в нашей собственной стране. Мы – арендаторы на нашей собственной земле. У нас нет ни силы, ни власти, ни контроля над нашей собственной судьбой в стране нашего рождения. Наши сыновья поедут в города, где будут жить в лачугах и пить дешевый алкоголь, и все потому, что у нас нет земли, чтобы дать им, где они могли бы процветать и заводить нормальные семьи. Они будут выкашливать свои легкие глубоко в недрах шахт белого человека, разрушая свое здоровье, никогда не видя солнца, – и все это для того, чтобы белый человек мог процветать. Среди этих молодых людей, наших сыновей, которые прошли сегодня церемонию посвящения, есть будущие вожди, которые никогда не будут править, потому что мы лишены власти управлять своим народом; есть солдаты, которые никогда не будут сражаться, потому что у нас нет оружия; есть ученые, которые никогда не будут учить, потому что у нас нет возможности предоставить им такой шанс. Способности, интеллект, надежды этих молодых людей будут растрачены впустую в их попытке заработать на жизнь, выполняя самую простую, самую бессмысленную работу по дому для белого человека. Эти дары сегодня ничто, ибо мы не можем дать им величайший дар из всех, которым является свобода и независимость. Я хорошо знаю, что Камата-всевидящий никогда не спит, но у меня есть подозрение, что Камата-всевидящий на самом деле может дремать. Если это так, то чем скорее я умру, тем лучше. Потому что тогда я смогу встретиться с ним, разбудить его и сказать, что дети вождя Нгубенгкуки, цветки народа коса, умирают».

Аудитория все более стихала по мере того, как говорил вождь Мелигкили. Как мне показалось, она при этом все более наполнялась яростью. Никто не хотел слышать тех слов, которые он произнес в тот день. Я точно знаю, что и я сам не хотел их слышать. Я скорее рассердился, чем возбудился после выступления вождя, восприняв его слова как оскорбительные комментарии невежественного человека, который не был в состоянии оценить ценность образования и тех преимуществ, которые белый человек принес в нашу страну. В то время я смотрел на белого человека не как на угнетателя, а как на благодетеля, и поэтому считал, что вождь был чрезвычайно неблагодарен. Он испортил мне мой замечательный день, испортил преисполнившее меня чувство гордости своими глупыми оценками.

Однако вскоре его слова начали воздействовать на меня. Он посадил во мне семя, и, хотя я позволил этому семени долго зреть, в конце концов оно начало расти. Уже позже я был вынужден признать, что невежество в тот день проявил не вождь, а я сам.

После церемонии я вернулся к реке и стал наблюдать за тем, как она извивалась по пути туда, где через многие мили ей предстояло попасть в Индийский океан. Я никогда не пересекал эту реку и почти ничего не знал о мире на другом ее берегу, о том мире, который манил меня в тот день. Близился закат, и я поспешил туда, где раньше стояли наши уединенные хижины. Хотя нам запретили смотреть, как они горели, теперь я не мог устоять перед искушением посмотреть на то место. Когда я добрался до него, я увидел, что от хижин остались лишь две пирамиды пепла у большой мимозы. В этих кучах пепла лежал теперь уже утраченный и восхитительный мир моего детства, мир сладких и легкомысленных дней в Цгуну и Мэкезвени. Теперь я был мужчиной и никогда больше не стал бы играть в «тинти», или воровать кукурузу, или пить молоко из коровьего вымени. Я находился в трауре по своему собственному детству. Оглядываясь назад, я теперь понимаю, что в тот день я пока еще не был мужчиной. И не стану им в полном смысле этого слова в течение ближайших лет.

5

В отличие от большинства других мальчиков, с которыми я вместе прошел ритуал обрезания и с которыми учился, мне не было суждено работать на золотых приисках. Регент часто говорил мне: «Тебе не стоит тратить свою жизнь на добычу золота для белого человека, не зная при этом, как написать свое имя». Я был предназначен для того, чтобы стать советником Сабаты, и для этого я должен был получить образование. После церемонии посвящения я вернулся в Мэкезвени, однако ненадолго, так как собирался впервые пересечь реку Мбаше по пути в методистскую среднюю школу-интернат Кларкбери в Энгкобо.

Я снова уезжал из дома, но мне самому не терпелось посмотреть новый для меня мир. Сам регент отвез меня в Энгкобо на своем величественном «Форде V-8». Перед отъездом он организовал празднование того, что я успешно сдал образовательный норматив «Стандарт-5» и был принят в Кларкбери. Для этого мероприятия зарезали овцу и устроили танцы и песнопения. Это был, по существу, первый праздник, который я устраивал в свою честь, и я от всей души наслаждался им. Регент подарил мне мою первую пару ботинок (тоже знак мужественности), и в тот вечер я сам еще раз начистил их до полного блеска, хотя они и так уже достаточно блестели.

* * *

Основанная в 1825 году школа-интернат Кларкбери располагалась на месте одной из старейших миссий Уэслианской методистской церкви в Транскее. В то время школа Кларкбери была высшим учебным заведением для африканцев в Тембуленде. Сам регент посещал Кларкбери и в эту же школу направил учиться и Джастиса. Это была одновременно средняя школа и педагогический колледж, здесь же предлагались курсы по таким практическим дисциплинам, как столярное дело, пошив одежды и изготовление жестяных изделий.

Во время поездки в школу регент консультировал меня по поводу моего поведения и моего будущего. Он убеждал меня вести себя так, чтобы это вызывало только уважение к Сабате и к нему (регенту) самому, и я заверил его, что именно так и буду делать. Затем он проинформировал меня о преподобном К. Харрисе, директоре школы. Преподобный Харрис, объяснил он, являлся уникальной личностью: он был своего рода «белым представителем племени тембу», то есть белым человеком, который в глубине души любил и понимал наше племя. Регент заявил, что, когда Сабата станет старше, он доверит будущего вождя именно преподобному Харрису, который будет воспитывать его как христианина и правителя, обеспечивающего руководство в соответствии с многолетними традициями. Он сказал, что я должен учиться у преподобного Харриса, потому что мне было суждено консультировать лидера, которого преподобный Харрис должен был сформировать.

В Мэкезвени мне довелось встретиться со многими белыми: торговцами, правительственными чиновниками, включая судей и полицейских. Это были люди высокого положения, и регент общался с ними вежливо, но не подобострастно. Он обращался с ними на равных. Временами я даже видел, как он их упрекает, хотя это случалось крайне редко. У меня к тому времени было очень мало опыта в непосредственном общении с белыми. Регент никогда не говорил мне, как себя вести, я просто наблюдал за ним и следовал его примеру. Однако, говоря о преподобном Харрисе, регент впервые прочитал мне лекцию о том, как я должен себя вести. Он сказал, что я должен оказывать преподобному такое же уважение и проявлять такое же послушание, как и ему, регенту.

Кларкбери, по моим впечатлениям, оказался даже величественнее, чем поместье вождя в Мэкезвени. Сама школа состояла из двух десятков или около того изящных зданий в колониальном стиле, которые включали отдельные дома, а также общежития, библиотеку и различные учебные залы. Это было первое место западного (не африканского) стиля, где я жил, и я чувствовал, что вступаю в новый мир, правила которого мне еще не были полностью ясны.

Нас провели в кабинет преподобного Харриса, где регент представил меня, и я впервые в жизни пожал руку белому человеку. Преподобный Харрис был приветлив и дружелюбен и относился к регенту с большим почтением. Тот объяснил, что меня готовят на должность советника вождя и что он надеется, что преподобный проявит ко мне особый интерес. Преподобный кивнул, добавив, что ученики Кларкбери должны после уроков выполнять физическую работу и что он устроит меня работать в его саду.

В конце беседы регент попрощался со мной и вручил банкноту в один фунт стерлингов на карманные расходы. Это была самая большая сумма денег, которую я когда-либо держал в руках. Я попрощался с ним, пообещав, что не разочарую его.

Кларкбери был учебным заведением, основанным на земле племени тембу, которая в свое время была предоставлена в этих целях верховным вождем тембу Нгубенгкукой. Как потомок Нгубенгкуки, я предполагал, что в Кларкбери мне окажут такое же уважение, какое и в Мэкезвени. Но я жестоко ошибся, потому что ко мне отнеслись точно так же, как и ко всем остальным. Никто не знал (и даже не озаботился узнать) о том, что я потомок знаменитого Нгубенгкуки. Воспитатель интерната принял меня без триумфального звука фанфар, и мои сокурсники не кланялись мне и не лебезили передо мной. В Кларкбери у многих мальчиков были выдающиеся родословные, и я не являлся для них какой-то уникальной личностью. Это был для меня весьма важный урок, потому что, подозреваю, в те дни я был немного заносчив. Я быстро усвоил, что должен прокладывать свой путь, основываясь исключительно на своих способностях, а не на своем наследии. Большинство моих одноклассников опережали меня на игровом поле и превосходили меня в учебе, и мне предстояло еще многое наверстать в этом отношении.

Занятия начались на следующее утро после моего прибытия, и вместе со своими сокурсниками я поднялся по ступенькам на первый этаж, где располагались классные комнаты. В моем классе был красивый отполированный деревянный пол. В первый день занятий я обул свои новые ботинки. Раньше я никогда не носил никакой обуви, и в тот первый день я шел, как только что подкованная лошадь. Я ужасно шумел, поднимаясь по ступенькам, и несколько раз чуть не поскользнулся. Когда я неуклюже протопал в класс, мои ботинки демонстративно (но совершенно случайно) прогрохотали по блестящему деревянному полу, и я заметил, что две девочки в первом ряду с большим интересом наблюдали за моими неуклюжими действиями. Самая красивая из них наклонилась к своей подруге и сказала достаточно громко, чтобы все слышали: «Деревенский парень не привык носить обувь». На это ее подруга рассмеялась. Я был буквально ослеплен от ярости. При этом я испытал немалое смущение.

Ее звали Матона, и она была большой умницей. Наряду с этим сообразительность в ней сочеталась с изрядной долей нахальства. В тот день я поклялся никогда с ней не разговаривать. Однако по мере того, как мое унижение проходило (и одновременно я становился более искусным в пользовании ботинками), я постепенно познакомился с ней поближе. В конце концов она стала моим лучшим другом в Кларкбери. Я общался с ней на равных, мог делиться своими секретами. Во многих отношениях она стала образцом для всех моих последующих дружеских отношений с женщинами. Общаясь с Матоной, я с удивлением обнаружил, что могу в ее компании расслабиться, признаться ей в своих слабостях и страхах, которые никогда не открыл бы другому мужчине.

Вскоре я приспособился к новой жизни в Кларкбери. Я часто участвовал в различных спортивных состязаниях, но, признаться честно, мои выступления были весьма посредственными. Я выступал исключительно из любви к спорту, а не ради спортивной славы. Мы играли в большой теннис самодельными деревянными ракетками, в футбол – босиком на пыльном поле.

Впервые у меня появились учителя, которые сами были должным образом образованы. Некоторые из них имели университетские степени, что было крайне редким явлением. Однажды, занимаясь вместе с Матоной, я поделился с ней опасениями, что в конце года провалюсь на экзаменах по английскому языку и истории. Она ответила, что я могу не беспокоиться, потому что наша учительница Гертруда Нтлабати была первой африканской женщиной, получившей степень бакалавра гуманитарных наук. «Она слишком умна, чтобы позволить нам потерпеть неудачу», – заверила меня Матона. В то время я еще не научился притворяться знающим, когда чего-то не знал, и поскольку имел лишь смутное представление о том, что такое бакалавр, то переспросил об этом Матону. «Бакалавр – это очень толстая и очень трудная книга», – ответила она. Я не высказал никаких сомнений в истинности ее слов.

Другим африканским учителем со степенью бакалавра гуманитарных наук был Бен Махласела. Мы восхищались им не только из-за его академических достижений, но и потому, что он не испытывал ни малейшего страха перед преподобным Харрисом. Даже белые преподаватели вели себя подобострастно по отношению к преподобному, однако мистер Махласела без страха входил в его кабинет и иногда позволял себе даже не снимать при этом шляпу! Он общался с преподобным на равных, порой не соглашаясь с ним тогда, когда другие считали за лучшее просто поддакнуть. Хотя я искренне уважал преподобного Харриса, меня восхищало то, что мистер Махласела не боялся его. В те дни от чернокожего с дипломом бакалавра ожидалось, что он будет расшаркиваться перед белым с начальным школьным образованием. Независимо от того, насколько высоко продвинулся черный, он все равно считался ниже по положению белого, находившегося на самом низу социальной лестницы.

* * *

Преподобный Харрис управлял Кларкбери железной рукой, неизменно руководствуясь при этом чувством справедливости. Школа-интернат Кларкбери была похожа скорее на военное училище, чем на педагогический колледж. Малейшие нарушения тут же наказывались. На лице преподобного Харриса застыло строгое выражение, сразу же дающее понять окружающим, что он не склонен поощрять легкомыслие любого рода.

Когда он входил в кабинет или класс, все сотрудники, в том числе белые завучи педагогических и средних классов, вставали вместе с чернокожим завучем ремесленных классов.

Ученики больше боялись преподобного, чем любили его. Однако в саду я увидел совсем другого Харриса. Работа в его саду принесла мне двойную пользу: наряду с тем, что она на всю жизнь привила мне любовь к садоводству и выращиванию овощей, она также помогла мне лучше узнать преподобного и его семью, первую белую семью, с которой я находился в достаточно близких отношениях. Таким образом, я сделал для себя вывод, что у преподобного Харриса был публичный образ и семейный, домашний, которые сильно отличались друг от друга.

За маской строгости преподобного скрывался мягкий человек широких взглядов, который горячо верил в важность образования для молодых африканцев. Я часто заставал его в своем саду погруженным в глубокую задумчивость. Я старался не беспокоить его и редко заговаривал с ним. Преподобный Харрис всегда оставался для меня образцом человека, бескорыстно преданного доброму делу.

Его жена была так же разговорчива, насколько он отличался молчаливостью. Она была милой женщиной и часто заходила в сад, чтобы поболтать со мной. Теперь я уже вряд ли смогу вспомнить, о чем конкретно мы говорили, но в моей памяти остался вкус восхитительных теплых булочек, которые она приносила мне.

После моего несколько замедленного и ничем не примечательного учебного старта мне, наконец, удалось освоиться в школе. Я смог, ускорившись в освоении своей программы, завершить курс младшей средней школы за два года вместо обычных трех. У меня сложилась репутация ученика с прекрасной памятью, но на самом деле я был просто старательным и прилежным. Когда я уехал из Кларкбери, я потерял след Матоны. Она была ученицей, не живущей при школе, и у ее родителей не было средств оплатить ее дальнейшее образование. Она была необычайно умной и одаренной, однако ее потенциал был ограничен скудными ресурсами ее семьи. Это была история, типичная для Южной Африки. Мой народ постоянно сталкивался с различными ограничениями не из-за отсутствия способностей, а в результате отсутствия соответствующих возможностей.

Время, проведенное в Кларкбери, существенно расширило мои горизонты, но я бы не сказал, что я уезжал молодым человеком широких взглядов, совершенно объективным и беспристрастным. Я встречался в школе с учениками со всего Транскея. Некоторые юноши были из Йоханнесбурга и Басутоленда (в последующем – королевство Лесото). Многие из них были весьма искушенными в разных областях (включая политику) и космополитами по своим взглядам, что заставляли меня чувствовать себя ограниченным провинциалом. Хотя я и пытался подражать им, я прекрасно понимал, что мальчик из сельской местности не может соперничать с ними в их светских манерах. И все же я им не завидовал. Даже когда я покидал Кларкбери, в душе я оставался представителем племени тембу, и я гордился тем, что думал и действовал как один из его членов. Мои племенные корни были моей судьбой, и я верил, что стану советником вождя тембу, как того желал мой опекун. Горизонты моих мечтаний и масштабы моих планов не простирались за пределы Тембуленда, и я считал, что быть сыном племени тембу – самая завидная вещь в мире.

6

В 1937 году, когда мне исполнилось девятнадцать лет, я присоединился к Джастису в Уэслианском методистском колледже Хилдтаун, расположенном в одноименном населенном пункте юго-восточнее города Форт-Бофорт, примерно в ста семидесяти пяти милях к юго-западу от Умтаты. В XIX веке Форт-Бофорт являлся одним из британских аванпостов во время так называемых Пограничных войн, в ходе которых белые поселенцы систематически лишали различные племена народа коса их земель. За столетие этого конфликта многие воины народа коса прославились своей храбростью. В историю вошли такие замечательные герои, как Маханда, Сандиле, Макома. Последние двое были заключены колониальными британскими властями в тюрьму на острове Роббен, где и умерли. Ко времени моего прибытия в районе Хилдтауна осталось мало следов сражений прошлого века, кроме главного: Форт-Бофорт был городом белых людей, где когда-то жил и занимался сельским хозяйством народ коса.

Расположенный в конце извилистой дороги с видом на зеленую долину колледж Хилдтаун был гораздо красивее и производил более сильное впечатление, чем школа-интернат Кларкбери. В то время это было самое крупное учебное заведение для африканцев ниже экватора, в котором обучалось более тысячи учеников (как юношей, так и девушек). Его изящные, увитые плющом здания в колониальном стиле и тенистые дворики придавали ему вид привилегированного академического оазиса, которым он и являлся на самом деле. Как и Кларкбери, Хилдтаун являлся объектом миссионерской деятельности методистской церкви и предоставлял христианское и гуманитарное образование, основанное на английской модели.

Директором Хилдтауна был Артур Веллингтон, толстый и чопорный англичанин, который хвастался своей связью с герцогом Веллингтоном. В начале школьных собраний он выходил на сцену и говорил своим глубоким басом: «Я – потомок великого герцога Веллингтона, аристократа, государственного деятеля и генерала, который сокрушил француза Наполеона при Ватерлоо и тем самым спас цивилизацию для Европы, а также и для вас, туземцев». При этом всем нам следовало с энтузиазмом аплодировать ему, чтобы демонстрировать, что каждый из нас безмерно благодарен за то, что потомок великого герцога Веллингтона взял на себя труд обучать нас, туземцев. Образцом для нас являлся образованный англичанин. Сами же мы стремились быть «черными англичанами», как нас иногда насмешливо называли. Нас учили (искренне веря в это), что лучшие идеи – это английские идеи, лучшее правительство – это английский кабинет министров, а лучшие люди – это англичане.

Жизнь в Хилдтауне была суровой. В шесть утра раздавался первый звонок, к 6:40 мы приступали в столовом зале к завтраку, который состоял из сухого хлеба и подслащенного кипятка. За нами мрачно наблюдал со своего портрета Георг VI, король Англии. Те, кто мог позволить себе намазать хлеб маслом, покупали его и хранили на кухне. Мне приходилось довольствоваться сухим тостом. В восемь утра мы собирались во дворе перед нашим общежитием для «осмотра», стоя навытяжку, пока девушки появлялись из своих общежитий. Занятия продолжались до 12:45, а затем мы обедали маисовой кашей с кислым молоком и бобами, очень редко – с мясом. Затем занятия возобновлялись до пяти часов вечера, после чего следовал часовой перерыв на физическую разминку и ужин. С семи до девяти часов время отводилось на самоподготовку, в 9:30 вечера в колледже гасили свет.

В Хилдтауне училась молодежь со всей страны, а также из протекторатов Басутоленд, Свазиленд и Бечуаналенд. Хотя это было учебное заведение в основном для народа коса, там можно было встретить представителей разных племен. После школы и по выходным дням ученики из одного племени старались держаться вместе. Так, члены племени амампондо предпочитали общаться со своими соплеменниками. Я придерживался той же модели, однако именно в Хилдтауне я впервые завел друга, говорящего на сото[8]. Его звали Захария Молете. Насколько мне помнится, это был достаточно смелый шаг – завести себе друга не из народа коса.

Наш преподаватель зоологии Фрэнк Лебентлеле также говорил на сото и пользовался большой популярностью среди учеников. Представительный и привлекательный, Фрэнк был ненамного старше нас и свободно общался с учениками. Он даже играл в первой футбольной команде колледжа, демонстрируя высокое спортивное мастерство. Нас больше всего поразила его женитьба на девушке из народа коса родом из Умтаты. Браки между членами разных племен были в то время крайне необычны. До тех пор я не знал никого, кто женился бы на представительнице другого племени. Нас всегда учили, что такие союзы находятся под строгим запретом. Но знакомство с Фрэнком и его женой нанесло серьезный удар по моей зашоренности и провинциализму, ослабило хватку трайбализма, в плену которого я все еще находился. Я начал ощущать себя африканцем, а не просто членом племени тембу или народа коса.

В нашем общежитии было сорок кроватей, по двадцать с каждой стороны центрального прохода. Старшим воспитателем у нас был преподобный С. С. Мокитими, который позже стал первым чернокожим президентом Методистской церкви Южной Африки. Преподобный Мокитими, который также говорил на сото, пользовался большим уважением среди учащихся как просвещенный человек с передовыми взглядами, который всегда был готов рассмотреть наши жалобы.

Преподобный Мокитими произвел на нас неизгладимое впечатление, когда он решился публично противостоять директору Веллингтону. Однажды вечером на главной улице колледжа между двумя старостами групп вспыхнула ссора. Старосты отвечали за предотвращение конфликтов, а не за их провоцирование. Преподобного Мокитими вызвали, чтобы урегулировать ситуацию. Внезапно в самый разгар этой суматохи появился директор Веллингтон, возвращавшийся из города. Его появление буквально потрясло всех нас. Это было похоже на то, словно Всевышний снизошел, чтобы решить нашу скромную проблему.

Директор выпрямился во весь рост и потребовал объяснить, что происходит. Преподобный Мокитими, макушка головы которого не доставала Веллингтону даже до плеч, сказал проникновенным голосом: «Сэр, все под контролем. Я доложу Вам все завтра». Ничуть не смутившись, Веллингтон принялся настаивать с заметным раздражением: «Нет, я хочу знать, в чем дело, прямо сейчас! Немедленно!» Преподобный Мокитими, однако, стоял на своем: «Сэр, я – старший воспитатель, и я обещал, что доложу Вам все завтра. Именно так я и поступлю». Мы были ошеломлены. Мы никогда не видели, чтобы кто-нибудь, тем более чернокожий, имел смелость возражать директору, и ожидали взрыва. Но Веллингтон просто ответил: «Очень хорошо», – после чего повернулся и ушел. И тогда я понял, что директор Веллингтон был меньше, чем Всевышний, а преподобный Мокитими – больше, чем лакей, и что чернокожий не должен автоматически подчиняться белому, какое бы высокое положение последний ни занимал.

Преподобный Мокитими стремился провести в колледже ряд реформ. Мы все поддержали его усилия по улучшению нашего питания и обращения с учениками. Нам также понравилось его предложение о том, чтобы учащиеся сами несли ответственность за поддержание дисциплины в колледже. Но одно изменение преподобного Мокитими достаточно сильно встревожило нас, особенно выходцев из сельской местности. Это касалось идеи преподобного Мокитими о том, чтобы юноши и девушки ели вместе в столовом зале во время воскресного обеда. Я был настроен категорически против этого нововведения по той простой причине, что все еще не мог достаточно умело обращаться с ножом и вилкой и не хотел позориться перед востроглазыми девицами. Но преподобный Мокитими смог настоять на своей идее, и каждое воскресенье я выходил из столового зала голодным и в подавленном настроении.

Наряду с этим мне нравилось заниматься спортом в колледже. Качество спортивных состязаний в Хилдтауне было намного выше, чем в Кларкбери. В первый год своего обучения я еще не был достаточно опытен, чтобы попасть в какую-либо команду. Но на втором курсе мой друг Локк Ндзамела, чемпион Хилдтауна по бегу с барьерами, посоветовал мне заняться новым для меня видом спорта: бегом на длинные дистанции. Я был высоким и долговязым. По словам Локка, у меня было идеальное телосложение для бегуна на длинные дистанции. Получив от него несколько советов, я приступил к тренировкам. Я наслаждался дисциплиной и уединенностью этого вида спорта. Бег на длинные дистанции позволял мне отвлечься от суеты жизни в колледже. В то же время я также занялся тем видом спорта, для которого, как казалось, подходил менее всего, – боксом. Я занимался им несколько беспорядочно, и только спустя несколько лет, набрав несколько фунтов дополнительного веса, я начал боксировать всерьез.

Во время моего второго года обучения в Хилдтауне преподобный Мокитими и директор Веллингтон назначили меня старостой группы. У старосты имеются разные обязанности, а у недавно назначенных старост они, как правило, наименее желательные. Вначале я руководил группой учеников, которые во второй половине дня работали мойщиками окон, и каждый день водил свою группу в разные здания.

Вскоре я перешел на следующий уровень ответственности: мне доверили ночное дежурство. У меня никогда не было проблем с тем, чтобы отказаться от ночного сна, но в одну из таких ночей я оказался перед некоторой психологической проблемой. В общежитии не было туалетов, уборная располагалась где-то в ста футах за зданием. Среди ночи, особенно в дождь, никому особо не хотелось тащиться к ней по траве и грязи. Вместо этого учащиеся предпочитали выходить на веранду и мочиться в кусты. Однако эта практика строго противоречила правилам колледжа, и одной из обязанностей старосты во время ночного дежурства было записывать имена нарушителей.

Однажды ночью, когда я дежурил, шел проливной дождь. Мне пришлось записать довольно много учеников (где-то около пятнадцати), облегчавшихся с веранды. Ближе к рассвету я увидел, как на веранду вышел какой-то парень, посмотрел в обе стороны и принялся мочиться. Я подошел к нему и объявил, что застал его за нарушением. Когда он обернулся, я понял, что передо мной – один из старост. Я оказался в затруднительном положении. В юриспруденции и философии известен вопрос: «Quis custodiet ipsos custodes?» («Кто устережет самих сторожей?») Если староста не подчиняется правилам, как можно ожидать, что ученики будут им следовать? По сути, староста был выше закона, выше принятых правил, потому что он сам был законом. И один староста не должен был сообщать о нарушении другого. Но я не счел справедливым умолчать о нарушении старосты и доложить о нарушении пятнадцати обычных учеников, поэтому я просто разорвал свой список и никому ничего не докладывал.

В последний год моего обучения в Хилдтауне произошло событие, которое стало для меня подобно комете, пронесшейся по ночному небу. Ближе к концу года нам сообщили, что колледж собирается посетить великий поэт народа коса Крун Макхайи. Макхайи был имбонги, своего рода устным летописцем, который в своей поэзии отмечал события, имеющие особое значение для своего народа.

День его визита был объявлен школьными властями выходным. В назначенное время утром вся школа в полном составе, включая чернокожих и белых сотрудников, собралась в столовом зале, где мы обычно проводили школьные собрания. На одном конце зала была сцена с дверью, ведущей к дому директора Веллингтона. В этой двери не было ничего особенного, мы привыкли считать ее «дверью Веллингтона», поскольку никто никогда не пользовался ею, кроме самого директора.

Внезапно дверь открылась, но появился не директор Веллингтон, а чернокожий мужчина, одетый в накидку из леопардовой шкуры и соответствующий головной убор, который держал по копью в каждой руке. Мгновение спустя за ним последовал и директор Веллингтон, однако вид чернокожего мужчины в племенной одежде, входящего через «фирменную» директорскую дверь, буквально наэлектризовал обстановку в зале. Трудно передать, какое это оказало на нас воздействие. Нам казалось, что мир перевернулся. Когда Макхайи сел на сцене рядом с директором Веллингтоном, мы едва могли сдерживать свое волнение.

Однако, когда Макхайи поднялся и заговорил, я, признаюсь честно, был разочарован. В моем юношеском воображении уже сложился его образ, и я ожидал, что герой народа коса предстанет перед нами высоким, суровым, мудрым и проницательным. Макхайи, однако, не отличался ничем особенным и, если не считать своего экзотического наряда, казался совершенно обычным человеком. Когда он говорил на языке коса, то делал это медленно, порой запинаясь и останавливаясь, чтобы подобрать нужное слово. Вспомнив необходимое выражение, он иногда не мог произнести его с первого раза.

В какой-то момент он для выразительности поднял свой ассегай в воздух и случайно задел над собой жгут занавеса, что вызвало резкий шум и заставило занавес сильно покачнуться. Поэт посмотрел на острие своего копья, затем на занавес и, глубоко задумавшись, прошелся по сцене взад-вперед. Через минуту он остановился, повернулся к нам лицом и, воодушевившись, воскликнул, что этот инцидент (удар копья о жгут) символизирует столкновение между культурой Африки и культурой Европы. Его голос окреп, и он заявил залу: «Ассегай олицетворяет славу и истину в истории Африки, это символ африканца как воина и как художника. А эта металлическая проволока (он указал на жгут занавеса) является образцом западного производства, который весьма искусен, но холоден, сделан с умом, но бездушен».

– Я сейчас веду речь не о столкновении куска кости с куском металла, – продолжил он, – и даже не о наложении одной культуры на другую. Нет, я имею в виду жестокое столкновение между тем, что является своим, исконным, местным – и достойным, и тем, что является иностранным, привнесенным – и дурным. Мы не можем позволить этим иностранцам, которым безразлична наша культура, захватить власть над нашей нацией. Глядя в будущее, я отчетливо вижу, что однажды силы африканского общества одержат важную победу над незваными гостями. Слишком долго мы склонялись перед ложными богами белого человека. Однако рано или поздно мы пробудимся и отбросим чуждые для нас понятия и ценности.

Я едва мог поверить своим ушам. Его смелость говорить о таких деликатных вопросах в присутствии директора Веллингтона и других белых казалась нам совершенно поразительной. Но в то же время она заставила нас внимательнее присмотреться к окружающему, попытаться изменить восприятие таких людей, как Веллингтон, которого мы, особо не задумываясь, считали своим благодетелем.

Затем Макхайи начал декламировать свое знаменитое стихотворение, в котором он распределяет звезды на небесах между различными народами мира. Я никогда раньше не слышал его. Макхайи ходил по сцене и, жестикулируя ассегаем, поднятым к небу, обращался к народам Европы, к французам, немцам, англичанам: «Я отдаю вам Млечный Путь, самое большое созвездие, потому что вы странный народ, полный жадности и зависти, готовый со всеми рассориться, лишь бы оставаться в достатке». Он подарил определенные звезды азиатским народам, а также Северной и Южной Америке. Затем он перешел к Африке и, разделив континент на разные нации, отдал конкретные созвездия различным племенам. Он бродил по сцене, пританцовывая, размахивая копьем, играя своим голосом. Внезапно он замер и понизил голос до шепота.

– А теперь иди сюда, о народ коса! – проговорил Макхайи и начал медленно опускаться так, что в конце концов оказался на одном колене. – Я отдаю тебе самую важную, самую удивительную, необыкновенную звезду. Я отдаю тебе Венеру, утреннюю звезду, ибо ты – гордый и могущественный народ. Эта звезда – для подсчета твоих лет, лет твоей зрелости и твоего мужества.

Произнеся последнее слово, он уронил голову на грудь. Мы вскочили на ноги, хлопая изо всех сил. Я готов был аплодировать бесконечно. В тот момент я испытывал безмерную гордость не как африканец, а как сын народа коса. Я чувствовал себя одним из избранных.

Я был весьма воодушевлен выступлением Макхайи, но также и изрядно смущен им. Поэт перешел от более широкой, всеобъемлющей темы африканского единства к более узкой, адресованной лишь народу коса, представителем которого он был.

По мере того как время моей учебы в Хилдтауне подходило к концу, в моей голове роилось много новых, зачастую противоречивых идей. Я начинал понимать, что у африканцев всех племен было много общего, и только что на моих глазах великий Макхайи превозносил народ коса превыше всех других. Я видел, что африканец может отстаивать свою точку зрения в споре с белым человеком, и наряду с этим я все еще всячески искал выгод от белых, что часто требовало подчинения им. В некотором смысле Макхайи в своем знаменитом стихотворении сместил фокус внимания слушателя на более узкий вопрос, что отражало и мою собственную позицию, поскольку я метался между гордостью за себя как сына народа коса и чувством родства с другими африканцами. Тем не менее, когда я покинул колледж Хилдтаун в конце года, я воспринимал себя в первую очередь представителем народа коса, а уже во вторую – африканцем.

7

Вплоть до 1960 года Университет Форт-Хэйр в городе Элис, расположенный примерно в двадцати милях к востоку от Хилдтауна, был единственным высшим учебным заведением для чернокожих в Южной Африке. Форт-Хэйр был чем-то большим, чем просто университетом: он являлся своего рода маяком, путеводной звездой для ученых-африканцев со всей Южной, Центральной и Восточной Африки. Для молодых чернокожих южноафриканцев, таких как я, это учебное заведение воплощало Оксфорд и Кембридж, Гарвард и Йель в одном лице.

Регент очень хотел, чтобы я поступил в Форт-Хэйр, и я был рад, что меня туда приняли. Перед моим появлением в университете регент купил мне мой первый костюм, двубортный, серого цвета. Он позволял мне чувствовать себя взрослым, современным и утонченным. Мне шел двадцать первый год, и я не мог представить никого в Форт-Хэйре умнее себя.

Я чувствовал, что меня готовят к успеху в этом мире. Я был рад, что у регента теперь будет член его клана с университетским дипломом. Джастис остался в Хилдтауне, чтобы получить там аттестат средней школы. Ему больше нравились спортивные игры, чем занятия в классе; к учебе он относился довольно прохладно.

Университет Форт-Хэйр был основан в 1916 году шотландскими миссионерами на месте крупнейшего пограничного форта XIX века в Капской колонии[9]. Построенный на скалистом выступе и окруженный рвом вдоль изгиба реки Тюме, форт Хэйр был расположен совершенно идеально, чтобы позволить британцам успешно отражать нападения Сандиле, доблестного воина народа коса, последнего верховного вождя племени рарабе, который был побежден британцами в одной из последних Пограничных войн в 1800-х годах.

В Университете Форт-Хэйр обучалось всего сто пятьдесят студентов, и я уже был знаком с дюжиной из них по своей прежней учебе в Кларкбери и Хилдтауне. Одним из тех, с кем я встретился впервые, был К. Д. Матанзима. Хотя Кайзер по племенной иерархии являлся моим племянником, я был моложе него и гораздо ниже по положению. Высокий, стройный и чрезвычайно уверенный в себе, Кайзер был студентом третьего курса. Он взял меня под свое покровительство. Я смотрел на него снизу вверх, как в свое время я поступал и в отношении Джастиса.

Мы оба принадлежали к методистской церкви, и меня определили в то же самое общежитие, известное как Уэсли-Хаус, где проживал и Кайзер. Это было удобное двухэтажное здание на краю кампуса. Под руководством Кайзера я посещал церковные службы в соседнем городке Лавдэй, занимался футболом (в котором он преуспел) и в целом следовал его советам. Регент не считал нужным посылать деньги своим детям, уехавшим из дома на учебу, и у меня были бы совершенно пустые карманы, если бы Кайзер не делился со мной своим пособием. Как и регент, он видел мою будущую роль в качестве советника Сабаты и поощрял меня изучать юриспруденцию.

* * *

Форт-Хэйр, как и Кларкбери и Хилдтаун, был миссионерским учебным заведением. Нас непрестанно призывали повиноваться Богу, уважать политические власти и быть благодарными за образовательные возможности, предоставляемые нам церковью и правительством. Подобные учебные заведения зачастую подвергались критике за насаждаемые взгляды в духе колониализма и соответствующую практику. И все же даже с учетом этих обстоятельств я считаю, что их преимущества перевешивали их недостатки. Миссионеры создавали школы, колледжи, университеты, в то время как правительство не хотело или же не имело возможности сделать это. Условия обучения в миссионерских школах, хотя зачастую и отличались жесткостью с психологической точки зрения, были гораздо более демократичными, чем расистские принципы, лежавшие в основе государственных школ.

Форт-Хэйр являлся одновременно домом и инкубатором для некоторых крупных африканских ученых. Так, профессора З. К. Мэтьюса можно считать образцом африканского интеллектуала. Родом из семьи шахтера, он испытал влияние автобиографии американского просветителя Букера Вашингтона «Воспрянь от рабства», которая проповедовала достижение жизненного успеха через упорный труд и умеренность. Профессор З. К. Мэтьюс преподавал социальную антропологию и юриспруденцию и прямо высказывался против социальной политики, проводимой правительством.

Университет Форт-Хэйр и профессора Д. Д. Т. Джабаву можно считать практически синонимами. Профессор стал первым сотрудником университета, когда тот открылся в 1916 году. Он получил степень бакалавра английского языка в Лондонском университете, что казалось настоящим подвигом. Профессор Д. Д. Т. Джабаву преподавал у нас язык народа коса, а также латынь, историю и антропологию. Когда дело касалось генеалогии народа коса, он демонстрировал поистине энциклопедические знания. Он рассказал мне такие факты о моем отце, которых я никогда не знал. Профессор активно и последовательно защищал права африканского населения. В 1936 году он основал Всеафриканскую конвенцию, которая выступала против сегрегационных законопроектов в парламенте и стремилась объединить всю неевропейскую оппозицию сегрегационистским мерам южноафриканского правительства.

Помню, как я ехал на поезде из Элиса в Умтату. Мое место находилось, естественно, в африканском купе, предназначенном для чернокожих. Проверить билеты пришел кондуктор из числа белых. Увидев, что я сел в Элисе, он поинтересовался: «Ты из школы Джабаву?» Я утвердительно кивнул, после чего кондуктор радостно пробил мой билет, пробормотав что-то о том, что Джабаву – это прекрасный человек.

На первом курсе я изучал английский язык, социальную антропологию, политику, местное управление и римско-голландское право. Предмет «Местное управление» был рекомендован всем, кто хотел работать в Департаменте по делам коренных народов, поскольку касался законодательства применительно к африканцам. Хотя Кайзер советовал мне изучать юриспруденцию, я твердо решил стать переводчиком или служащим в Департаменте по делам коренных народов. В то время карьера государственного служащего считалась для африканца весьма перспективной, пожалуй, самой многообещающей для чернокожего мужчины. В сельских районах переводчик в канцелярии магистрата считался вторым по значимости лицом после самого магистрата. Когда на втором курсе моего обучения в Форт-Хэйре ввели курс устного перевода, который вел известный судебный переводчик на пенсии Тямзаше, я был одним из первых студентов, записавшихся на него.

Форт-Хэйр считался довольно элитарным местом и поэтому не обходился без своего рода «дедовщины», свойственной многим высшим учебным заведениям. Представители старших курсов относились к вновь поступившим с высокомерием и презрением. Когда я впервые появился в кампусе, заметил на другом конце университетского двора Гамалиэля Вабазу, с которым мы вместе учились в Кларкбери и который был на несколько лет старше меня. Я тепло поздоровался с ним, но его ответ был чрезвычайно холодным и высокомерным. Он сделал пренебрежительное замечание о том, что мне предстоит жить в общежитии для первокурсников. Затем Вабаза сообщил мне, что он входит в Домовой комитет моего общежития, хотя, являясь старшекурсником, больше не живет в общежитии. Я счел это странным и неправильным, но такова была принятая практика.

Вскоре после этого мы, группа первокурсников, обсудили тот факт, что ни местные жители, ни первокурсники не были представлены в Домовом комитете общежития. Мы решили, что нам следует отойти от традиции и избрать новый Домовой комитет, состоящий из представителей этих двух групп. Мы объединились, привлекли на свою сторону местных жителей и в ближайшие несколько недель избрали наш собственный Домовой комитет, одержав, таким образом, верх над старшеклассниками. Я сам выступил инициатором этого шага и был избран в новый Комитет.

Но старшеклассники не хотели сдаваться. Они провели встречу, на которой один из них, Рекс Татане, изъяснявшийся по-английски весьма велеречиво, заявил: «Такое поведение со стороны новеньких совершенно неприемлемо. Как мы, старшеклассники, можем быть лишены своих привилегий отсталым сельским парнем, этим Манделой? Да он даже не может нормально говорить по-английски!» И он попытался сымитировать, как я говорю на английском языке с акцентом амагкалеки[10], что вызвало громкий смех его приятелей, стремившихся подольститься к нему. Насмешливая речь Татане придала нам еще больше решимости. Мы, новички, официально оформили созданный нами Домовой комитет и отныне стали поручать старшекурсникам самую неприятную работу по хозяйству, что, безусловно, являлось унижением для них.

Завуч по воспитательной части, преподобный Э. Дж. Кук, узнав о нашем конфликте, вызвал нас в свой кабинет. Мы, новички, чувствовали свою правоту и не согласны были идти на какие-либо уступки. Татане обратился к преподобному с просьбой отменить наше решение. В середине своей речи он вдруг не выдержал и заплакал. Как и у большинства задир и хвастунов, у Татане был характер слабака. Завуч предложил нам отказаться от своей идеи, но мы не пошли на попятную. Мы предупредили преподобного, что, если он откажет нам, мы все уйдем из Домового комитета, и этот орган в таком случае потеряет свой смысл. В конце концов завуч решил не вмешиваться. Мы проявили твердость – и победили. По существу, это была моя первая схватка с властью, и я почувствовал, как появляются новые силы от одного только понимания, что право и справедливость на твоей стороне. К сожалению, в дальнейшем удача будет сопутствовать мне в меньшей степени в моей борьбе с университетскими властями.

Мое образование в Форт-Хэйре проходило как в классных комнатах, так и за их пределами. Я стал более активно заниматься спортом, чем в Хилдтауне. Это было связано с двумя факторами. Во-первых, я стал выше и сильнее. Однако более важным обстоятельством послужило то, что Форт-Хэйр был намного меньше Хилдтауна, и, как результат, у меня оказалось меньше конкурентов. Я мог успешно соревноваться как в футболе, так и в беге по пересеченной местности. Бег преподал мне ценные уроки. Для стайеров тренировка значила гораздо больше, чем врожденные способности, и я мог компенсировать недостаток природных способностей усердием и дисциплиной. Необходимо отметить, что я применял это во многих областях. На этапе своей студенческой жизни мне приходилось встречать многих молодых людей, которые обладали большими природными способностями, но у которых не хватало самодисциплины и терпения, чтобы развить свой дар.

Кроме того, я вступил в драматический кружок и сыграл в пьесе об Аврааме Линкольне, которую адаптировал для университетской сцены мой одноклассник Линкольн Мкентейн. Мкентейн происходил из знатной транскейской семьи, он был тем человеком, на которого я старался равняться, в том числе и в буквальном смысле этого слова: он являлся единственным студентом в Форт-Хэйре, который был выше меня ростом. Мкентейн сыграл в спектакле своего тезку, а мне выделили роль Джона Уилкса Бута, убийцы Линкольна. Мкентейн представил Линкольна величественной личностью, а его декламация Геттисбергской речи, одной из самых известных речей в истории США, вызвала у зрителей бурные овации. Моя роль была меньше, хотя в ней заключалась мораль всей пьесы: тот, кто идет на большой риск, должен быть готов к серьезным последствиям своих поступков.

Я стал членом Христианской ассоциации студентов и по воскресеньям вел в соседних деревнях занятия по Библии. Одним из моих товарищей в этих походах стал Оливер Тамбо, серьезный молодой человек, с которым я познакомился на футбольном поле. Он приехал из Пондоленда, с территории Транскея. С самого начала я оценил острый интеллект Оливера. Он был страстным спорщиком и терпеть не мог избитых общих фраз и банальностей, с которыми многие из нас автоматически соглашались. Оливер жил в Беда-Холле, общежитии англиканской церкви, и, хотя я мало общался с ним непосредственно в Форт-Хэйре, я сразу понял, что ему предназначена великая судьба.

По воскресеньям мы иногда заходили в Элис, чтобы перекусить в одном из ресторанов города. Рестораны принадлежали белым, и в те дни для чернокожего было немыслимо войти в парадную дверь, не говоря уже о том, чтобы появиться в обеденном зале. Вместо этого мы отправлялись на кухню и там заказывали то, что хотели.

В Форт-Хэйре я наряду с физикой изучал и другую точную физическую науку – бальные танцы. Под потрескивающий старый граммофон в столовом зале мы часами репетировали фокстроты и вальсы. Каждый из нас по очереди выступал то ведущим, то ведомым. Нашим кумиром являлся Виктор Сильвестер, чемпион мира по бальным танцам, а нашим наставником выступал наш сокурсник Смолли Сивундла, который казался нам молодой версией этого знаменитого мастера.

В соседней деревне находился танцевальный зал для африканцев, известный под названием «Нцеламанзи». Он предназначался для сливок местного чернокожего общества и был закрыт для студентов. Но однажды вечером, рассчитывая попрактиковаться в танцах с представителями слабого пола, мы надели костюмы, выскользнули из общежития и отправились в «Нцеламанзи». Танцевальный зал оказался замечательным местом, и мы, воодушевившись, осмелели. Я заметил симпатичную молодую женщину на другом конце зала и вежливо пригласил ее на танец. Мгновение спустя она была в моих объятиях. Наша пара двигалась умело и согласованно, и я с немалым удовольствием представлял себе, какие превосходные танцевальные фигуры мы вырисовываем. После завершения последней фигуры танца я решил спросить, как ее зовут. «Миссис Бокве», – тихо ответила она. Я чуть не уронил ее прямо на пол. Быстро окинув взглядом зал, я увидел доктора наук Роузберри Бокве, одного из самых уважаемых африканских деятелей и ученых того времени, беседовавшего со своим шурином и моим профессором З. К. Мэтьюсом. Я извинился перед миссис Бокве, а затем смущенно отвел ее в сторону под любопытными взглядами доктора Бокве и профессора Мэтьюса. Я готов был провалиться сквозь землю. Этим вечером я нарушил множество университетских правил. Однако профессор Мэтьюс, который отвечал за дисциплину в Форт-Хэйре, ни словом не упомянул мне о том инциденте. Он был готов терпеть то, что повышало студентам настроение и психологически поддерживало их, до тех пор, пока это сопровождалось усердной работой с их стороны. Я не думаю, что еще когда-либо учился так прилежно, как в течение нескольких недель после нашего танцевального вечера в «Нцеламанзи».

Университету Форт-Хэйр была присуща определенная изысканность, как интеллектуальная, так и социальная, и к этому мне пришлось привыкать. По западным стандартам, принятые в Форт-Хэйре правила, возможно, и не были совсем уж чрезмерными, но для такого деревенского парня, как я, они оказались некоторым откровением. Мне, например, впервые пришлось надеть пижаму. Поначалу я нашел ее неудобной, однако постепенно привык. Я никогда раньше не пользовался зубной щеткой и зубной пастой. Дома для отбеливания зубов мы использовали золу, а для их чистки – зубочистки. Туалеты со смывом воды и душ с горячей водой также были для меня в новинку. Я впервые стал пользоваться туалетным мылом вместо моющего средства, к которому мы привыкли дома.

Возможно, в качестве реакции на все эти новинки мне порой хотелось вернуться к простым удовольствиям, знакомым мне с детства. Я был не одинок в этом стремлении. Мы с группой молодых парней совершали тайные ночные вылазки на сельскохозяйственные поля университета, где разводили костер, жарили маисовые початки и рассказывали различные истории. Мы делали это не потому, что были голодны. Нам просто хотелось на какое-то короткое время вернуть то, что нам нравилось. Мы хвастались друг перед другом своими успехами, спортивными достижениями и тем, сколько денег мы собираемся заработать, когда окончим университет. Хотя я считал себя искушенным молодым человеком, я все еще оставался деревенским парнем, который скучал по деревенским удовольствиям.

Несмотря на то что Университет Форт-Хэйр являлся для нас местом, удаленным от бурных мировых событий, мы остро интересовались ходом Второй мировой войны. Как и мои однокурсники, я выступал ярым сторонником Великобритании и был чрезвычайно взволнован, узнав, что на церемонии по случаю окончания нами первого курса в университете выступит с речью бывший премьер-министр Южно-Африканского Союза, известный сторонник интересов Англии Ян Смэтс. Для Форт-Хэйра было большой честью принимать у себя этого человека, признанного государственного деятеля международного уровня. Ян Смэтс, который в то время занимал пост заместителя премьер-министра, выступал за объявление Южной Африкой войны Германии, в то время как премьер-министр Дж. Б. Герцог выступал за нейтралитет. Мне было чрезвычайно любопытно увидеть вблизи такого крупного общественного и государственного лидера, как Смэтс.

В то время как Дж. Б. Герцог тремя годами ранее возглавил кампанию по исключению чернокожих из общих списков избирателей в Палату собрания или Совет Капской провинции[11], Ян Смэтс казался нам симпатичной фигурой. Меня привлекало в нем то, что он помог основать Лигу Наций, способствуя тем самым продвижению свободы по всему миру. Наряду с этим я в то время игнорировал тот факт, что Смэтс жестоко подавлял свободу в собственной стране.

Смэтс в своем выступлении говорил о важности поддержки Великобритании в борьбе с немцами и о том, что Англия выступает за те же западные ценности, за которые выступаем и мы, южноафриканцы. Помню, я отметил, что его акцент на английском был почти таким же сильным, как и у меня! Вместе со своими однокурсниками я искренне аплодировал ему, приветствуя призыв Смэтса сражаться за свободу Европы и напрочь забыв об отсутствии этой свободы здесь, на нашей собственной земле.

Призывы Смэтса упали в Форт-Хэйре на уже подготовленную почву. Дело в том, что каждый вечер в общежитии «Уэсли-Хаус» проводилась политинформация по обзору развития военной ситуации в Европе, а поздно вечером мы собирались вокруг старого радио и слушали передачи «Би-Би-Си», в том числе возбуждающие нас речи Уинстона Черчилля. Однако даже несмотря на то, что мы в целом поддерживали позицию Смэтса, его визит в университет вызвал в студенческой среде много дискуссий. Так, мой сверстник Ньяти Хонгиса, которого считали чрезвычайно умным студентом, осудил Смэтса как расиста. Он сказал, что мы можем сколько угодно считать себя «черными англичанами», однако англичане, утверждая, что несут нам цивилизацию, на самом деле угнетали нас. По его словам, каким бы ни был антагонизм между бурами и британцами, все белые непременно объединятся, чтобы противостоять угрозе их интересам со стороны чернокожих. Взгляды Хонгисы ошеломили нас и показались нам слишком радикальными. Один из сокурсников шепнул мне, что Ньяти являлся членом Африканского национального конгресса. В то время я знал об этой организации очень мало. После объявления Южной Африкой войны Германии Дж. Б. Герцог подал в отставку и Ян Смэтс стал премьер-министром.

Во время моего второго года обучения в Форт-Хэйре я пригласил своего друга Пола Махабане провести зимние каникулы вместе со мной в Транскее. Пол был родом из города Блумфонтейн, его хорошо знали в кампусе, потому что его отец, преподобный Закхеус Махабане, дважды был президентом Африканского национального конгресса. Его связь с этой организацией, о которой я все еще знал чрезвычайно мало, создала ему репутацию бунтаря и мятежника.

Однажды во время каникул мы с Полом отправились в Умтату, столицу Транскея, которая в те дни состояла из нескольких мощеных улиц и группы правительственных зданий. Мы стояли у почтового отделения, когда местный магистрат, белый мужчина лет шестидесяти, подошел к Полу и попросил его купить в почтовом отделении несколько почтовых марок. В то время для белого было довольно обычным делом дать любому чернокожему какое-либо поручение. Магистрат попытался вручить Полу какую-то мелочь, однако Пол не взял ее. Белый был оскорблен. «Да знаешь ли, кто я?» – спросил он повышенным тоном, и его лицо покраснело от раздражения. «Мне нет необходимости уточнять это, – ответил Махабане. – Я и так знаю, кто ты». Магистрат потребовал объяснить, что именно Пол имел в виду. «Я имею в виду, что ты мошенник!» – с горячностью заявил в ответ Пол. Магистрат вскипел от негодования и воскликнул: «Ты дорого заплатишь за это!» – а затем в раздражении ушел.

Мне было крайне неприятно поведение Пола. Хотя я уважал его мужество, наряду с этим находил, что он ведет себя неосторожно. Магистрат точно знал, кто я, и, если бы он обратился ко мне со своей просьбой, я бы, особо не задумываясь, просто выполнил его поручение и забыл бы об этом случае. Тем не менее я восхищался поступком Пола, хотя сам еще не был готов сделать то же самое. Я начинал постепенно понимать, что чернокожему вовсе не обязательно каждый день терпеть десятки мелких оскорблений.

После каникул я вернулся в университет, чувствуя себя отдохнувшим и посвежевшим. Я сосредоточился на учебе, помня, что в октябре мне предстоят экзамены. Я уже представлял себе, что буквально через год получу степень бакалавра гуманитарных наук, как и моя бывшая преподавательница Гертруда Нтлабати. Я считал, что высшее образование – это пропуск не только к высокому положению в обществе, но и к финансовому успеху. Ректор университета Александр Керр, профессора Джабаву и Мэтьюс не уставали твердить нам о том, как, став выпускниками Форт-Хэйра, мы войдем в элиту африканского общества. Я верил, что весь мир окажется у моих ног.

Я был также уверен в том, что как бакалавр смогу, наконец, вернуть своей матери достаток и положение в обществе, которые она потеряла после смерти моего отца. Я планировал построить ей в Цгуну настоящий дом, с садом и современной мебелью. Я строил планы всячески поддержать ее и своих сестер, чтобы они могли позволить себе то, в чем так долго отказывали. Такова была моя мечта, и она казалась вполне осуществимой.

В течение этого года я был выдвинут кандидатом в члены Совета студенческих представителей, который являлся высшей студенческой организацией в Форт-Хэйре. В то время я еще не знал, что события, связанные с предстоящими студенческими выборами, приведут к проблемам, которые изменят ход всей моей жизни. Выборы в Совет состоялись в последний семестр года, когда у нас был самый разгар подготовки к экзаменам. Согласно Уставу Университета Форт-Хэйр, все студенты избирали в состав Совета студенческих представителей шесть членов. Незадолго до выборов было проведено общестуденческое собрание, чтобы обсудить имевшиеся проблемы и высказать наши претензии. Студенты единодушно сочли, что качество питания в Форт-Хэйре было неудовлетворительным и что необходимо расширить полномочия Совета, чтобы он перестал быть марионеточным бюрократическим придатком администрации Университета. Я согласился с обоими предложениями и вместе с большинством студентов проголосовал за бойкот выборов в Совет, если власти не примут наши требования.

Вскоре после этого собрания, как и планировалось официально, состоялись выборы в Совет студенческих представителей. Подавляющее большинство студентов бойкотировало их, но двадцать пять учащихся (то есть около одной шестой части студенческого контингента) пришли на эти условные выборы и избрали шесть членов Совета, одним из которых был я. В тот же день мы, шестеро заочно избранных, встретились, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Мы единогласно решили подать в отставку на том основании, что мы поддержали бойкот и, по существу, не пользовались поддержкой большинства студентов. Затем мы составили соответствующее письмо, которое передали ректору Александру Керру.

Ректор Форт-Хэйра был умным человеком. Он принял наши заявления об отставке, а затем объявил о проведении новых выборов на следующий день в столовом зале во время ужина. Такой шаг гарантировал присутствие всех студентов, что лишало оснований возможные утверждения о том, что Совет студенческих представителей не пользовался поддержкой всего студенческого сообщества. Как и приказал ректор, новые выборы были проведены, однако реально проголосовали лишь те же двадцать пять человек, избравшие тех же шестерых членов Совета. Мы вернулись к тому же, с чего и начали.

Только на этот раз, когда мы вновь собрались вшестером, чтобы обсудить положение дел, мнения разделились. Мои пятеро коллег считали, что мы были все же избраны на собрании, на котором присутствовали все студенты, и что поэтому мы уже не могли утверждать, что не представляем студенческое сообщество. Они полагали, что теперь мы должны согласиться со своим членством в Совете. Я же возражал, считая, что на самом деле ничего принципиально не изменилось: хотя все студенты и присутствовали на собрании, большинство из них не голосовали, и было бы неверно (в том числе в нравственном отношении) утверждать, что мы пользовались их доверием. По моему мнению, поскольку нашей первоначальной целью был бойкот выборов (то решение, которое было поддержано студенческим сообществом), то наш долг по-прежнему состоял в том, чтобы выполнять это решение, не поддаваясь на какие-либо уловки со стороны ректора. Не сумев убедить своих коллег, я вновь подал в отставку. И я оказался единственным из шестерых избранных в Совет студенческих представителей, кто сделал это.

На следующий день меня вызвали к ректору. Александр Керр, выпускник Эдинбургского университета, фактически являлся основателем Форт-Хэйра и был очень уважаемым человеком. Он спокойно проанализировал события последних нескольких дней, а затем попросил меня пересмотреть свое решение уйти в отставку. Я ответил отказом. Тогда он предложил мне обдумать все до утра и сообщить ему свое окончательное решение на следующий день на свежую голову. Наряду с этим он предупредил меня, что не может позволить своим студентам вести себя безответственно, поэтому, если я буду настаивать на своей отставке из состава Совета студенческих представителей, он будет вынужден исключить меня из Форт-Хэйра.

Я был потрясен его словами и провел совершенно ужасную ночь. Никогда раньше мне не приходилось принимать такого важного решения. В тот вечер я проконсультировался со своим другом и наставником Кайзером, который заявил, что принципиально я был прав, уйдя в отставку, и что поэтому я не должен капитулировать. Как мне представляется, в то время я прислушивался к мнению Кайзера больше, чем к мнению ректора. Я поблагодарил своего друга и вернулся к себе в комнату.

Несмотря на то что я считал себя правым (в том числе в нравственном отношении), я все еще не был полностью уверен в том, что поступаю верно. Неужели мне предстояло пустить под откос свою академическую карьеру из-за абстрактного морального принципа, который очень мало значил? Вместе с тем мне было трудно смириться с мыслью, что я буду способен пожертвовать тем, что считал своим долгом перед студентами, ради своих собственных эгоистичных интересов. Я проявил твердость и принципиальность и не хотел показаться обманщиком в глазах своих сокурсников. И в то же время мне было безумно жаль бросать свою учебу в Форт-Хэйре.

На следующее утро я появился в кабинете ректора в состоянии крайней нерешительности. Только тогда, когда он спросил меня, каково мое решение, я понял, как мне следует поступить. Я ответил ему, что не могу с чистой совестью исполнять функции члена Совета студенческих представителей. Александр Керр, казалось, был немного озадачен моим ответом. Он подумал минуту или две, прежде чем заговорить. «Очень хорошо, – сказал он. – Это, конечно, ваше решение. Но я тоже немного поразмыслил над этим вопросом и предлагаю вам следующее: вы можете вернуться в Форт-Хэйр в следующем году при условии, что согласитесь быть членом Совета студенческих представителей. Таким образом, мистер Мандела, в вашем распоряжении есть целое лето, чтобы обдумать это».

В каком-то смысле я был точно так же удивлен своим ответом, как и ректор. Я отдавал себе отчет в том, что с моей стороны было крайним безрассудством покидать Форт-Хэйр. Однако в тот момент, когда мне для продолжения учебы нужно было пойти на компромисс, я просто не мог этого сделать. Что-то внутри меня не позволяло мне решиться на такой шаг. Хотя я оценил позицию Александра Керра и его готовность предоставить мне еще один шанс, меня возмутила его абсолютная власть над моей судьбой. У меня было полное право уйти из Совета студенческих представителей. Эта несправедливость терзала меня, и в тот момент я видел в ректоре не столько благодетеля, сколько небезобидного тирана. Когда я в конце года покинул Университет Форт-Хэйр, я находился в крайне неприятном состоянии полной неопределенности.

8

Обычно, когда я возвращался в Мэкезвени, у меня было чувство легкости и завершенности дел. Однако на этот раз все было по-другому. Сдав экзамены и вернувшись домой, я рассказал регенту о том, что произошло. Он был в ярости и не мог понять причин моих действий. Он считал мое поведение совершенно бессмысленным. Даже не выслушав до конца моих объяснений, он прямо заявил, что мне предстоит подчиниться указаниям ректора и осенью вернуться в Форт-Хэйр. Его тон не допускал никаких дискуссий. С моей стороны было бы бессмысленно и неуважительно спорить со своим опекуном. Я решил на некоторое время отложить обсуждение этого вопроса.

Джастис также вернулся в Мэкезвени, и мы были очень рады видеть друг друга. Вне зависимости от того, как долго мы с Джастисом были в разлуке, братские отношения между нами мгновенно возобновились. Джастис бросил колледж за год до этого и жил в Кейптауне.

Через несколько дней я практически полностью вернулся к своей прежней жизни дома: присматривал за делами регента (включая его стадо), регулировал его отношения с другими вождями. Я не пытался каким-то образом нормализовать ситуацию, сложившуюся в моих отношениях с администрацией Форт-Хэйра, но жизнь имеет обыкновение сама определять свои решения для тех, кто колеблется. Совершенно неожиданно возник другой вопрос, никак не связанный с моей учебой, который заставил меня решительно действовать.

Через несколько недель после моего возвращения домой регент вызвал нас с Джастисом. «Дети мои, – с казал он нам весьма мрачным тоном, – боюсь, что мне осталось недолго жить на этом свете. И прежде чем я отправлюсь в страну предков, я бы хотел убедиться в том, что оба мои сына должным образом женились. Я позаботился о брачных союзах для вас обоих».

Это заявление застало нас обоих врасплох. Мы с Джастисом посмотрели друг на друга с потрясением и беспомощностью. Регент сообщил нам, что обе девушки, подобранные для нас, происходили из очень хороших семей. Джастис должен был жениться на дочери Халипы, знатного представителя племени тембу, а Ролилахле (регент всегда называл меня именно этим именем) предстояло жениться на дочери местного священнослужителя племени тембу. Свадьбы, по его словам, должны были состояться немедленно. Лобола, выкуп за невесту, обычно выплачивается в виде скота отцом жениха. В случае с Джастисом она будет выплачена общиной, а в моем случае – самим регентом.

Мы с Джастисом предпочли воздержаться от обсуждений. Расспрашивать регента о чем-либо было совершенно неуместно. Судя по всему, этот вопрос считался решенным. Регент вряд ли потерпел бы какие-либо дискуссии: невесты уже были выбраны, лобола заплачена. Вопрос был решен окончательно и бесповоротно.

Мы с Джастисом вышли от регента с опущенными головами, ошеломленные и подавленные. Регент действовал в соответствии с законом и обычаями племени тембу, и его нельзя было осуждать: он хотел обустроить нас в семейном отношении еще при своей жизни. Нам было хорошо известно, что регент имел право организовать для нас браки, но теперь это перестало быть абстрактным действием. Выбранные для нас невесты были не иллюзией, не игрой воображения, а девушками из плоти и крови, которых мы знали.

При всем уважении к семье той девушки, которую регент выбрал для меня, я бы покривил душой, если бы сказал, что она была невестой моей мечты. Ее семья была знатной и уважаемой, сама девушка была привлекательна в полном смысле этого слова – но эта молодая леди, боюсь, уже давно была влюблена в Джастиса. Регент не знал этого, поскольку родители редко знают романтическую сторону жизни своих детей. Моя предполагаемая партнерша, несомненно, стремилась обременить меня не больше, чем я ее.

В то время я был более развит в социальном отношении, чем в политическом. Хотя я и не помышлял бороться с политической системой белого человека, вместе с тем я был вполне готов восстать против социальной системы своего собственного народа. По иронии судьбы, косвенно в этом был виноват сам регент, поскольку именно образование, которое он мне дал, заставило меня в конечном итоге отказаться от племенных традиций и обычаев. Я много лет учился в колледже и университете вместе с девушками, заводил с ними любовные романы. Я был романтиком и не был готов к тому, чтобы кто-то, пусть даже сам регент, стал выбирать для меня невесту.

Я договорился о встрече с женой регента и изложил ей свою проблему. Вряд ли она поддержала бы меня, если бы я заявил, что совершенно не приемлю усилий регента по подбору мне невесты. Вместо этого я разработал альтернативный план и сообщил жене регента, что предпочитаю жениться на девушке, которая являлась ее родственницей, что я именно ее расцениваю в качестве своего потенциального партнера. Указанная молодая леди на самом деле была очень привлекательна, однако я понятия не имел, какого она обо мне мнения. Я заявил, что намерен жениться на ней, как только окончу свою учебу в университете. Конечно же, это была уловка, но это все же было лучше, чем план регента. Его жена встала в этом вопросе на мою сторону, однако переубедить регента оказалось невозможно. Он принял твердое решение и ни при каких обстоятельствах не собирался его менять.

Как мне казалось, регент не оставил мне выбора. Я не мог согласиться с навязываемым браком, который считал ошибочным и опрометчивым. В то же время я прекрасно понимал, что, отвергнув планы регента в отношении себя, я больше не смогу оставаться под его руководством. Джастис согласился со мной, и мы вдвоем решили, что нам остается единственный вариант – это бежать, и что единственное место, куда можно убежать, – это Йоханнесбург.

Оглядываясь назад в прошлое, я понимаю, что мы с Джастисом не исчерпали всех доступных нам вариантов. Я, например, мог бы попытаться обсудить этот вопрос с регентом через посредников. Нельзя исключать, что в этом случае мы бы пришли к какому-либо соглашению в рамках нашего племени или семьи. Я, наконец, мог бы обратиться к двоюродному брату регента, вождю Зилиндлову, одному из самых просвещенных и влиятельных вождей при дворе Мэкезвени. Но я в то время был молод и нетерпелив и не видел необходимости ждать. Побег казался мне единственным выходом из сложившейся непростой ситуации.

В ходе разработки деталей своего заговора мы с Джастисом держали его в секрете. Нам требовалось улучить подходящий момент для реализации своих планов. Регент считал, что мы с Джастисом дурно влияем друг на друга. По крайней мере, он был убежден, что склонность Джастиса к авантюрам оказывает воздействие на мой более консервативный характер. В результате он приложил все усилия, чтобы держать нас как можно дальше друг от друга. Когда регент путешествовал, он обычно просил одного из нас сопровождать его, чтобы мы не оставались наедине в его отсутствие. Чаще всего он брал с собой Джастиса, так как его устраивало, что я, оставаясь в Мэкезвени, присматриваю за его делами. Однако как-то мы узнали, что регент собирается уехать на целую неделю, чтобы присутствовать на сессии бунги, законодательного собрания Транскея, оставив нас обоих дома. Мы решили, что это идеальная возможность, чтобы улизнуть и отправиться в Йоханнесбург.

У меня было мало одежды, и нам удалось собрать все, что у нас было, в один чемодан. Регент уехал рано утром в понедельник, и вскоре мы были готовы отправиться в путь. Однако как раз в тот момент, когда мы совсем уже собирались уходить из дома, регент неожиданно вернулся. Мы увидели, как подъехала его машина, побежали в сад и спрятались там среди стеблей маиса. Регент вошел в дом и сразу же поинтересовался: «Где мальчики?» Кто-то ответил: «Они где-то рядом». Но регент был недоверчив и не удовлетворился этим объяснением. Он сказал, что вернулся, потому что забыл взять английскую соль. Он огляделся и, похоже, остался доволен увиденным. Я понял, что у него, должно быть, возникло нехорошее предчувствие, потому что английскую соль он мог легко приобрести в городе. Когда его машина скрылась за холмами, мы уже находились в пути.

У нас почти не было денег, но в то утро мы отправились к местному торговцу и заключили сделку на продажу ему двух призовых быков регента. Торговец предположил, что мы продаем животных по поручению регента, и мы сочли за лучшее оставить его в этом заблуждении. Он заплатил нам очень хорошую цену, и на эти деньги мы смогли арендовать машину, чтобы доехать до местного железнодорожного вокзала, где можно было сесть на поезд до Йоханнесбурга.

Все вроде бы шло гладко. Однако, как оказалось, регент ранее уже побывал на этом вокзале и проинструктировал администратора, что, если двое похожих на нас мальчиков попытаются купить билеты в Йоханнесбург, им надо будет отказать, потому что мы не должны были покидать пределы Транскея. Таким образом, мы прибыли на станцию только для того, чтобы обнаружить, что билетов нам не продадут. Администратор нам так и объяснил: «Ваш отец был здесь и предупредил, что вы можете попытаться убежать». Ошеломленные, мы бросились обратно к нашей машине и велели водителю везти нас на следующую станцию. До нее было почти пятьдесят миль, и, чтобы добраться туда, нам потребовалось больше часа.

Нам удалось сесть на поезд, но доехали мы лишь до Куинстауна. В 1940-х годах путешествие для африканцев было крайне сложным процессом. Все африканцы старше шестнадцати лет должны были иметь при себе «местные пропуска», выданные Департаментом по делам коренных народов, и предъявлять их по требованию любому белому полицейскому, государственному служащему или работодателю. Невыполнение этого требования могло привести к аресту, суду, тюремному заключению или штрафу. В пропуске указывалось, где жил его предъявитель, кто был его работодателем и уплатил ли он ежегодный подушный налог, который взимался только с африканцев. Позже пропуск принял форму брошюры или, как его называли, «справочника», содержащего подробную информацию про его владельца, которую работодатель должен был каждый месяц заверять своей подписью.

Наши с Джастисом «местные пропуска» были в полном порядке, однако для того, чтобы африканец покинул свой административный район и въехал в другой с целью работы или проживания, ему требовались проездные документы, разрешение и письмо от своего работодателя или, как в нашем случае, от опекуна. Ничего из перечисленного у нас не было. Даже в том случае, если все эти документы были в наличии, полицейский мог придраться из-за случайного отсутствия одной из многочисленных подписей или ошибки в дате. Отсутствие какого-либо документа означало большой риск для нарушителя.

Наш план состоял в том, чтобы сойти в Куинстауне, добраться до дома одного из родственников, а затем оформить необходимые документы. В этом плане было множество изъянов, но нам повезло, потому что в Куинстауне мы случайно встретили вождя Мпондомбини, брата регента, который симпатизировал Джастису и мне.

Мпондомбини тепло приветствовал нас, и мы объяснили, что нам нужны проездные документы от местного магистрата. Мы солгали о том, зачем они нам понадобились, заявив, что выполняем поручение регента. Мпондомбини ранее работал переводчиком в Департаменте по делам коренных народов и хорошо знал главного магистрата. У него не было причин сомневаться в той истории, которую мы изложили, и он не только сопроводил нас к магистрату, но и поручился за нас, объяснив, что мы случайно попали в затруднительное положение. Выслушав его, магистрат быстро оформил необходимые проездные документы, скрепив их официальной печатью. Мы с Джастисом посмотрели друг на друга и обменялись улыбками соучастников.

Однако как раз в тот момент, когда магистрат передавал нам документы, он кое-что вспомнил и сообщил, что в рамках профессиональной этики должен сообщить о нашем деле главному магистрату Умтаты, в юрисдикции которого мы оказались. Это нас встревожило, но нам ничего другого не оставалось, кроме как ожидать дальнейшего развития событий. Магистрат связался по телефону со своим коллегой – и оказалось, как назло, что регент в это время как раз наносил визит главному магистрату Умтаты и находился в его кабинете.

Когда местный чиновник объяснил нашу ситуацию главному магистрату Умтаты, последний произнес: «О-о, а их отец совершенно случайно сейчас здесь!» – а затем, как было слышно в телефонной трубке, обратился к регенту. Когда регенту обо всем рассказали (в том числе о нашем запросе проездных документов), тот буквально взорвался от негодования. «Арестуйте этих парней! – закричал он так громко, что мы могли отчетливо слышать его голос в телефоне. – Арестуйте их и немедленно доставьте сюда!» Главный магистрат положил трубку, сердито посмотрел на нас и заявил: «Вы, парни, воры и лжецы. Вы воспользовались моей добротой, чтобы обмануть меня. Теперь я прикажу арестовать вас».

Я тут же стал защищаться. В результате учебы в Форт-Хэйре я уже немного разбирался в законах, поэтому решил использовать свои знания на практике. Я признался в том, что мы солгали ему. Однако мы не совершили никакого преступления и не нарушили никаких законов, поэтому нас не могли арестовать просто по требованию вождя племени, даже если он и оказался нашим отцом. Магистрат смягчился и не стал подвергать нас аресту, но велел нам покинуть его кабинет и никогда больше не появляться перед его глазами.

Вождь Мпондомбини также был весьма раздосадован и предоставил нас самим себе, отказавшись от дальнейшей помощи. Джастис вспомнил, что у него в Куинстауне был приятель, Сидни Нсу, который работал в офисе белого адвоката. Мы пошли к этому парню и объяснили ему нашу ситуацию. Сидни сказал нам, что мать адвоката, на которого он работал, завтра едет в Йоханнесбург и что он попробует договориться насчет того, чтобы она подвезла нас. За свою услугу она запросила пятнадцать фунтов стерлингов. Это была огромная сумма, намного больше, чем стоимость билета на поезд. Она практически истощила наши сбережения, но у нас не оставалось другого выбора. Мы решили, рискнув, заверить наши «местные пропуска» печатью и оформить правильные проездные документы, как только окажемся в Йоханнесбурге.

Мы выехали на следующее утро. В те дни было принято, чтобы, если за рулем был белый, чернокожие ехали на заднем сиденье. Таким образом, Джастис оказался на месте прямо за женщиной. Поскольку он отличался повышенной жизнерадостностью и общительностью, то сразу же начал со мной болтать. Это очень раздражало женщину. Судя по всему, она никогда не была в компании чернокожего, который чувствовал себя совершенно раскованно в присутствии белых. Проехав несколько миль, она велела Джастису поменяться со мной местами, чтобы она могла присматривать за ним. До самого конца поездки она следила за ним, как ястреб. Тем не менее через некоторое время обаяние Джастиса все же подействовало на нее, и она иногда даже смеялась над тем, что он рассказывал.

Около десяти часов вечера того же дня мы увидели мерцавший вдалеке лабиринт огней, который, казалось, простирался во всех направлениях. Электричество для меня всегда представлялось удивительной вещью, а здесь передо мной распахнулся огромный город, весь освещенный электричеством. Я был ужасно взволнован, увидев Йоханнесбург, о котором слышал с детства. Он всегда описывался как город мечты, как место, где можно было превратиться из бедного крестьянина в богача, как город крайних опасностей и безмерных возможностей. Я вспомнил истории, которые нам рассказывал Банабахе перед обрезанием, о высоких зданиях, у которых не было видно крыш, о толпах людей, говорящих на языках, которые вам раньше даже не доводилось слышать, об элегантных автомобилях, красивых женщинах и лихих гангстерах. Это был «Эголи», «золотой город», где скоро я буду обустраивать свой дом.

На окраинах города движение стало заметно плотнее. Я никогда не видел на дороге столько машин одновременно, даже в Умтате. Там можно было встретить лишь горстку машин, здесь же их были тысячи. Мы ехали в окрестностях города, не въезжая в его центр, но я мог видеть силуэты высоких массивных зданий, темные на фоне ночного неба. Я рассматривал большие щиты рядом с дорогой с рекламой сигарет, конфет и пива. Все это казалось чарующим миром.

Вскоре мы оказались в районе величественных особняков, самый маленький из которых был гораздо больше дворца регента, с великолепными лужайками и высокими железными воротами. Это был пригород, где жила дочь подвезшей нас леди. Мы свернули на длинную подъездную дорожку одного из этих красивых особняков. Меня с Джастисом отправили во флигель для слуг, где нам предстояло провести ночь. Мы поблагодарили нашу леди, а затем устроились спать на полу. Однако перспектива жизни в Йоханнесбурге настолько взволновала меня, что в ту ночь мне казалось, будто я спал на мягкой перине. Открывающиеся передо мной возможности казались безграничными. Как мне казалось, я достиг конечного пункта своего долгого пути, однако на самом деле это было только началом гораздо более долгого и трудного путешествия, в ходе которого мне предстояли такие испытания, какие я тогда себе не мог даже вообразить.

Часть вторая. Йоханнесбург

9

Когда мы добрались до офисов шахты «Краун Майнс», которые располагались на плато большого холма с видом на все еще спавший мегаполис, уже рассвело. Йоханнесбург появился после открытия в 1886 году огромных месторождений золота в Витватерсранде[12], и шахта «Краун Майнс» являлась крупнейшим золотым рудником вблизи этого «золотого города». Я ожидал увидеть величественное здание, похожее на правительственные учреждения в Умтате, но офисы шахты «Краун Майнс» представляли собой ржавые жестяные лачуги на поверхности рудника.

В самом золотом руднике не было ничего магического. Он являл собой огороженную со всех сторон бесплодную, словно покрытую оспинами территорию в сплошной грязи, без единого деревца и был похож на кровавое поле битвы, изуродованное войной. Везде стоял резкий, бивший по ушам шум, в котором переплетались скрежет шахтных подъемников, звон дрелей, отдаленный грохот динамита, отрывистые крики приказаний. Куда бы я ни посмотрел, везде были видны согбенные фигуры чернокожих мужчин в пыльных комбинезонах, выглядевших безмерно усталыми. Они жили на территории рудника в мрачных бараках, в которых теснились сотни бетонных коек, отделенных друг от друга всего несколькими дюймами.

Добыча золота в Витватерсранде являлась весьма дорогостоящим занятием, потому что руда была низкого качества и залегала глубоко под землей. Только дешевая рабочая сила в виде тысяч бесправных африканцев, трудившихся часами за мизерную плату, обеспечивала прибыльность этой добычи. Горнодобывающие компании принадлежали белым, которые за счет африканского народа стали богаче, чем Крез[13]. Я никогда раньше не видел такого крупного предприятия, таких современных машин, такой методичной организации – и такой изнурительной работы. Это было мое первое знакомство с южноафриканским капитализмом в действии, и я понял, что мне предстоит получить новое образование.

Мы направились прямо к индуна, или старосте. Его звали Пилисо. Это был крепкий старик, который видел жизнь в ее самых безжалостных проявлениях. Пилисо был готов к приезду Джастиса, так как несколько месяцев назад получил письмо регента с просьбой устроить того на должность клерка, самую желанную и уважаемую работу на шахте. Насчет меня он, однако, узнал впервые. Джастис объяснил, что я его брат.

– Я ожидал только Джастиса, – ответил Пилисо. – В письме твоего отца ничего не говорится о брате.

При этом он окинул меня довольно скептическим взглядом. Однако Джастис принялся умолять его, утверждая, что это случайное упущение и что регент уже отправил новое письмо, в котором упоминается и обо мне. За суровой внешностью Пилисо скрывалась отзывчивая душа, и он взял меня в качестве охранника шахты, пообещав через три месяца также должность клерка, если я справлюсь с первой работой.

Слово регента имело на шахте «Краун Майнс» немалый вес. Это относилось ко всем вождям в Южной Африке. Чиновники горнодобывающей промышленности стремились нанимать рабочую силу из числа сельских жителей, а вожди имели неограниченную власть над этими жителями. Чиновники были заинтересованы в том, чтобы вожди поощряли своих подданных устраиваться на работу на рудники. К вождям относились с большим почтением. Шахтерские дома предоставляли им специальное жилье всякий раз, когда они приезжали в гости. Письма от регента было достаточно, чтобы обеспечить человека, за которого тот хлопотал, хорошей работой. С учетом этих обстоятельств к нам с Джастисом отнеслись с особым вниманием. Нам выдавали бесплатный паек, предоставили спальное помещение и платили, пусть небольшое, жалованье. В первую ночь мы не остались спать в бараках. Из уважения к регенту Пилисо на первые нескольких дней пригласил Джастиса и меня остаться с ним.

Многие шахтеры, особенно из Тембуленда, относились к Джастису как к вождю и одаривали его денежными подношениями (обычно так поступают по отношению к вождю, когда тот посещает шахту). Большинство из них жили в одном бараке, так как шахтеры размещались, как правило, в соответствии с принадлежностью к тому или иному племени. Горнодобывающие компании предпочитали соблюдать такую сегрегацию, поскольку она не позволяла различным этническим группам объединяться для решения своих проблем и усиливала власть вождей. Разделение часто приводило к стычкам между различными этническими группами и кланами, которые практически игнорировались со стороны управляющей компании.

Джастис поделился со мной частью денежных подношений, дав мне в качестве бонуса несколько лишних фунтов. В те первые дни, когда мои карманы звенели от внезапно свалившегося на меня богатства, я чувствовал себя настоящим миллионером. Я начинал считать себя дитем удачи. Мне в голову даже стали приходить мысли насчет того, что, если бы я не потратил драгоценное время на учебу в колледже и университете, к этому времени мог бы стать вполне состоятельным человеком. И снова я не рассмотрел, что судьба расставляла вокруг меня коварные ловушки.

Я выполнял работу ночного охранника. Мне выдали форму, пару ботинок, шлем, фонарик, свисток и кнобкерри – длинную дубинку с тяжелым набалдашником на одном конце в форме шара. Мои обязанности были достаточно простыми: я дежурил у входа на огороженную территорию рядом с табличкой, на которой значилось: «Внимание: местные жители проходят здесь», – и проверял удостоверения у всех, кто входил или выходил. В течение первых нескольких ночей мои дежурства прошли без происшествий. Лишь однажды поздно вечером я попытался разобраться с довольно пьяным шахтером, но он безропотно показал мне свой пропуск и удалился в свой барак.

Воодушевленные своим успехом, мы с Джастисом решили похвастаться перед одним из наших приятелей, которого знали по дому и который тоже работал на шахте. Мы рассказали ему, как сбежали из дома, обманув регента. Хотя этот парень поклялся нам хранить тайну, он сразу же отправился к индуна и все выложил ему насчет нас. Через день Пилисо позвал нас и прямо с порога спросил Джастиса: «Где разрешение регента на твоего брата?» Джастис ответил, что, как он уже объяснил ранее, регент отправил его письмом по почте. У Пилисо на лице появилось сомнение, и мы почувствовали неладное. Индуна полез в свой стол и достал оттуда телеграмму. «Я получил сообщение от регента», – сказал он суровым тоном и передал нам телеграфный бланк. В нем было только одно предложение: «Немедленно отправляй мальчиков домой».

Пилисо с гневом обрушился на нас, обвинив в наглой лжи. По его словам, мы с дурными намерениями воспользовались его гостеприимством и добрым именем регента. Староста пригрозил, что намерен собрать группу шахтеров, чтобы посадить нас на поезд и отправить обратно в Транскей. Джастис попытался протестовать против этого, заявив, что мы просто хотели поработать на шахте и что вольны самостоятельно принимать решения, касающиеся нас. Однако Пилисо был непреклонен. Мы испытали стыд и унижение, покидая его офис, однако были полны решимости не возвращаться в Транскей.

Мы быстро разработали другой план и направились навестить доктора А. Б. Ксуму, старого друга регента, который был родом из Транскея, являлся генеральным президентом Африканского национального конгресса и чрезвычайно уважаемым врачом.

Доктор А. Б. Ксума был рад нас видеть и вежливо расспросил нас о семейных делах в Мэкезвени. Мы изложили ему нагромождение полуправд о том, каким образом мы оказались в Йоханнесбурге, и о том, что мы бы очень хотели работать на шахтах. Доктор А. Б. Ксума изъявил готовность помочь нам и тут же позвонил мистеру Уэллбелавду из Горной палаты, влиятельной организации, представляющей горнодобывающие компании и осуществляющей монопольный контроль за наймом рабочей силы для шахт. Дозвонившись до своего знакомого, доктор А. Б. Ксума расписал ему, какие мы замечательные парни, вполне достойные трудоустройства. Искренне поблагодарив доктора А. Б. Ксуму, мы отправились решать свою судьбу к мистеру Уэллбелавду.

Тот оказался белым, и его кабинет был больше, чем любой кабинет, который я когда-либо видел в своей жизни. Его стол казался широким, как футбольное поле. Мы встретили его в компании с управляющим шахтой мистером Фестайлом и выложили ему те же измышления, какими ранее потчевали доктора А. Б. Ксуму. Мистер Уэллбелавд был впечатлен моим объяснением (не совсем правдивым), что я приехал в Йоханнесбург для продолжения учебы в Витватерсрандском университете[14]. «Ну, мальчики, – заявил он с воодушевлением, – я сведу вас с менеджером шахты ”Краун Майнс“ мистером Пилисо. Я поручу ему дать вам работу клерков». Он сообщил, что работает с Пилисо уже тридцать лет и что за все это время Пилисо ни разу не обманул его. Мы с Джастисом оба невольно поежились при этой реплике, но вслух ничего не сказали. Несмотря на возникшие у нас определенные опасения, мы наивно полагали, что теперь, когда на нашей стороне мистер Уэллбелавд, босс Горной палаты, мы одержали верх над мистером Пилисо, его подчиненным.

Мы вернулись в офис шахты «Краун Майнс», где белый менеджер, которому мы предъявили рекомендательное письмо от мистера Уэллбелавда, проявил к нам максимум внимания. Именно в этот момент мимо офиса проходил мистер Пилисо. Увидев нас, он ворвался внутрь и закричал с явным раздражением: «Вы, мальчишки! Вы вернулись? Что вам здесь надо?»

Джастис был совершенно спокоен. «Нас направил мистер Уэллбелавд», – ответил он тоном, граничащим с вызовом. Мистер Пилисо на мгновение задумался, а затем нанес безошибочный удар: «А вы сказали ему, что сбежали от своего отца?» Джастис промолчал.

– Вы никогда не будете работать ни на одной шахте, которой я управляю! – прокричал мистер Пилисо. – А теперь убирайтесь с моих глаз прочь!

В качестве жеста отчаяния Джастис помахал рекомендательным письмом Уэллбелавда.

– И мне плевать на это письмо! – торжествующе завершил Пилисо.

Я посмотрел на белого менеджера в надежде, что он может отменить решение Пилисо, но тот оставался неподвижен, как статуя, и казался не менее испуганным, чем мы. Нам больше было нечем возразить мистеру Пилисо, и мы робко вышли из офиса, чувствуя себя еще более униженными, чем в первый раз.

В нашей судьбе вновь настали внезапные перемены. Мы остались без работы, без перспектив и без жилья. У Джастиса было много разных знакомых в Йоханнесбурге, и он отправился в город, чтобы выяснить, где нам можно было бы остановиться. Мне тем временем предстояло забрать наш чемодан, который все еще находился у Пилисо, а затем в тот же день встретиться с Джастисом в Джордж-Гоче, южном пригороде Йоханнесбурга.

Я уговорил парня по имени Бикитша, которого знал по дому, помочь мне донести чемодан до главных ворот. Охранник на воротах остановил его (а заодно и меня), чтобы проверить груз. Бикитша запротестовал, утверждая, что в чемодане не было никакой контрабанды. Охранник, однако, настоял на своем, заявив, что такая проверка – вполне обычное дело. Он бегло осмотрел чемодан, даже не переворачивая одежды, и уже принялся закрывать его, когда Бикитша, который всегда отличался излишней самоуверенностью, решил съязвить: «Ну так что, нашел что-нибудь? Зачем ты создаешь проблемы? Я же говорил тебе, что там ничего нет!» Эти слова разозлили охранника, который решил теперь из принципа обшарить каждый квадратный дюйм чемодана. Я все больше нервничал, когда он открывал каждое отделение и прощупывал каждый карман. Наконец, он добрался до самого дна чемодана – и нашел там то, что я страстно желал сохранить ненайденным: заряженный револьвер, завернутый в часть моей одежды.

Охранник повернулся к моему приятелю и сказал: «Ну так что? Ты арестован!» Затем он вызвал свистком других охранников. Перед тем как Бикитшу повели в местный полицейский участок, он оглянулся и посмотрел на меня, в его глазах была смесь ужаса и полной растерянности. Я следовал за ними на некотором расстоянии, обдумывая возможные варианты. Старый револьвер принадлежал моему отцу, и он оставил его мне, умирая. Я никогда им не пользовался, но взял его с собой в Йоханнесбург в качестве меры предосторожности.

Я не мог позволить своему другу возложить мою вину на себя. Вскоре после того, как его ввели в полицейский участок, я также вошел внутрь и попросил о встрече с дежурным офицером. Меня подвели к нему, и я со всей откровенностью признался: «Сэр, пистолет, который был найден в чемодане моего друга, – это мое оружие. Я получил его в наследство от своего отца в Транскее и привез сюда, потому что боялся гангстеров». Я объяснил, что учусь в Университете Форт-Хэйр и приехал в Йоханнесбург лишь на какое-то время. Дежурный офицер после моих слов немного смягчился и пообещал немедленно отпустить моего приятеля. Вместе с тем он предупредил, что ему придется предъявить мне обвинение в хранении оружия. Меня не будут арестовывать, но в понедельник утром я должен первым делом явиться в суд, чтобы выслушать решение по своему делу. Я был крайне признателен ему за то, что он учел все обстоятельства моего дела. В тот понедельник я действительно обратился в суд и получил лишь символический штраф.

Я смог договориться о том, что остановлюсь у одного из моих двоюродных братьев, Гарлика Мбекени, в пригороде Джордж-Гоч. Гарлик торговал одеждой, и у него был небольшой домик, похожий, скорее, на коробку. Он был дружелюбен и заботлив, и спустя некоторое время, почувствовав к нему доверие, я признался, что моя заветная цель – стать адвокатом. Он похвалил меня за этот честолюбивый замысел и пообещал подумать над моими словами.

Несколько дней спустя Гарлик сказал мне, что хочет познакомить меня «с одним из наших лучших людей в Йоханнесбурге». Мы поехали в офис агента по недвижимости на Маркет-стрит, оживленной и шумной улице с трамваями, стонущими от пассажиров, уличными торговцами на каждом углу и ощущением, что в ближайшем квартале тебя ожидают золотые горы.

Йоханнесбург в те дни представлял собой сочетание пограничного и современного города. Мясники разделывали свой товар прямо на улице рядом с офисными зданиями. Рядом с оживленными магазинами ютились походные палатки, женщины развешивали белье по соседству с высотными зданиями. В результате военных действий промышленность находилась на подъеме. В 1939 году Южная Африка, член Британского содружества, объявила войну нацистской Германии. Страна поставляла на войну людей и товары. Спрос на рабочую силу был высоким, и Йоханнесбург как магнит притягивал африканцев из сельской местности, желавших трудоустроиться. В период между 1941 годом, когда я приехал в Йоханнесбург, и 1946 годом число африканцев в городе удвоилось. Каждое утро этот мегаполис казался больше, чем накануне. Африканцы находили себе работу на фабриках и обустраивались в «неевропейских поселках» (по существу, трущобах) в Нью-Клэре, Мартиндейле, Джордж-Гоче, Александре, Софьятауне и Западном туземном поселке[15], похожих на тюрьму и состоявших из нескольких тысяч крошечных, словно спичечные коробки, домиков на земле без признаков какой-либо растительности.

Когда мы с Гарликом появились в приемной агента по недвижимости, симпатичная секретарша-африканка сообщила о нас своему боссу, находившемуся в кабинете. После этого ее ловкие пальцы вновь заплясали по клавиатуре, набирая какое-то письмо. Я никогда раньше не видел машинистки-женщины, не говоря уже об африканке. В тех немногих общественных и деловых офисах, которые я посетил в Умтате и Форт-Хэйре, эту работу всегда исполняли белые мужчины. Эта секретарша произвела на меня особое впечатление еще и потому, что белые мужчины использовали для печати только два пальца, которыми они медленно выклевывали свои письма.

Секретарша вскоре провела нас в кабинет, где меня представили мужчине. Ему на вид было под тридцать. У него было интеллигентное и доброе лицо со светлой кожей, одет он был в двубортный костюм. Несмотря на свою молодость, он показался мне человеком с немалым опытом. Он был родом из Транскея, но говорил по-английски бегло. Судя по его многолюдной приемной и заваленному бумагами столу, он был весьма занятым и успешным человеком. Однако он не торопил нас и, казалось, искренне заинтересовался нашим делом. Его звали Уолтер Сисулу.

Сисулу владел агентством недвижимости, которое специализировалось на недвижимости для африканцев. В 1940-х годах еще существовало довольно много районов, где африканцы могли свободно приобрести недвижимую собственность, например, небольшие владения в Александре или Софьятауне. В некоторых из этих районов африканцы владели собственными домами уже несколько поколений. Остальные районы с африканским населением представляли собой муниципальные поселки, переполненные домами – «спичечными коробками», за которые их жители платили городскому совету Йоханнесбурга арендную плату.

Имя Сисулу становилось все более известным как успешного бизнесмена и общественного деятеля, набиравшего силу. Он внимательно выслушал мой рассказ о трудностях в Форт-Хэйре, о мечте стать адвокатом и о моих планах оформиться в Университете Южной Африки[16], чтобы получить степень на заочном курсе. Я решил не рассказывать ему об обстоятельствах своего прибытия в Йоханнесбург. Когда я закончил, он откинулся на спинку стула и задумался. Затем, оглядев меня еще раз, он сказал, что у него есть знакомый белый адвокат Лазарь Сидельский, которого он считает порядочным и прогрессивным человеком. Сидельский, по его словам, интересовался вопросами образования в Африке. Сисулу изъявил готовность поговорить с Сидельским о том, чтобы тот взял меня к себе на должность юриста-практиканта.

В те дни я был уверен, что знание английского языка и успех в бизнесе являются прямым результатом больших академических достижений, поэтому считал само собой разумеющимся, что Сисулу являлся выпускником университета. Я был очень удивлен, узнав в последующем от своего двоюродного брата, что Уолтер Сисулу никогда не оканчивал высшего учебного заведения и не выходил за рамки 6-го уровня владения английским. Это был еще один урок, который мне пришлось выучить в Йоханнесбурге, внеся коррективы в те понятия, которые я усвоил в Форт-Хэйре. Меня там учили, что иметь степень бакалавра – это значит быть лидером, а чтобы быть лидером, нужна степень бакалавра. Но в Йоханнесбурге я обнаружил, что многие выдающиеся лидеры вообще никогда не учились в университете. Несмотря на то, что я прошел все курсы английского языка, необходимые для получения степени бакалавра, мой английский не был таким беглым и богатым лексикой, как у многих, кого я встречал в Йоханнесбурге и кто не получил даже школьного образования.

После недолгого пребывания у своего двоюродного брата я договорился переехать к преподобному Дж. Мабуто из англиканской церкви. Его дом располагался на Восьмой авеню в Александре. Преподобный Мабуто сам происходил из племени тембу, был другом моей семьи и великодушным, богобоязненным человеком. Его жена, которую мы звали Гого, была ласковой и приветливой женщиной, всегда готовой помочь окружающим, и великолепной кухаркой. Как представитель племени тембу и друг моей семьи, преподобный Мабуто чувствовал ответственность за меня. «Наши предки учили нас делиться», – сказал он мне однажды.

Однако я не извлек уроков из своего опыта на шахте «Краун Майнс» и не рассказал преподобному Мабуто об обстоятельствах своего отъезда из Транскея. Мое упущение имело весьма печальные последствия. Через несколько дней после моего переезда к Мабуто, когда я пил с его семьей чай, у него появился гость. Им оказался мистер Фестайл, управляющий шахтой из Горной палаты, который присутствовал на нашей с Джастисом встрече с мистером Уэллбелавдом. Мы с мистером Фестайлом поздоровались, словно давно уже знали друг друга. Хотя о нашей предыдущей встрече ничего не было упомянуто, на следующий день преподобный Мабуто отвел меня в сторону и дал понять, что я больше не могу оставаться под их крышей.

Я проклинал себя за то, что не сказал всей правды. Я так привык к своему обману, что лгал даже тогда, когда в этом не было никакой необходимости. Я уверен, что преподобный Мабуто вошел бы в мое положение, если бы я рассказал ему все сам, но когда он узнал мою историю от Фестайла, то почувствовал себя обманутым. За время моего краткого пребывания в Йоханнесбурге я оставил за собой след недоверия. Моя ложь возвращалась ко мне снова и снова, она буквально преследовала меня. Я был напуган, мне не хватало жизненного опыта, во мне крепла уверенность в том, что в моей новой жизни у меня все идет кувырком.

Преподобный Мабуто решил все же сжалиться надо мной и нашел мне пристанище у своих ближайших соседей, семьи мистера Ксома. Мистер Ксома относился к числу немногочисленной элиты африканских землевладельцев в Александре. Его дом номер 46 на Седьмой авеню был небольшим (особенно с учетом шестерых детей), но приятным, с верандой и крошечным садом. Чтобы сводить концы с концами, мистер Ксома, как и многие другие жители Александры, сдавал комнаты постояльцам. В дальней части своего участка он построил лачугу с жестяной крышей и земляным полом, без отопления, без электричества, без водопровода. Но это было мое собственное место, и я был счастлив иметь его.

Тем временем по рекомендации Уолтера Сисулу Лазарь Сидельский согласился взять меня к себе на должность клерка, пока я не получу степень бакалавра. Фирма «Уиткин, Сидельский и Эйдельман» являлась одной из крупнейших юридических компаний в городе и вела дела как чернокожих, так и белых. Чтобы получить в Южной Африке квалификацию адвоката, требовалось не только изучить право и сдать определенные экзамены, но и пройти несколько лет обучения у практикующего юриста (это называлось «заслужить практику»). Но для того чтобы стать практикантом, мне сначала нужно было получить степень бакалавра. С этой целью я учился по вечерам в Университете Южной Африки, известном учебном заведении, которое предлагало заочное обучение для получения степени.

Кроме рассмотрения обычных судебных дел, компания «Уиткин, Сидельский и Эйдельман» курировала сделки с недвижимостью для африканских клиентов. Уолтер Сисулу приводил в компанию клиентов, которым требовалась ипотека. Компания рассматривала их заявки на получение кредита, а затем брала комиссию, которую делила с агентом по недвижимости.

Другие юридические компании, как правило, присваивали себе львиную долю комиссии, оставляя агенту по недвижимости из числа африканцев лишь жалкие гроши. Чернокожим давали объедки со стола, и у них не оставалось другого выбора, кроме как с благодарностью принять их. Что же касается компании Лазаря Сидельского, то она была гораздо более либеральной, чем большинство других юридических компаний. Это была еврейская фирма, и по своему опыту я понял, что евреи мыслят в вопросах расы и политики более широко, чем большинство белых (возможно, по той причине, что они сами исторически были жертвами предрассудков). Тот факт, что Лазарь Сидельский, один из партнеров фирмы, взял к себе молодого африканца в качестве клерка-стажера (неслыханный по тем временам шаг), также явился свидетельством этого либерализма.

Мистер Сидельский, которого я очень уважал и который относился ко мне с огромной добротой, был выпускником Витватерсрандского университета. Когда я пришел в его компанию, ему было за тридцать. Он занимался поддержкой образования в Африке, жертвуя деньги и время африканским школам. Стройный, учтивый мужчина с тонкими усиками, он искренне интересовался моим благополучием и будущим, проповедуя ценность и важность образования – как для меня лично, так и для африканцев в целом. Как он утверждал, только массовое образование освободит мой народ, поскольку образованного, самостоятельно думающего человека невозможно угнетать. Он снова и снова повторял мне, что стать успешным адвокатом и тем самым образцом для подражания для остальных африканцев – вот та стезя, которая заслуживала моего внимания и моих усилий.

В свой первый рабочий день в офисе я познакомился с большинством сотрудников компании, включая еще одного африканца, Гауру Радебе, с которым я делил свой кабинет. Он был на десять лет старше меня, исполнял обязанности клерка, переводчика и посыльного. Это был невысокий, коренастый, мускулистый мужчина, свободно говоривший на английском, сото и зулу, причем с предельной точностью, уверенностью и, при необходимости, юмором. Гаур придерживался твердого мнения по разным вопросам и всегда был готов подкрепить это мнение вескими аргументами. В черном Йоханнесбурге он был хорошо известной фигурой.

В то мое первое утро в офисе приятная молодая секретарша мисс Либерман (белая) отвела меня в сторону и сказала: «Нельсон, у нас здесь, в юридической компании, нет цветных барьеров». Затем она объяснила, что через какое-то время после начала работы в гостиную приходит посыльный, который приносит на подносе заваренный чай и несколько чашек. «В честь вашего появления у нас мы приобрели две новые чашки – для вас и для Гауры, – продолжила она. – Секретарши относят чай руководителям, а вы с Гауром будете пить свой чай, как и мы. Я позову вас с Гауром, когда принесут чай, и вы с ним сможете попробовать его из своих новых чашек». Она добавила, что я должен передать эту новость Гауру. Я был благодарен ей за заботу, однако сразу же понял, что эти «две новые чашки», о которых она так осторожно упомянула, как раз были свидетельством цветных барьеров, которых, по ее словам, в компании не существовало. Секретарши были готовы разделить с двумя африканцами заваренный чай, но не чашки, из которых его пили.

Когда я передал Гауру информацию мисс Либерман, я заметил, как изменилось выражение его лица: словно в голову ребенку пришла озорная идея. «Нельсон, – сказал он, – когда нас позовут на чай, ни о чем не беспокойся. Просто делай, как я».

В одиннадцать часов мисс Либерман сообщила нам, что чай принесли. Гаур, опередив секретарей и других сотрудников компании, подошел к чайному подносу и, демонстративно проигнорировав две новые чашки, в присутствии всех окружающих выбрал одну из старых. Наполнив ее до краев чаем, он добавил щедрые порции сахара и молока, медленно размешал их и принялся пить чай с весьма самодовольным видом. Секретарши недоуменно уставились на Гаура, а тот кивнул мне, как бы приглашая: «Теперь твоя очередь, Нельсон».

Я оказался в несколько затруднительном положении. Мне не хотелось ни обижать секретарш, ни отталкивать моего нового коллегу. Я остановился на решении, которое показалось мне наиболее разумным: я вообще отказался от чая. Мне тогда было всего двадцать три года, я только-только вставал на ноги и определялся как мужчина, как житель Йоханнесбурга и как сотрудник компании с белыми сотрудниками, поэтому я посчитал компромисс наиболее разумным выходом из этого положения. После этого всякий раз во время чаепития я отправлялся на небольшую кухню в офисе и пил там чай в полном одиночестве.

Секретарши не всегда так трогательно заботились обо мне. Однажды, когда я уже приобрел некоторый опыт, я диктовал белой секретарше какой-то текст, тут в офис вошел белый клиент, которого она знала. Она смутилась и, чтобы продемонстрировать, что не печатает под диктовку африканца, достала из сумочки шесть пенсов и сухо произнесла: «Нельсон, пожалуйста, сходи и купи мне в аптеке шампунь для волос». Я вышел из офиса и приобрел для нее ее шампунь.

Поначалу моя работа в компании была довольно примитивной. Я одновременно исполнял обязанности клерка и посыльного. Мне поручалось находить, оформлять и представлять руководителям необходимые документы, а также отсылать их по почте или самому доставлять их по всему Йоханнесбургу. Позже я стал составлять контракты для некоторых африканских клиентов компании. И все же, какой бы мелкой ни была эта работа, мистер Сидельский всегда объяснял мне, для чего она нужна и почему я ей занимаюсь. Он выступал в качестве терпеливого и великодушного учителя и стремился не только растолковать мне все детали закона, но и объяснить философию, лежащую в его основе. Его взгляд на закон был широким, поскольку он считал его инструментом, который можно использовать для изменения общества.

Излагая мне свои взгляды на закон, мистер Сидельский наряду с этим всячески предостерегал меня от политики. По его утверждению, политика выявляет в людях худшие качества, является источником проблем и коррупции. Он призывал меня избегать ее любой ценой. Он рисовал пугающую картину того, что может произойти со мной, если я уйду в политику, и советовал мне избегать компании людей, которых он считал нарушителями спокойствия и подстрекателями, в частности, Гауру Радебе и Уолтера Сисулу. Хотя мистер Сидельский уважал их способности, он питал отвращение к их склонности к политике.

Гаур, действительно, являлся нарушителем спокойствия в лучшем смысле этого слова. Он считался весьма влиятельным человеком в африканском сообществе, о чем мистер Сидельский не знал и даже не подозревал. Гаур Радебе был членом Консультативного совета в Западном туземном поселке, выборного органа в составе четырех местных жителей, которые контактировали с властями по вопросам, касающимся как этого поселка, так и других мест компактного проживания африканцев в районе Йоханнесбурга. Консультативный совет, обладая достаточно ограниченной властью, наряду с этим пользовался большим авторитетом среди народных масс. Вскоре я обнаружил, что Гаур был также видным членом как Африканского национального конгресса, так и Коммунистической партии.

Гаур был человеком себе на уме, он всегда предпочитал действовать самостоятельно. Он не относился к нашим работодателям с преувеличенной вежливостью, как это делали остальные сотрудники компании, и зачастую открыто упрекал их за манеру общения с африканцами. «Вы украли у нас нашу землю и поработили нас, – говорил он им. – А теперь вы дерете с нас втридорога». Однажды, когда я вернулся, выполнив очередное поручение, и вошел в кабинет мистера Сидельского, то застал там Гаура, который обращался к нему со следующими словами: «Послушайте, вы сидите здесь, как лорд, в то время как мой коллега вприпрыжку выполняет для вас поручения. Однажды все изменится, и мы сбросим всех вас в море». Когда Гаур вышел из кабинета, мистер Сидельский лишь уныло покачал головой.

Гаур являлся ярким примером человека без степени бакалавра, который оказался гораздо более образованным, чем парни, окончившие Форт-Хэйр с блестящими дипломами. Он был не только более осведомленным в своей профессиональной области, но и более смелым, более решительным, более уверенным в себе. Хотя я намеревался получить диплом и поступить на юридический факультет, на примере Гаура я уяснил, что степень сама по себе не является гарантией лидерства и что она ничего не значит, если только человек не проявит себя в обществе.

Я был не единственным клерком-стажером в компании «Уиткин, Сидельский и Эйдельман». Незадолго до меня здесь начал работать Нэт Брегман, парень примерно моего возраста. Он был умным, приятным и вдумчивым сотрудником. Он не делал различий между людьми с разным цветом кожи и стал моим первым белым другом. Нэт мог прекрасно имитировать голоса, он искусно подражал Яну Смэтсу, Франклину Рузвельту, Уинстону Черчиллю. Я часто обращался к нему за различными советами по правовым вопросам и служебным процедурам, и он неизменно оказывал мне действенную помощь.

Однажды мы сидели в офисе в обеденное время, и Нэт достал пакет с бутербродами. Он вынул один бутерброд и сказал: «Нельсон, возьми за другую сторону бутерброда». Я не понял, зачем он попросил меня об этом, но так как был голоден, то решил выполнить его просьбу. «Теперь тяни», – велел он. Я так и поступил, и бутерброд разделился примерно надвое. «А теперь ешь», – сказал он. Пока я жевал, Нэт объяснил: «Нельсон, то, что мы только что сделали, символизирует философию Коммунистической партии: делиться всем, что у нас есть». Он признался мне, что состоит в компартии, и объяснил основы того, за что она выступает. Я знал, что Гаур был членом Южно-Африканской коммунистической партии, но до этого дня он никогда не пытался обратить меня в свою веру. Теперь же он разъяснил мне достоинства коммунистического строя и попытался убедить вступить в партию. Я выслушал его, задал ряд вопросов, но согласия не дал. Я не был склонен вступать ни в какую политическую организацию, совет мистера Сидельского все еще звучал у меня в ушах. Кроме того, я был довольно религиозен, и враждебность компартии к религии отталкивала меня. Но половину бутерброда я оценил.

Мне нравилось общество Нэта, и мы часто ходили куда-нибудь вместе, в том числе на лекции и встречи членов компартии. Я посещал их, прежде всего, из интеллектуального любопытства. Я только-только начинал узнавать историю расового угнетения в моей собственной стране и рассматривал борьбу в Южной Африке как исключительно расовую. Однако компартия оценивала существовавшие в Южной Африке социально-экономические и политические проблемы через призму классовой борьбы. Для коммунистов это был вопрос Имущих, угнетающих Неимущих. Мне такая постановка вопроса казалась интересной, но неактуальной для современной Южной Африки. Возможно, это было применимо к Германии, Англии или России, но, как мне казалось, вряд ли подходило для страны, которую я знал. Несмотря на это, я внимательно слушал и учился.

Нэт пригласил меня на несколько встреч, в которых приняли участие и белые, и африканцы, и индейцы, и метисы. Встречи были организованы компартией, и большинство гостей были коммунистами. Я помню, как волновался, когда пошел в первый раз, главным образом потому, что не был уверен, что у меня найдется подходящая для этого одежда. В Форт-Хэйре нас учили на любые общественные мероприятия надевать галстук и пиджак. Хотя мой гардероб был не так велик, мне все же удалось найти галстук, чтобы надеть его на эту встречу.

Придя на мероприятие, я обнаружил группу общительных и доброжелательных молодых людей, которые, казалось, вообще не обращали никакого внимания на цвет кожи. Это было одно из первых смешанных собраний, на которых я когда-либо присутствовал, и я выступал на нем больше как наблюдатель, чем как активный участник. Я чувствовал себя чрезвычайно скованно, опасался совершить какую-либо оплошность и не был готов участвовать в горячих и бурных обсуждениях. По сравнению с утонченными диалогами, звучавшими вокруг меня, мои собственные мысли казались весьма ограниченными.

В какой-то момент меня представили Майклу Хармелю, который, как мне сказали, получил степень магистра английского языка в Университете Родса[17]. Я был впечатлен его степенью, но подумал про себя: «У этого парня степень магистра, а он даже не носит галстука!» Мне это несоответствие казалось просто вопиющим. Позже мы с Майклом подружились. Я не уставал восхищаться им в немалой степени потому, что он отвергал пустые условности, которые мне в свое время представлялись важными вещами. Он превосходно писал и до такой степени разделял коммунистические идеи, что жил так, как жили простые африканцы.

10

Жизнь в Александре была волнующей и полной риска. Ее атмосфера была живой, дух – отважным, люди – находчивыми. Хотя этот поселок в пригороде Йоханнесбурга и мог похвастаться отдельными приличными зданиями, в целом его с полным правом можно было назвать настоящей трущобой, живым свидетельством полного пренебрежения властей. Дороги были немощеными и грязными, и по ним босиком бегали полуголые голодные дети. По обочинам стояли лужи вонючей, застоявшейся воды, полные червей, каких-то личинок и разной прочей дряни. В воздухе постоянно висел густой дым от угля, сжигаемого в жестяных жаровнях и печах. Один водопроводный кран был рассчитан на несколько домов. С учетом полного отсутствия электричества Александра была известна как «Темный город». Возвращаться домой ночью в полной темноте было опасно, тишину периодически нарушали крики, смех и отдельные выстрелы. Мгла Александры разительно отличалась от сумерек Транскея, которые, казалось, нежно окутывали тебя долгожданными объятиями.

Поселок был отчаянно перенаселен. Каждый квадратный фут был занят либо ветхим домишком, либо лачугой с жестяной крышей. Как это часто случается в районах с отчаянной нищетой, на улице хозяйничали криминальные элементы. Жизнь здесь стоила дешево. Ночью правили пистолет и нож. На каждом шагу можно было встретить цоцис, бандитов с выкидными ножами. В то время они старались походить на кинозвезд из американских боевиков и носили фетровые шляпы, двубортные костюмы и широкие аляповатые галстуки. Полицейским рейдам никто не удивлялся, они были обычным делом. Полиция регулярно арестовывала массы людей за нарушение закона о пропусках, незаконное хранение алкоголя и неуплату подушного налога. Почти на каждом углу стояли нелегальные пивнушки, представлявшие собой лачуги, в которых подавали домашнее пиво.

Несмотря на ужасающие условия жизни в Александре, поселок в каком-то отношении можно было считать своего рода раем. Александра была одним из немногих районов страны, где африканцы могли свободно владеть собственностью и вести свои дела, где им не приходилось подчиняться тирании белых муниципальных властей. Она являлась Землей Обетованной городского типа, свидетельством того, что часть нашего народа вырвалась из сельских районов и стала городским населением. Правительство, чтобы удержать африканцев в сельской местности или же на шахтах, утверждало, что те по своей природе являются сельскими жителями, плохо приспособленными к городской жизни. Александра, несмотря на все свои проблемы и недостатки, опровергла этот аргумент. Ее население, состоящее из представителей всех африканских языковых групп, было хорошо приспособлено к городской жизни и демонстрировало высокую толерантность. Городская жизнь, как правило, стирала племенные и этнические различия. Мы перестали быть косами, или сотосами, или зулусами, или шангаанами, а превратились просто в александрийцев. Это создало чувство солидарности, которое вызвало большую озабоченность у белых властей. Правительство, имея дело с африканцами, всегда использовало тактику «разделяй и властвуй» и полагалось при этом на силу межэтнических разногласий. Но в таких местах, как Александра, эти различия стирались.

Александра занимает особое место в моем сердце. Это было первое место, где я достаточно длительное время жил вдали от дома. Несмотря на то что позже мне пришлось гораздо дольше жить в Орландо, небольшом поселке в городской зоне Суэто на юго-западной окраине Йоханнесбурга, я всегда считал Александру своим домом (хотя там у меня не было нормального угла), а Орландо – местом, где у меня был более или менее нормальный угол (но не было своего дома).

В тот первый год своей самостоятельной жизни я узнал о бедности больше, чем за все свои детские годы в Цгуну. Казалось, у меня никогда не было денег, и мне удавалось выживать просто чудом. Юридическая компания выплачивала мне два фунта в неделю, великодушно отказавшись от страховой премии, которую обычно платили фирме клерки-стажеры. Тринадцать шиллингов и четыре пенса в месяц у меня уходило за комнатку у мистера Ксомы. Мои доходы существенно сокращались с учетом оплаты транспорта от Александры и до нее. Самый дешевый («Для местных», то есть только для африканцев) автобус обходился мне в один фунт десять пенсов в месяц. Я также уплачивал взносы в Университет Южной Африки, чтобы заочно получить степень. Еще фунт или около того я тратил на еду. Часть моей зарплаты уходила на еще более важную вещь – свечи, потому что без них я просто не мог учиться. Керосиновую лампу я не мог себе позволить, а со свечами можно было читать допоздна.

Мне хронически не хватало нескольких пенсов в месяц. Чтобы сэкономить на проезде на автобусе, я был вынужден в отдельные дни идти пешком шесть миль до города утром и шесть миль обратно вечером. Порой мне приходилось жить впроголодь, не говоря уже о смене одежды. Мистер Сидельский, который был примерно моего роста, однажды подарил мне свой старый костюм, и почти пять лет я каждый день носил его с помощью штопки и заплат. В конце концов заплат на костюме стало больше, чем самого костюма.

Однажды вечером я возвращался в Александру на автобусе и сел рядом с другим парнем примерно моего возраста. Он был одним из тех молодых людей, которые предпочитали одежду в стиле гангстеров из американских фильмов. Через некоторое время я понял, что моя куртка слегка касалась полы его шикарного пиджака. Он тоже это заметил и очень осторожно отодвинулся от меня, чтобы моя куртка не запачкала его. Это был ничего не значивший жест, комичный в ретроспективе, но болезненный для меня в то время.

О бедности мало что можно сказать хорошего, но она часто оказывалась инкубатором настоящей дружбы. Многие люди проявляют готовность подружиться с тобой, когда ты богат, но очень немногие изъявляют это желание, когда ты беден. Если богатство – это, вне всяких сомнений, магнит для многих, то бедность – это своего рода репеллент. Тем не менее бедность часто выявляет в других истинное великодушие. Однажды утром я решил пройтись в город пешком, чтобы сэкономить на автобусе, и по дороге на той же стороне улицы заметил девушку, с которой в свое время учился в Форт-Хэйре. Ее звали Филлис Масеко. Я смутился из-за своей поношенной одежды и перешел на другую сторону, надеясь, что она меня не узнает. Однако она окликнула меня: «Нельсон! Нельсон!» Я вернулся на прежнюю сторону, сделав вид, что только что заметил ее. Она была рада меня видеть, однако потрепанность моей одежды не прошла мимо ее внимания. «Нельсон, – сказала она, – вот мой адрес: Орландо-Ист, 234. Приходи ко мне в гости». Я не хотел унижаться, но, когда я дошел уже до крайности и мне потребовалось нормально поесть, я пересилил себя и зашел к ней. Она накормила меня, сделав это очень тактично, чтобы не было никаких намеков на мою бедность, и с тех пор я продолжал время от времени навещать ее.

Моего домовладельца, мистера Ксому, нельзя было отнести к числу богачей, но, тем не менее, он был склонен к благотворительности. Пока я жил у него, он и его жена каждое воскресенье угощали меня обедом, и дымящиеся тарелки со свининой и овощами на их столе часто были моей единственной горячей едой за всю неделю. Где бы я ни был и что бы я ни делал, я никогда не упускал возможности побывать в воскресенье у мистера Ксомы. А до конца недели я, как правило, питался одним хлебом. Должен признаться, что иногда секретарши в компании приносили мне немного еды.

В те дни я совершенно не разбирался в некоторых вещах, и сочетание моей бедности и провинциализма порой приводило к забавным инцидентам. Однажды, вскоре после того, как я переехал к мистеру Ксоме, я возвращался домой из Йоханнесбурга и, как всегда, был очень голоден. У меня было немного денег, которые я смог каким-то образом скопить, и я решил потратить их на небольшую порцию свежего мяса, которого уже давно не пробовал. Я не увидел поблизости мясной лавки, поэтому зашел в кулинарию. Необходимо отметить, что с магазинами такого типа я до своего приезда в Йоханнесбург никогда не сталкивался. Сквозь стекло прилавка я увидел большой и аппетитный кусок мяса и попросил продавца отрезать мне кусочек. Тот завернул его, я сунул свое приобретение под мышку и направился домой, мечтая об ужине, который я себе обеспечил.

Когда вернулся в свою комнатку в Александре, я позвал одну из маленьких дочерей мистера Ксомы. Ей было всего семь лет, но она была весьма смышленой девочкой. Я сказал ей: «Не могла бы ты отнести этот кусок мяса одной из своих старших сестер и попросить ее приготовить его для меня?» Я увидел, что она пыталась подавить улыбку, так как была воспитана в уважении к старшим, чтобы смеяться над ними. С некоторым раздражением я попросил ее объяснить, что случилось. Она очень тихо ответила: «Это мясо уже приготовлено». Я переспросил ее еще раз, и она объяснила, что я купил кусок копченой ветчины, которую уже можно есть. Это явилось для меня открытием, но вместо того, чтобы признаться ей в своем полном неведении, я заявил, что мне это прекрасно известно и что я хочу лишь, чтобы приобретенную мной копченую ветчину подогрели. Девочка, конечно же, поняла, что я блефую, но, тем не менее, взяла мой ужин для разогрева и убежала. Мясо оказалось очень вкусным.

В Александре я возродил дружбу с всегда жизнерадостной Эллен Нкабинде, которую знал по Хилдтауну и которая в то время преподавала в одной из городских школ. Тогда мне удавалось лишь изредка встречаться с ней, и только когда я снова увидел ее в Александре, наши отношения расцвели. В Александре мы с Эллен полюбили друг друга. То немногое свободное время, которое у меня было в те месяцы, я проводил только с ней. Ухаживание было трудным делом: мы постоянно находились в окружении других людей, и было достаточно мало мест, куда нам можно было бы пойти. Наедине мы могли побыть лишь на природе, под солнцем или звездами. Таким образом, мы с Эллен вместе бродили по вельду и холмам, окружавшим поселок. В основном мы просто гуляли, а когда у нас обоих было достаточно времени, то устраивали пикник.

Эллен была из народа свази, и, хотя трайбализм в поселке неуклонно угасал, один из моих близких друзей осудил наши отношения именно по причине нашей с Эллен принадлежности к разным африканским народам. Я раскритиковал его подход, однако сложившаяся ситуация порождала определенные проблемы. Так, миссис Мабуто, жена преподобного, невзлюбила Эллен только потому, что та была представительницей свази. Однажды, когда я гостил у преподобного Мабуто, миссис Мабуто ответила на стук в дверь. Это была Эллен, которая искала меня, и миссис Мабуто сказала ей, что меня у них нет. Только позже миссис Мабуто соизволила сообщить мне: «О, Нельсон, там какая-то девушка искала тебя». Затем она спросила меня: «Эта девушка – она не шангаанка ли?» Хотя шангааны – это гордое и благородное племя, в то время у народа коса слово «шангаан» являлось уничижительным. Я обиделся на это и ответил: «Нет, она не шангаанка, она свази». Миссис Мабуто была убеждена, что мне для общения следует выбирать девушек только из народа коса.

Ее советы и поведение меня не остановили. Я любил и уважал Эллен и считал, что поступаю благородно, отвергая мнение тех, кто не одобрял наших отношений. Они были для меня в новинку, и я ощущал себя смельчаком, общаясь с девушкой, которая не относилась к народу коса. Я был еще достаточно молод и чувствовал себя неуверенно, оказавшись в большом мире, поэтому Эллен играла для меня роль не только романтического партнера, но и матери. Она поддерживала меня, вселяя уверенность в своих силах и наделяя меня надеждой. Однако через несколько месяцев Эллен уехала, и, к сожалению, мы потеряли связь друг с другом.

В семье мистера Ксомы насчитывалось пять дочерей, каждая из которых была прекрасна. Однако самую красивую из них звали Диди. Она была примерно моего возраста и бо́льшую часть недели работала домашней прислугой в белом пригороде Йоханнесбурга. Когда я только переехал к мистеру Ксоме, я видел ее крайне редко. Но позже, когда у меня появилась возможность познакомиться с ней поближе, я также в нее влюбился. Однако Диди почти не обращала на меня внимания. Полагаю, что она заметила только то, что в моем гардеробе лишь один латаный-перелатанный костюм и одна рубашка и что я не слишком сильно отличаюсь от бродяги.

Каждые выходные Диди возвращалась в Александру. Всякий раз ее сопровождал молодой человек, который, как я предполагал, был ее парнем. Он производил впечатление состоятельного человека, у которого даже была машина, что уже само по себе являлось в высшей степени необычным. Он носил дорогие двубортные американские костюмы и широкополые шляпы и уделял своей внешности большое внимание. Должно быть, он был каким-то бандитом, но полностью утверждать этого я не мог. Когда он стоял во дворе, засунув руки в карманы жилета, то выглядел просто сногсшибательно. Он вежливо здоровался со мной, но я видел, что он не считал меня соперником.

Мне очень хотелось рассказать Диди о своих чувствах к ней, но я боялся, что мои ухаживания окажутся нежеланными. Едва ли меня можно было назвать Дон Жуаном. Неловкий и неуверенный в общении с девушками, я не знал и не понимал романтических игр, в которые другие, казалось, играли без особых усилий. По выходным мать Диди иногда просила ее угостить меня чем-нибудь. Диди появлялась на моем пороге с тарелкой, и было видно, что ей хотелось выполнить свое поручение как можно быстрее, однако я делал все возможное, чтобы задержать ее. Я спрашивал ее мнение о разных вещах, задавал ей всевозможные вопросы. Наш разговор, как правило, проходил по следующей схеме: «Скажи, какого уровня ты достигла в школе?» – «Пятого уровня». – «А почему ты бросила школу?» – «Мне было скучно». – «Мне кажется, ты должна вернуться в школу. Тебе ведь примерно столько же лет, сколько и мне, и нет ничего плохого в том, чтобы вернуться в школу в этом возрасте. Иначе ты пожалеешь об этом, когда состаришься. Ты должна серьезно подумать о своем будущем. Тебе сейчас хорошо, потому что ты молода и красива, и у тебя много поклонников, но тебе необходимо иметь полезную профессию, чтобы быть независимой в жизни».

Я понимал, что это не самые романтичные слова, которые молодой человек должен говорить девушке, в которую влюблен, но я просто не знал, о чем еще с ней можно было беседовать. Она слушала меня серьезно, но я понимал, что не интересую ее, что на самом деле она чувствовала себя немного выше меня.

Я был готов сделать ей предложение, но хотел быть уверен, что она ответит согласием. Хотя я любил ее, мне не хотелось доставлять ей удовольствие отвергнуть меня. Я продолжал досаждать ей, проявляя при этом робость и нерешительность. В силу своей молодости я еще не знал, что в любви, в отличие от политики, осторожность не является добродетелью. Я не был достаточно уверен в себе, чтобы рассчитывать на полный успех, и мне не хотелось потерпеть неудачу.

Я прожил в доме мистера Ксомы около года и так и не признался в своих чувствах. У Диди интерес к своему парню не спадал, а ко мне – не возрастал. В конце концов я расстался с ней, уезжая из их дома, с выражением благодарности за ее дружелюбие и гостеприимство ее семьи. После этого я не встречал Диди несколько лет. Позже, когда я уже самостоятельно вел юридическую практику в Йоханнесбурге, в мой офис вошли молодая женщина и ее мать. Как они объяснили, у женщины был ребенок, но ее парень не хотел на ней жениться, и она собиралась подать на него в суд. Этой молодой женщиной была Диди, только теперь она выглядела крайне изможденной и была одета в линялое платье. Я был очень огорчен, увидев ее в таком виде, и подумал, что все могло бы обернуться совершенно по-другому. В конце концов, если бы она не решила подать в суд на своего парня, то я бы ее больше никогда не увидел.

Несмотря на неудачи в своих романтических похождениях, я постепенно привык к жизни в Александре. У меня появилась уверенность в себе, вера в то, что я способен на многое за пределами того мира, в котором я вырос. Я стал понимать, что мне теперь нет необходимости в использовании племенных связей или в поддержке семьи для того, чтобы продвинуться в жизни. У меня наладились нормальные деловые отношения с теми, кто не знал о моей принадлежности к династической семье племени тембу или же не обращал на это никакого внимания. У меня был свой собственный дом, пусть и достаточно скромный, и у меня возрастала уверенность в своих силах, столь необходимая для того, чтобы крепко стоять на собственных ногах.

В конце 1941 года я получил известие о том, что регент находится в Йоханнесбурге и желает встретиться со мной. Я сильно разнервничался от этой новости. Наряду с этим я понимал, что просто обязан увидеться с регентом, и, действительно, хотел это сделать. Он остановился в штаб-квартире Ассоциации занятости коренных жителей Витватерсранда, агентства по подбору персонала для золотых рудников.

Регент сильно изменился, хотя, возможно, это настолько изменился я. Он ни разу не упомянул ни о том, что я сбежал, ни о Форт-Хэйре, ни о несостоявшемся браке по договоренности. Он был вежлив и заботлив, по-отечески расспрашивал меня о моей учебе и планах на будущее. Он понял, что я всерьез занялся устройством своей собственной жизни и что она пойдет по иному пути, чем тот, который он себе представлял и планировал. Он не пытался отговорить меня от моих планов, и я был благодарен ему за это неявное признание того, что я больше не являюсь его подопечным.

Моя встреча с регентом возымела двойной эффект. Я смог реабилитировать себя и в то же время восстановил свое уважение к нему и к династической семье племени тембу. Мне стало понятно, что я выработал в себе безразличие к своим старым связям отчасти для того, чтобы оправдать свою борьбу за самостоятельность и как-то облегчить боль от разлуки с миром, который я любил и ценил. Было приятно снова оказаться в теп лых объятиях регента.

В то время как регент, казалось, был вполне доволен мной, он не скрывал своей досады в отношении Джастиса, которому, по его словам, следует вернуться в Мэкезвени. Мне было известно, что Джастис завязал отношения с одной девушкой и не собирался возвращаться домой. После отъезда регента из Йоханнесбурга Бангиндаво, один из старейшин племени тембу, возбудил дело против Джастиса, и я согласился помочь Джастису, когда его вызвали к уполномоченному по делам коренных народов. На слушании я указал, что Джастис был уже вполне взрослым и не был обязан возвращаться в Мэкезвени только потому, что так велел его отец. Бангиндаво в своем выступлении не ответил на мои доводы, а вместо этого пытался сыграть на чувстве моего долга, на необходимости моей преданности регенту. Он обратился ко мне по моему клановому имени Мадиба. Это было явно рассчитано на то, чтобы напомнить мне о моей принадлежности племени тембу. «Мадиба! – сказал он. – Регент заботился о тебе, воспитывал и относился как к собственному сыну. Ты же теперь хочешь спрятать от него его настоящего сына. Это противоречит желаниям человека, который был твоим преданным опекуном, а также тому пути, который предназначен для Джастиса».

Речь Бангиндаво сильно задела меня. Джастису, действительно, была предназначена иная судьба, чем мне. Он являлся сыном вождя и должен был стать вождем. После слушания я сказал Джастису, что передумал и что, по моему мнению, он должен вернуться домой. Джастиса озадачила моя реакция, и он отказался прислушаться ко мне. Он решил остаться и, должно быть, сообщил своей девушке о моем совете, потому что с тех пор она никогда со мной не разговаривала.

В начале 1942 года, чтобы сэкономить деньги и быть ближе к центру Йоханнесбурга, я переехал из комнатки в доме мистера Ксомы в жилой комплекс Ассоциации занятости коренных жителей Витватерсранда. Мне помог в этом мистер Фестайл, управляющий шахтой из Горной палаты, который вновь сыграл судьбоносную роль в моей жизни. Он по собственной инициативе предложил мне бесплатное жилье в этом жилом комплексе, предназначенном для шахтеров.

Жилой комплекс Ассоциации занятости коренных жителей Витватерсранда представлял собой многонациональное сообщество, говорящее на многих языках современной урбанизированной Южной Африки. Там были сотосы, тсваны, венды, зулусы, педи, шангааны, намибийцы, мозамбикцы, свази, косы. Мало кто из них говорил по-английски, универсальным средством языкового общения была смесь множества языков, известная как фанагало[18]. Там я встречал как вспышки межэтнической вражды, так и исключительно вежливое общение, которое возможно среди людей разного происхождения. И все же я не чувствовал себя там комфортно, поскольку ощущал себя чуждым элементом. Ведь мне не приходилось проводить свои дни под землей, я учился (или работал) в юридической конторе, где единственным проявлением физической активности было выполнение поручений боса или укладывание канцелярских папок в шкаф.

Поскольку Ассоциация занятости коренных жителей Витватерсранда была своего рода перевалочным пунктом для приезжавших в Йоханнесбург племенных вождей, мне выпала честь встретиться со многими лидерами племен практически со всей Южной Африки. Помню, как однажды мне довелось общаться с регентом Басутоленда (сейчас – Лесото) Мантсебо Мошвешве. Ее сопровождали два вождя, оба знали отца Сабаты, Джонгилизве. Я спросил их о Джонгилизве, и в течение ближайшего часа, пока они рассказывали красочные истории о его ранних годах, мне казалось, что я вновь вернулся в страну своего детства.

Регент Мантсебо обратила на меня особое внимание и в какой-то момент попыталась общаться непосредственно со мной, но говорила она на сесото, языке, на котором я знал лишь отдельные слова. Сесото – это язык народов сото и тсвана, значительная часть которых проживает в провинциях Трансвааль и Оранжевое Свободное государство. Поняв, что я не понимаю ее, она посмотрела на меня с недоумением, а затем сказала по-английски: «Как же ты станешь хорошим адвокатом или достойным лидером, если не можешь говорить на языке своего народа?» У меня не нашлось ответа. Этот вопрос смутил и отрезвил меня. Он заставил меня осознать ограниченность моего мировоззрения, тот факт, что я пока еще не был готов к задаче служения своему народу. Я бессознательно поддался влиянию межэтнических различий, которое намеренно провоцировало правительство белых людей, и не знал, как общаться со своими родными и близкими. Без знания языка невозможно разговаривать с представителями разных народов и национальностей и понимать их, невозможно разделить их надежды и чаяния, понять их историю, оценить их поэзию или насладиться их песнями. Я вновь осознал, что все мы, африканцы, не были разными народами с разными языками. Мы были одним народом с разными языками.

Менее чем через шесть месяцев после визита отца в Йоханнесбург, зимой 1942 года, мы с Джастисом узнали о его смерти. Когда я видел его в последний раз, он показался мне очень усталым, и его кончина не стала для меня большой неожиданностью. Мы прочитали об этом в газете, потому что телеграмма, отправленная Джастису, потерялась. Мы поспешили в Транскей, но смогли прибыть туда лишь на следующий день после похорон регента.

Хотя я искренне расстроился из-за того, что пропустил похороны регента, в душе я был рад, что помирился с ним перед его смертью. Тем не менее меня терзало чувство вины. Я всегда, даже когда сбежал из дома регента, был уверен в том, что он никогда не оставит меня, даже если меня бросят все мои друзья и рухнут все мои планы и надежды. И все же я покинул его. Я задавался вопросом, не могло ли мое бегство ускорить его смерть.

Кончина регента означала уход просвещенного человека, относившегося ко всем с большим терпением. Он смог достичь цели, к которой всегда стремились все великие лидеры: он сохранил единство своего народа. Либералы и консерваторы, традиционалисты и реформаторы, чиновники из числа белых воротничков и шахтеры как представители синих воротничков – все оставались верны ему не потому, что им приходилось всегда соглашаться с ним, а потому, что регент всегда прислушивался к различным мнениям и уважал их.

После похорон я провел в Мэкезвени почти неделю, и это было время воспоминаний и повторных открытий. Ничто не может сравниться с тем чувством, которое вы испытываете, вернувшись на прежнее место, сохранившееся неизменным, и обнаружив, как вы сами изменились. Замечательное Место ничем не отличалось от резиденции вождя того времени, когда я там вырос. Однако я понял, что мое собственное мировоззрение и мировосприятие изменились. Меня больше не привлекала карьера на государственной службе или работа переводчиком в Департаменте по делам коренных народов. Я больше не видел свою судьбу связанной с Тембулендом и Транскеем. Окружающие даже заметили, что мой язык коса теперь уже не такой чистый, что в нем чувствуется влияние языка зулу, одного из доминирующих языков в Йоханнесбурге. Моя жизнь в мегаполисе, общение с такими людьми, как Гаур Радебе, мой опыт работы в юридической компании радикально изменили мои убеждения. Я вспоминал того юношу, который покинул Мэкезвени, и понимал, насколько он был наивным, замкнутым, ограниченным. Я надеялся и верил, что теперь вижу вещи такими, какие они есть на самом деле. Это, конечно, было иллюзией.

Я все еще чувствовал внутренний конфликт между моим разумом и сердцем. Мое сердце говорило мне, что я был сыном тембу, что меня воспитали и отправили учиться, чтобы я мог сыграть особую роль в укреплении власти вождя племени. Разве у меня не было никаких обязательств перед мертвыми? Перед моим отцом, который отдал меня на попечение регента? Перед самим регентом, который заботился обо мне как отец? Однако мой разум твердил мне, что каждый человек имеет право планировать свое будущее так, как сам захочет, и выбирать свой путь в жизни. Разве мне не было позволено сделать в жизни свой собственный выбор?

Обстоятельства Джастиса были совсем другими, отличными от моих, и после смерти регента на него были возложены новые важные обязанности. Он должен был сменить регента на посту вождя, поэтому решил остаться в Мэкезвени и вступить в свои права по рождению. Мне же пришлось вернуться в Йоханнесбург, и я даже не мог остаться в Мэкезвени, чтобы присутствовать на его введении в должность. В моем языке есть поговорка: «Я пересек знаменитые реки». Это означает, что человек проделал большой жизненный путь, что у него большой жизненный опыт, что он приобрел некоторую мудрость. Я размышлял об этом, возвращаясь один в Йоханнесбург. С 1934 года я пересек много важных рек на своей земле: Мбаше и Грейт-Кей по пути в Хилдтаун, а также Оранжевую реку и реку Ваал по пути в Йоханнесбург. Но мне еще предстояло пересечь много знаменитых и важных рек.

В конце 1942 года я сдал выпускной экзамен на степень бакалавра гуманитарных наук. Теперь я достиг звания, которое когда-то считал таким высоким. Я гордился тем, что получил эту степень, однако наряду с этим отдавал себе отчет в том, что она сама по себе не являлась ни талисманом, ни пропуском к легкому успеху.

В своей юридической компании я, к немалому раздражению мистера Сидельского, сблизился с Гауром. Как утверждал Гаур, образование имеет важное значение для прогресса нашего народа, однако ни один народ или нация никогда не получали свободы благодаря одному только образованию. «Образование – это, безусловно, очень хорошо, – говорил Гаур. – Но, если мы будем зависеть только от образования, мы будем ждать нашей свободы тысячу лет. Ведь мы бедны, у нас мало учителей и еще меньше школ. У нас нет сил даже для самообразования».

Гаур верил в поиск решений, а не в пустые теории и разглагольствования. Для африканцев, утверждал он, двигателем перемен являлся Африканский национальный конгресс (АНК), политика которого была действенным средством добиться власти в Южной Африке. Он отмечал длительные усилия АНК по пропаганде необходимости перемен и подчеркивал, что эта структура – старейшая национальная африканская организация в стране, основанная еще в 1912 году. Программные принципы АНК осуждали расизм, его президенты принадлежали к разным племенным группам, своей целью он ставил обеспечение африканцам всех прав полноценных граждан Южной Африки.

Несмотря на отсутствие у Гаура официального образования, он превосходил меня практически во всех областях знаний. Во время обеденных перерывов он часто читал импровизированные лекции. Он одалживал мне книги для чтения, рекомендовал людей, с которыми мне было бы интересно поговорить, а также встречи, присутствие на которых могли бы принести мне пользу. В Форт-Хэйре я прослушал два курса современной истории, но только Гаур, приводя множество фактов, смог объяснить мне конкретные причины конкретных событий, те причины, по которым люди и нации поступали именно так, а не иначе. Слушая его, я чувствовал себя так, словно заново изучаю историю.

Наиболее сильное впечатление на меня производило активное участие Гаура в борьбе за освобождение африканцев, степень его вовлеченности в это дело. Он жил и дышал стремлением к свободе. Иногда Гаур посещал несколько собраний в день, на которых он выступал. Складывалось впечатление, что он не думает и не мечтает ни о чем, кроме революции.

Я ходил вместе с Гауром на собрания как Городского консультативного совета, так и АНК. Я посещал их исключительно в качестве наблюдателя, а не как участник, потому что нигде никогда не выступал. В то время я стремился понять обсуждаемые вопросы, оценить те аргументы, которые приводились, увидеть уровень участников. Я воочию убедился в том, что собрания Городского консультативного совета были поверхностными и бюрократическими, а заседания АНК – оживленными, наполненными спорами, дискуссиями о парламенте, о принятых законах, об арендной плате, об автобусных тарифах – о всех тех актуальных проблемах, которые так или иначе затрагивали африканцев.

В августе 1943 года я вместе с Гауром и десятью тысячами других демонстрантов прошел маршем протеста против повышения автобусных тарифов в Александре с четырех до пяти пенсов. Гаур был одним из организаторов этой демонстрации, и у меня была возможность понаблюдать за ним в действии. Эта акция оказала на меня большое влияние. В какой-то степени я впервые отошел от обычной для себя роли наблюдателя и стал ее непосредственным участником. Я обнаружил, что участвовать в марше протеста вместе с остальными людьми было увлекательно и вдохновляюще. Я был также впечатлен эффективностью этого мероприятия: через девять дней, в течение которых автобусы ездили пустыми, без пассажиров, автобусная компания снизила стоимость проезда, вернув ее к прежнему тарифу в четыре пенса.

Мое внимание привлекали не только взгляды Гаура. Одним из агентов по недвижимости, который вел дела с мистером Сидельским, был Ханс Мюллер, белый. Он являлся типичным бизнесменом, который смотрел на мир исключительно через призму спроса и предложения. В конечном итоге он вовлек меня в одну интересную дискуссию. Однажды мистер Мюллер указал в окно и сказал мне: «Посмотри туда, Нельсон! Ты видишь этих мужчин и женщин, снующих взад и вперед по улице? Чего они добиваются? Ради чего они так лихорадочно работают? Я скажу тебе: все они, без исключения, стремятся к богатству и деньгам. Потому что богатство и деньги равнозначны счастью. Вот за что и ты должен бороться: за деньги и только за них. Как только у тебя будет достаточно наличных, тебе больше в жизни ничего не будет нужно».

Следует упомянуть также Уильяма Смита, метиса, который занимался торговлей недвижимостью и часто бывал в нашем офисе. Смит был ветераном Профсоюза работников промышленности и торговли, первого в Южной Африке профсоюза чернокожих, который был основан Клементом Кадали. С момента основания профсоюза его взгляды, однако, резко изменились. «Нельсон! – сказал он мне. – Я долгое время занимался политикой и сейчас сожалею об этом каждую минуту. Я потратил лучшие годы своей жизни на тщетные усилия, служа тщеславным и эгоистичным людям, которые ставили свои интересы выше того народа, которому, как они притворялись, служат. Политика, по моему опыту, это не что иное, как рэкет с целью кражи денег у бедных».

Мистер Сидельский не участвовал в этих дискуссиях. Похоже, он считал обсуждение политических вопросов практически такой же пустой тратой времени, как и участие в самой политике. Снова и снова он советовал мне избегать политики. Он предупредил меня о возможных последствиях моего общения с Гауром и Уолтером Сисулу. «Эти люди отравят твой разум, – предупреждал он. – Нельсон, ты ведь хочешь стать адвокатом, не так ли?» И я отвечал ему: «Да». – «И ты ведь хочешь стать успешным адвокатом, не так ли?» И я снова отвечал ему: «Да». – «Так вот, если ты ввяжешься в политику, то твоя практика серьезно пострадает. У тебя будут неприятности с властями, которые зачастую являются союзниками юристов в их работе. Ты потеряешь всех своих клиентов, обанкротишься, разрушишь свою семью и окажешься в тюрьме. Вот что произойдет, если ты пойдешь в политику».

Я выслушал всех этих людей, уважаемых мной, и тщательно взвесил все изложенные ими аргументы. Я был склонен занять чью-либо сторону, но не знал, чью именно. И я колебался, не зная, как же мне поступить.

Что же касается моей именно профессиональной стези, то именно Гаур сделал больше, чем просто давал мне советы. Однажды в начале 1943 года (к тому времени я проработал в юридической компании менее двух лет) Гаур отвел меня в сторону и сказал: «Мой мальчик, пока я работаю здесь, в компании, с тобой никогда не заключат контракта вне зависимости от того, есть у тебя ученая степень или нет». Я был поражен и засомневался, в том числе с учетом того, что Гаур не учился на юриста. «Это не имеет никакого значения, Нельсон, – ответил он. – Начальники считают: ”У нас есть Гаур, он общается с клиентами, зачем нам нужен кто-то другой? Гаур уже привлекает клиентов в нашу фирму“. Но прямо в лицо они этого не скажут, они просто будут постоянно откладывать заключение контракта с тобой. Но в интересах будущего нашей борьбы и освобождения нашего народа крайне важно, чтобы ты стал юристом, поэтому я собираюсь уйти из компании и открыть собственное агентство недвижимости. Когда я уйду, у них просто не останется другого выбора, кроме как подписать с тобой контракт».

Я буквально умолял его не уходить, однако он был непреклонен. Через несколько дней он подал мистеру Сидельскому заявление об увольнении, и тот в конце концов подписал со мной контракт, как и обещал. Не могу утверждать, что к этому имел какое-либо отношение уход Гаура, но его добровольное увольнение явилось еще одним примером его великодушия.

В начале 1943 года, сдав экзамен в Университет Южной Африки, я вернулся в Форт-Хэйр для получения диплома. Перед поездкой туда я решил обзавестись подходящим костюмом. Для этого мне пришлось занять деньги у Уолтера Сисулу. Все было логично: у меня был новый костюм, купленный для меня регентом, когда я поступал в Форт-Хэйр, и теперь у меня тоже будет новый костюм, когда мне предстоит выпускаться. Академическую одежду для церемонии я позаимствовал у Рэндалла Петени, моего друга и коллеги-выпускника.

Мой племянник К. Д. Матанзима, окончивший Форт-Хэйр несколько лет назад, привез мою мать и Но-Инглэнд, вдову регента, на мою церемонию. Я был рад, что на церемонии присутствовала моя мать, но не менее был рад и приезду Но-Инглэнд, поскольку ее присутствие создавало впечатление, что сам регент благословляет это событие.

После выпуска я провел несколько дней с Кайзером Даливонги в его доме в Камате. Он уже выбрал для себя свой жизненный путь в качестве будущего лидера. Он был в очереди наследования, собираясь стать вождем представителей племени тембу, находившихся в эмиграции и компактно проживавших в самой западной части Транскея (своего рода руководителем эмигрантского Тембуленда). Пока я жил у него, он настаивал на том, чтобы я после получения квалификации адвоката вернулся в Умтату. «Почему ты остаешься в Йоханнесбурге? – задал он мне вопрос. – Ты здесь нам нужен больше».

Это было справедливое замечание: безусловно, в Трансваале было больше африканцев с моей профессией, чем в Транскее. Я ответил Кайзеру, что его предложение пока преждевременно. Однако в глубине души я осознавал, что мне предстоит совсем другая стезя. Благодаря своей дружбе с Гауром и Уолтером я начал понимать, что у меня обязательства перед моим народом в целом, а не только перед какой-то его частью. Я чувствовал, что все события в моей жизни уводят меня прочь от Транскея к другой жизненной цели, туда, где региональные и этнические привязанности отступали перед более масштабной задачей.

Выпускной в Форт-Хэйре дал мне пищу для дополнительного самоанализа и размышлений. Меня поразило несоответствие между моими прежними предположениями и полученным мной реальным опытом. Я был вынужден признать ошибочными свои прошлые идеи о том, что выпускники автоматически становятся лидерами и что моя принадлежность к династической семье племени тембу гарантирует мне всеобщее уважение. Успешная карьера и комфортная зарплата больше не были моими конечными целями. Я обнаружил, что меня втягивают в мир политики, потому что я не был доволен своими старыми убеждениями.

В Йоханнесбурге я вращался в кругах, где здравый смысл и практический опыт были важнее, чем высокий академический уровень. Даже получив академическую степень, я понял, что вряд ли что-то, чему я научился в Университете Форт-Хэйр, может пригодиться мне в моей новой жизни. В университете преподаватели всячески избегали таких тем, как расовое угнетение, отсутствие возможностей для африканцев, множество законов и правил, призванные обеспечить подчинение чернокожих. Однако в своей жизни в Йоханнесбурге я сталкивался с этими вещами на каждом шагу. Никто никогда не растолковывал мне, как избавиться от зла расовых предрассудков, и мне приходилось самому учиться этому методом проб и ошибок.

Вернувшись в Йоханнесбург в начале 1943 года, я поступил в Витватерсрандский университет, обучение в котором позволяло получить степень бакалавра права, промежуточное академическое звание перед получением чина юриста. Витватерсрандский университет, известный всем как «Уитс», расположен в Браамфонтейне, северном пригороде центральной части Йоханнесбурга. Он по праву считается ведущим англоязычным университетом в Южной Африке.

Если в результате работы в юридической компании я впервые стал на постоянной основе общаться с белыми, то в ходе учебы в Витватерсрандском университете я познакомился с группой белых моего возраста. В Форт-Хэйре у нас были случайные встречи с белыми студентами из Университета Родса в Грэхэмстауне, а в Уитсе я регулярно посещал занятия вместе с белыми студентами. Это было так же необычно для них, как и для меня, поскольку я был единственным чернокожим африканцем, обучавшимся на юридическом факультете.

Англоязычные университеты Южной Африки можно считать активными проводниками либеральных ценностей. Следует отдать дань уважения этим вузам за то, что они разрешили учиться у себя чернокожим студентам. Для университетов, в которых преподавание велось на африкаанс, такое было немыслимо.

Несмотря на либеральный дух университета, я никогда не чувствовал себя там полностью комфортно. Быть единственным чернокожим африканцем (если не считать чернорабочих), к которому в лучшем случае относятся как к диковинке, а в худшем – как к непрошеному гостю, – это далеко не самый приятный опыт. Я встречал как великодушие, так и враждебность, сам же старался вести себя сдержанно. Хотя мне предстояло познакомиться с белыми студентами, которые симпатизировали африканцам и стали моими друзьями (а затем и коллегами), большинство белых в Уитсе нельзя было отнесли к числу либералов. Помню, как однажды я на несколько минут опоздал на лекцию и сел рядом с Сэрелом Тиги (позже он станет членом парламента от Объединенной партии). Хотя лекция уже началась и свободных мест оставалось немного, он демонстративно собрал свои вещи и пересел на место подальше от меня. Такой тип поведения был скорее правилом, чем исключением. Никто не произносил в мою сторону слова кафр[19], враждебность была приглушенной, но я все равно ее чувствовал.

Наш преподаватель права, мистер Хало, был строгим, рассудительным человеком, который не терпел у своих студентов излишней независимости. По его твердому убеждению, ни женщины, ни чернокожие африканцы не должны быть юристами. Он считал, что они недостаточно дисциплинированы для того, чтобы овладеть всеми тонкостями права как социальной науки. Однажды он заявил, что мне следовало получать академическую степень не в Уитсе, а в Университете Южной Африки. Хотя я и не был согласен с его взглядами, но не имел возможности опровергнуть их. Мои успехи в качестве студента юридического факультета были весьма удручающими.

В Уитсе я встретил многих из числа тех, кому в последующем предстояло разделить со мной взлеты и падения освободительной борьбы и без кого бы не смог достичь своей цели. Некоторые белые студенты делали все возможное, чтобы я чувствовал себя в университете желанным гостем. Во время своего первого семестра в Уитсе я познакомился с Джо Слово и его будущей женой Рут Ферст. У Джо был острый, проницательный ум. Он состоял в компартии и был известен тем, что организовывал динамичные, полные энергии собрания. Что же касается Рут, то она обладала общительным характером и являлась одаренным писателем. Оба были детьми еврейских иммигрантов, приехавших в Южную Африку. Я на всю жизнь также завязал дружбу с Джорджем Бизосом и Брэмом Фишером. Джордж, сын греческих иммигрантов, был человеком, в котором удивительным образом сочетались отзывчивый характер и проницательный ум. Брэм Фишер, преподаватель по совместительству, являлся отпрыском известной семьи африканеров: его дед был премьер-министром Колонии Оранжевой реки[20], а его отец – верховным судьей Оранжевого Свободного государства. Несмотря на то что он мог бы стать премьер-министром Южной Африки, он являлся одним из самых мужественных и верных борцов за свободу, которых я когда-либо знал. Я подружился с Тони О’Даудом и Гарольдом Вольпе, которые, придерживаясь радикальных политических взглядов, состояли в Коммунистической партии, а также с Жюлем Браудом и его женой, которые являлись сторонниками борьбы с апартеидом либеральными методами.

Кроме того, я завязал тесные дружеские отношения с рядом студентов из числа индийцев. Хотя в Форт-Хэйре тоже учились индийцы, они жили в отдельном общежитии, поэтому я редко общался с ними. В Уитсе я познакомился и подружился с Исмаилом Меером, Дж. Н. Сингхом, Ахмедом Бхулой и Рамлалом Бхулиа. Их сплоченное сообщество собиралось в четырехкомнатной квартире номер 13 Исмаила в жилом доме Холвада в центре города. Там мы занимались, дискутировали, порой даже танцевали до раннего утра. Это место стало своего рода штабом молодых борцов за свободу. Когда я опаздывал на последний поезд обратно в Орландо, я иногда и ночевал там.

Исмаил Меер был ярким человеком с серьезным отношением к любому делу. Он родился в провинции Наталь, и, учась на юридическом факультете в Уитсе, он стал одной из ключевых фигур Индийского конгресса в провинции Трансвааль. В свою очередь, Дж. Н. Сингх являлся видным, красивым парнем, который пользовался популярностью у окружающих и легко ладил со всеми вне зависимости от цвета кожи. Он состоял в Коммунистической партии. Однажды Исмаил, Дж. Н. Сингх и я торопились попасть в дом Холвада и сели в трамвай, в котором индийцам разрешалось ездить, а чернокожим африканцам – нет. Вскоре к моим сокурсникам обратился кондуктор и на африкаанс предупредил их, что их «другу-кафру» поездка на этом трамвае запрещена. Исмаил и Дж. Н. Сингх набросились на него и заявили, что он даже не понимает слова «кафр» и что этим словом меня называть крайне оскорбительно. Кондуктор тут же остановил трамвай и окликнул полицейского, который арестовал всю нашу компанию и отвел в полицейский участок, где нам было велено на следующий день явиться в суд. Исмаил и Дж. Н. Сингх договорились, что Брэм Фишер выступит нашим адвокатом. На следующий день судья, узнав о семейных связях Брэма и придя от этого в полный восторг, быстро оправдал нас. На этом примере я смог воочию убедиться в том, что правосудие вовсе даже не слепо.

Учеба в Уитсе открыла мне новый мир, мир идей, политических убеждений и дебатов, мир, где люди были увлечены политикой. Я общался с белыми интеллектуалами и мыслителями-индийцами своего поколения, с молодыми людьми, которым предстояло стать авангардом наиболее важных политических движений в ближайшие несколько лет. Я впервые обнаружил, что люди моего возраста привержены освободительной борьбе, готовы, несмотря на их относительную привилегированность, пожертвовать собой ради дела угнетенных.

Часть третья. Рождение борца за свободу

11

Я не могу точно определить момент, когда меня увлекла политика, когда я понял, что посвящу свою жизнь освободительной борьбе. Быть чернокожим африканцем в Южной Африке означает, что человек так или иначе вовлечен в политику уже с момента своего рождения, независимо от того, признает он это сам или нет. Чернокожий африканский ребенок рождается в больнице, предназначенной только для чернокожих африканцев. Его везут домой в автобусе, предназначенном только для африканцев. Он живет в районе, предназначенном только для африканцев, и учится в школе только для чернокожих, если он вообще ходит в школу.

Когда он вырастет, ему будет предложена работа, предназначенная только для африканцев. Снимать угол ему придется только в поселках для африканцев (называя вещи своими именами, в трущобах), ездить – на поездах только для африканцев. Его могут остановить в любое время дня и ночи и приказать предъявить пропуск, в противном случае он будет арестован и брошен в тюрьму. Его жизнь ограничена расистскими законами и правилами, которые препятствуют его профессиональному и социальному росту, ограничивают его потенциал и саму его жизнь. Такова была реальность, и чернокожий африканец сталкивался с ней на каждом шагу.

Нельзя сказать, что у меня наступило прозрение, или что на меня снизошло какое-то особое откровение, или что ко мне пришел момент истины. Речь должна идти о неизбежном накоплении тысячи оскорблений и издевательств, постоянном унижении – именно это породило во мне гнев, бунтарство, желание бороться с системой, которая заключила в тюрьму мой народ. Нельзя назвать какой-то конкретный день, когда я сказал, что отныне посвящу себя освобождению своего народа. В один из дней я просто обнаружил, что уже делаю это, поскольку не могу поступить иначе.

Я уже упоминал многих из тех, кто повлиял на меня, однако среди них следует особо отметить Уолтера Сисулу, под мудрой опекой которого я оказался. Уолтер был сильным, разумным, практичным и целеустремленным человеком. Он никогда не терял голову в кризисных ситуациях. Он часто предпочитал молчать, когда другие заходились криком. Он считал, что наиболее эффективным инструментом для осуществления изменений в Южной Африке, величайшем вместилище надежд и чаяний чернокожего населения, был Африканский национальный конгресс (АНК). Многие судят о той или иной организации по людям, которые к ней принадлежат. Я готов признаться в том, что всегда буду гордиться принадлежностью к любой организации, членом которой являлся Уолтер. В то время было мало организаций, которые могли бы стать альтернативой АНК. Африканский национальный конгресс был готов принять в свои ряды любого африканца. Эту структуру можно считать большим зонтиком, под которым представители всех африканских народов могли найти убежище.

В 1940-х годах в воздухе витало ощущение близких перемен. Атлантическая хартия 1941 года, подписанная Франклином Рузвельтом и Уинстоном Черчиллем, подтвердила веру в достоинство каждого человека и незыблемость демократических принципов. Некоторые на Западе рассматривали этот программный документ как пустые обещания, но только не народы Африки. Вдохновленный Атлантической хартией и борьбой союзников против тирании и угнетения, Африканский национальный конгресс разработал свою собственную хартию под названием «Африканские требования», которая предусматривала полное гражданство для всех африканцев, их право на приобретение земли и отмену всех дискриминационных законов. Как мы надеялись, правительство и рядовые южноафриканцы убедятся в том, что мы отстаивали в своей собственной стране те же принципы, за которые они боролись в Европе.

Дом Уолтера Сисулу в Орландо являлся Меккой для активистов и членов АНК. Это было гостеприимное место, и я часто посещал его либо для участия в очередной политической дискуссии, либо для того, чтобы попробовать стряпню матери Уолтера. В 1943 году я познакомился с Антоном Лембеде, который имел степень магистра искусств и бакалавра права, и с А. П. Мда. С того момента, как я впервые встретил Антона Лембеде, я понял, что это притягательная личность с оригинальным, нестандартным мышлением. В то время он был одним из немногих чернокожих юристов, которых в Южной Африке можно было по пальцам пересчитать, и являлся юридическим партнером достопочтенного бакалавра права Пиксли ка Исака Семе, одного из основателей Африканского национального конгресса.

Как утверждал Лембеде, поскольку Африка является континентом чернокожих, то чернокожие африканцы должны в полный голос заявить о себе и вернуть то, что принадлежит им по праву. Он ненавидел идею комплекса неполноценности чернокожих и отрицал то, что он называл преклонением перед Западом и идолопоклонством перед его идеями. Комплекс неполноценности у чернокожих африканцев, разъяснял он, был величайшим препятствием на пути к их освобождению. Приводя в качестве примеров таких выдающихся африканских личностей, как Маркус Гарви[21], У. Э. Б. Дюбуа[22] и Хайле Селассие[23], он отмечал, что, где бы ни находился африканец, если только ему предоставлялись такие возможности, он способен сделать такую же успешную карьеру, как и белый человек. «Цвет моей кожи прекрасен, как чернозем моей матери-Африки», – говорил Лембеде. Он считал, что прежде, чем приступать к массовым акциям за свое освобождение, чернокожие африканцы должны изменить свое представление о себе. Лембеде пропагандировал самостоятельность и самоопределение и называл свою философию африканизмом. Мы считали само собой разумеющимся, что однажды он возглавит Африканский национальный конгресс.

Лембеде заявлял, что среди африканских народов зарождается новый дух, новая вера, что межэтнические различия исчезают, что молодое поколение считает себя в первую очередь африканцами, а не представителями племен и народностей коса, ндебеле или тсвана. Лембеде, чей отец был неграмотным зулусским крестьянином из провинции Наталь, выучился на преподавателя в Колледже Адамса[24], много лет преподавал в провинции Оранжевое Свободное государство, выучил африкаанс и пришел к пониманию национализма африканеров как прототипа африканского национализма.

Лембеде писал в газете «Инкундла йа Банту», издававшейся в провинции Наталь:

«История нового времени – это история национализма. Национализм прошел проверку в ходе народной борьбы и в огне сражений и признан единственным противоядием против иностранного правления и современного империализма. Именно по этой причине великие империалистические державы лихорадочно стремятся всеми силами препятствовать всем националистическим тенденциям и искоренять их среди их иностранных подданных. Для этой цели огромные, просто колоссальные суммы денег щедро расходуются на пропаганду, направленную против национализма, который характеризуется (и отвергается) империалистическими державами как ”ограниченная“ идеология и практика, ”варварская“, ”нецивилизованная“, ”дьявольская“ и т. д. Некоторые иностранные подданные становятся жертвами этой зловещей пропаганды и, следовательно, инструментами и орудиями империализма, за большие заслуги перед которым их высоко ценят империалистические круги и осыпают такими эпитетами, как цивилизованные, либеральные, прогрессивные, широко мыслящие и т. д.».

Взгляды Лембеде задели меня за живое. Я тоже был склонен подозревать себя в восприимчивости к пропагандистским методам патерналистского британского колониализма, к таким привлекательным шаблонам белых, как «цивилизованный», «прогрессивный», «передовой». Я уже находился на полпути к тому, чтобы меня вовлекли в элиту чернокожих африканцев, которую Британия стремилась создать в Африке. Именно этого от меня добивались все, от регента до мистера Сидельского. Но это были иллюзорные ценности. Как и Лембеде, я пришел к выводу, что только воинствующий африканский национализм может выступить противоядием против империализма.

Другом и партнером Лембеде был Питер Мда, более известный в наших кругах как А. П. В то время как Лембеде порой грешил многословностью и некоторой размытостью формулировок, Мда всегда отличался точностью и конкретностью. Если Лембеде мог быть туманным и мистическим, то Мда – вполне определенным и научным. Практичность Питера Мда являлась идеальным фоном для идеализма Лембеде.

Другие молодые люди были склонны размышлять в том же духе, и мы регулярно собирались, чтобы обсудить свои идеи. Кроме Антона Лембеде и Питера Мда, в число этих людей входили Уолтер Сисулу, Оливер Тамбо, доктор Лайонел Маджомбози, мой бывший учитель в Хилдтауне Виктор Мбобо, студент медицинского факультета Уильям Нкомо (был членом компартии), журналист из провинции Наталь Джордан Нгубане (работал в изданиях «Инкундла» и «Мир банту», самой продаваемой африканской газете), секретарь Африканского национального конгресса в Трансваале и член Коммунистической партии Дэвид Бопапе и многие другие. Многие считали (возможно, несправедливо), что АНК стал резервацией для уставшей, мягкотелой африканской элиты, больше озабоченной защитой своих собственных прав, чем прав народных масс. Общее мнение состояло в том, что в сложившихся условиях необходимо предпринять какие-то активные практические действия, и доктор Лайонел Маджомбози предложил создать Молодежную лигу АНК как действенный способ расшевелить руководство Африканского национального конгресса.

В 1943 году делегация, включавшая Антона Лембеде, Питера Мда, Уолтера Сисулу, Оливера Тамбо, Уильяма Нкомо и меня, отправилась к Альфреду Битини Ксуме, который возглавлял АНК. Мы встретились с ним в его довольно большом доме в Софьятауне, при котором находилась ферма, поскольку незадолго до этого он перенес операцию.

А. Б. Ксума сделал для Африканского национального конгресса очень многое. Он пробудил эту организацию от состояния дремоты, в котором АНК пребывал при Пиксли ка Семе, когда эта структура существенно сократилась и частично утратила свою значимость. При вступлении А. Б. Ксумы в должность президента АНК в казне организации насчитывалось семнадцать шиллингов и шесть пенсов. Он увеличил эту сумму до четырех тысяч фунтов. Его расхваливали политические и общественные деятели, он смог наладить дружеские отношения с членами кабинета министров, он постоянно излучал чувство уверенности в себе и безопасности. Наряду с этим ему было свойственно высокомерие, не подобающее руководителю общественной организации. Хотя он был предан АНК, основным приоритетом для него являлась его медицинская деятельность как практикующего врача. А. Б. Ксума успешно руководил АНК в эпоху визитов делегаций и депутаций, составления официальных писем и приветственных телеграмм. При нем деятельность АНК была организована в типично английском стиле: «несмотря на наши разногласия, мы все являемся джентльменами». Он наслаждался отношениями, которые у него сложились с белым истеблишментом, и не хотел подвергать их опасности какими-либо активными политическими шагами.

На нашей встрече мы сообщили А. Б. Ксуме о своих планах организовать Молодежную лигу АНК и начать пропагандистскую кампанию по массовой мобилизации чернокожих африканцев против их порабощения. Мы привезли с собой проект Устава и Манифеста Молодежной лиги. Мы высказали А. Б. Ксуме свое мнение о том, что АНК находится в опасности оказаться в изоляции, если только он не проявит активности и не предпримет новых действий. А. Б. Ксума почувствовал угрозу со стороны нашей делегации и стал решительно возражать против устава Молодежной лиги. Он заявил, что Лига должна быть структурой, организованной на основе менее жестких принципов, и действовать в основном как комитет по набору новых членов в АНК. В свойственной ему отцовской манере А. Б. Ксума утверждал в беседе с нами, что африканцы по своей природе слишком неорганизованны и недисциплинированны, чтобы участвовать в каких-либо массовых кампаниях, и что намеченная нами мобилизация масс была бы опрометчивой и опасной.

Вскоре после встречи с А. Б. Ксумой был сформирован временный комитет Молодежной лиги АНК, во главе которого встал Уильям Нкомо. В декабре 1943 года члены комитета приняли участие в ежегодной конференции Африканского национального конгресса в Блумфонтейне, на которой они выдвинули предложение о создании Молодежной лиги АНК для оказания содействия в привлечении в организацию новых членов. Это предложение было принято.

Фактическое формирование Молодежной лиги АНК состоялось в Пасхальное воскресенье в 1944 году в Социальном центре для народности банту на Элофф-стрит. На этом мероприятии присутствовало около ста человек, некоторые из которых приехали даже из Претории. Это была группа избранных, своего рода элита, многие из нас являлись выпускниками Форт-Хэйра. Следует признать, что мы были достаточно далеки от массового социального движения. Антон Лембеде прочитал присутствовавшим лекцию по истории народов, совершив экскурс от Древней Греции до средневековой Европы и эпохи колонизации. Он подчеркнул исторические достижения Африки и африканских народов и отметил, как неразумно было со стороны белых видеть в себе избранный народ и, по сути, высшую расу.

Среди выступавших были также Джордан Нгубане, Питер Мда и Уильям Нкомо. Они подчеркнули необходимость поддержки зарождавшегося африканского национализма. Президентом Молодежной лиги АНК был избран Антон Лембеде, секретарем – Оливер Тамбо, а Уолтер Сисулу стал казначеем. Питер Мда, Джордан Нгубане, Лайонел Маджомбози, Конгресс Мбата, Дэвид Бопапе и я были избраны в исполнительный комитет Лиги. Позже к нам также присоединились такие замечательные молодые люди, как студент Годфри Питье (в дальнейшем стал преподавателем, а затем – юристом), Артур Летеле, Уилсон Конко, Дилиза Мджи, Нтато Мотлана (все – медицинские работники), профсоюзный деятель Дэн Тлум, Джо Мэтьюз, Дума Нокве и Роберт Собукве (все – студенты). Вскоре во всех провинциях Южно-Африканского Союза были созданы филиалы Молодежной лиги АНК.

Политический курс Молодежной лиги не расходился с первым Уставом Африканского национального конгресса, принятым еще в 1912 году при основании АНК. Наряду с этим мы подчеркивали свое стремление реформировать деятельность АНК, многие принципы которого отошли на второй план. Нашим боевым кличем был призыв к африканскому национализму, нашим кредо – создание единой нации из множества племен, свержение господства белых и установление подлинно демократического правления. В Манифесте Молодежной лиги говорилось: «Мы верим, что национальное освобождение африканцев будет достигнуто самими африканцами… Молодежная лига АНК должна стать мозговым центром и опорой духа африканского национализма».

Наш Манифест полностью отвергал концепцию покровительства белых, идею о том, что белое правительство могло защищать интересы чернокожих африканцев. Мы ссылались на совершенно возмутительное законодательство последних сорока лет, ущемляющее права африканского населения, включая Закон о земле коренных жителей 1913 года[25], который в конечном итоге лишил чернокожих африканцев 87 процентов их собственной территории, Закон о коренных жителях (городских районах) 1923 года[26], в результате которого под вежливым названием «места проживания для коренного населения» был созданы трущобы, чтобы поставлять дешевую рабочую силу из числа чернокожих африканцев для промышленных предприятий белых людей, Закон о цветном барьере 1926 года, который запретил африканцам заниматься ремеслами, требующими определенной квалификации, Закон о местном самоуправлении 1927 года, закрепивший высшую власть Британской короны (а не племенных вождей) над всеми африканскими территориями, и, наконец, Закон о представительстве коренных народов 1936 года, который исключил чернокожих африканцев Капской провинции из общего списка избирателей, тем самым уничтожив любые иллюзии насчет того, что белые могут позволить африканцам решать свою собственную судьбу.

Мы крайне настороженно отнеслись к коммунистической идеологии. В Манифесте Молодежной лиги говорилось: «Мы можем заимствовать… отдельные положения у иностранных идеологий, но мы отвергаем оптовый импорт иностранных идеологий в Африку». Это был скрытый упрек в адрес Коммунистической партии, которую Антон Лембеде и многие другие активисты, включая и меня, считали проводником «иностранной идеологии», не соответствующей африканским реалиям. Лембеде чувствовал, что в компартии преобладали белые, что подрывало уверенность африканцев в успехе своей деятельности в этой структуре.

В тот же день был сформирован ряд комитетов. Основная цель Молодежной лиги заключалась в том, чтобы определить тактику действий членов АНК в организации борьбы за освобождение африканских народов. Хотя я был согласен с этим, я все же нервничал по поводу своего вступления в Лигу, сомневаясь в степени своей готовности полностью отдаться политической деятельности. В то время я работал полный день, а после этого еще учился, и у меня оставалось крайне мало свободного времени. Кроме того, я испытывал определенную неуверенность, чувствуя себя ограниченным с точки зрения политической грамотности по сравнению с Уолтером Сисулу, Антоном Лембеде и Питером Мда. Они были людьми с полностью сформировавшимся мировоззрением, я же не мог про себя такого сказать. Мне также все еще не хватало уверенности в своих ораторских способностях, особенно по сравнению с красноречием других членов Молодежной лиги.

«Африканизм» Антона Лембеде не получил всеобщей поддержки, потому что эта концепция предполагала идеи расовой исключительности, что вызывало обеспокоенность у некоторых членов Молодежной лиги. Некоторые считали, что национализм, допускающий симпатии к белым, был бы более желательной политической практикой. По мнению других (я был в их числе), если бы чернокожим африканцам предложили мультирасовую форму борьбы, они могли увлечься культурой белых и, как результат, оказаться в плену чувства своей неполноценности. В то время я был категорически против членства коммунистов или белых в Молодежной лиге АНК.

* * *

Дом Уолтера Сисулу стал для меня моим домом вдали от моего собственного родного дома. В течение нескольких месяцев в начале 1940-х годов это, действительно, был мой дом в буквальном смысле этого слова, поскольку в то время мне больше негде было остановиться. В нем постоянно обитали многочисленные гости, которые вели бесконечные дискуссии о политике. Альбертина, жена Уолтера, была мудрой и замечательной женщиной, а также решительным сторонником политической стези, избранной Уолтером. (На их свадьбе Антон Лембеде сказал: «Альбертина, ты вышла замуж за женатого мужчину: Уолтер женился на политике задолго до того, как встретил тебя».)

Именно в гостиной дома Уолтера я встретил Эвелин Мейс, свою первую жену. Она была тихой, симпатичной девушкой из сельской местности, которую, казалось, нисколько не пугали толпы народа у Уолтера. В последующем она вместе с Альбертиной и Розой, женой Питера Мда, проходила стажировку в качестве медсестры в общем госпитале Йоханнесбурга для чернокожих африканцев.

Эвелин была родом из района Энгкобо в Транскее, расположенного к западу от Умтаты. Ее отец, шахтер, умер, когда она была совсем маленькой, а мать – когда ей было двенадцать лет. После окончания Эвелин начальной школы ее отправили в Йоханнесбург учиться в средней школе. После смерти матери она осталась со своим братом Сэмом Мейсом, которого поселили в доме Уолтера. Мать Уолтера приходилась тетей отцу Эвелин. Семья Сисулу относилась к Эвелин так, словно она была их любимой дочерью.

Вскоре после нашей первой встречи я пригласил Эвелин на свидание, и мы так же быстро влюбились друг в друга. Уже через несколько месяцев я предложил ей выйти за меня замуж, и она согласилась. Мы организовали лишь гражданскую церемонию, для которой требовались только наши подписи и подпись свидетеля в Комиссариате по делам коренных народов в Йоханнесбурге, поскольку мы не могли позволить себе традиционную свадьбу и широкое празднество. Самой насущной проблемой для нас было найти место, где нам жить. Сначала мы поехали погостить к брату Эвелин в Орландо-Ист, а затем – к сестре Эвелин, муж которой, Мсунгули Мгудлва, работал клерком на золотых рудниках «Сити Дип Майнс»[27].

12

В 1946 году произошел ряд важных событий, которые определили мое дальнейшее политическое развитие и в целом направление нашей борьбы. Наиболее сильное впечатление на меня оказала забастовка шахтеров на золотых рудниках вдоль хребта Риф южнее Йоханнесбурга, в которой приняло участие 70 000 человек. По инициативе Дж. Б. Маркса, Дэна Тлума, Гаура Радебе и ряда других профсоюзных активистов Африканского национального конгресса в начале 1940-х годов был создан Африканский союз горняков. На золотых шахтах в районе хребта Риф в то время работало до 400 000 шахтеров из числа чернокожих африканцев, большинство из которых зарабатывали не более двух шиллингов в день. Руководство проф союза неоднократно обращалось к Горной палате с требованием установить минимальную заработную плату в размере десяти шиллингов в день, а также обеспечить семейное жилье и ввести двухнедельный оплачиваемый отпуск. Горная палата всякий раз игнорировала требования профсоюза.

В ходе забастовки, одной из крупнейших в истории Южной Африки, шахтеры смогли продержаться в течение целой недели. Однако ответные действия властей были крайне жесткими. Лидеры протестных акций были арестованы, шахты блокированы полицией, а офисы Африканского союза горняков разгромлены. Организованный шахтерами марш протеста был подавлен полицией, в результате погибло двенадцать человек. Совет представителей коренных народов в знак протеста самораспустился. У меня было несколько родственников среди шахтеров, и в течение недели забастовки я навещал их, обсуждал наиболее острые проблемы, старался выразить им свою поддержку.

Президентом Африканского союза горняков в то время являлся Дж. Б. Маркс, давний член Африканского национального конгресса и Коммунистической партии. Уроженец провинции Трансвааль, ребенок от смешанного брака, Дж. Б. Маркс был харизматичной личностью с особым чувством юмора. Это был высокий мужчина со светлым цветом кожи. Во время забастовки я иногда сопровождал его, когда мы посещали золотые шахты и беседовали с рабочими, планируя дальнейшую стратегию. Он всегда демонстрировал хладнокровие и выдержку, проявлял качества лидера, а его юмор помогал справиться даже с самыми сложными ситуациями. Я был впечатлен деятельностью Африканского союза горняков и его способностью эффективно руководить своими членами даже перед лицом жестких репрессий со стороны властей.

В конечном итоге правительство одержало верх: забастовка была подавлена, а профсоюз разгромлен. Однако эта забастовка положила начало моих близких отношений с Дж. Б. Марксом. Я стал часто посещать его дом, мы подолгу обсуждали мое неприятие коммунистической идеологии. Дж. Б. Маркс был преданным членом компартии, однако никогда не критиковал моих убеждений (в том числе относительно коммунистических идей) и считал, что для молодого человека вполне естественно симпатизировать национализму. Наряду с этим он полагал, что по мере моего взросления и приобретения опыта мои взгляды будут расширяться. Аналогичные дискуссии я проводил также с Мозесом Котане и Юсуфом Даду, которые, как и Дж. Б. Маркс, считали, что коммунистическую идеологию следует адаптировать к региональной и весьма специфичной ситуации в Африке. Другие коммунисты, входившие в состав Африканского национального конгресса, прямо осуждали мои взгляды и националистическую позицию активистов Молодежной лиги АНК, однако Дж. Б. Маркс, Мозес Котане и Юсуф Даду никогда не допускали этого.

После забастовки пятьдесят два человека, в том числе Мозес Котане, Дж. Б. Маркс и многие другие коммунисты, были арестованы и посажены в тюрьму по обвинению в подстрекательстве к мятежу. По существу, это был политический процесс, попытка правящей власти показать, что она намерена принимать максимально жесткие меры по отношению к «красной угрозе».

В том же году еще одно событие заставило меня полностью пересмотреть свой подход к политической деятельности. В 1946 году правительство Яна Смэтса приняло Закон о землевладении и представительстве индийцев, который ограничил свободное передвижение индийцев, ограничил районы, в которых они могли проживать и торговать, урезал их в правах на приобретение собственности. Взамен им было предоставлено символическое представительство в парламенте. Юсуф Даду, председатель Южноафриканского индийского конгресса, осудил эти ограничения и отклонил предложение о представительстве индийцев в парламенте как «ложное предложение фиктивной франшизы». Этот закон, известный также как Закон о гетто, явился серьезным оскорблением индийского сообщества и предвосхитил Закон о групповых областях[28], который в конечном итоге ограничил свободу всех цветных южноафриканцев.

Индийская община была крайне возмущена и начала согласованную двухлетнюю кампанию пассивного сопротивления против введенных властями мер. Во главе с Юсуфом Даду и Г. М. Найкером, председателем Индийского конгресса провинции Наталь, индийцы проводили массовые мероприятия, которые произвели на нас впечатление своей организацией и самоотверженностью. Домохозяйки, священнослужители, врачи, юристы, торговцы, студенты и рабочие находились в первых рядах протестующих. В течение двух лет они жертвовали своими жизнями, чтобы вести борьбу с правительством. Были организованы массовые митинги; пикетировались и занимались земли, зарезервированные для белых. Не менее двух тысяч активистов этого массового движения были брошены в тюрьмы, а Юсуф Даду и Г. М. Найкер приговорен к шести месяцам каторжных работ.

Эта общественная кампания была ограничена индийской общиной, участие других групп населения не поощрялось. Тем не менее руководитель Африканского национального конгресса А. Б. Ксума и другие африканские лидеры выступили с соответствующими заявлениями и вместе с активистами Молодежной лиги АНК оказали полную моральную поддержку борьбе индийского народа. Правительство, однако, подавило протесты жесткими законодательными мерами и запугиванием. Мы, члены Молодежной лиги и АНК, стали свидетелями тому, что индийский народ смог организоваться и выразить активный протест против своей сегрегации в то время, как чернокожие африканцы и руководство АНК оказались не способны на это. Исмаил Меер и Дж. Н. Сингх были вынуждены прервать свои исследовательские проекты, попрощаться с семьями и отправиться в тюрьму. В тюремном заключении оказался и студент Ахмед Катрада. Я часто бывал в гостях у индийской домохозяйки Амины Пахад, и неожиданно для меня эта очаровательная женщина отложила в сторону свой фартук и тоже отправилась в тюрьму за свои убеждения. Если у меня еще и оставались какие-то сомнения в готовности индийской общины протестовать против своего угнетения, то теперь я полностью избавился от них.

Массовая индийская кампания стала образцом именно того типа протеста, к которому мы в Молодежной лиге и призывали. Она привила своим участникам дух неповиновения и радикализма, избавила от страха перед тюрьмой, повысила популярность и влияние Южноафриканского индийского конгресса и Индийского конгресса провинции Наталь. Она напомнила нам, что борьба за свободу заключалась не только в произнесении речей, проведении собраний, принятии резолюций и отправке делегаций, но и в тщательной организации уличных мероприятий, проведении активных массовых действий и, прежде всего, в готовности к страданиям и жертвам. Проведенная индийской общиной кампания восходит своими корнями к кампании пассивного сопротивления 1913 года, в ходе которой Махатма Ганди возглавил массовую мирную процессию индийцев, которая в нарушение существовавших законов демонстративно пересекла границу между провинциями Наталь и Трансвааль[29]. Та кампания проходила у меня на глазах и вошла в анналы истории.

В начале 1946 года мы с Эвелин переехали в собственный муниципальный дом с двумя комнатами в Орландо-Ист, а затем в более просторный дом по адресу Орландо-Уэст, 8115. Орландо-Уэст представлял собой пыльный, спартанский район с приземистыми муниципальными домами в форме ящиков, которые позже станут частью Большого Суэто (хотел бы напомнить, что Суэто (Soweto) – это аббревиатура названия «Юго-западные поселки» (South-Western Townships), которые ранее располагались на юго-западной окраине Йоханнесбурга и были созданы для принудительного проживания африканского населения). Наш дом располагался в районе, прозванном его жителями «Уэстклифф» в честь богатого пригорода Йоханнесбурга с белым населением.

Арендная плата за наш дом составляла семнадцать шиллингов и шесть пенсов в месяц. Сам дом был совершенно идентичен сотням других, построенных на участках размером с почтовую марку и выходом на грунтовые дороги. У него была такая же стандартная жестяная крыша, такой же цементный пол, узкая кухня и туалет с ведром в задней части. Хотя по улице тянулись фонари, мы были вынуждены пользоваться керосиновыми лампами, так как дома еще не были электрифицированы. Спальня была такой крохотной, что двуспальная кровать занимала практически всю ее площадь. Дома были построены муниципальными властями недалеко от города для проживания рабочих. Чтобы скрасить однообразие этого района, некоторые жильцы высадили у своих домов что-то из зелени или покрасили свои двери в яркие цвета. Все здесь было крайне скромным, однако это был мой первый собственный дом, и я очень гордился им. Мужчина не может считаться мужчиной, пока у него нет собственного дома. В то время я еще не знал, что это будет моим единственным собственным местом жительства в течение многих, многих лет.

Государство выделило нам с Эвелин этот дом, потому что нас было уже не двое, а трое. В тот год родился наш первый сын, Мадиба Тембекиле. Ему дали имя моего клана Мадиба, но он был больше известен всем под прозвищем Темби. Он рос крепким, радостным мальчишкой, который, как говорили многие, больше походил на свою мать, чем на отца. Теперь у меня был наследник, хотя я пока еще мало что мог ему завещать. Однако я уже увековечил имя Манделы и клан Мадиба, что относится к числу одной из основных обязанностей мужчины народа коса.

У меня, наконец-то, появилась стабильная основа, и я теперь мог не только гостить у других, но и сам принимать гостей в собственном доме. К нам присоединилась моя сестра Либи, и я записал ее учиться в среднюю школу Орландо. Согласно обычаям нашего народа, все члены одной семьи имеют право на гостеприимство любого другого члена семьи. А с учетом многочисленности моей семьи появление у меня собственного дома означало появление большого количества желанных гостей.

Мне нравилась домашняя жизнь, хотя времени на нее у меня оставалось катастрофически мало. Мне доставляло удовольствие играть с Темби, купать его, кормить и укладывать в постель, рассказав ему какую-нибудь короткую историю. Я вообще люблю играть с детьми и общаться с ними, это всегда приводило меня в состояние максимального умиротворения. Мне нравилось отдыхать дома, не торопясь, читать в домашней обстановке, вдыхая при этом пикантные запахи от кастрюль, кипящих на кухне. Жаль только, что мне доводилось редко бывать дома, чтобы наслаждаться этим.

Во второй половине года к нам переехал преподобный Майкл Скотт, англиканский священнослужитель, являвшийся известным борцом за права чернокожих африканцев. К нему обратился человек, которого звали Комо и который представлял группу бездомных переселенцев, самовольно разбивших палаточный лагерь за пределами Йоханнесбурга. Правительство стремилось ликвидировать этот лагерь. Комо обратился к преподобному Скотту с просьбой выразить протест против планов властей. Преподобный Скотт ответил: «Если я собираюсь помочь вам, то я должен быть одним из вас», – переехал в этот лагерь и основал там общину. Это место находилось недалеко от скалистого холма, и жители окрестили его «Тобруком» в честь города в Северной Африке, рядом с которым происходили ожесточенные бои во время Второй мировой войны. Я иногда водил туда по воскресеньям утром Темби, так как он любил играть в прятки среди скал. После того как преподобный Скотт организовал в палаточном лагере бездомных общину, он обнаружил, что Комо присваивал себе деньги, которые бездомные вносили, чтобы помешать властям выселить их из лагеря. Между преподобным и Комо возник конфликт, в результате которого Комо выгнал преподобного из лагеря, угрожая его жизни.

Преподобный Скотт нашел у нас в Орландо временное пристанище и привел с собой африканского священнослужителя Дламини, у которого были жена и дети. С учетом крошечных размеров нашего дома преподобный Скотт спал в гостиной, отец Дламини и его жена – во второй комнате, а всех детей мы разместили на кухне. Преподобный Скотт был скромным, непритязательным человеком, но вот с отцом Дламини общаться было не так просто. Дело в том, что он постоянно высказывал жалобы относительно еды. «Вот смотри, – говорил он, – твое мясо очень постное и жесткое, его не приготовили, как надо. Я не привык к такой еде». Преподобный Скотт был крайне удивлен таким отношением и неоднократно делал отцу Дламини замечания, однако тот не обращал на это никакого внимания. На следующий день он мог сказать мне: «Пожалуй, на этот раз мясо вышло немного лучше, чем вчера, но оно все равно приготовлено не так, как надо. Мандела, ты же знаешь, что твоя жена просто не умеет готовить».

Отец Дламини отчасти способствовал разрешению сложившейся ситуации. Мне так не терпелось избавиться от него, что я сам отправился в палаточный лагерь бездомных и объяснил им, что их настоящим другом являлся преподобный Скотт, а не Комо, и что им следует сделать выбор между ними. В «Тобруке» было организовано голосование, в результате которого победу одержал преподобный Скотт. Он вернулся в лагерь, взяв с собой отца Дламини.

В начале 1947 года у меня завершился необходимый для стажировки трехлетний период, и время моей работы в юридической компании «Уиткин, Сидельский и Эйдельман» подошло к концу. Я решил стать студентом дневной формы обучения, чтобы получить степень бакалавра права и возможность самостоятельно заниматься адвокатской практикой. Потеря восьми фунтов, десяти шиллингов и одного пенни в месяц, которые я зарабатывал у мистера Сидельского, была весьма чувствительной. Я обратился в Фонд социального обеспечения банту при Южноафриканском институте расовых отношений в Йоханнесбурге за ссудой в размере 250 фунтов стерлингов для финансового обеспечения моего юридического образования, включая плату за обучение в университете, закупку учебников и ежемесячное пособие. Мне дали ссуду в размере 150 фунтов стерлингов.

Три месяца спустя я вновь обратился в Фонд, отметив, что моя жена собирается взять отпуск по беременности и родам, и мы, таким образом, лишимся ее ежемесячной зарплаты в семнадцать фунтов, которая нам просто необходима, чтобы выжить. Я получил дополнительные деньги, за что был весьма признателен, однако обстоятельства, которые я упомянул для аргументации своей заявки, сложились печально. Наша дочь Маказиве родилась без больших проблем, но сам ребенок был хрупким и болезненным. Мы с самого начала опасались худшего. Много ночей мы с Эвелин по очереди присматривали за ней. Мы не знали названия той болезни, которая сжигала нашу крошечную девочку, и врачи не могли объяснить нам суть проблемы. Эвелин ухаживала за своим ребенком с неутомимостью любящей матери и профессионализмом квалифицированной медсестры. Однако в возрасте девяти месяцев Маказиве скончалась. Эвелин была в отчаянии, и единственное, что могло помочь мне хоть как-то умерить свое собственное горе, – это попытаться облегчить ее боль.

В политике, вне зависимости от конкретных планов конкретного человека, реальное развитие событий зачастую определяется лишь обстоятельствами. В июле 1947 года во время личной встречи с Антоном Лембеде, в ходе которой мы обсуждали вопросы, касавшиеся Молодежной лиги, он пожаловался мне на внезапную боль в животе и сопровождающий ее озноб. Когда боль усилилась, мы отвезли его в больницу «Коронейшн», и в ту же ночь он скончался в возрасте тридцати трех лет. Многие были глубоко потрясены его смертью. Уолтер Сисулу был буквально убит свалившимся на нас горем. Уход Лембеде стал невосполнимой утратой для освободительного движения, поскольку этот лидер был кладезем идей и личностью, которая притягивала к себе народные массы.

Президентом Молодежной лиги АНК вместо Антона Лембеде стал Питер Мда, чей аналитический подход, способность выражаться ясно и просто, а также тактический опыт позволяли ему действовать в качестве прекрасного политика и выдающегося лидера Молодежной лиги. Питер Мда был худощав, у него не было лишнего веса. Точно так же он не был склонен к многословию. Он более широко, чем Антон Лембеде, воспринимал и понимал различные явления и события, его мышление и мировоззрение были более зрелыми. Именно руководство Питера Мда Молодежной лигой АНК позволило обеспечить прогресс делу Антона Лембеде.

Питер Мда считал, что Молодежная лига должна действовать как своего рода «группа внутреннего давления», воинствующее националистическое крыло в Африканском национальном конгрессе, способное придать новую динамику развития организации, обеспечить ее соответствие новым историческим реалиям. В то время у АНК не было ни одного штатного сотрудника, его мероприятия отличались, как правило, плохой организацией и бессистемностью (несколько позже Уолтер Сисулу стал первым и единственным штатным сотрудником АНК с чрезвычайно мизерной зарплатой).

Под руководством З. К. Мэтьюса и Годфри Питье, преподавателя антропологии, Питер Мда оперативно основал филиал Молодежной лиги в Форт-Хэйре, в который вошли замечательные студенты. Они смогли привнести в наше движение свежую кровь и новые идеи. Среди них следует отметить, в первую очередь, таких выдающихся личностей, как сына профессора З. К. Мэтьюса Джо и Роберта Собукве, блестящего оратора и проницательного мыслителя.

Питер Мда отличался бо́льшей умеренностью в своем национализме, чем Антон Лембеде, и его мышление было лишено того расового оттенка, который был свойственен последнему. Питер Мда ненавидел угнетение белых и господство белых, а не самих белых. Для него была также характерна меньшая неприязнь к Коммунистической партии, чем у Лембеде – или же у меня. Я относился к числу тех членов Молодежной лиги АНК, которые не скрывали своего подозрения к белым левым. Несмотря на то что я часто встречался со многими белыми коммунистами, я опасался влияния белых в Африканском национальном конгрессе и выступал против совместных с компартией действий. Я был обеспокоен тем, что коммунисты под видом сотрудничества с нами могут захватить наше движение. Я верил, что освобождение африканских народов придет со стороны «чистого» африканского национализма, а не со стороны марксизма или расизма. С некоторыми моими коллегами по Молодежной лиге я даже зашел настолько далеко, что разгонял собрания компартии. Мы врывались на сцену, рвали вывешенные лозунги и плакаты, отбирали у ораторов микрофон.

На национальной конференции Африканского национального конгресса в декабре 1947 года руководство Молодежной лиги выступило с требованием исключить из состава организации всех членов Коммунистической партии, однако мы потерпели сокрушительное поражение. Несмотря на то влияние, которое на меня оказала индийская кампания пассивного сопротивления 1946 года, я относился к индийцам так же, как и к коммунистам: я опасался того, что они будут стремиться доминировать в АНК, в том числе с учетом их более качественного образования, солидного опыта и наличия хорошей практики ведения успешной политической деятельности.

В 1947 году я был избран в Исполнительный комитет филиала Африканского национального конгресса в провинции Трансвааль и работал там под руководством К. С. Рамоханоэ, председателя Исполкома. Это была моя первая должность в АНК, и она стала важной вехой в моей приверженности этой организации. До этого времени жертвы, на которые я шел, ограничивались лишь отсутствием выходных и поздним возвращением домой. Я не принимал непосредственного участия ни в одной крупной политической или общественной кампании и пока еще не понимал опасностей и нескончаемых трудностей в жизни борца за свободу. Я шел вперед, не платя никакой цены за взятые обязательства. Однако именно с момента своего избрания в Исполком филиала АНК в провинции Трансвааль я стал отождествлять себя с Африканским национальным конгрессом в целом, с его надеждами и чаяниями, его успехами и неудачами. Отныне я был связан с ним душой и сердцем.

К. С. Рамоханоэ относился к числу тех выдающихся личностей, у которых я учился. Он являлся убежденным националистом и умелым организатором, умел находить подходящий компромисс для разных политических взглядов. К. С. Рамоханоэ не проявлял явных симпатий к коммунистам, наряду с этим он смог хорошо сработаться с ними. Он считал, что АНК является национальной организацией, которая должна приветствовать всех тех, кто поддерживает наше дело.

В 1947 году А. Б. Ксума, Юсуф Даду и Г. М. Найкер (руководители Африканского национального конгресса, Южноафриканского индийского конгресса и Индийского конгресса провинции Наталь соответственно) подписали «Пакт врачей»[30], достигнув договоренности объединить усилия своих организаций в борьбе против общего врага. Этот шаг, предпринятый вслед за индийской кампанией пассивного сопротивления 1946 года, явился знаменательной вехой на пути к единству африканского и индийского освободительных движений. Вместо того чтобы создавать центральный политический орган для руководства различными движениями, они договорились сотрудничать в вопросах, представлявших общий интерес. Позже к ним присоединилась также Африканская народная организация, объединявшая активистов цветного населения.

Однако достигнутое соглашение можно было расценивать в лучшем случае как предварительное, поскольку каждая национальная группа сталкивалась в Южной Африке со специфическими для себя общественно-политическими, социальными и прочими проблемами. Введенная властями система пропусков, например, практически не затрагивала индийцев или представителей цветного населения. Закон о гетто, вызвавший массовые протесты индийцев, почти не затронул чернокожих африканцев. В то же время цветное население было больше обеспокоено мерами властей по введению расовой классификации и ограничений рабочих мест, то есть теми вопросами, которые не затрагивали в такой же степени чернокожих африканцев и индийцев.

«Пакт врачей» заложил основу для будущего сотрудничества чернокожих африканцев, индийцев и цветных, поскольку он уважал независимость каждой отдельной группы населения страны, признавая в то же время, что благодаря совместным действиям могут быть обеспечены новые успехи в общем деле освобождения. «Пакт врачей» ускорил череду антиправительственных кампаний по всей стране, которые были организованы не на расовой основе и направлены на объединение африканцев и индийцев в борьбе за свободу. Первой из этих кампаний была «Первая ассамблея народов Трансвааля и Оранжевого Свободного государства за всеобщее право на участие в выборах», кампания за распространение избирательного права на всех чернокожих южноафриканцев.

А. Б. Ксума объявил об участии Африканского национального конгресса в этой кампании на пресс-конференции, на которой я был председателем. Мы были уверены в том, что АНК возглавит указанную кампанию. Однако узнав, что этим планам не суждено осуществиться, Исполком филиала АНК в провинции Трансвааль решил, что АНК должен отказаться от своего участия. В то время я придерживался мнения, что АНК должен участвовать только в тех акциях, которые он сам возглавляет. Меня больше волновали вопросы престижа и репутации нашей организации, чем степень успешности планируемых акций.

Однако после решения об отказе структур АНК участвовать в данной кампании К. С. Рамоханоэ, председатель Исполкома филиала АНК в провинции Трансвааль, в инициативном порядке опубликовал заявление для прессы, в котором призвал африканское население провинции принять участие в этой акции. Данный шаг явно противоречил принятому решению. По существу, это был акт неповиновения, которого Исполком филиала АНК в провинции Трансвааль не мог допустить. На собрании, созванном для преодоления возникшей конфликтной ситуации, меня попросили выступить с предложением о вынесении недоверия К. С. Рамоханоэ. Мне предстояло сделать выбор между долгом и личной преданностью, между своими обязательствами перед организацией и своим другом. Я осознавал, что должен осудить поступок человека, чью честность и преданность нашей борьбе за освобождение я никогда не ставил под сомнение, человека, чьи жертвы в этой борьбе были намного больше моего собственного вклада в нее. Более того, я прекрасно понимал, что то, к чему он призывал, на самом деле было благородным делом: ведь он считал, что африканцы должны помогать своим индийским братьям.

Тем не менее серьезность умышленного нарушения председателем Исполкома филиала АНК в провинции Трансвааль дисциплины нашей организации была слишком велика. Как и любая другая общественная или политическая организация, Африканский национальный конгресс состоит из отдельных членов и должен следовать принципам их единства, поэтому лояльность к организации имеет приоритет над лояльностью к ее отдельному члену. Я согласился возглавить оппозицию против К. С. Рамоханоэ и при поддержке Оливера Тамбо выступил с предложением об осуждении председателя Исполкома (что автоматически означало его отставку). Это вызвало беспорядки в зале, где проводилось собрание. Последовали словесные баталии между теми представителями, кто поддерживал лично К. С. Рамоханоэ, и теми, кто был на стороне Исполкома. Собрание закончилось полным хаосом.

13

Африканцы не имели права голосовать на выборах, но это не означало, что нам было все равно, кто на них победит. В ходе состоявшихся в Южно-Африканском Союзе в 1948 году всеобщих выборов, на которых право голоса имели только белые, правящая Объединенная партия, которую возглавлял действующий премьер-министр генерал Ян Смэтс, находившийся в то время на пике своего международного авторитета, боролась за голоса избирателей с Воссоединенной национальной партией. В то время как Ян Смэтс обеспечил поддержку Южной Африки союзникам во время Второй мировой войны, Национальная партия отказалась поддерживать Великобританию и публично сочувствовала нацистской Германии. Избирательная кампания Воссоединенной национальной партии была сосредоточена на концепции swart gevaar («черной угрозы»), она вышла на парламентские выборы под лозунгами «Die kaffer op sy plek» («Негр должен знать свое место») и «Die koelies uit die land» («Кули – вон из страны»). Африканеры использовали слово «кули» в качестве уничижительного термина для индийцев.

Националисты во главе с Даниэлем Маланом, выпускником семинарии Голландской реформатской церкви, доктором богословия и редактором газеты африканеров[31], не скрывали своей разочарованности действиями англичан, которые, по их мнению, десятилетиями относились к африканерам как к низшему сообществу. Они также не скрывали своего презрения к африканцам, которых националисты воспринимали как угрозу процветанию и чистоте культуры африканеров. Африканцы не испытывали симпатий к генералу Смэтсу, но еще меньше симпатий мы испытывали к Национальной партии Даниэля Малана.

Политическая платформа Малана была известна как «апартеид». Апартеид был новым термином, но старой идеей. В буквальном смысле апартеид означает «раздельность», «обособленность». Апартеид представлял собой сведение в единую репрессивную систему всех законов, нормативных актов и регламентов, которые веками определяли более низкое (социальное, общественно-политическое, экономическое) положение африканцев по сравнению с белыми. То, что существовало де-факто, должно было стать де-юре. Бессистемную сегрегацию последних трехсот лет теперь объединяли в монолитную систему, дьявольски изощренную в своих деталях, неизбежную в применении на практике и чрезмерную в своей мощи. Исходным условием апартеида являлась идея о том, что белые превосходили чернокожих африканцев, цветных и индийцев. Его задача заключалась в том, чтобы на постоянной основе закрепить это превосходство. Как выражались националисты, «Die wit man moet altyd baas wees» («Белый человек должен всегда оставаться боссом»). Платформа их действий опиралась на термин baasskap, что в буквальном переводе означает «неоспоримое главенство», то есть безусловное превосходство белых, для обеспечения которого допустимы жесткие меры. Эта политика была поддержана Голландской реформатской церковью, которая подвела под апартеид религиозное обоснование, предположив, что африканеры являлись народом, избранным Богом, а чернокожие – подчиненным биологическим видом. Таким образом, церковь внесла посильный вклад в закрепление африканерами системы апартеида.

Победа националистов стала началом конца господства англичан над африканерами. Английский язык был определен как второй официальный язык – после языка африкаанс. В лозунге националистов отразились их цели: «Eie volk, eie taal, eie land» («Наш собственный народ, наш собственный язык, наша собственная земля»). В искаженной системе понятий африканеров победа националистов была равнозначна паломничеству израильтян в Землю обетованную. Это являлось для них исполнением Божьего обетования и оправданием их убеждения в том, что Южная Африка должна навсегда остаться страной белых людей.

Победа националистов стала для меня шоком. Я был уверен в том, что раз уж Объединенная партия и генерал Смэтс победили нацистов, то они, несомненно, победят и Национальную партию. В день парламентских выборов я был в Йоханнесбурге на встрече с Оливером Тамбо и некоторыми другими активистами Молодежной лиги АНК. Мы практически не обсуждали вопрос о возможном формировании националистического правительства, потому что не ожидали победы националистов.

Наша встреча продолжалась всю ночь, мы вышли на рассвете и увидели продавца газет, продающего «Рэнд Дейли Мейл» с крупным заголовком на первой полосе: «Националисты одержали победу». Я был ошеломлен и крайне встревожен, однако Оливер занял более взвешенную позицию. «А меня это вполне устраивает, – сказал он. – Мне это нравится». Я никак не мог понять, почему. В ответ на мой удивленный взгляд он объяснил: «Теперь мы точно будем знать, кто наши враги и что мы имеем».

Даже генерал Смэтс осознал опасность, исходившую от жесткой идеологии националистов. Он осудил апартеид как «безумную концепцию, порожденную предрассудками и страхом». С момента победы националистов на всеобщих выборах мы знали, что отныне наша земля будет местом распри, междоусобиц и борьбы. Впервые в истории Южной Африки правительство возглавила партия африканеров. «Южная Африка снова принадлежит нам», – заявил Даниэль Малан в своей речи сразу же после победы на выборах.

В том же году Молодежная лига АНК изложила свою политику в документе, подготовленном Питером Мда и распространенном Исполнительным комитетом Лиги. Это было обращение ко всей патриотической молодежи с призывом свергнуть господство белых. Мы отвергли утверждения коммунистов, что африканцы подвергаются гнету в первую очередь как экономический класс капиталистического общества, а не как раса, и заявили, что нам нужно создать мощное национально-освободительное движение под знаменем африканского национализма «во главе с самими африканцами».

Мы выступали за перераспределение земли на справедливой основе, отмену «цветных барьеров» (то есть расовой дискриминации), запрещающих африканцам выполнять квалифицированную работу, введение бесплатного обязательного образования. В этом документе также была четко обозначена разница между двумя теориями африканского национализма: более экстремального толка под лозунгом «Африка для африканцев», в поддержку которого выступал основатель Всемирной ассоциации по улучшению положения негров Маркус Гарви, и менее экстремальным «африканизмом» Молодежной лиги, которая признала, что Южная Африка является многорасовой страной.

Я симпатизировал ультрареволюционному течению африканского национализма. Я был настроен против белых, а не против расизма. Хотя я и не был готов сбросить белых в море, я бы не возражал (более того, был бы просто счастлив), если бы белые поднялись на борт своих пароходов и по собственной воле покинули Африканский континент.

Молодежная лига АНК была чуть более дружелюбно настроена к индийцам и цветным, заявив в своем документе, что индийцы, как и африканцы, находятся под гнетом белых. Вместе с тем отмечалось, что родиной индийцев является Индия, в которую они могут вернуться. В свою очередь, цветные тоже были угнетены в Южной Африке, однако, в отличие от индийцев, у них не было никакой метрополии, кроме Африки. Я был готов принять в своей стране и индийцев, и цветных при условии, что они будут полностью согласны с проводимой нами политикой. Однако их интересы не совпадали с нашими, и я скептически относился к тому, что они смогут по-настоящему признать наше дело.

Даниэль Малан в короткие сроки приступил к осуществлению своей губительной политической программы. Вскоре после прихода к власти националистическое правительство амнистировало Роби Лейббрандта, предателя и военного преступника, который во время Второй мировой войны организовывал диверсии на территории Южно-Африканского Союза в поддержку нацистской Германии[32]. Правительство Даниэля Малана объявило о своем намерении существенно ограничить деятельность профсоюзного движения и покончить с куцым избирательным правом индийских, цветных и африканских народов. Закон о раздельном представительстве избирателей в конечном итоге лишил цветное население представительства в парламенте Южно-Африканского Союза. Вскоре после Закона о запрете смешанных браков, принятого в 1949 году, последовал Закон о безнравственности, который признал уголовным преступлением сексуальные отношения между белыми и представителями другой расы. Закон о регистрации населения[33] разделил всех южноафриканцев по расе, сделав цвет их кожи самым важным показателем. Даниэль Малан добился также принятия Закона о групповых областях, который он назвал «самой сутью апартеида». Данный нормативный акт требовал проживания каждой расовой группы в отдельном городском районе. В прошлом белые захватили нашу землю силой, теперь они закрепили это законодательно.

В ответ на эту новую (и гораздо более сильную) угрозу со стороны властей Африканский национальный конгресс с 1949 года взял ранее непривычный для него политический курс, предприняв историческую попытку превратиться в действительно массовую организацию. Молодежная лига АНК разработала радикальную «Программу действий», краеугольным камнем которой стала кампания массовой мобилизации.

На ежегодной конференции Африканского национального конгресса в Блумфонтейне организация под влиянием Молодежной лиги приняла «Программу действий», в которой содержался призыв к бойкотированию правительства, забастовкам, невыходу на работу, акциям пассивного сопротивления, демонстрациям протеста и другим формам массовых акций. Это было радикальное изменение политического курса АНК, который всегда заключался в том, чтобы ограничивать свою деятельность рамками закона. Мы, члены Молодежной лиги АНК, видели провал прежних правовых и конституционных методов борьбы с расовым угнетением. Теперь же вся организация была настроена на более активную деятельность.

Эти радикальные изменения произошли не без внутренних потрясений. За несколько недель до конференции Уолтер Сисулу, Оливер Тамбо и я встретились с председателем Африканского национального конгресса А. Б. Ксумой в приватной обстановке в его доме в Софьятауне. Мы объяснили ему, что, по нашему твердому убеждению, настало время для массовых акций наподобие ненасильственных протестов Махатмы Ганди в Индии и кампании пассивного сопротивления, организованной индийской общиной в Южной Африке в 1946 году. Мы заявили, что АНК стал слишком бездеятельным и не принимает должных мер для борьбы с угнетением. Как мы подчеркнули, лидеры АНК должны быть готовы пойти на нарушения закона и при необходимости отправиться в тюрьму за свои убеждения, как это сделал Махатма Ганди.

А. Б. Ксума выступил категорически против этого, утверждая, что такая тактика преждевременна и предоставит правительству повод разгромить АНК. По его словам, в конечном итоге такие формы протеста получат в Южной Африке широкое распространение, однако на данный момент они окажутся фатальными. Он ясно дал понять, что он врач с обширной и весьма успешной практикой, которую он не намерен подвергать опасности, отправляясь в тюрьму.

Наша встреча завершилась тем, что мы поставили А. Б. Ксуме ультиматум: мы поддержим его в переизбрании на пост председателя Африканского национального конгресса при условии, что он поддержит предложенную нами «Программу действий». Если он не поддержит ее, то мы не поддержим его. А. Б. Ксума, вспылив, обвинил нас в шантаже и заявил, что мы молоды и высокомерны и относимся к нему без должного уважения. Мы пытались возражать, однако безрезультатно. Он отверг наше предложение.

В 11 часов вечера он бесцеремонно вытолкал нас из своего дома и закрыл за нами ворота. В Софьятауне не было уличных фонарей, а ночь была безлунной. Весь общественный транспорт уже давно перестал ходить, а мы жили в Орландо, за много миль отсюда. Оливер Тамбо отметил, что А. Б. Ксума мог бы, по крайней мере, предложить нам какую-нибудь машину, чтобы добраться до дома. К счастью, Уолтер Сисулу был дружен с семьей, которая жила неподалеку, и она согласилась приютить нас на ночь.

На конференции Африканского национального конгресса, состоявшейся в декабре того же года, мы, члены Молодежной лиги АНК, знали, что у нас есть достаточно голосов для смещения А. Б. Ксумы с поста председателя организации. В качестве альтернативного кандидата на этот пост мы выдвинули Дж. С. Мороку. Ранее у нас были и другие кандидаты. Мы, в частности, обратились к профессору З. К. Мэтьюсу, однако тот считал нас слишком радикальными элементами, а наш план действий – слишком непрактичным. Он назвал нас наивными, добавив, что с возрастом мы образумимся и неизбежно станем более либеральными.

Джеймс Морока был маловероятной проходной фигурой. Он являлся членом Всеафриканской конвенции[34], в которой в то время доминировали троцкистские элементы. После того как он согласился выступить против А. Б. Ксумы, Молодежная лига АНК зарегистрировала его в качестве члена организации. Когда мы впервые обратились к нему, он постоянно называл АНК Африканским национальным советом (а не конгрессом). Он был не слишком хорошо осведомлен об АНК и ни в коей мере не мог считаться активистом организации с опытом практических протестных действий. Тем не менее он был вполне респектабельным членом общества, восприимчивым к нашей программе. Как и А. Б. Ксума, он являлся врачом и одним из самых богатых чернокожих африканцев в Южной Африке, который получил образование в Эдинбурге и Вене. Его прадед был одним из руководителей Оранжевого Свободного государства и в XIX веке приветствовал африканеров с распростертыми объятиями и подарками, а затем был предан ими.

Итогом конференции Африканского национального конгресса стало то, что А. Б. Ксума был низложен, а Джеймса Мороку избрали на пост председателя АНК. В свою очередь, Уолтер Сисулу стал новым генеральным секретарем, а Оливер Тамбо вошел в новый состав Национального исполнительного комитета АНК.

Программа действий Африканского национального конгресса, одобренная на ежегодной конференции организации, призывала к обеспечению политических прав чернокожих африканцев с помощью бойкотов, забастовок, гражданского неповиновения и отказа от сотрудничества с властями. Кроме того, она призывала к отказу от работы в национальный праздник в знак протеста против расистской политики правительства. Эта практика большей воинственности существенно отличалась от чинного, благопристойного поведения АНК в прежние времена. Многим из бывших сторонников организации теперь предстояло уйти из ее рядов, на их место приходили члены Молодежной лиги АНК. Мы переориентировали Африканский национальный конгресс на более радикальный и революционный путь.

Я мог отпраздновать триумф Молодежной лиги АНК только символически, издалека, поскольку не смог лично присутствовать на конференции АНК. В то время я уже работал в новой юридической компании, и мне не позволили взять два выходных дня, чтобы принять участие в работе конференции. Юридическая компания отличалась достаточно либеральными нравами, но ее руководство желало, чтобы я сосредоточился на своей работе и забыл о политике. Если бы я присутствовал на конференции, то потерял бы работу, а я в то время не мог себе этого позволить.

Массовые акции протеста приобрели достаточно широкий масштаб, однако я по-прежнему скептически относился к любым мероприятиям, которые проводились коммунистами и индийцами. «Конвенция в защиту свободы слова» – массовая акция, которая была организована Исполкомом филиала АНК в провинции Трансвааль, Южноафриканским индийским конгрессом, Африканской народной организацией и региональным комитетом Коммунистической партии в марте 1950 года, собрала на Рыночной площади Йоханнесбурга десять тысяч человек. Дж. С. Морока, не посоветовавшись с Исполкомом АНК, согласился председательствовать на этом форуме. Мероприятие прошло достаточно успешно, но я был вынужден постоянно быть настороже, так как главной его движущей силой была компартия.

По инициативе Коммунистической партии и Южноафриканского индийского конгресса на форуме была принята резолюция о проведении 1 мая всеобщей однодневной забастовки (получила название «День свободы»), на которой предполагалось выдвинуть требования об отмене Закона о пропусках и других дискриминационных законов. Хотя я поддержал эту идею, но считал, что коммунисты пытались опередить АНК с идеей проведения национального дня протеста. Я выступал против первомайской забастовки на том основании, что АНК не инициировал этой кампании и что нам следует сосредоточиться на нашем собственном мероприятии.

Ахмеду Катраде в то время едва исполнился двадцать один год, и, как любой молодой человек, он страстно желал проявить себя. Он являлся активистом Южноафриканского индийского конгресса и знал, что я был против первомайского Дня свободы. Однажды, прогуливаясь по Коммисионер-стрит, я встретил Ахмеда Катраду, и он набросился на меня, обвиняя меня и Молодежную лигу в том, что мы не желали сотрудничать с индийцами и цветными. Он, в частности, заявил вызывающим тоном: «Вы – африканский лидер, а я – представитель индийской молодежи. И я убежден в том, что африканские массы поддержат первомайский День свободы. Поэтому я призываю вас назвать на выбор любой африканский населенный пункт для проведения этого митинга, и я гарантирую, что его жители поддержат меня». Конечно же, это была пустая похвальба, однако она все равно меня разозлила. Я даже подал соответствующую жалобу на совместном заседании Исполкома филиала АНК в провинции Трансвааль, Южноафриканского индийского конгресса и Коммунистической партии, но Исмаил Меер успокоил меня, сказав: «Нельсон, Катрада молод и вспыльчив, не уподобляйся ему». Как результат, я почувствовал себя неловко и отозвал свою жалобу. Хотя я и не был согласен с Катрадой, я восхищался его пылом, его страстью, и в последующем мы вместе посмеялись над этим инцидентом.

Первомайский День свободы был организован без официальной поддержки Африканского национального конгресса. Накануне этого мероприятия правительство запретило 1 мая любые скопления населения. Во время этой однодневной забастовки дома оставались более двух третей африканских рабочих. В ту ночь мы с Уолтером Сисулу находились в Орландо-Уэст в общей массе людей, которые собрались, несмотря на запреты правительства. Была яркая луна, и мы могли наблюдать за движением демонстрантов. Мы также видели группу полицейских, разбивших лагерь на другом берегу реки примерно в пятистах ярдах от нас. Они, должно быть, тоже увидели нас, потому что внезапно начали стрелять в нашу сторону. Мы упали на землю и остались там, когда конная полиция ворвалась в толпу, калеча людей дубинками. Мы укрылись в соседнем общежитии для медсестер, и я слышал, как пули впивались в стену здания. В результате погибло восемнадцать африканцев, многие были ранены.

Несмотря на протесты и критику в адрес правительства националистов, его реакция заключалась в том, чтобы еще более закрутить гайки репрессий. Спустя несколько недель оно приняло печально известный Закон о подавлении коммунизма, который объявил Коммунистическую партию Южной Африки вне закона и определил членство в ней (и даже содействие коммунистическим целям) преступлением, наказуемым лишением свободы на срок до десяти лет. Африканский национальный конгресс созвал в этой связи чрезвычайную конференцию в Йоханнесбурге. Однако резолюция Конгресса была сформирована настолько расплывчато, что мягко осуждала действия правительства, характеризуя их как направленные против «политических, промышленных или социально-экономических изменений в Южно-Африканском Союзе». По сути дела, резолюция АНК осуждала законопроект правительства, который позволял ему объявлять вне закона любую организацию и ограничивать права любого человека, выступающего против его политики.

Представители Исполкома филиала АНК в провинции Трансвааль, Южноафриканского индийского конгресса и регионального комитета Коммунистической партии вновь встретились, чтобы обсудить новую ситуацию, и Юсуф Даду, среди прочего, заявил, что было бы глупо позволить прежним разногласиям помешать формированию единого фронта против репрессивного правительства. Я поддержал его идею: репрессии против какой-либо одной расовой группы являлись репрессиями против всех групп, боровшихся за освобождение. Именно на этой встрече Оливер Тамбо произнес пророческие слова: «Сегодня репрессиям подвергается Коммунистическая партия. Завтра – наши профсоюзы, наш Южноафриканский индийский конгресс, другие наши организации».

При поддержке Южноафриканского индийского конгресса и Африканской народной организации Исполком АНК принял решение 26 июня 1950 года провести Национальный день протеста против убийства правительством 1 мая пятнадцати африканцев и принятия Закона о подавлении коммунизма. Это предложение было поддержано, и мы объединились в этом вопросе с Южноафриканским индийским конгрессом, Африканской народной организацией и Коммунистической партией. Здесь, как я понял, угроза нам всем была достаточно серьезной, и нам следовало тесно сотрудничать с нашими коллегами-индийцами и коммунистами.

Ранее в том же году меня избрали в Национальный исполнительный комитет Африканского национального конгресса вместо А. Б. Ксумы, который ушел в отставку после того, как не был переизбран на должность генерального президента АНК. Я не забывал о том факте, что именно А. Б. Ксума пытался помочь мне получить мою первую работу, когда я десять лет ранее приехал в Йоханнесбург, в то время у меня и в мыслях не было заниматься политикой. Теперь же, став членом Национального исполнительного комитета АНК, я активно взаимодействовал с самыми высокопоставленными людьми в Африканском национальном конгрессе. У меня была роль не надоедливого слепня, беспрестанно причиняющего беспокойство всем окружающим, а руководителя, наделенного реальной властью. Это было пьянящее чувство полной свободы действий. Наряду с этим я открыл для себя, что быть рядовым членом организации в некотором смысле гораздо проще, потому что в этом случае ты не несешь никакой ответственности – в то время как член Исполкома должен постоянно взвешивать все обстоятельства перед тем, как принять решение, и быть готовым к критике со стороны тех, кто не согласен с политикой руководителей АНК.

Массовые акции протеста в Южной Африке были чреваты для их участников большими последствиями. Забастовки чернокожих африканцев считались уголовным преступлением, право на свободу слова и проявление своего мнения были крайне ограничены. Чернокожий африканец в результате забастовки мог не только потерять работу, но и все свои средства к существованию, а также лишиться права оставаться в районе своего проживания. По своему опыту я знал, что политическая забастовка всегда сопровождалась бо́льшим риском, чем экономическая. Забастовка, в ходе которой выдвигаются политические требования, не конкретные экономические вопросы (повышение заработной платы, сокращение рабочего времени), является более опасной для властей формой протеста и требует более эффективной организации. А организуемый нами День свободы являлся скорее политической, чем экономической забастовкой.

Готовясь к 26 июня, Уолтер Сисулу объехал всю страну, проводя встречи с местными лидерами. В его отсутствие я взял на себя ответственность за всю текущую работу. Каждый день в штаб-квартиру АНК заглядывали различные руководители, чтобы убедиться, что дела идут по плану: Мозес Котане, Юсуф Даду, Дилиза Мджи, Дж. Б. Маркс, Юсуф Качалиа и его брат Маульви, Гаур Радебе (был в то время секретарем Совета действий), Майкл Хармель, Питер Рабороко, Нтато Мотлана. Я координировал действия в разных регионах страны, консультировался по телефону с региональными лидерами. У нас оставалось крайне мало времени, и все планирование приходилось проводить в определенной спешке.

День свободы (его иногда еще называют Днем протеста или Днем борьбы за свободу) стал первой попыткой Африканского национального конгресса организовать политическую забастовку в национальном масштабе, и она увенчалась определенным успехом. В этот день в крупных городах большинство рабочих остались дома, а чернокожие африканцы свои заведения не открывали. В Бетале[35] Герт Сибанде, который позже стал председателем Исполкома АНГ в провинции Трансвааль, возглавил демонстрацию из пяти тысяч человек. Это мероприятие осветили крупные газеты по всей стране. День свободы поднял наш боевой дух, позволил нам осознать нашу силу и дал знать правительству Даниэля Малана, что мы не останемся пассивными наблюдателями перед лицом апартеида. С тех пор 26 июня стало знаковым событием в нашем деле борьбы за свободу, в рамках освободительного движения он теперь отмечается как День свободы Южной Африки.

В этот день я первый раз принял самое активное участие в протестной акции национального масштаба и почувствовал то возбуждение, которое испытываешь от успеха хорошо спланированной битвы с врагом, то чувство товарищества, которое рождается в совместной борьбе.

Я осознал, что эта борьба теперь поглотит всю мою жизнь. Человек, вовлеченный в эту борьбу, лишается личной жизни. В самый разгар проведения Дня свободы у меня родился второй сын, Макгато Леваника. Когда он появился на свет, я смог заскочить в больницу к Эвелин, однако это была лишь короткая передышка в моей деятельности. Он был назван в честь Сефако Мапого Макгато, второго президента Африканского национального конгресса, который руководил организацией с 1917 по 1924 год. Макгато, сын вождя народа педи, возглавил борьбу против системы сегрегации, которая, в частности, запрещала чернокожим африканцам ходить по тротуарам Претории, и его имя стало для меня символом непреклонности и мужества. В свою очередь, Леваника являлся одним из знаменитых верховных вождей Замбии.

Однажды Эвелин рассказала мне, что мой старший сын Темби, которому в то время было пять лет, спросил ее: «А где папа живет?» Дело в том, что я возвращался домой поздно вечером, уже после того, как он укладывался спать, и уходил рано утром, еще до его пробуждения. Меня, конечно, крайне огорчало то, что я не успевал общаться со своими детьми. Я уже в то время очень скучал по ним, задолго до того, как оказался оторванным от них на целые десятилетия.

В те дни я гораздо лучше понимал, против чего я боролся, чем то, за что именно я вел свою борьбу. Моя давняя оппозиция коммунистической идеологии постепенно сходила на нет. Мозес Котане, генеральный секретарь Южно-Африканской компартии и член исполнительного комитета Африканского национального конгресса, часто приходил ко мне домой поздно вечером, и мы зачастую спорили с ним до самого утра. Котане являлся весьма сообразительным, здравомыслящим политиком, был самоучкой, происходил из крестьянской семьи провинции Трансвааль. «Нельсон, – интересовался он у меня, – почему ты настроен против нас? Мы все боремся с одним и тем же врагом. Мы не стремимся захватить власть в Африканском национальном конгрессе. Мы строим свою работу в контексте африканского национализма». Должен признаться, у меня не было достойного ответа на все те аргументы, которые он приводил.

Поскольку я все сильнее сближался с Мозесом Котане, Исмаилом Меером и Рут Ферст и видел, на какие жертвы им приходится идти ради борьбы, мне становилось все труднее оправдывать свое предубеждение против компартии. Вступившие в АНК члены компартии Дж. Б. Маркс, Эдвин Мофуцаньяна, Дэн Тлум, Дэвид Бопапе были глубоко преданы делу нашей борьбы, являлись примером того, с какой страстью следует вести борьбу за свободу. Юсуф Даду, один из организаторов и лидеров массовой кампании 1946 года, был хорошо известным марксистом, чья неустанная деятельность за права человека сделала его настоящим героем для многих африканцев. Я не мог (да и не хотел) подвергать сомнению добросовестность этих людей и их преданность делу освобождения.

Однако я мог подвергнуть сомнению философские и практические основы марксизма. Правда, мои познания о марксизме были весьма ограниченными, и в политических дискуссиях с коммунистами мне мешало недостаточное знание марксистской философии. Я решил исправить это.

Я приобрел полное собрание сочинений Маркса и Энгельса, Ленина, Сталина, Мао Цзэдуна и других основоположников коммунистической идеологии и углубился в философию диалектического и исторического материализма. Безусловно, у меня было крайне мало времени, чтобы тщательно изучить их произведения. Меня весьма заинтересовал «Манифест Коммунистической партии», наряду с этим «Капитал» меня буквально измучил. Тем не менее идея бесклассового общества показалась мне привлекательной. На мой взгляд, она чем-то схожа с традиционной африканской культурой, для которой характерны такие черты жизни, как общинность, коллективизм. Я был полностью согласен с основным изречением Карла Маркса, в котором нашли отражение простота и благородство золотого правила: «От каждого по способностям, каждому по потребностям».

Диалектический материализм, как прожектор, высветил для меня причины расового угнетения. Кроме того, он предложил те инструменты, которые можно использовать, чтобы положить конец этому угнетению. Это помогло мне взглянуть на ситуацию иначе, чем только через призму отношений между чернокожими и белыми. Ведь для того, чтобы наша борьба увенчалась успехом, мы должны были преодолеть конфликт между чернокожими и белыми, выйти за его пределы. Научные основы диалектического материализма меня привлекли, поскольку я всегда был склонен доверять тому, что можно проверить. Анализ экономики на основе материалистического подхода также показался мне верным. Идея о том, что стоимость товара зависит от количества затраченного на него труда, по моему мнению, особенно подходит для Южной Африки. Правящий класс платил африканцам прожиточный минимум, а затем добавлял стоимость к стоимости тех товаров, которые они производили.

Призыв марксизма к революционным действиям был поистине музыкой для борца за свободу. Столь же привлекательной мне показалась и идея о том, что история развивается через борьбу и перемены, происходящие путем революционных скачков. Читая марксистские труды, я нашел очень много информации, относящейся к тем проблемам, с которыми на практике приходится встречаться политикам. Марксисты уделяли серьезное внимание национально-освободительным движениям. Советский Союз, в частности, активно поддерживал национальную борьбу многих народов, находившихся под колониальным гнетом. Это была одна из причин, по которым я изменил свой взгляд на коммунистов и принял позицию руководства Африканского национального конгресса, состоявшую в привлечении марксистов в ряды организации.

Однажды мне задали вопрос, как я могу совмещать африканский национализм с диалектическим материализмом. Я не вижу между ними никаких противоречий. Я был, прежде всего, африканским националистом, который вел борьбу за наше освобождение от господства меньшинства, за право нам самим решать свою собственную судьбу. Но в то же время Южная Африка и Африканский континент являлись частью большого мира. Наши проблемы, хотя и специфические, не были какими-то совсем уж уникальными, и философия, которая помещала эти проблемы в международный и исторический контекст большого мира и развития всеобщей истории, была ценной для нас. Я был готов использовать любые средства, чтобы ускорить преодоление существовавших предрассудков и положить конец шовинистическому национализму. Мне не нужно было становиться коммунистом, чтобы взаимодействовать с членами компартии. Я обнаружил, что африканских националистов и африканских коммунистов гораздо больше объединяло, чем разделяло. Циники всегда предполагали, что коммунисты использовали нас в своих целях. Но кто может с полной уверенностью подтвердить, что мы точно так же не использовали коммунистов в своих целях?

14

Если у нас еще и оставались какие-то надежды или иллюзии относительно Национальной партии до ее прихода к власти, то после этого мы быстро от них избавились. Угрозы националистов «поставить кафров на место» не были пустыми звуком. Помимо Закона о подавлении коммунизма, в 1950 году были приняты еще два закона, которые, по существу, сформировали базис апартеида: Закон о регистрации населения и Закон о групповых областях. Как я уже упоминал, Закон о регистрации населения уполномочил правительство официально классифицировать всех южноафриканцев в зависимости от принадлежности к той или иной расе. Раса стала определять все аспекты жизни южноафриканского общества. Произвольные и бессмысленные тесты для того, чтобы отличить чернокожего африканца от цветного, а цветного – от белого, часто приводили к настоящим трагедиям, когда членов одной и той же семьи могли классифицировались по-разному и отнести к разным расам в зависимости от того, был ли у ребенка более светлый или более темный цвет кожи. То, где человеку разрешалось жить и работать, могло зависеть от таких абсурдных понятий, как степень завитости волос или размер губ.

В свою очередь, Закон о групповых областях явился основой для применения системы апартеида в вопросе проживания. Согласно этому закону, каждая расовая группа могла владеть землей, занимать жилые помещения и торговать только в своей, выделенной ей области. Отныне индийцы могли жить только в индийских районах, африканцы – в африканских, а цветные – в районах для цветных. Если белые хотели получить землю или дома других расовых групп, им было достаточно объявить эту землю районом для белых – и после этого спокойно забирать ее. Закон о групповых областях положил начало эпохе принудительного переселения, когда целые африканские общины насильственно переселялись из районов, обозначенных как «районы для белых», потому что близлежащие белые землевладельцы не хотели, чтобы африканцы жили рядом с ними, или же просто желали получить их землю.

В верхней части списка районов для принудительного выселения из них чернокожих африканцев был Софьятаун, одно из традиционных мест проживания чернокожих в Йоханнесбурге. В этом поселке насчитывалось более пятидесяти тысяч человек. Несмотря на явные признаки бедности на каждом шагу, жизнь в Софьятауне била ключом. Это место можно было назвать источником всего нового и ценного в жизни чернокожих африканцев и их культуре. Софьятаун всегда имел для нас символическое значение, несмотря на свою относительную малочисленность.

В следующем году правительство приняло еще два закона, которые прямо ущемляли права чернокожих и цветных африканцев. Закон о раздельном представительстве избирателей был направлен на то, чтобы внести цветных африканцев в отдельный список избирателей в Капской провинции, тем самым ограничив их избирательные права, которыми они пользовались более века. В свою очередь, Закон о властях банту отменил Совет представителей коренных народов, один из непрямых форумов национального представительства африканцев, и заменил его иерархической системой племенных вождей, назначаемых правительством. Идея этого законодательного акта состояла в том, чтобы вернуть власть традиционным и преимущественно консервативным этническим лидерам, чтобы закрепить межэтнические различия, которые уж начали постепенно стираться. Оба закона олицетворяли политический курс и саму идеологию националистического правительства, которое делало вид, что сохраняет то, что оно на самом деле стремилось уничтожить. Законы, которые лишали коренные народы их прав, неизбежно представлялись как усилия по восстановлению этих прав.

Цветные африканцы сплотились в борьбе против Закона о раздельном представительстве избирателей. В марте 1951 года в Кейптауне была организована крупная демонстрация, в апреле – забастовка, в результате которой были закрыты все магазины и школы. Именно с учетом заметно возросшей активности индийцев, цветных и чернокожих африканцев Уолтер Сисулу впервые предложил идею национальной кампании гражданского неповиновения. Он изложил нам план, в соответствии с которым заранее подобранные добровольцы из всех групп населения должны были сознательно нарушать определенные дискриминационные законы, согласившись в результате своих действий оказаться в тюрьме.

Эта идея сразу же понравилась мне, как и остальным руководителям Африканского национального конгресса. Однако я разошелся во мнении с Уолтером Сисулу по вопросу о том, кто должен принять участие в этой кампании. Недавно я стал национальным президентом Молодежной лиги АНК и в своей новой роли настоятельно призвал к тому, чтобы кампания проводилась исключительно чернокожими африканцами. Я считал, что рядовой африканец по-прежнему с большой осторожностью относится к совместным действиям с индийцами и цветными. Хотя я теперь стал гораздо меньше возражать против сотрудничества с коммунистами, у меня все еще сохранились опасения относительно возможного влияния индийцев на наше освободительное движение. Кроме того, многие из активных сторонников АНК на низовом уровне рассматривали индийцев, владевших торговыми точками, как эксплуататоров чернокожих африканцев.

Уолтер Сисулу выразил категорическое несогласие со мной, заявив, что индийцы, цветные и чернокожие африканцы были неразрывно связаны друг с другом. Этот вопрос был рассмотрен на заседании Национального исполнительного комитета АНК, и мое мнение было отвергнуто даже теми, кто считался убежденными африканскими националистами. Тем не менее я проявил настойчивость и в очередной раз поднял этот вопрос на Национальной конференции АНК, состоявшейся в декабре 1951 года. Делегаты конференции, однако, отвергли мое мнение так же решительно, как это сделал Национальный исполнительный комитет. Теперь, когда моя точка зрения была отклонена на высшем уровне Африканского национального конгресса, я признал согласованную позицию. Если мое выступление, в ходе которого я призывал к стратегии полной самостоятельности со стороны АНК, было встречено достаточно прохладно, то моя речь, которую я произнес в качестве национального президента Молодежной лиги АНК и в ходе которой пообещал полную поддержку со стороны Лиги новой политики сотрудничества, вызвала оглушительные овации.

По предложению Совместного совета по планированию (в его состав вошли Дж. С. Морока, Уолтер Сисулу, Дж. Б. Маркс, Юсуф Даду и Юсуф Качалиа) Национальная конференция Африканского национального конгресса одобрила резолюцию, призывающую правительство Южно-Африканского Союза до 29 февраля 1952 года отменить Закон о подавлении коммунизма, Закон о групповых областях, Закон о раздельном представительстве избирателей, Закон о властях банту, а также ограничить действие законов о выпасе скота и об ограничении поголовья скота. Последние законы были направлены на сокращение чрезмерного выпаса скота, но их применение привело бы к дальнейшему сокращению площади земель, выделяемых для чернокожих африканцев. Совместный совет по планированию постановил, что 6 апреля 1952 года АНК проведет массовые демонстрации в качестве подготовки к началу Кампании неповиновения несправедливым законам. В этот день белые южноафриканцы должны были отмечать трехсотлетнюю годовщину прибытия в 1652 году в Южную Африку Яна ван Рибека. 6 апреля белые южноафриканцы ежегодно отмечают как день основания Кейптауна – а чернокожие африканцы проклинают его как начало трехсотлетнего порабощения.

Африканский национальный конгресс подготовил письмо в адрес премьер-министра, в котором проинформировал его о решениях, принятых на Национальной конференции АНК и крайнем сроке отмены дискриминационных законов. Поскольку документ должен был быть подписан Дж. С. Морокой, меня попросили отвезти это письмо к нему домой в Таба-Нчу, город недалеко от Блумфонтейна в провинции Оранжевое Свободное государство, весьма консервативный регион Южно-Африканского Союза. Я почти никогда не бывал в этом районе.

Всего несколько недель назад я сдавал экзамен на водительские права. В те дни для африканца это было большой редкостью, поскольку весьма немногие чернокожие имели машины. В назначенный день я арендовал автомобиль, чтобы использовать его на экзамене. Я проявил излишнюю самоуверенность и решил самостоятельно доехать до экзаменационной площадки. Я немного опаздывал и поехал быстрее, чем следовало бы. Когда я пересекал главную дорогу, то не посмотрел внимательно в обе стороны и столкнулся с автомобилем, двигавшимся по ней. Ущерб был минимальным, но в результате я точно опоздал на экзамен. Водитель пострадавшего автомобиля оказался разумным парнем, и мы согласились каждый сам оплатить собственные расходы на ремонт.

Когда я добрался до экзаменационной площадки, я увидел, что экзамен сдавала белая женщина. Она вела машину очень аккуратно, осторожно, ничего не нарушая. Когда экзамен был завершен, инструктор по вождению сказал ей: «Спасибо. Не могли бы вы припарковать машину вон там?» – и жестом показал на площадку рядом с ними. Подъехав к месту парковки, женщина повернула не совсем точно, и заднее колесо выскочило на обочину. Инспектор подошел к машине и сказал: «Извините, мадам, но вы провалили экзамен. Запишитесь, пожалуйста, повторно на другой день». Я почувствовал, как моя уверенность в своих силах угасает. Если этот парень смог перехитрить белую женщину, вынудив ее провалить экзамен, то на что же в таком случае мог рассчитывать я? Однако у меня все сложилось удачно, я сдал свой экзамен хорошо. Когда инструктор по его завершении велел мне припарковать машину на соседней площадке, я вел машину так осторожно, что ожидал наказания за слишком медленную езду.

Получив водительские права, я, по существу, превратился в таксомоторную службу для своих приятелей и друзей. Моей обязанностью теперь стало везде развозить их. И письмо на подпись Дж. С. Мороке тоже выпало везти именно мне. Для меня это не составило труда, так как мне доставляло удовольствие водить машину. Мне даже казалось, что лучшие идеи у меня в голове рождались, когда я ехал по сельской местности, а ветер хлестал в окно автомобиля.

По пути в Таба-Нчу я проезжал через Крунстад, консервативный город в провинции Оранжевое Свободное государство, расположенный примерно в 120 милях к югу от Йоханнесбурга. Поднявшись на холм, я увидел впереди двух белых мальчиков на велосипедах. Мое вождение еще не было уверенным, и я подъехал к ним слишком близко. Один из мальчиков внезапно повернул, не подав никакого сигнала, и мы столкнулись.

Мальчик упал с велосипеда, и я вышел из машины, чтобы помочь ему. Он протянул руки, показывая мне, что просит поднять его, но как раз в тот момент, когда я собирался это сделать, белый водитель проезжавшего грузовика крикнул мне, чтобы я не трогал мальчика. Этот водитель напугал ребенка, который сразу же опустил руки, словно не хотел, чтобы я его поднимал. Мальчик практически не пострадал, и водитель грузовика отвез его в полицейский участок, который находился неподалеку.

Вскоре прибыла местная полиция. Белый сержант бросил на меня взгляд и заявил: «Kaffer, jy sal kak vandag!» («Кафр, мы сегодня тебя как следует вздуем!») Я был потрясен произошедшим несчастным случаем и грубостью его слов, тем не менее смог собраться с силами и ответить ему, что буду ходить по нужде тогда, когда захочу, а не когда мне прикажет полицейский. При этих словах сержант достал свой блокнот, чтобы записать мои данные. Полицейские-африканеры были удивлены, что чернокожий мог ответить по-английски, еще больше они были удивлены тому, что он вообще посмел ответить им.

После того как я представился, сержант обыскал мою машину. Из-под коврика на полу он вытащил экземпляр левого еженедельника «Гардиан», который я сразу же спрятал туда после несчастного случая (письмо для Дж. С. Мороки я сунул под рубашку). Он прочитал название газеты, затем поднял ее вверх, словно пират свою добычу, и торжествующе воскликнул: «Wragtig ons het’n Kommunis gevang!» («Похоже, мы поймали коммуниста!») Размахивая газетой, он поспешил прочь.

Сержант вернулся примерно через четыре часа в сопровождении другого полицейского. Новый сержант, являясь также африканером, был полон решимости исполнить свой долг. Он заявил, что ему нужно принять необходимые меры на месте аварии для оформления полицейского протокола. Я ответил ему, что не следует проводить измерения ночью, если авария произошла днем. Я добавил, что намеревался провести ночь в Таба-Нчу и что не мог оставаться в Крунстаде.

Сержант нетерпеливо посмотрел на меня и спросил:

– Как тебя зовут?

– Мандела, – ответил я.

– Нет, как твое первое имя?

Я сказал ему.

– Послушай, Нельсон, – сказал сержант, как будто разговаривал с ребенком, – я хочу помочь тебе продолжить свою поездку. Однако если ты собираешься чинить мне трудности, у меня не останется другого выбора, кроме как начать чинить трудности тебе – и запереть тебя на ночь в полицейском участке.

Это отрезвило меня, и я согласился оформить полицейский протокол этим же вечером. Я возобновил свою поездку чуть позже. На следующее утро я ехал в районе городка Эксельсиор, когда у меня кончился бензин, и я был вынужден остановиться. Я подошел к ближайшему фермерскому дому и по-английски объяснил пожилой белой даме, что хотел бы купить немного бензина. Захлопнув дверь перед моим носом, она успела сказать до этого: «У меня нет для тебя бензина!» Я прошагал две мили до следующей фермы и, помня свою первую неудачную попытку, решил испробовать другой подход. Ласково посмотрев на появившегося в дверях фермера, я принял смиренный вид и заявил: «У моего бааса кончился бензин» (баас на африкаанс означает «босс», «хозяина», причем с оттенком раболепия). Фермер, оказавшийся родственником премьер-министра Ганса Стридома[36], проявил дружелюбие и помог мне. И все же мне слабо верится, что он поделился бы со мной бензином, если бы я сказал ему правду и не прибег к ненавистному мне слову «баас».

Встреча с Дж. С. Морокой оказалась гораздо менее насыщенной событиями, чем моя поездка к нему. Он подписал письмо, и я без происшествий вернулся в Йоханнесбург. В письме премьер-министру отмечалось, что Африканский национальный конгресс исчерпал все имеющиеся в его распоряжении конституционные средства для обеспечения наших законных прав и что мы требуем до 29 февраля 1952 года отмены шести дискриминационных законов, в противном случае мы будем вынуждены перейти к внеконституционным мерам. В ответе Даниэля Малана, подписанном его личным секретарем, значилось, что белые имеют неотъемлемое право принимать меры для сохранения своей самобытности как отдельного сообщества. В этом документе содержалась также угроза правительства, не колеблясь, в полной мере использовать свой потенциал для подавления любых беспорядков в том случае, если мы решимся на какие-либо действия вне рамок конституции.

Мы расценили категоричное отклонение Даниэлем Маланом наших требований как объявление войны. Теперь нам не оставалось ничего иного, кроме как прибегнуть к гражданскому неповиновению. Мы приступили к серьезной подготовке к массовым акциям. Набор и подготовка добровольцев являлись одними из основных задач предстоявшей кампании неповиновения, именно от них в значительной степени зависел успех самой кампании. 6 апреля прошли первые демонстрации протеста в Йоханнесбурге, Претории, Дурбане, Кейптауне, а также в городе Порт-Элизабет. В то время как Дж. С. Морока обратился к собравшимся на площади Свободы в Йоханнесбурге, я переговорил с группой потенциальных добровольцев численностью в несколько сотен человек из Профсоюза работников швейной промышленности. Я объяснил чернокожим и цветным африканцам и индийцам, что предстоявшая им задача – это весьма трудная и опасная обязанность, поскольку власти будут стремиться запугать добровольцев, посадить их в тюрьму, возможно, даже напасть на них. Неважно, как будут вести себя власти, добровольцы не могли отвечать на их действия насилием, иначе это поставило бы под угрозу суть самой кампании. В задачу добровольцев входило реагировать ненасилием на акции насилия. Дисциплина должна была поддерживаться любой ценой.

31 мая в городе Порт-Элизабет собрались руководители Африканского национального конгресса и Южноафриканского индийского конгресса, которые объявили о начале Кампании гражданского неповиновения 26 июня, в годовщину Дня свободы. Для руководства кампанией был создан Национальный комитет действий, для набора и обучения добровольцев – Национальный совет добровольцев. Я был избран национальным руководителем добровольцев Кампании гражданского неповиновения, а также председателем как Национального комитета действий, так и Национального совета добровольцев. В мои обязанности входила организация кампании, координация деятельности региональных отделений, агитация добровольцев и сбор необходимых средств.

Мы также обсудили, должна ли организуемая кампания следовать принципам ненасилия Махатмы Ганди или тому, что он назвал сатьяграхой, тактикой действий для обращения соперника в своего союзника и друга. Некоторые из нас призывали к ненасилию по чисто этическим соображениям, утверждая, что в моральном отношении это превосходит любой другой метод борьбы. Эта идея была решительно поддержана Манилалом Ганди, сыном Махатмы Ганди и редактором газеты «Индиан опиньон», который являлся видным членом Южноафриканского индийского конгресса. Манилал Ганди в результате своих мягких манер сам казался воплощением философии ненасилия, и он настаивал на том, чтобы наша кампания проходила в том же духе, что и акции его отца в Индии.

Другие руководители АНК считали, что мы должны подходить к этому вопросу не с точки зрения принципов, а исходя из тактики, что нам необходимо использовать тот метод, который в оптимальной мере диктуется складывающейся ситуацией и конкретными условиями. Если какой-то конкретный метод или тактика позволяют нам победить врага, то именно их и следует использовать. Кроме того, необходимо учитывать, что государственный аппарат и властные структуры намного могущественнее нас, и любые попытки насилия с нашей стороны будут немедленно подавлены. Это определило тактику ненасилия практической необходимостью, а не вариантом. Таково было и мое мнение. Я рассматривал ненасилие в философии Махатмы Ганди не как незыблемый принцип, а как тактику, которую следует использовать в соответствии с требованиями ситуации. Сам Махатма Ганди также считал, что этот принцип не настолько важен, чтобы использовать его в том случае, если он обречена на провал. Я призывал к ненасильственному протесту до тех пор, пока он оставался эффективным. Эта точка зрения возобладала, несмотря на решительные возражения со стороны Манилала Ганди.

Совместный совет по планированию согласовал бессрочную программу ненасилия и отказа от сотрудничества. Было предложено два этапа неповиновения. На первом этапе небольшому количеству хорошо подготовленных добровольцев предстояло совершать отдельные правонарушения в городских районах. Они должны были без разрешения входить в запрещенные для них зоны, пользоваться услугами и помещениями только для белых, такими как туалеты, железнодорожные купе, залы ожидания, входы в почтовые отделения. Они должны были умышленно оставаться в черте города после наступления комендантского часа. В каждой группе нарушителей выделялся лидер, в задачу которого входило заранее проинформировать полицию об акте неповиновения. Это было необходимо для того, чтобы аресты производились с минимальным скандалом. Второй этап кампании предполагался как массовое неповиновение властям, сопровождающееся забастовками и акциями протеста на промышленных предприятиях по всей стране.

Перед началом Кампании гражданского неповиновения 22 июня в Дурбане состоялся митинг, который получил название «День добровольцев». В этом мероприятии приняли участие (и выступили на нем с речью) Альберт Лутули, председатель филиала Африканского национального конгресса в провинции Наталь, и Г. М. Найкер, председатель Индийского конгресса провинции Наталь. Я приехал в Дурбан накануне и был на митинге главным оратором. Всего на этом форуме присутствовало около десяти тысяч человек. Я заявил в своем выступлении, что Кампания гражданского неповиновения станет самой мощной акцией, когда-либо предпринятой угнетенными массами в Южной Африке. Мне никогда раньше еще не приходилось выступать перед такой массой людей, и это был для меня волнующий опыт. Я осознал, что разговаривать с огромной толпой и общаться с аудиторией из двух десятков человек – это совершенно разные вещи. Тем не менее я постарался сделать все возможное, чтобы с такой же тщательностью объяснить все вопросы большой аудитории, как и маленькой. Я сказал собравшимся, что они войдут в историю и привлекут внимание всего мира к расистской политике Южной Африки. Я также подчеркнул, что единство чернокожих и цветных африканцев и индийцев в Южной Африке наконец-то стало реальностью.

26 июня по всей стране началась Кампания гражданского неповиновения. Ее участники бросили вызов властям и сделали это с мужеством и энтузиазмом. Кампания началась рано утром в городе Порт-Элизабет, где тридцать три добровольца под руководством Рэймонда Мхлабы вошли на железнодорожную станцию через вход «Только для белых» и были арестованы. Они прошли с песнями о свободе, под одобрительные возгласы своих друзей и родственников: «Mayibuye Afrika!» («Да здравствует возвращение Африки!»)

Я находился в офисе Африканского национального конгресса с раннего утра 26 июня, получая информацию об акциях добровольцев. В середине дня должна была проявить себя группа добровольцев в провинции Трансвааль. Им предстояло без разрешения войти в поселок близ Боксбурга, к востоку от Йоханнесбурга, – и подвергнуться аресту. Добровольцев возглавлял преподобный Н. Б. Танци, уже совсем пожилой человек, священнослужитель Африканской методистской епископальной церкви, который исполнял обязанности председателя филиала Африканского национального конгресса в провинции Трансвааль.

Было уже позднее утро, когда преподобный Н. Б. Танци позвонил мне в офис и с сожалением в голосе сообщил, что его врач настоятельно рекомендовал ему избегать ареста и тюремного заключения. Я заверил его, что мы обеспечим его теплой одеждой и ему придется провести в тюрьме всего одну ночь, но мне не удалось уговорить его. Это было серьезным разочарованием для нас, поскольку преподобный Н. Б. Танци являлся известной общественной фигурой, и мы рассчитывали тем самым продемонстрировать властям, что мы не просто группа молодых подстрекателей к беспорядкам.

Вместо преподобного Н. Б. Танци мы быстро нашли вполне достойную замену: это был Нана Сита, председатель Индийского конгресса провинции Трансвааль, который отсидел месяц в тюрьме за пассивное сопротивление властям во время индийской кампании протеста 1946 года. Несмотря на свой преклонный возраст и острый артрит, Нана Сита был настоящим борцом за свободу и согласился возглавить наших добровольцев.

Во второй половине дня, когда мы готовились отправиться в Боксбург, я понял, что нигде не было видно секретаря филиала АНК в провинции Трансвааль, который должен был сопровождать Нану Ситу. Это был еще один организационный просчет. Я тогда обратился к Уолтеру Сисулу: «Ты должен пойти с ними!» Это было наше первое мероприятие в провинции Трансвааль, и нашим лидерам следовало возглавить добровольцев, чтобы не возникло впечатления, будто руководители АНК держатся в стороне, в то время как рядовые активисты подвергаются арестам. Несмотря на то, что Уолтер являлся одним из организаторов кампании и, согласно планам, должен был бросить вызов властям несколько позже, он с готовностью согласился. Меня больше всего беспокоило то, что на нем в тот момент был костюм, весьма непрактичный для тюрьмы, однако нам удалось быстро найти ему какую-то старую одежду.

Затем мы с Юсуфом Качалиа отправились в Боксбург, где должны были передать магистрату Боксбурга письмо о том, что сегодня пятьдесят наших добровольцев без разрешения войдут в поселок в районе его юрисдикции. Когда мы прибыли в офис магистрата, там уже нас ожидало множество журналистов и фотографов. Когда я передавал магистрату письмо, тот вынужден был заслониться от вспышек фотокамер, а затем пригласил нас с Юсуфом в свой кабинет, чтобы переговорить наедине. Он оказался вполне разумным человеком и сказал нам, что его офис всегда открыт для нас, но лично он выступает против чрезмерной огласки, которая, по его мнению, способна лишь усугубить ситуацию.

Из офиса магистрата мы отправились прямо в поселок, перед которым проходила демонстрация протеста. Даже с расстояния в полмили мы могли услышать энергичное пение наших добровольцев и возгласы огромной толпы сторонников, которые пришли поддержать их. Мы обнаружили, что высокие металлические ворота в поселок заперты, а наши добровольцы терпеливо ждут снаружи, требуя пустить их внутрь. Всего там находилось пятьдесят два добровольца (как африканцы, так и индийцы) и толпа из нескольких сотен восторженных зрителей. Уолтер Сисулу был во главе демонстрантов, и его присутствие свидетельствовало о том, что мы были намерены довести свое дело до конца. В качестве доброго ангела-хранителя демонстрантов выступал Нана Сита, который, несмотря на свой артрит, находился в самой гуще протестующих и всячески ободрял их, энергично хлопая по спине.

В течение первого часа наблюдалось странное противостояние. Полиция проявляла не характерную для нее сдержанность, и ее поведение сбивало нас с толку. Было ли это специальной тактикой, направленной на то, чтобы измотать силы добровольцев? Ждали ли полицейские ухода журналистов, чтобы затем устроить расправу под покровом темноты?

Или же они столкнулись с дилеммой, что, арестовав нас (что они обычно делали, не задумываясь), они бы тем самым пошли у нас на поводу? Однако затем ситуация внезапно изменилась. Полиция открыла ворота, добровольцы сразу же хлынули в поселок, нарушив тем самым закон, лейтенант полиции дунул в свисток – и через несколько секунд полицейские, окружив добровольцев, принялись арестовывать их. Наша кампания шла полным ходом. Демонстрантов отвезли в местный полицейский участок и предъявили им обвинения.

В тот же вечер руководители Национального комитета действий, в который входили Оливер Тамбо, Юсуф Качалиа и я, собрались в городе, чтобы обсудить события прошедшего дня и спланировать акции на неделю вперед. Дело происходило недалеко от того района, где действовала вторая группа добровольцев, добиваясь своего ареста. Их возглавлял Флаг Бошиело, председатель центрального филиала АНК. Вскоре после одиннадцати часов мы услышали, как они маршируют по улице. Как раз в это время вступал в силу комендантский час, и африканцам требовалось разрешение для появления на улице.

Мы стали расходиться с нашего собрания около полуночи. Я чувствовал себя измученным и думал не об акциях неповиновения, а о горячей еде и сне. В этот момент ко мне и Юсуфу подошел полицейский, который прекрасно видел, что мы просто возвращаемся домой, не участвуя в каких-либо демонстрациях протеста. «Мандела, ты не можешь сбежать!» – сказал он мне и указал своей дубинкой на полицейский фургон, припаркованный неподалеку. Я чуть было не принялся объяснять ему, что отвечаю за организацию всей кампании неповиновения, поэтому не могу быть арестован прямо сейчас, но затем понял, что это было бы просто смешно. Я смог понаблюдать за тем, как расхохотался Юсуф, когда полицейский арестовывал его. Это было пикантное зрелище – видеть, как Юсуф улыбается во весь рот, когда его уводит полиция.

Несколько мгновений спустя мы с Юсуфом оказались среди более чем пятидесяти наших добровольцев во главе с Флагом Бошиело, которых привезли на грузовиках в тюрьму из красного кирпича, известную как «Маршалл-сквер». Как руководители Национального комитета действий, мы проявляли обеспокоенность в связи со своим арестом, поскольку было не совсем понятно, кто теперь будет руководить кампанией. Кроме того, другие активисты могли быть обескуражены нашим отсутствием. Однако настроение у нас было приподнятое. Даже по дороге в тюрьму добровольцы с воодушевлением пели в фургонах «Nkosi Sikelel’ iAfrika» («Боже, благослови Африку»), прекрасный в своей красоте африканский национальный гимн.

В ту первую ночь на внутреннем дворе тюрьмы белый надзиратель настолько сильно толкнул со ступенек одного из задержанных, что тот упал и сломал лодыжку. Я заявил надзирателю протест по поводу его поведения, и тогда он набросился на меня, пнув меня в голень. Я потребовал, чтобы пострадавшему была оказана медицинская помощь, и мы провели в этой связи небольшую, но достаточно громкую акцию. После этого нам сообщили, что пострадавший может на следующий день обратиться к врачу. Мы всю ночь переживали за него, понимая, какую острую боль он испытывал.

До этого я уже провел в тюрьме достаточно много времени, но это был мой первый опыт добровольного тюремного заключения. Тюрьма «Маршалл-сквер» была убогой, темной, грязной, но мы испытывали подлинное воодушевление и не замечали тюремной обстановки. Благодаря духу товарищества, царившему среди добровольцев, эти два дня пролетели очень быстро.

* * *

В первый же день Кампании гражданского неповиновения более 250 добровольцев по всей стране нарушили различные дискриминационные законы и были арестованы. Это было хорошее начало. Наши силы были организованными, дисциплинированными и уверенными в себе.

В течение следующих пяти месяцев в акции приняли участие 8500 человек. Готовность бросить вызов властям и отправиться в тюрьму проявляли врачи, рабочие, юристы, учителя, студенты, священнослужители. Они скандировали: «Эй, Малан! Открой тюрьму! Мы хотим попасть туда!» Кампания распространилась по всему району Витватерсранда, охватила Дурбан, Порт-Элизабет, Ист-Лондон, Кейптаун, небольшие города в Капской провинции. Акции неповиновения стали отмечаться даже в сельских районах. Правонарушения по большей части были незначительными, и наказания варьировались от нескольких дней до нескольких недель тюремного заключения, иногда налагался штраф, который редко превышал десять фунтов. Кампания гражданского неповиновения получила огромную огласку, в результате ее проведения число членов Африканского национального конгресса возросло примерно с 20 000 до 100 000 человек, причем наиболее впечатляющий рост произошел в восточных районах Капской провинции, где в структуры АНК влилась половина всех новых членов организации.

В течение шести месяцев проведения кампании неповиновения я много разъезжал по всей стране. Я обычно пользовался машиной, отправляясь в путь ночью или очень рано утром. Я побывал в различных городах и поселках Капской провинции, провинций Наталь и Трансвааль, объясняя африканцам суть проводимых акций и зачастую переходя от дома к дому. Порой моя задача состояла в том, чтобы сгладить различия в методах тех демонстрантов, которые только собирались начать акции протеста, и тех, кто уже завершил эти акции. Часто наша тактика зависела исключительно от местной ситуации. Как правило, наша задача заключалась в том, чтобы завоевывать симпатии людей.

Однажды я поехал в восточную часть Капской провинции, чтобы разрешить конфликтную ситуацию с участием Олкотта Гвентше, который руководил кампанией неповиновения в Ист-Лондоне. Гвентше являлся успешным владельцем магазина и сыграл важную роль в организации протестных акций в Ист-Лондоне 26 июня два года назад. В самом начале проведения кампании неповиновения он на короткое время попал в тюрьму. Гвентше являлся сильным по характеру, талантливым человеком, однако наряду с этим характеризовался как очевидный индивидуалист, был склонен игнорировать рекомендации руководства АНК и принимать самостоятельные решения в одностороннем порядке. Теперь он конфликтовал с местным исполнительным комитетом АНК, который в основном состоял из представителей интеллигенции.

Олкотт Гвентше знал, как использовать определенные проблемы своих противников для их дискредитации. Выступая перед местными активистами АНК, которые были преимущественно рабочими, а не интеллигентами, он делал следующие заявления (причем на языке коса, а не на английском, поскольку английский был языком интеллигенции):

– Товарищи, я думаю, вы знаете, что я пострадал, участвуя в освободительной борьбе. У меня была хорошая работа, а затем в начале кампании неповиновения я попал в тюрьму и потерял эту работу. Теперь, когда я вышел из тюрьмы, появились эти интеллигенты и говорят: «Гвентше, мы гораздо лучше образованы, мы более способные, поэтому именно нам следует проводить эту кампанию».

Изучая сложившуюся ситуацию, я обнаружил, что Гвентше действительно игнорировал рекомендации местного исполкома АНК. Однако он пользовался поддержкой рядовых членов АНК, смог создать дисциплинированную и хорошо координированную группу добровольцев, которые организованно проводили акции протеста даже в то время, когда Гвентше находился в тюрьме. В результате я пришел к выводу, что, хотя Гвентше был неправ, игнорируя руководство АНК, он делал хорошую работу в наших интересах и имел прочные позиции среди активистов организации. Встретившись с членами местного исполкома АНК, я объяснил им, что сейчас нецелесообразно предпринимать какие-либо действия, однако, если они хотят изменить ситуацию, они должны одержать над Гвентше победу на следующих выборах. На этом примере я уяснил для себя, что безрассудно идти против воли народных масс. Бесполезно пытаться предпринимать какие-либо действия, против которых выступают рядовые активисты, потому что тогда осуществить эти действия будет невозможно, все эти попытки закончатся полным провалом.

Правительство рассматривало организованную нами Кампанию гражданского неповиновения как угрозу своей безопасности и своей политике апартеида. Оно воспринимало гражданское неповиновение не как форму протеста, а как преступление и было крайне обеспокоено растущим взаимодействием между африканцами и индийцами. Апартеид изначально был предназначен для разделения расовых групп, а мы смогли наглядно продемонстрировать, что различные расовые группы могут сотрудничать и совместно решать свои проблемы. Перспектива создания единого фронта африканцев и индийцев, умеренных элементов и радикалов беспокоила правительство Даниэля Малана. Пришедшие к власти националисты настаивали на том, что Кампания гражданского неповиновения была инициирована и возглавлялась агитаторами из числа членов Коммунистической партии. Министр юстиции объявил, что намерен в самые ближайшие сроки принять закон о борьбе с нашими протестными акциями. Он реализовал эту угрозу во время парламентской сессии 1953 года, добившись принятия Закона об общественной безопасности, который предоставлял правительству право объявлять военное положение и задерживать людей без судебного решения, а также Закона о внесении поправок в Закон об уголовных наказаниях 1952 года, который разрешал применять для правонарушителей телесные наказания.

Правительство испробовало ряд коварных средств, чтобы дискредитировать нашу кампанию. Так, оно неоднократно утверждало, что ее руководители жили в комфорте в то время, как рядовые активисты томились в тюрьмах. Это утверждение было далеко от истины, но оно приобрело определенную популярность среди народных масс. Правительство также активно внедряло в нашу организацию осведомителей и агентов-провокаторов. Руководство Африканского национального конгресса приветствовало практически всех, кто хотел присоединиться к нам. Несмотря на то что наши добровольцы тщательно проверялись перед проведением акций протеста, полиции удавалось проникнуть не только в наши местные исполкомы, но и в некоторые группы добровольцев. Когда меня после ареста отправили в тюрьму «Маршалл-сквер», я заметил среди добровольцев двух парней, одного из которых я никогда раньше не видел. Он был одет для тюрьмы весьма необычно: на нем был костюм с галстуком, пальто и шелковый шарф. Как можно готовиться к тюрьме в таком виде? Его звали Рамайла, и на третий день, когда нас уже должны были освободить, он просто исчез.

Второй парень, которого звали Маханда, выделялся своими манерами военного. Так, мы находились в тюремном дворе, были в приподнятом настроении. Передо мной и Юсуфом прошла группа арестованных добровольцев, которые приветствовали нас. Маханда, высокий и стройный, с военной выправкой, отработанным движением отдал нам честь. Обратив на это внимание, некоторые из арестованных решили поддразнить его, предположив вслух, что он, должно быть, полицейский, раз так хорошо отдает честь.

Раньше Маханда работал уборщиком в штаб-квартире АНК. Он был весьма трудолюбив и пользовался популярностью среди членов АНК, потому что бегал за рыбой и чипсами всякий раз, когда кто-нибудь был голоден. Однако в ходе последующего разбирательства мы обнаружили, что оба (и Маханда, и Рамайла) являлись полицейскими осведомителями. Рамайла лично подтвердил нам, что ему была поставлена задача проникнуть в ряды добровольцев. А Маханда оказался на самом деле сержантом-детективом Мотлонгом.

Африканцы, которые соглашались работать осведомителями против своих собственных братьев, как правило, делали это за деньги. Многие чернокожие в Южной Африке считали, что любая попытка бросить вызов белому человеку являлась безрассудной и обреченной на провал, поскольку, по их мнению, белый человек слишком умен и слишком силен. Эти осведомители видели в нас угрозу не только власти белых, но и интересам чернокожих африканцев, поскольку, по их убеждению, активисты АНК провоцировали белых дурно обращаться со всеми чернокожими.

Тем не менее находилось много чернокожих полицейских, которые тайно помогали нам. Они были порядочными людьми и в силу сложившихся обстоятельств оказались в моральном затруднении. С одной стороны, они проявляли заинтересованность в том, чтобы сохранить работу и обеспечивать свои семьи, поэтому были вынуждены демонстрировать преданность работодателю. С другой стороны, они сочувствовали нашему делу. У нас было налажено взаимодействие с группой чернокожих африканцев из числа сотрудников полиции безопасности, которые предупреждали нас об очередном полицейском рейде. Эти люди были настоящими патриотами, рискующими своей жизнью, чтобы помочь борьбе за свободу.

С нами боролась не только пришедшая к власти Национальная партия, но и проигравшая парламентские выборы Объединенная партия. Она наряду с националистами-африканерами всячески противодействовала нашей борьбе. В самый разгар Кампании гражданского неповиновения два депутата этой партии обратились к нам с призывом прекратить свои протестные акции. Согласно их заявлению, если мы в ответ на призыв лидера их партии Якобуса Штрауса откажемся от кампании неповиновения, то это поможет Объединенной партии победить националистов на следующих всеобщих выборах. Мы отвергли это более чем странное предложение, и Якобус Штраус продолжил свои нападки на нас, причем делал это с не меньшим презрением, чем националисты.

Мы также подвергались ожесточенной критике со стороны отколовшейся от Африканского национального конгресса группы, называемой «Блок национальных взглядов». Эта группа, во главе которой стоял бывший член Национального исполнительного комитета АНК Селопе Тема, вышла из структуры АНК после избрания Дж. Б. Маркса председателем филиала АНК в провинции Трансвааль. Селопе Тема, который являлся редактором издания «Мир банту», яростно критиковал в своей газете Кампанию гражданского неповиновения, утверждая, что в Африканском национальном конгрессе власть захватили коммунисты и что индийцы эксплуатируют африканцев. Он пытался доказать, что коммунисты, уйдя в подполье, представляют теперь еще более серьезную опасность и что экономические интересы индийцев противоречат интересам африканцев. Несмотря на то что Селопе Тема находился в АНК в меньшинстве, его взгляды получили поддержку среди некоторых радикально настроенных членов Молодежной лиги АНК.

В мае, в разгар Кампании гражданского неповиновения, в соответствии с Законом о подавлении коммунизма 1950 года «за содействие целям коммунизма» Дж. Б. Марксу была запрещена общественно-политическая деятельность. Запрет явился результатом официального распоряжения правительства и предполагал прекращение членства во всех поименно указанных в распоряжении организациях и ограничение на посещение собраний любого рода. Это было своего рода тюремное заключение вне тюремных стен. Чтобы запретить кому-либо общественно-политическую деятельность, правительству не требовалось никаких доказательств, оно не должно было выдвигать никаких обвинений. Для этого достаточно было лишь заявления министра юстиции. Это была специально разработанная тактика, направленная на то, чтобы отстранить человека от освободительной борьбы, запретить ему заниматься политикой. Нарушение этого запрета или его игнорирование было чревато реальным тюремным заключением.

На региональной конференции филиала АНК в провинции Трансвааль, состоявшейся в октябре того же года, было сделано предложение выдвинуть меня в качестве преемника Дж. Б. Маркса на посту председателя указанного филиала. Как национальный президент Молодежной лиги АНК, я считался фаворитом на эту должность, однако моя кандидатура была раскритикована группой этого регионального отделения АНК, которая называла себя Bafabegiya («Тот, кто умирает, танцуя»). Эта группа состояла в основном из бывших коммунистов, ставших крайними африканскими националистами. Они стремились разорвать все связи с индийскими активистами и подтолкнуть АНК в направлении более конфронтационного политического курса. Их возглавлял Макдональд Масеко, бывший коммунист, являвшийся во время кампании неповиновения председателем филиала АНК в Орландо, и Сеперепере Марупенг, который в ходе этой кампании был руководителем группы добровольцев в районе Витватерсранда. И Масеко, и Марупенг намеревались сами баллотироваться на пост председателя филиала АНК в провинции Трансвааль.

Марупенга считали откровенным демагогом. Он обычно носил костюм цвета «хаки» в военном стиле, украшенный эполетами и золотыми пуговицами, и постоянно таскал с собой жезл, похожий на тот маршальский атрибут, который в свое время прославил фельдмаршала Монтгомери. Выступая на каком-нибудь собрании, он зажимал этот жезл под мышкой и заявлял: «Я уже устал ждать свободы! Я хочу свободы немедленно, прямо сейчас! Когда я встречу Малана на перекрестке, я выскажу ему все, чего я хочу!» Затем он принимался стучать своим жезлом по трибуне и переходил на крик: «Я хочу свободы немедленно, прямо сейчас!»

В результате подобных выступлений Марупенг стал чрезвычайно популярным во время Кампании гражданского неповиновения, однако популярность – лишь один из множества других факторов на выборах. Он считал, что благодаря своей новообретенной известности ему автоматически гарантирована победа на выборах председателя филиала АНК в провинции Трансвааль. Перед выборами, когда стало известно, что буду кандидатом на этот пост, я подошел к Марупенгу с предложением: «Я бы хотел, чтобы вы баллотировались на выборах в исполком, чтобы вы могли работать со мной, когда я стану председателем филиала». Он расценил это предложение как жест пренебрежения к нему. Заподозрив, что я намерен фактически понизить его в должности, он отказался, решив вместо этого сам баллотироваться на пост председателя. Однако он просчитался, потому что я выиграл выборы подавляющим большинством голосов.

30 июля 1952 года, когда Кампания гражданского неповиновения была в самом разгаре, в офис юридической компании Х. М. Баснера, где я в то время работал, явилась полиция с ордером на мой арест. Обвинение в мой адрес состояло в нарушении Закона о подавлении коммунизма. Правительство решило провести серию одновременных арестов лидеров протестных акций в Йоханнесбурге, Кимберли и городе Порт-Элизабет. Ранее в этом же месяце полиция провела обыски в домах и офисах должностных лиц Африканского национального конгресса и Южноафриканского индийского конгресса по всей стране, конфисковала их документы. Это был новый тип полицейского рейда, он задал шаблон для повсеместных и незаконных обысков, которые впоследствии стали характерной чертой репрессивных действий правительства.

Мой арест и аресты других руководителей освободительного движения завершились судебным процессом в сентябре в Йоханнесбурге над двадцатью одним обвиняемым, включая председателей и генеральных секретарей Африканского национального конгресса, Молодежной лиги АНК, Южноафриканского индийского конгресса и Индийского конгресса провинции Трансвааль. Среди обвиняемых находились Дж. С. Морока, Уолтер Сисулу и Дж. Б. Маркс. Был арестован также ряд лидеров индийской общины, в том числе Юсуф Даду, Юсуф Качалиа и Ахмед Катрада.

Наше появление в суде стало поводом для бурных политических митингов. Огромные толпы демонстрантов прошли по улицам Йоханнесбурга и сошлись у здания городского суда. Среди демонстрантов были белые студенты Витватерсрандского университета, активисты АНК из Александры, индийские учащиеся из начальных и средних школ, люди всех возрастов и цветов кожи. Никогда еще здание суда не было заполнено такой массой народа. Сам зал судебных заседаний был забит до отказа. Судебный процесс постоянно прерывался криками «Mayibuye Afrika!» («Да здравствует возвращение Африки!»)

Судебный процесс был призван стать проявлением нашей решимости и солидарности, однако был запятнан предательством Дж. С. Мороки. Президент АНК и номинальный руководитель Кампании гражданского неповиновения шокировал всех нас, наняв себе собственного адвоката. Наш план состоял в том, чтобы всех нас судили вместе. Мои коллеги из числа обвиняемых поручили мне обсудить с Дж. С. Морокой этот вопрос и попытаться убедить его не отделяться от всех остальных. За день до суда я встретился с ним в пригороде Йоханнесбурга Вилладж Дип.

В начале нашей встречи я предложил Дж. С. Мороке различные альтернативные варианты, однако он не проявил к ним никакого интереса и вместо этого высказал ряд претензий. В частности, он был обижен за то, что его исключили из планирования кампании неповиновения. Честно говоря, это было в значительной степени обусловлено тем, что Дж. С. Морока сам достаточно мало интересовался делами АНК и не стремился повысить свою осведомленность планами организации. Наряду с этим он высказал опасения, что если его будут защищать вместе со всеми остальными, то его можно будет обвинить в связях с коммунистами. Дж. С. Морока разделял враждебное отношение правительства к коммунистической идеологии. Возражая ему, я ответил, что в традициях АНК – сотрудничать со всеми, кто выступает против расового угнетения. Однако Дж. С. Морока остался непреклонным.

Все присутствующие в зале суда испытали шок, когда Дж. С. Морока подал судье Рампфу унизительную просьбу о смягчении наказания и занял свидетельское место, чтобы отказаться от принципов, на которых был основан Африканский национальный конгресс. Когда судья спросил Дж. С. Мороку, считает ли он, что между чернокожими и белыми в Южной Африке должно быть равенство, тот ответил отрицательно. Мы были ошеломлены и готовы провалиться сквозь землю. Когда его собственный адвокат спросил его, находятся ли среди подсудимых коммунисты, Дж. С. Морока принялся показывать пальцем на разных людей, включая Юсуфа Даду и Уолтера Сисулу. Судья остановил его, заявив, что в такой конкретике нет необходимости.

Выступление Дж. С. Мороки на суде стало серьезным ударом по организации. Всем нам стало ясно, что его дни на посту президента Африканского национального конгресса сочтены. Он совершил непростительный грех, поставив свои собственные интересы выше интересов организации и ее членов. Он не захотел подвергать опасности свою медицинскую карьеру и благосостояние. Отказавшись от своих политических убеждений, он тем самым разрушил то представление об АНК, которое сам же создавал, в течение трех лет руководя деятельностью АНК и возглавляя Кампанию гражданского неповиновения. Лично я расценил это как трагедию, потому что малодушие Дж. С. Мороки в ходе судебного заседания частично лишило кампанию неповиновения ее великолепия. Человек, который колесил по всей стране, пропагандируя важность этой кампании, теперь предал ее.

2 декабря мы все были признаны виновными в том, что судья Рампф определил как «нормативный коммунизм, подлежащий наказанию по закону» (в качестве противоположности «нормативному коммунизму» судья назвал «явление, обычно известное как коммунизм»). Согласно положениям Закона о подавлении коммунизма, практически любой человек, тем или иным образом выступающий против правительства, может быть определен (и поэтому осужден) как «нормативный, подлежащий наказанию по закону» коммунист, даже если он не является членом компартии. Судья, проявив беспристрастность и здравомыслие, заявил, что, хотя мы и планировали действия, которые варьировались «от открытого несоблюдения законов до того, что приравнивается к государственной измене», он принял во внимание тот факт, что мы постоянно рекомендовали членам нашей организации «следовать мирным действиям и избегать насилия в любой форме». Мы были приговорены к девяти месяцам тюремного заключения с каторжными работами с отсрочкой исполнения приговора на два года.

Мы совершили много ошибок, однако Кампания гражданского неповиновения ознаменовала новую главу в борьбе за свободу. Шесть законов, которые мы упомянули в своих требованиях, не были отменены, но у нас никогда не было иллюзий на этот счет. Мы выбрали их в качестве наиболее очевидного бремени, оказывающего непосильное давление на жизнь африканцев, и наиболее конкретного способа привлечь широкие народные массы к освободительной борьбе.

До организации кампании неповиновения Африканский национальный конгресс больше говорил, чем действовал. У нас не было штатных организаторов и постоянного персонала, членство в АНК зачастую лишь на словах означало служение нашему делу. В результате же проведенной кампании неповиновения число членов АНК увеличилось до 100 000 человек. Африканский национальный конгресс превратился в массовую организацию с впечатляющей численностью опытных активистов, готовых бросить вызов полиции, подвергнуться судебному преследованию и тюремному заключению. Был преодолен стереотип о позоре тюремного заключения. Это стало значительным достижением, поскольку страх перед тюрьмой, как правило, является для борцов за свободу существенным препятствием. После кампании неповиновения пребывание в тюрьме стало среди африканцев своеобразным знаком отличия и чести.

Мы испытывали настоящую гордость в связи с тем, что в течение шести месяцев в ходе кампании с нашей стороны не было отмечено ни одного акта насилия. Дисциплина наших активистов была образцовой. Уже на завершающем этапе кампании в городах Порт-Элизабет и Ист-Лондон вспыхнули беспорядки, в результате которых погибло более сорока человек. Хотя эти инциденты не имели никакого отношения непосредственно к кампании, правительство попыталось доказать нашу причастность к ним – и преуспело в этом, поскольку белое население стало считать нас виновниками этих смертей. В противном случае оно проявило бы больше сочувствия к нам и нашему делу.

У некоторых членов АНК были нереалистичные ожидания от нашей кампании. Они были почему-то убеждены, что она может привести к свержению правительства националистов-африканеров. Мы постоянно напоминали им: идея кампании состояла в том, чтобы сосредоточить внимание на наших претензиях, а не искоренить их первопричины. Отдельные активисты АНК утверждали, что мы должны сделать кампанию неограниченной по времени вплоть до падения власти националистов. Я отвечал им, что правительство Даниэля Малана было слишком сильным и слишком безжалостным, чтобы быть свергнутым подобным образом. Мы могли создать ему проблемы, но сместить его в результате Кампании гражданского неповиновения было невозможно.

Как бы там ни было, мы продолжали нашу кампанию слишком долго. Нам следовало прислушаться к мнению бывшего генерального президента АНК А. Б. Ксумы. На завершающем этапе кампании Совместный совет по планированию встретился с А. Б. Ксумой, и тот сказал нам, что кампания скоро утратит свою динамику, поэтому было бы разумно нам самим свернуть ее, прежде чем она полностью исчерпает себя. Остановить кампанию, пока она еще сохраняла наступательный характер, было бы вполне разумным шагом, который привлек бы внимание средств массовой информации. А. Б. Ксума оказался прав: наша кампания вскоре ослабла, но мы в своем энтузиазме, смешанном с высокомерием, отмахнулись от его совета. Мое сердце настойчиво требовало продолжения кампании, а мой разум пытался убедить меня в целесообразности ее прекращения. Я высказывался за свертывание протестных акций, но был вынужден согласиться с мнением большинства – и к концу года кампания провалилась.

Кампания гражданского неповиновения никогда не выходила за рамки своей начальной стадии, когда небольшие группы добровольцев действовали преимущественно в городских районах. Акций неповиновения в массовом масштабе, особенно в сельской местности, никогда и нигде не отмечалось. Восточные районы Капской провинции были единственным регионом, где нам удалось достичь качественно нового второго этапа кампании, в ходе которого в сельской местности были организованы крупные протестные акции. Необходимо признать, что мы не смогли распространить своего влияния на сельскую местность, и это следует считать исторической слабостью Африканского национального конгресса. Кампания была затруднена тем фактом, что у нас не было штатных организаторов. Я пытался организовать кампанию и одновременно практиковать в качестве юриста, однако это нельзя считать действенным способом ведения массовых кампаний. Мы действовали все еще на любительском уровне.

Тем не менее я испытывал огромное чувство выполненного долга и удовлетворения: ведь я принял участие в правом деле и смог достойно проявить себя в нем. Проведенная Африканским национальным конгрессом совместно со своими партнерами по борьбе Кампания гражданского неповиновения освободила меня от чувства сомнения или неполноценности, которое я все еще невольно испытывал. Она освободила меня от чувства неизбывного давления со стороны власти и ощущения кажущейся непобедимости белого человека и его институтов. Теперь белый человек почувствовал силу моих ударов. Отныне я мог ходить прямо, как настоящий мужчина, и смотреть всем в глаза с достоинством, которое пришло ко мне от осознания, что я не поддался угнетению и страху. В качестве борца за свободу я теперь достиг своего совершеннолетия.

Часть четвертая. Борьба – это моя жизнь

15

На ежегодной конференции Африканского национального конгресса в конце 1952 года произошла смена караула. На пост президента АНК был избран новый, более энергичный человек, соответствующий новой, более активной эпохе: вождь зулусского племени Альберт Лутули. В соответствии с уставом АНК я как председатель регионального филиала АНК в провинции Трансвааль стал одним из его четырех заместителей. Кроме того, Национальный исполнительный комитет АНК назначил меня первым заместителем президента. Лутули относился к числу немногих правящих вождей в Южной Африке, которые принимали активное участие в деятельности АНК и решительно боролись с политическим курсом правительства.

Сын зулусского миссионера адвентистов седьмого дня Альберт Лутули родился в Южной Родезии и получил образование в провинции Наталь. Он выучился на преподавателя в колледже Адамса близ Дурбана. Довольно высокий, плотный, темнокожий мужчина с широкой улыбкой, он сочетал в себе скромность с уверенностью в своих силах, бесконечное терпение со стойкостью. Говорил Альберт Лутули медленно и четко, словно стараясь дать понять, что каждое слово имеет большое значение.

Впервые я встретил его в конце 1940-х годов, когда он был членом Совета представителей коренных народов. В сентябре 1952 года, за несколько месяцев до ежегодной конференции Африканского национального совета, власти доставили Альберта Лутули в Преторию и предъявили ему ультиматум: либо он отказывается от членства в АНК и поддержки Кампании гражданского неповиновения, либо его уволят с должности назначенного и оплачиваемого правительством вождя племени. Альберт Лутули являлся учителем, набожным христианином и гордым вождем зулусов, однако наряду с этим он был твердо привержен делу борьбы с апартеидом. Он отказался выйти из АНК, и правительство уволило его с должности вождя племени. В ответ на свое увольнение Альберт Лутули выступил с заявлением для прессы (известно как декларация принципов «Путь к свободе лежит через Крест»), в котором подтвердил свою поддержку ненасильственного пассивного сопротивления апартеиду. Он обосновал свой выбор фразой, которая до сих пор пронзительно звучит в наших сердцах: «Кто будет отрицать, что тридцать лет своей жизни я потратил на то, чтобы терпеливо, смиренно и напрасно стучать в закрытую и наглухо запертую дверь?»

Я горячо поддерживал кандидатуру вождя Альберта Лутули, однако не смог лично присутствовать на национальной конференции АНК. За несколько дней до начала конференции пятидесяти двум лидерам освободительного движения в Южной Африке было запрещено в течение шести месяцев посещать какие-либо собрания, заседания или форумы. Я был внесен в список этих лиц, и мои передвижения в тот период ограничивались районом Йоханнесбурга.

Введенный запрет распространялся на все виды собраний, а не только на политические. Я не смог, например, присутствовать на праздновании дня рождения моего сына. Мне было запрещено общаться одновременно более чем с одним человеком. Эта мера являлась частью системных усилий правительства, направленных на то, чтобы изолировать и обездвижить лидеров движения против апартеида, заставить их замолчать. Она стала первым из введенных в отношении меня запретов, которые с короткими промежутками продолжались до тех пор, пока я несколько лет спустя не был полностью лишен своей свободы.

Подобные запреты не только физически ограничивают человека, они одновременно заключают в тюрьму его дух. Они вызывают своего рода психологическую клаустрофобию, которая заставляет человека стремиться не только к свободе физического передвижения, но и к духовному бегству из своей условной тюрьмы. Запрет властей был опасной игрой, потому что никто не был закован в кандалы и не посажен на цепь за решетку. В качестве решетки выступали законы и правила, которые легко можно было нарушить, и зачастую именно так и случалось. Возникало непреодолимое желание на какое-то время незаметно ускользнуть из этой условной тюрьмы и тем самым получить временную иллюзию свободы. Психологический эффект запретов состоял в том, что в определенный момент начинаешь думать, будто твой тюремщик находится не снаружи, а внутри тебя самого.

Хотя мне не позволили присутствовать на ежегодной конференции Африканского национального конгресса 1952 года, мои коллеги немедленно сообщали мне обо всех ее событиях. Одно из самых важных решений конференции было принято негласно и в то время не было обнародовано.

Наряду со многими другими лидерами освободительного движения я пришел к убеждению, что правительство намерено объявить Африканский национальный конгресс и Южноафриканский индийский конгресс незаконными организациями, то есть поступить точно так же, как оно уже сделало с Коммунистической партией. Казалась неизбежным развитием событий попытка государства как можно скорее покончить с нами как с легальной организацией. Имея в виду такую возможность, я обратился к Национальному исполнительному комитету АНК с предложением разработать план действий именно на такой случай. Я считал, что отказ от такого плана явился бы уклонением руководителей АНК от ответственности перед угнетенными народными массами. Как результат, Национальный исполком АНК поручил мне разработать такой план, который позволил бы организации действовать в условиях подполья. Эта стратегия стала известна как «план Манделы», или просто «план М».

Идея состояла в том, чтобы создать такой организационный механизм, который позволил бы АНК принимать решения на самом высоком уровне с их последующей быстрой передачей в низовые структуры без созыва различных собраний, заседаний, конференций. Другими словами, требовалось обеспечить полноценную работу организации в случае ее запрета, включая руководство ей со стороны лидеров, которым запрещена руководящая деятельность. «План М» предназначался для того, чтобы Африканский национальный конгресс имел возможность набирать новых членов, реагировать на различные проблемы местного, регионального и национального уровня и поддерживать регулярные контакты между членами АНК и руководством организации, ушедшим в подполье.

Я организовал ряд негласных встреч между руководителями Африканского национального конгресса и Южноафриканского индийского конгресса (и теми, деятельность которых была запрещена властями, и теми, которые пока еще пользовались свободой передвижения и посещения собраний) для обсуждения параметров готовящегося плана. Я работал над ним в течение нескольких месяцев и в конечном итоге разработал систему, которая, с одной стороны, была достаточно свободной, чтобы ее можно было адаптировать к местным условиям и не сковывать инициативу на местах, а с другой стороны, достаточно подробной, чтобы обеспечить дисциплину и порядок. Была определена минимальная ячейка организации, которая в городских поселках охватывала примерно десять домов. За каждое из этих подразделений должен был отвечать руководитель ячейки. Если на улице было более десяти домов, то назначался ответственный по этой улице, перед которым отчитывались руководители ячеек. Группа улиц образовывала зону, ответственность за которую нес главный руководитель. Он, в свою очередь, отвечал перед секретариатом местного отделения АНК. Секретариат представлял собой подкомитет местного исполкома АНК, который подчинялся секретарю филиала АНК в той или иной провинции. Моя идея заключалась в том, что каждый руководитель ячейки и ответственный по улице должен знать каждого человека и каждую семью в своем районе, а люди, в свою очередь, должны знать этих ответственных лиц и доверять им. Руководитель ячейки устраивал собрания, организовывал политические занятия и собирал взносы. По существу, он являлся опорой разработанной системы, ее стержнем. Хотя данную стратегию предполагалось использовать в первую очередь в городских районах, ее можно было адаптировать и к сельской местности.

Разработанный мной «план М» был принят, осталось без промедления реализовать его. В филиалы была направлена информация о начале подготовки к этой скрытой реструктуризации Африканского национального конгресса. В большинстве филиалов АНК этот план был принят к исполнению, однако некоторые из наиболее отдаленных структур расценили его как попытку Йоханнесбурга сосредоточить у себя контроль над регионами.

В рамках «плана М» АНК организовал по всей стране для своих членов начальный курс лекций на политические темы. Эти лекции предназначались не только для обучения наших активистов, но и для сплочения организации. Лекции читались негласно руководителями филиалов АНК. Присутствующие на этих лекциях члены АНК, в свою очередь, передавали их содержание в своих домах и общинах другим активистам. Вначале лекции не были систематизированы, но в течение нескольких месяцев была подготовлена соответствующая учебная программа.

В целом было три курса: «Мир, в котором мы живем», «Как нами управляют» и «Необходимость перемен». В рамках первого курса обсуждались различные типы политических и экономических систем во всем мире, а также в Южной Африке. Это был обзор развития капитализма и социализма. Рассматривался, в частности, вопрос об угнетении чернокожих в Южной Африке как расовой группы и экономического класса. Лекторы в основном являлись руководителями АНК, которым была запрещена общественно-политическая деятельность. Я сам часто читал такие лекции по вечерам. У этой практики имелось то преимущество, что лидеры нашего движения, на деятельность которых властями был наложен запрет, могли тем самым сохранять свою активность и поддерживать связь с другими членами организации.

В то время руководители, которым власти ограничили активность, часто встречались негласно и наедине, а затем договаривались о встречах с теми лидерами, деятельность которых еще не попала под запрет. Старое и новое руководство активно взаимодействовало друг с другом, и процесс принятия решений оставался коллективным, как и раньше. Иногда мне казалось, что в нашей деятельности ничего не изменилось – кроме того, что мы вынуждены были встречаться тайно.

«План М» был задуман с самыми благими намерениями, однако осуществлен он был с весьма скромным успехом. Принят он тоже был далеко не везде. Самые впечатляющие результаты были достигнуты опять-таки в восточных районах Капской провинции и в городе Порт-Элизабет. Дух Кампании гражданского неповиновения еще долго сохранялся на востоке Капской провинции[37], в отличие от других регионов Южной Африки, и местные члены АНК ухватились за «план М» как способ продолжить вызов правительству.

Реализация «плана М» столкнулась со многими проблемами: план не всегда был адекватно объяснен членам АНК; отсутствовали штатные сотрудники, которые могли бы помочь в его осуществлении или администрировании; зачастую в руководстве отдельных филиалов АНК возникали разногласия, которые препятствовали введению плана в действие. Некоторые региональные лидеры АНК сопротивлялись его осуществлению, считая, что это подрывает их власть. Некоторые руководители АНК не воспринимали угрозу репрессий правительства против организации как неизбежную, поэтому не стали принимать мер предосторожности, необходимых для уменьшения последствий этих репрессий. Когда железный кулак правительства все-таки обрушился на АНК, они оказались к этому не готовы.

16

Моя жизнь во время Кампании гражданского неповиновения проходила по двум отдельным направлениям: моя деятельность в рамках освободительной борьбы и моя работа в качестве адвоката для обеспечения средств к существованию. Я никогда не был штатным сотрудником Африканского национального конгресса, в организации им числился лишь один человек, и это был Томас Титус Нкоби[38]. Работу, которую я выполнял в интересах АНК, я должен был организовывать с учетом графика своих мероприятий в качестве адвоката. В 1951 году, после завершения своей стажировки в юридической компании «Уиткин, Сидельский и Эйдельман», я пошел работать в юридическую фирму «Тербланш и Бриггиш». Когда я был стажером, я еще не мог считаться полноценным адвокатом, однако уже имел опыт составления исковых заявлений в суд, рассылки повесток, опроса свидетелей, то есть всего того, что должен сделать адвокат, прежде чем дело поступит в суд.

После ухода из компании «Уиткин, Сидельский и Эйдельман» я изучил ряд юридических компаний, которыми владели белые (в то время не существовало юридических компаний с чернокожими хозяевами). Меня особенно интересовал размер сборов, взимаемых этими фирмами, и я был крайне возмущен, обнаружив, что многие привилегированные юридические компании взимали с чернокожих африканцев более высокие сборы за ведение уголовных и гражданских дел, чем со своих гораздо более богатых белых клиентов.

Проработав в фирме «Тербланш и Бриггиш» около года, я перешел в компанию «Хелман и Мишель». Это была достаточно либеральная компания, одна из немногих, которые взимали с чернокожих африканцев плату в разумных пределах. Кроме того, эта компания гордилась тем, что она щедро жертвовала на образование африканского населения. Мистер Хелман, старший партнер компании, занимался юридическими делами африканцев задолго до того, как они вошли в моду и стали популярными. Другой партнер фирмы Родни Мишель, ветеран Второй мировой войны, также отличался своим либерализмом. Он был пилотом и спустя несколько лет прославился тем, что в самые тяжелые периоды репрессий помогал вывозить из Южной Африки активистов АНК. Единственным явным пороком Родни Мишеля было то, что он являлся заядлым курильщиком и мог дымить в офисе весь день напролет.

Я проработал в компании «Хелман и Мишель» в течение нескольких месяцев, готовясь к квалификационному экзамену, который позволил бы мне стать полноценным адвокатом. Несколько раз провалив экзамены в Витватерсрандском университете, я бросил обучение на степень бакалавра в этом заведении. Я решил сдать квалификационный экзамен, чтобы мне можно было, попрактиковавшись, начать зарабатывать достаточно денег и содержать свою семью. В то время вместе с нами жила также моя сестра. Кроме того, нас приехала навестить моя мать. Зарплаты Эвелин как медсестры-стажера и моего собственного ничтожного дохода не хватало, чтобы всех обогреть и накормить.

Сдав квалификационный экзамен, я пошел работать полноправным адвокатом в юридическую компанию Х. М. Баснера. Х. М. Баснер являлся представителем чернокожего сообщества в Сенате парламента Южной Африки, одним из первых членов Коммунистической партии и страстным сторонником прав африканцев. Как юрист, он защищал в суде африканских лидеров и профсоюзных деятелей. За те месяцы, что я работал у него, я часто выступал на судебных заседаниях, представляя интересы африканских клиентов его компании. Мистер Х. М. Баснер являлся отличным начальником. Все то время, когда я работал в его компании, он поощрял мою политическую деятельность. После того опыта, который я приобрел у него, я почувствовал, что готов отправиться в самостоятельный путь в качестве адвоката.

В августе 1952 года я открыл собственную юридическую компанию. Своему раннему успеху на этой стезе я обязан Зубейде Патель, моей секретарше. Я познакомился с ней, когда она поступила на работу к Х. М. Баснеру в качестве замены секретарши, говорящей на африкаанс, мисс Кох, которая отказалась печатать под мою диктовку. Зубейда Патель была женой моего друга Кассима Пателя, члена Индийского конгресса, и с равной симпатией относилась к представителям всех расовых групп. У нее было множество друзей, она знала многих в мире юриспруденции, и, когда я начал самостоятельную юридическую деятельность, она согласилась работать со мной. Она обеспечила мне немалое количество дел.

Оливер Тамбо в то время работал в юридической компании «Ковальский и Тач». Я часто навещал его там во время обеденного перерыва, взяв за правило сидеть на стуле «Только для белых» в комнате ожидания «Только для белых». Мы с Оливером были очень хорошими друзьями, и в эти обеденные часы обсуждали в основном вопросы, касавшиеся деятельности АНК. Впервые мы встретились в Форт-Хэйре, где он произвел на меня сильное впечатление своим острым умом и навыками умелого ведения дискуссий. Он мог легко, со знанием дела, хладнокровно и логично опровергнуть доводы своего оппонента – как раз то, что требуется в зале суда. До Форт-Хэйра он блестяще окончил колледж Святого Петра в Йоханнесбурге. Его уравновешенность и объективность являлись противоядием для моей, как правило, гораздо более эмоциональной реакции на различные проблемы. Оливер был глубоко религиозен и долгое время считал, что его призванием станет служение Богу. Я мог считать его своим земляком: он приехал в Пондоленд, приморский район Транскея, из города Бизана (восточная часть Капской провинции), и на его лице отчетливо просматривались ритуальные шрамы его племени. Нам показалось естественным организовать совместную практику, и я попросил его присоединиться ко мне. Несколько месяцев спустя, когда Оливер смог уйти из компании «Ковальский и Тач», мы открыли в центре Йоханнесбурга наш собственный офис.

«Мандела и Тамбо» – гласила латунная табличка на двери нашего офиса в Доме канцлера, небольшом здании прямо через дорогу от здания магистрата, украшенного мраморными статуями правосудия. Наш дом принадлежал индийцам и был одним из немногих мест в городе, где чернокожие африканцы могли арендовать офисы. Практически с момента открытия юридической компании «Мандела и Тамбо» ее осаждали клиенты. Мы были не единственными африканскими юристами в Южной Африке, но единственной юридической компанией, принадлежащей африканским юристам. Для чернокожих африканцев мы являлись компанией первого выбора и последней надежды. Каждое утро, чтобы добраться до своего офиса, нам приходилось пробираться сквозь толпу людей в коридорах, на лестнице и в нашей маленькой приемной.

Чернокожие африканцы отчаянно нуждались в юридической помощи в различных правительственных институтах власти, ведь считалось преступлением войти в дверь, предназначенную «Только для белых», сесть в автобус «Только для белых», воспользоваться питьевым фонтаном «Только для белых», пройти по пляжу «Только для белых», выйти на улицу после одиннадцати часов вечера. Считалось преступлением не иметь при себе пропуска и иметь в нем неправильную подпись, быть безработным и быть нанятым на работу в другом месте, жить не в том районе, который отведен тебе для проживания, и вообще не иметь места проживания.

Каждую неделю мы брали показания у стариков из сельской местности, которые рассказывали нам, что поколение за поколением их семьи обрабатывали жалкий клочок земли, с которого их теперь выселяли. Каждую неделю мы брали показания у старух, которые варили африканское пиво, чтобы пополнить свои крошечные доходы, и которым теперь грозили тюремные сроки и штрафы, возможности заплатить которые у них не было. Каждую неделю мы брали показания у людей, которые десятилетиями жили в одном и том же доме и вдруг обнаружили, что теперь он объявлен зоной для белых, и им пришлось съехать без какой-либо компенсации. Каждый день мы слышали о тысячах унижений, с которыми простым африканцам приходилось сталкиваться ежедневно в течение всей своей жизни.

Оливер обладал поразительной работоспособностью. С каждым клиентом он проводил массу времени, и не столько по профессиональным соображениям, сколько потому, что был человеком безграничного сострадания и терпения. Он принимал активное, заинтересованное участие не только в делах своих клиентов, но и в их жизни. Его задевало за живое бедственное положение африканцев в целом и каждого отдельного африканца, пострадавшего от произвола властей.

Я быстро понял, что значила юридическая компания «Мандела и Тамбо» для рядовых африканцев. Для них это было место, куда они могли прийти и найти сочувствующего слушателя и компетентного союзника; место, где их не отвергнут и не обманут; место, где они действительно могли гордиться тем, что их интересы представляют и защищают юристы с таким же цветом кожи. Именно по этой причине я и стал адвокатом, и моя работа позволила мне понять, что я принял правильное решение.

Мы зачастую в течение утренних часов разбирали с полдюжины дел, а остальной день участвовали в судебных слушаниях. На одних судебных заседаниях с нами обращались достаточно вежливо, на других относились с откровенным презрением. Но как бы успешно мы ни действовали, мы осознавали, что можем построить прекрасную карьеру в качестве адвокатов, но никогда не сможем стать ни прокурорами, ни судьями, ни магистратами. Хотя порой нам приходилось иметь дело с чиновниками, чья компетенция была ниже нашей, они пользовались неоспоримым авторитетом в связи с цветом своей кожи.

Мы часто сталкивались с предвзятостью непосредственно в ходе судебных заседаний. Свидетели из числа белых могли отказаться отвечать на вопросы чернокожего адвоката. Вместо того чтобы указать им на недопустимость проявления неуважения к суду, судья задавал им те же самые вопросы, но уже от своего имени. Я регулярно вызывал на допрос полицейских, и, хотя неоднократно ловил их на расхождении в показаниях и прямой лжи, меня в этих случаях откровенно презирали, считая «адвокатом-кафром».

Вспоминается, как однажды в самом начале судебного заседания меня попросили представиться. Это было обычной практикой, и я сказал: «Я Нельсон Мандела, и я выступаю от имени обвиняемого». На что мировой судья ответил: «Я вас не знаю. Где ваш сертификат?» Сертификат – это красиво оформленный диплом, который обычно вешают в рамке на стену, это не тот документ, который адвокат постоянно носит с собой. С таким же успехом можно попросить кого-нибудь на улице предъявить диплом о высшем образовании. Я попросил начать судебное заседание, пообещав принести свой сертификат в самое ближайшее время. Однако мировой судья отказался рассматривать это дело и зашел настолько далеко, что потребовал у судебного пристава выставить меня из зала заседаний.

Это было явным нарушением судебной практики. В конце концов дело дошло до Верховного суда, и мой друг Джордж Бизос, адвокат, выступал от моего имени. На слушании председательствующий судья раскритиковал поведение мирового судьи и распорядился, чтобы дело рассматривал другой мировой судья.

Быть адвокатом не гарантировало чернокожему юристу уважения вне здания суда. Однажды возле нашего офиса я увидел, что автомобиль пожилой белой женщины оказался зажат между двумя другими машинами. Я сразу же подошел и, слегка подтолкнув машину, освободил ее. Женщина повернулась ко мне и на английском сказала: «Спасибо, Джон». Джон – это имя, которое белые использовали для обращения к любому африканцу, имени которого они не знали. Затем она протянула мне монету в шесть пенсов, от которой я вежливо отказался. Она вновь протянула монету, и я вновь отказался взять ее: «Нет, спасибо!» Тогда женщина воскликнула: «Ты отказываешься от шести пенсов, потому что, должно быть, ожидаешь целый шиллинг! Но ты его не получишь!» После этого она бросила монету прямо в меня и уехала.

Проработав вместе около года, мы с Оливером обнаружили, что в соответствии с Законом о консолидации коренных жителей (городских районов) нам не разрешалось занимать коммерческие помещения в городе без согласия министерства. Мы обратились в министерство с соответствующей просьбой, однако она была отклонена, а вместо этого мы получили временное разрешение в соответствии с Законом о групповых областях. Срок действия выданного нам временного разрешения вскоре истек, и власти отказались продлевать его, настаивая на том, чтобы мы перенесли наш офис в весьма отдаленный район для чернокожих африканцев, находившийся за много миль отсюда и практически недоступный для наших клиентов. Мы истолковали этот шаг как попытку властей путем создания угрозы принудительного выселения в любой момент ликвидировать нашу юридическую компанию и незаконно занять наши помещения.

Работа адвоката в Южной Африке проходила в условиях обесцененной системы правосудия, в условиях свода законов, закрепляющих неравенство. Одним из наиболее ярких примеров этого является Закон о регистрации населения, который закрепил это неравенство. Мне довелось как-то вести дело цветного африканца, которого совершенно случайно зарегистрировали как чернокожего. Во время Второй мировой войны он на стороне Южной Африки принимал участие в боевых действиях в Северной Африке и Италии, однако после его возвращения белый чиновник по бюрократической невнимательности переквалифицировал его в чернокожего африканца. Для Южной Африки это был не такой уж редкий случай, подобные ситуации всякий раз представляли собой своего рода моральную головоломку. Я никогда не поддерживал Закон о регистрации населения и не признавал его принципов, но моему клиенту требовался адвокат, чтобы исправить ошибку, допущенную в его расовой классификации. У граждан, которых классифицировали как представителей цветного населения, было много практических преимуществ перед чернокожими африканцами. Им, в частности, не вменялось в обязанность постоянно иметь при себе специальный пропуск.

Я от имени своего клиента обратился в Классификационный совет, который рассматривал дела, подпадающие под действие Закона о регистрации населения. Этот орган состоял из мирового судьи и двух других чиновников, все – белые. Я привел убедительные документальные доказательства, подтверждавшие правоту моего клиента, и прокурор официально заявил, что не намерен возражать против нашей апелляции. Однако мирового судью, казалось, не интересовали ни мои доказательства, ни мнение прокурора. Он впился взглядом в моего клиента и достаточно грубо потребовал, чтобы тот повернулся к нему спиной. Внимательно осмотрев покатые плечи моего клиента, он кивнул другим чиновникам и поддержал нашу апелляцию. В то время белые (в том числе представители властных структур) считали покатые плечи одним из стереотипов телосложения у цветного населения. Таким образом, судьбу этого человека определило исключительно мнение мирового судьи о строении его плеч.

Мы рассматривали много дел, связанных с жестокостью полиции, хотя наш показатель успеха в этих случаях был довольно низким. Всегда было трудно доказать факты насилия со стороны полицейских. Полиция в этих случаях проявляла изворотливость и задерживала заключенного на достаточно длительный срок, чтобы его раны и синяки успели зажить. Зачастую в конечном итоге слово нашего клиента оказывалось против слова полицейского. В этом случае судьи, естественно, вставали на сторону полиции. Вердикт коронера о причинах смерти, наступившей в полицейском участке, часто гласил: «Смерть наступила в результате воздействия нескольких факторов». Или же давалось какое-то расплывчатое объяснение, которое позволяло полиции уйти от ответственности.

Всякий раз, когда у меня возникали какие-либо дела юридического характера за пределами Йоханнесбурга, я подавал заявление о временной отмене запретов в отношении меня, и мои петиции достаточно часто удовлетворялись. Например, как-то мне пришлось поехать на восток провинции Трансвааль, чтобы защищать клиента в городе Каролина. Мое прибытие вызвало настоящую сенсацию, так как многие никогда раньше не видели чернокожего адвоката. Ко мне доброжелательно отнесся и мировой судья, и прокурор. Судебное слушание довольно долго не начиналось, так как они засыпали меня градом вопросов о моей карьере и о том, как я смог стать адвокатом. Зал судебных заседаний был переполнен любопытствующими.

Наряду с делом в Каролине я рассматривал дело местного знахаря, шамана из соседней деревни, которого обвинили в колдовстве. Этот судебный процесс также привлек повышенное внимание, но не потому, что в нем принял участие чернокожий африканец в качестве адвоката, а в силу нестандартности ситуации. Многие хотели выяснить, могут ли законы белого человека быть применены к сангоме (шаману). Знахарь обладал в этом районе огромной властью, и местное население одновременно и поклонялось ему, и боялось его. В ходе судебного заседания мой клиент громко чихнул, чем вызвал настоящую панику в зале суда: большинство присутствовавших решили, что он произнес заклинание. В конечном итоге знахарь был признан невиновным, однако я подозреваю, что местные жители приписали этот успех защиты не моему мастерству юриста, а силе заклинаний и трав знахаря.

Я как адвокат в ходе судебных заседаний мог выступать достаточно ярко. Было бы неверно считать, что я играл роль чернокожего в суде белых. На самом деле я стремился вести себя таким образом, чтобы создалось впечатление, будто все остальные (и белые, и черные) являлись гостями в моем суде. При рассмотрении дела я часто делал размашистые жесты и использовал высокопарные выражения. Я был весьма скрупулезен в отношении регламента ведения судебных заседаний, но иногда прибегал к нетрадиционной тактике при допросе свидетелей. Мне нравились перекрестные допросы, и я часто играл на напряженности в отношениях между разными расовыми группами. При проведении судебных заседаний с моим участием зона для зрителей обычно была переполнена, потому что местные жители из числа чернокожих африканцев знали, что наверняка получат сильные эмоции. Судебные заседания являлись для них источником развлечения.

Вспоминается, как однажды я защищал чернокожую африканку, работавшую в городе домашней прислугой. Ее обвинили в краже одежды ее «мадам». Якобы похищенная одежда была выложена в зале судебных заседаний на столе. После того как «мадам» дала показания, я начал свой перекрестный допрос. Подойдя к столу с вещественными доказательствами, я внимательно осмотрел одежду, а затем кончиком карандаша взял предмет женского нижнего белья. Я медленно повернулся к свидетельнице, помахивая трусиками, и спросил ее: «Мадам, это… ваши?» «Нет!» – быстро ответила она, не решившись от смущения признать, что они принадлежали ей. Приняв во внимание ее ответ, а также другие расхождения в ее показаниях, судья прекратил дело.

17

В четырех милях к западу от центра Йоханнесбурга, на скалистом выступе, возвышающемся над городом, расположен африканский поселок Софьятаун. Преподобный Тревор Хадлстон, большой друг жителей поселка, однажды сравнил Софьятаун с итальянским городком на холмах. Издалека это место действительно обладало немалым очарованием: тесно расположенные дома с красными крышами, клубящийся вверх, в розовое небо, дым, высокие и стройные эвкалипты, окружавшие поселок. Вблизи, однако, можно было увидеть нищету и убожество, в которых жили обитатели Софьятауна. Улицы – узкие и немощеные, каждый участок земли был заполнен десятками лачуг, тесно лепившихся друг к другу.

Софьятаун был частью так называемых поселков Западных районов, в состав которых входили также поселки Мартиндейл и Ньюклэр. Этот район изначально предназначался для белых, и застройщик возвел там несколько домов для белых покупателей. Однако из-за муниципальной свалки мусора в этом районе белые предпочли жить в другом месте. Застройщик с большой неохотой продал свои дома чернокожим африканцам. Софьятаун являлся одним из немногих мест в провинции Трансвааль, где чернокожие африканцы могли до принятия Закона о консолидации коренных жителей (городских районов) 1923 года приобретать земельные участки. Многие из этих старых кирпичных и каменных домов с верандами под жестяными крышами еще остались в Софьятауне, придавая поселку вид доброго Старого Света. По мере роста промышленности в районе Йоханнесбурга Софьятаун стал пристанищем для быстро растущей африканской рабочей силы. Он был удобно расположен, поскольку находился близко к городу. Рабочие жили в лачугах, возведенных на дворах старых домов. В одной лачуге могло тесниться несколько семей, а пользоваться одним водопроводным краном – до сорока человек. Несмотря на бедность Софьятауна, у него был особый статус. Для чернокожих африканцев он был все равно что левый берег Сены для парижан или Гринвич-Виллидж для жителей Нью-Йорка – домом писателей, художников, врачей и юристов. Он был одновременно богемным и традиционно консервативным, живым и степенно-чинным. Здесь уживались бок о бок А. Б. Ксума, который успешно вел в этом поселке свою врачебную практику, и различные цоцисы (гангстеры), такие как «берлинцы» и «американцы», взявшие себе имена американских кинозвезд: «Джон Уэйн» и «Хамфри Богарт». Софьятаун мог похвастаться единственным в Йоханнесбурге бассейном для чернокожих африканских детей.

Программа ликвидации Западных районов в Йоханнесбурге означала выселение жителей Софьятауна, Мартиндейла и Ньюклэра с общей численностью населения от 60 000 до 100 000 человек. В 1953 году националистическое правительство Даниэля Малана приобрело в тринадцати милях от города участок земли под названием «Медоулендс»[39] для размещения там лиц, выселенных из Западных районов, по семи различным этническим группам. В качестве оправдания своим действиям правительство привело необходимость ликвидации трущоб. Власти всегда приводили этот аргумент при реализации своей политики, которая рассматривала все городские районы как районы для белых, в которых чернокожие африканцы считались лишь временными жителями.

Правительство находилось под давлением сторонников своего политического курса, проживавших в прилегающих областях Уэстдена и Ньюлендса, относительно бедных районах для белых. Белые из числа рабочих не скрывали зависти к чернокожим, которые владели добротными домами в Софьятауне. Кроме того, правительство хотело четко контролировать передвижение всех чернокожих африканцев, а обеспечить такой контроль в городских поселениях с правом собственности у чернокожих, которые, имея собственную недвижимость, могли приходить и уходить, когда им заблагорассудится, было гораздо сложнее. Хотя уже действовала система пропусков, для въезда в поселок, где чернокожие имели право собственности, специального разрешения (как в случае с муниципальными районами) не требовалось. Чернокожие африканцы жили и владели недвижимостью в Софьятаун уже более пятидесяти лет, теперь же правительство вознамерилось бездушно переселить всех жителей Софьятауна в другой «черный» городок. О степени цинизма правительства свидетельствует то, что переселение планировалось еще до строительства домов для размещения выселяемых людей. Ликвидация Софьятауна стала первым серьезным испытанием на прочность для Африканского национального конгресса и его союзников после Кампании гражданского неповиновения.

Хотя правительственная программа по ликвидации Софьятауна началась еще в 1950 году, АНК всерьез организовало борьбу с ней только в 1953 году. К середине этого года местные отделения Африканского национального конгресса и Индийского конгресса провинции Трансвааль, а также местная Ассоциация налогоплательщиков смогли мобилизовать народные массы на сопротивление действиям властей. В июне 1953 года региональные исполкомы АНК и Индийского конгресса созвали в кинотеатре «Один» в Софьятауне открытое собрание, чтобы обсудить возможные контрмеры правительственной программе. Собрание получилось весьма бурным, на нем присутствовало более тысячи двухсот человек, которых совершенно не пугало присутствие десятков вооруженных до зубов полицейских.

Всего за несколько дней до проведения собрания истек срок действия запрета властей в отношении меня и Уолтера Сисулу. Это означало, что нам больше не было запрещено посещать собрания или выступать на них, и я договорился о своем выступлении в кинотеатре «Один».

Незадолго до начала собрания один из полицейских увидел, как мы с Уолтером рядом с кинотеатром разговаривали с преподобным Тревором Хадлстоном, который также активно выступал против правительственной программы принудительного переселения. Старший полицейский сообщил нам с Уолтером, что мы как лица, находящиеся под запретом, не имеем права находиться здесь, и приказал своим подчиненным арестовать нас. Преподобный Хадлстон крикнул полицейским, направлявшимся к нам: «Нет, мои дорогие, вместо этого вы должны арестовать меня!» Ему велели отойти в сторону, но тот отказался. Когда полицейские оттолкнули преподобного Хадлстона в сторону, чтобы освободить себе дорогу, я обратился к их старшему: «Вы должны убедиться, находимся ли мы под запретом. Будьте осторожны, потому что, если срок действия запрета в отношении нас уже истек, наш арест был бы противоправным деянием. Как вы думаете, находились ли мы здесь сегодня вечером и спокойно разговаривали бы с вами, если бы срок действия этих запретов еще не истек?»

Южноафриканская полиция печально известна тем, что весьма плохо контролировала ситуацию со сроком действия запретов в отношении нежелательных лиц. Старшему полицейскому это было так же хорошо известно, как и мне. Он обдумал сказанное мной и затем приказал своим подчиненным остановиться. Они посторонились, чтобы пропустить нас в зал кинотеатра.

Внутри кинотеатра полицейские вели себя крайне вызывающе. Вооруженные пистолетами и винтовками, они расхаживали по залу, расталкивая собравшихся и делая им оскорбительные замечания. Я сидел на сцене вместе с другими лидерами АНК, и когда собрание должно было уже вот-вот начаться, увидел, как майор Принслоо с важным видом идет через служебный вход в сопровождении нескольких вооруженных сотрудников полиции. Я поймал его взгляд и сделал вопросительный жест: «Это за мной?» Однако он отрицательно покачал головой. Затем он подошел к трибуне, где уже начал выступать Юсуф Качалиа, и приказал другим полицейским арестовать его. Те схватили его за руки и потащили прочь. Снаружи полиция уже арестовала Роберта Решу и Ахмеда Катраду.

Собравшиеся в зале принялись кричать и свистеть, и я понял, что, если они выйдут из-под контроля, дело может обернуться крайне скверно. Я выбежал к трибуне и начал петь хорошо известную песню протеста. Как только я произнес первые несколько слов, все в зале присоединились ко мне. Я опасался, что полиция могла открыть огонь, если бы собравшиеся стали слишком неуправляемыми.

Чтобы мобилизовать народные массы против планов правительства по принудительному переселению, Африканский национальный конгресс в то время стал практиковать проведение каждое воскресенье вечером собраний на площади Свободы в центре Софьятауна. Это были яркие мероприятия, которые сопровождались криками «Asihambi!» («Мы не переедем!») и пением «Sophiatown likhaya lam asihambi!» («Софьятаун – мой дом, мы никуда не переедем!») На собраниях выступали ведущие активисты АНК, владельцы земельных участков, арендаторы, члены поселкового совета, зачастую – преподобный Хадлстон, который проигнорировал рекомендации полиции ограничить свою деятельность церковными делами.

Однажды воскресным вечером, вскоре после инцидента в кинотеатре «Один», я должен был в очередной раз выступить на площади Свободы. Собравшиеся в тот вечер были возбуждены, и их эмоциональное состояние, несомненно, не могло не повлиять на меня. Присутствовало очень много молодых людей, и они были ожесточены и жаждали действий. Как обычно, по периметру площади столпились полицейские, вооруженные как пистолетами, так и карандашами. Последние тщательно записывали, кто выступал и что именно говорил. Мы пытались обратить этот факт в нашу пользу, стараясь продемонстрировать, что ничего не утаиваем от полиции, что нам нечего скрывать, даже нашу неприязнь к ней.

Я начал с того, что рассказал о росте масштабов репрессий правительства после Кампании гражданского неповиновения. Я отметил, что правительство теперь боится силы африканского народа. Говоря это, я все больше и больше возбуждался. Мне нравилось воспламенять аудиторию, и в тот вечер у меня это хорошо получалось.

Осуждая правительство за его жестокость и беззаконие, я переступил черту: я заявил, что время пассивного сопротивление закончилось, что тактика ненасилия оказалась бесполезной, что она никогда не сможет свергнуть режим белого меньшинства, стремящегося сохранить свою власть любой ценой. Я завершил свое выступление заявлением, что насильственные меры – это единственное оружие, которое способно уничтожить апартеид, и что мы должны быть готовы в самое ближайшее время прибегнуть к этому оружию.

Толпа была взволнована, особенно молодежь, которая неистово аплодировала мне. Она была готова действовать немедленно. В этот момент я начал петь песню свободы, в которой были такие слова: «У нас есть враги, давайте возьмем наше оружие, чтобы напасть на них». Собравшиеся подхватили эту песню, а когда она завершилась, я указал на полицию и воскликнул: «У нас есть враги, вот они!» Собравшиеся вновь зааплодировали и начали делать агрессивные жесты в сторону полицейских. Те выглядели взволнованными, некоторые из них, словно в ответ на мой жест, указывали на меня, как бы говоря: «Мандела, мы это просто так не оставим!» Я и не возражал. В пылу своего выступления я тогда не думал о возможных последствиях.

Мои резкие фразы в тот вечер имели свои причины. Я много размышлял о будущем. Правительство энергично принимало решительные меры, чтобы предотвратить повторение чего-либо подобного Кампании гражданского неповиновения. Я стал анализировать нашу борьбу с разных углов. Африканский национальный конгресс ставил своей целью организовать массовое движение сопротивления существующему режиму, вовлечь рабочих и крестьян Южной Африки в масштабную протестную кампанию, настолько масштабную и мощную, чтобы она смогла прекратить господство белых. Но националистическое правительство Даниэля Малана исключало возможность любого законного выражения несогласия с его политикой. Я убедился в том, что власти готовы безжалостно подавить любой законный протест со стороны африканского большинства. Складывалось впечатление, что вскоре нас ожидало возникновение полицейского государства в буквальном смысле этого слова. Такая перспектива была не за горами.

Я приходил к мнению, что как законные, так и внеконституционные протесты скоро станут невозможными. В Индии Махатма Ганди имел дело с доминированием иностранной державы, которая придерживалась более реалистичного политического курса и была более дальновидной, чем южноафриканские власти. Африканеры-националисты в Южной Африке представляли собой совершенно другую силу. Ненасильственное пассивное сопротивление эффективно до тех пор, пока ваш соперник соблюдает те же правила, что и вы. Но если на мирный протест отвечают насилием, его эффективность становится ничтожной. Для меня ненасилие являлось не моральным принципом, а тактическим методом. Как я понимал, в использовании неэффективного оружия нет никакого смысла. Однако мои мысли по этому поводу еще не сформировались окончательно, и мое последнее выступление на площади Свободы было еще преждевременным.

Такого же мнения придерживался и Национальный исполнительный комитета АНК. Когда он узнал о моей зажигательной речи, мне сделали строгий выговор за то, что я допустил такой радикальный отход от принятой нами политики. Хотя некоторые из руководителей и сочувствовали моей позиции, никто не мог поддержать то, каким эмоциональным способом я ее проявил. Исполком в этой связи предостерег меня, отметив, что те импульсивные действия, к которым я призывал, были не только преждевременными, но и опасными. Такие речи могли спровоцировать нашего противника на полный разгром организации в то время, как он еще был силен, а мы – слабы. Я признал свою ошибку и после этого публично и со всем возможным прилежанием отстаивал политику ненасилия. Однако в глубине души я знал, что ненасилие не сможет решить наших проблем.

В те дни я достаточно часто конфликтовал с руководством Африканского национального конгресса. В начале 1953 года вождь Альберт Лутули, З. К. Мэтьюс и несколько других высокопоставленных лидеров АНК были приглашены на встречу с группой белых, которые формировали Либеральную партию Южной Африки. После этого на заседании Национального исполнительного комитета АНК некоторые из нас попросили представить отчет о встрече с белыми либералами. Ее участники отказались, заявив, что их пригласили частным образом, а не как членов АНК. Мы настаивали на своем требовании, и в конечном итоге профессор З. К. Мэтьюс, который по профессии являлся адвокатом, заявил, что это был конфиденциальный разговор. В порыве негодования я воскликнул: «Какие же вы лидеры, если можете обсуждать различные вопросы с группой белых либералов, а затем отказываетесь делиться этой информацией со своими коллегами из АНК? В том-то и беда, что вы боитесь белого человека и благоговеете перед ним. Вы цените его общество больше, чем общество своих африканских товарищей».

Эта вспышка вызвала гнев как профессора З. К. Мэтьюса, так и вождя Альберта Лутули. Сначала по этому вопросу высказался З. К. Мэтьюс: «Мандела, что ты знаешь о белых?

Я научил тебя всему, что можно знать о белых, а ты остался таким же невежественным, как и был раньше. Ты так и не поднялся над уровнем рядового студента!» Что касается вождя Альберта Лутули, то он с трудом скрывал свое бешенство: «Хорошо! Если ты обвиняешь меня в том, что я боюсь белого человека, то у меня нет другого выхода, кроме как уйти в отставку. Если ты уверен в том, что говоришь, то я уверен в том, что я намерен сделать!» Я не знал, блефовал Лутули или нет, но его угроза напугала меня. Я понял, что выдвигал свои обвинения поспешно, не подумав, без чувства ответственности – и теперь я искренне сожалел об этом. Я немедленно отказался от своих опрометчивых слов и извинился. Я был еще молод и зачастую пытался компенсировать свое невежество повышенной воинственностью.

Одновременно с моим скандальным выступлением в Софьятауне Уолтер Сисулу сообщил мне, что его пригласили в качестве почетного гостя принять участие во Всемирном фестивале молодежи и студентов «За мир и дружбу», который должен был состояться в Бухаресте. Оставшееся до фестиваля время практически не позволяло Уолтеру проконсультироваться с Национальным исполнительным комитетом АНК. Я очень хотел, чтобы эта поездка состоялась, и всячески поощрял Уолтера к этому шагу вне зависимости от наличия договоренности с руководством организации. Уолтер, в конечном итоге, решил поехать, и я помог ему оформить документ, заменяющий паспорт, в виде письменного показания под присягой, подтверждающего его личность и гражданство (правительство никогда бы не выдало ему надлежащий паспорт). Группа, которую возглавляли Уолтер Сисулу и Дума Нокве, летела рейсом единственной авиакомпании, которая признавала такой документ, – израильской авиакомпании «Эль Аль».

Несмотря на полученный мной выговор от Исполкома АНК, я был убежден, что политика африканеров-националистов, пришедших к власти, вскоре сделает тактику ненасильственных действий еще более ограниченной и неэффективной. Я поделился с Уолтером своими опасениями и перед его отъездом в Бухарест предложил ему проработать визит в Китайскую Народную Республику, чтобы обсудить там возможность поставок нам оружия для организации вооруженной борьбы.

Уолтеру эта идея понравилась, и он пообещал мне попытаться реализовать ее.

Этот шаг был предпринят исключительно по моей инициативе, мои действия можно охарактеризовать как в высшей степени неординарные. В какой-то степени это были действия весьма эмоционального революционера, который мало что продумал как следует и забыл про дисциплину. Это были действия человека, возмущенного безнравственностью апартеида и безжалостностью государственного аппарата по его защите.

Визит Уолтера вызвал целую бурю возмущения в Исполкоме АНК. Я лично передавал руководству Африканского национального конгресса вынужденные извинения Сисулу. При этом я решил не упоминать о своем негласном поручении. Альберт Лутули заявил о пренебрежении кодексом поведения АНК, а профессор З. К. Мэтьюс выразил тревогу по поводу посещения Уолтером одной их социалистических стран. Исполком АНК скептически отнесся к мотивам действий Уолтера и поставил под сомнение мои объяснения в этой связи. Было высказано предложение официально осудить Уолтера и меня, но в конце концов от этого намерения решили отказаться.

Уолтеру удалось посетить Китай, руководство которого тепло приняло его. Китайцы выразили поддержку нашей борьбе, но проявили осторожность и сдержанность, когда Уолтер завел речь о вооруженной борьбе. Они предупредили его, что вооруженная борьба является чрезвычайно серьезным предприятием, и позволили себе усомниться в том, что наше движение за освобождение достаточно созрело, чтобы оправдать такой принципиальный шаг. Как результат, Уолтер вернулся ободренным, но без оружия.

18

В Йоханнесбурге я приобрел навыки и привычки жителя большого города. Я носил элегантные костюмы, водил огромный «Олдсмобиль» и хорошо ориентировался в городских закоулках. Я ежедневно ездил на работу в офис в центре города. Однако в душе я оставался деревенским парнем, и ничто так не поднимало мне настроение, как голубое небо, открытое поле и зеленая трава. В сентябре, когда истек срок правительственного запрета в отношении меня, я решил воспользоваться своей свободой и получить какую-то передышку от города. Поэтому я взялся за одно юридическое дело в небольшой деревушке Вильерс в провинции Оранжевое Свободное государство.

Поездка в провинцию Оранжевое Свободное государство из Йоханнесбурга обычно занимала несколько часов, и я отправился в путь из Орландо в три часа ночи. Это всегда было моим любимым временем для отъезда из мегаполиса. В любом случае, я привык вставать рано, а в три часа ночи дороги пусты, и можно побыть наедине со своими мыслями. Мне нравится наблюдать за наступлением рассвета, за сменой дня и ночи, это всегда величественное зрелище. Кроме того, это удобный час для отъезда, потому что полиции обычно в это время нигде не видно.

Провинция Оранжевое Свободное государство всегда оказывала на меня магическое воздействие – несмотря на то, что некоторые наиболее расистские элементы белого населения считают эту провинцию, которая в результате реформы 1994 года стала называться «провинция Фри-Стейт», своим домом. С ее плоским пыльным ландшафтом, тянущимся насколько хватает глаз, с огромным голубым небом над головой и бесконечными полосами желтых полей маиса и зарослей кустарников, она радовала мое сердце независимо от моего настроения. Находясь здесь, я чувствовал, что ничто не может наглухо запереть меня в четырех стенах, что мои мысли всегда будут свободны и безграничны, как эти необозримые просторы.

Пейзажи за окном автомобиля неизбежно напоминали о Кристиане де Вете, одаренном бурском генерале и политике, предводителе бурских повстанцев, который в последние месяцы Второй англо-бурской войны одолел англичан в десятках сражений. Бесстрашный, гордый и проницательный, он стал бы одним из моих героев, если бы боролся за права всех южноафриканцев, а не только африканеров. Он продемонстрировал мужество и находчивость проигравшего, а также силу менее оснащенных, но патриотически настроенных отрядов против отлаженной военной машины противника. Пока я ехал, я представлял себе, где здесь могли бы находиться тайные лагеря армии генерала де Вета, и задавался вопросом, используют ли эти убежища когда-нибудь африканские повстанцы.

Поездка в Вильерс взбодрила меня, и я испытывал ложное чувство безопасности, входя утром 3 сентября в небольшое здание местного суда. Внутри я обнаружил, что меня уже ждет группа полицейских. Не говоря ни слова, они вручили мне правительственное постановление, которое в соответствии с Законом о подавлении коммунизма предписывало мне выйти из Африканского национального конгресса, ограничивало мои передвижения районом Йоханнесбурга и запрещало мне посещать любые собрания в течение двух лет. Я ожидал, что такие меры рано или поздно последуют, но никак не предполагал, что получу такое предписание в отдаленной деревушке Вильерс.

Мне было тридцать пять лет, и эти новые, более суровые запреты символически завершили мое почти десятилетнее сотрудничество с Африканским национальным конгрессом. Эти годы стали временем моего политического пробуждения и роста, а также моей крепнущей приверженности освободительной борьбе, которая стала самой моей жизнью. Отныне все мои действия в интересах АНК и борьбы за освобождение африканцев станут тайными и, с точки зрения националистического правительства, незаконными. Как только мне вручили постановление, я должен был немедленно вернуться в Йоханнесбург.

Введенные правительством новые запреты в отношении меня неизбежно вытеснили меня из самой гущи борьбы на ее обочину, оттеснили от роли одного из основных лидеров к роли второстепенного персонажа. Хотя со мной достаточно часто консультировались и я все еще как-то влиял на развитие событий, но мог делать это отдаленно и только тогда, когда меня прямо спрашивали по тому или иному вопросу. Я больше не чувствовал себя жизненно важной частью нашей организации, ее сердцем, легкими или позвоночником, но ощущал себя лишь ее отрубленной конечностью. В то время даже борцы за свободу должны были подчиняться законам, поскольку тюремное заключение за их нарушение делало этих активистов бесполезными для АНК. На том этапе мы все еще не считали себя явными революционерами, открыто сражавшимися с режимом, чего бы это ни стоило. Мы полагали, что лучше организовать подполье, чем сесть в тюрьму. Когда я оказался вынужден уйти из АНК, организация должна была подобрать мне замену, и, как бы это ни было печально для меня, я больше не мог обладать (в рамках АНК) той властью, которой когда-то обладал. Пока я возвращался в Йоханнесбург, пейзажи провинции Оранжевое Свободное государство уже не могли улучшить мне настроение, как раньше.

19

Когда я получил правительственное уведомление о новых запретах в отношении себя, уже в следующем месяце должна была состояться региональная конференция филиала АНК в провинции Трансвааль, и я уже завершил проект своего обращения к форуму в качестве председателя филиала. Его зачитал на конференции Эндрю Кунен, член исполнительного комитета регионального филиала АНК. В этой речи, которая впоследствии стала известна под названием «Путь к свободе тернист» (это высказывание принадлежит Джавахарлалу Неру), я подчеркнул, что теперь народные массы должны быть готовы к новым формам политической борьбы. Новые законы, принятые правительством, и его репрессивная практика сделали прежние формы массового протеста (публичные митинги, заявления для прессы, забастовки) чрезвычайно опасными для освободительного движения и, следовательно, самоубийственными. Газеты не публиковали наши заявления, типографии отказывались печатать наши листовки – и все это из-за страха преследования властями в соответствии с Законом о подавлении коммунизма. «Эти события, – отметил я, – требуют развития новых форм политической борьбы. Старые методы теперь, действительно, стали просто самоубийственными». Далее в моем выступлении приводились следующие идеи: «Между угнетенным народом и угнетателями существуют непреодолимые разногласия. Не за горами день расплаты, которую силы свободы готовят для сил реакции. У меня нет ни малейшего сомнения в том, что, когда этот день настанет, правда и справедливость восторжествуют… Чувства угнетенных еще никогда не были более горькими, чем сейчас. Тяжелое положение вынуждает их ценой собственной жизни сопротивляться отвратительной политике гангстеров, которые правят нашей страной… Свержение угнетения предопределено самой историей, будет одобрено всеми силами мира и является высшим стремлением каждого борца за свободу».

В апреле 1954 года Юридическое сообщество провинции Трансвааль обратилось в Верховный суд с ходатайством о том, чтобы мое имя было вычеркнуто из списка аккредитованных адвокатов на том основании, что политическая деятельность, за которую я был осужден в ходе Кампании гражданского неповиновения, противоречит понятиям профессионализма и добросовестного поведения. Ходатайство было подано в то время, когда юридическая компания «Мандела и Тамбо» процветала, а я в качестве адвоката каждую неделю участвовал в десятках судебных процессов.

Наш офис в официальном порядке проинформировали об этой инициативе, и, как только соответствующее заявление было обнародовано, я стал получать предложения о поддержке и помощи. Я получал такие предложения даже от ряда известных юристов из числа африканеров. Многие из этих людей являлись сторонниками Национальной партии, однако считали, что данное заявление было предвзятым и несправедливым. Их реакция продемонстрировала мне, что даже в расистской Южной Африке профессиональная солидарность иногда может выходить за рамки цвета кожи и что в нашей стране еще оставались адвокаты и судьи, которые отказывались бездумно подчиняться аморальному режиму.

Мое дело умело вел адвокат Уолтер Поллак, председатель Совета адвокатов Йоханнесбурга. Наряду с этим мне посоветовали пригласить также еще какого-нибудь юриста, который не был бы связан с освободительной борьбой, так как это положительно повлияло бы на коллегию адвокатов провинции Трансвааль. С этой целью мы наняли в качестве консультирующего адвоката Уильяма Аронсона, который возглавлял одну из старейших юридических компаний Йоханнесбурга. Оба юриста представляли мои интересы на безвозмездной основе. Мы утверждали, что заявление, поданное в Верховный суд, нарушало принцип справедливости и что у меня было неотъемлемое право отстаивать свои политические убеждения, которым обладают все граждане в государстве, где действует верховенство закона.

В качестве наиболее весомого аргумента Уолтер Поллак использовал пример Й. Г. Стридома, который во время Второй мировой войны был арестован вместе с Б. Дж. Форстером за свою пронацистскую позицию (оба позже становились премьер-министрами Южной Африки). После неудачной попытки побега Й. Г. Стридом был признан виновным в угоне автомобиля. Позже, после своего освобождения, он подал заявление в Коллегию адвокатов о приеме в эту организацию. Несмотря на его преступления и решительные возражения со стороны Совета Коллегии адвокатов, суд постановил принять его на том основании, что его преступление носило политический характер и что нельзя запретить кому-либо защищать свои политические убеждения. В завершение своего выступления на суде Уолтер Поллак сказал: «Конечно, есть различия между Стридомом и Манделой: Мандела не относится к числу националистов, и он не белый».

Судья Рэмсботтом, который вел это дело, стал примером юриста, отказавшегося быть рупором националистов и выступившего за независимость судебной власти. Его решение по моему делу полностью подтвердило наше утверждение о том, что я имел право отстаивать свои политические убеждения, даже несмотря на то, что они противоречили интересам правительства. Таким образом, судья Рэмсботтом отклонил ходатайство Юридического сообщества провинции Трансвааль. Кроме того, это был тот редкий случай, когда Юридическому сообществу было велено оплатить судебные издержки.

20

Кампания против ликвидации Софьятауна была длительной битвой. Мы не уступали, правительство также продолжало упорствовать. В течение 1954 и в начале 1955 года мы организовывали митинги два раза в неделю, по вечерам в среду и воскресенье. Выступавшие один за другим подвергали планы правительства резкой критике. Африканский национальный конгресс и Ассоциация налогоплательщиков под руководством А. Б. Ксумы регулярно выражали протест правительству в официальных письмах и петициях. Мы проводили эту кампанию под лозунгом «Только через наши трупы».

Этот девиз часто выкрикивали с трибун и эхом повторяли собравшиеся на митингах. Как-то даже А. Б. Ксума, проявлявший обычно сдержанность, пришел в такой азарт, что во время своего выступления решил вспомнить боевой клич, который использовали африканские воины, сражавшиеся в прошлом веке: «Zemk’ inkomo magwalandini!» («Эй, трусы, враг захватил скот!»)

Правительство назначило ликвидацию поселка на 9 февраля 1955 года. По мере приближения этой даты мы с Оливером Тамбо ежедневно бывали в поселке, встречались с местными лидерами, обсуждали планы, обеспечивали юридическую поддержку тем, кого выселяли из района или кто подвергся судебному преследованию, отказавшись выезжать из поселка. Мы пытались доказать в судах, что документация правительства часто была либо ошибочной, либо недостоверной и что в этой связи многие распоряжения о выселении являлись незаконными. Однако это была лишь временная мера, поскольку правительство вряд ли допустило бы срыв своей программы из-за нескольких неверно оформленных документов.

Незадолго до начала ликвидации поселка на площади Свободы был запланирован специальный массовый митинг. Десять тысяч человек собрались, чтобы послушать выступление вождя Альберта Лутули. Однако, когда он прибыл в Йоханнесбург, ему был вручено распоряжение правительства, предписывавшее вернуться в провинцию Наталь.

В ночь перед началом реализации правительственной программы Джо Модизе, один из самых деятельных местных лидеров АНК, выступил на бурном митинге, в котором приняли участие более пятисот молодых активистов. Они ожидали, что АНК даст им указание сражаться с полицией и войсками. Они были готовы за ночь возвести баррикады и на следующий день вступить в схватку с полицией, применив оружие и все, что подвернется под руку. Они предполагали в буквальном смысле применить на практике наш лозунг: Софьятаун будет ликвидирован только через наши трупы.

Однако после обсуждения с руководством АНК, в котором принял участие и я, Джо велел молодежи отказаться от дальнейшего сопротивления и отступить. Собравшиеся были крайне обозлены, они чувствовали себя преданными. Однако мы посчитали, что переход к насилию обернулся бы катастрофой. Мы осознали, что открытый бунт требует тщательного планирования, в противном случае он станет актом самоубийства. Мы еще не были готовы вступить в бой с врагом на его условиях.

В туманные предрассветные часы 9 февраля 1955 года четыре тысячи полицейских и солдат из армейских подразделений оцепили поселок, в то время как рабочие приступили к сносу опустевших домов, а правительственные грузовики начали перевозить семьи из Софьятауна в Медоулендс. Накануне вечером активисты АНК перевезли несколько семей в заранее подготовленные места к тем, кто поддерживал АНК и проживал во внутренних районах Софьятауна. Однако наши усилия не сыграли существенной роли в развитии событий, они были слишком запоздалыми и могли считаться лишь временной мерой. Армия и полиция были безжалостны и эффективны. Через несколько недель наше сопротивление окончательно рухнуло. Большинство местных лидеров АНК были арестованы или же на них были распространены запретительные меры. В конце концов Софьятаун пал не от выстрелов, а от грохота грузовиков с выселяемыми африканцами и ударов кувалд.

Всегда можно быть правым в оценке той или иной политической акции, о которой на следующий день читаешь в газете, но когда ты находишься в эпицентре жаркой политической борьбы, тебе на размышления остается мало времени. Мы допустили множество ошибок в ходе кампании по спасению поселков Западных районов и извлекли из этого ряд уроков. Лозунг «Только через наши трупы», безусловно, был динамичным и захватывающим, но он оказался не подспорьем, а лишь помехой. Лозунг – это жизненно важное звено между организацией и народными массами, которыми она стремится руководить. Он должен воплощать конкретные претензии и намерения в логичную и содержательную фразу, мобилизуя на борьбу с конкретной проблемой. Наш лозунг поразил воображение людей, но он заставил их поверить в то, что мы намерены сражаться до последнего, насмерть, чтобы противостоять ликвидации поселка. На самом деле АНК в принципе не был готов к этому.

Кроме того, мы не предоставили выселяемым альтернативы переезду в Медоулендс. Когда жители Софьятауна поняли, что у нас нет возможности ни остановить правительство, ни предоставить им альтернативное жилье, их собственное сопротивление ослабло, и поток людей, добровольно отправлявшихся в Медоулендс, увеличился. При этом многие арендаторы переехали с явной охотой, так как обнаружили, что в Медоулендсе у них будет более современное и более просторное жилье. Мы также не учли принципиальной разницы между арендодателями и арендаторами. В то время как у арендодателей были веские причины остаться в поселке, у многих арендаторов преобладал стимул уехать. Руководство АНК подверглось критике со стороны ряда чернокожих африканцев, которые обвинили его в защите интересов домовладельцев за счет арендаторов.

Урок, который лично я извлек из этой кампании, заключался в том, что у нас не было альтернативы вооруженному сопротивлению с применением методов насилия. Мы снова и снова использовали ненасильственные средства борьбы, находившиеся в нашем арсенале: выступления, депутации, угрозы, марши протеста, забастовки, отказ от выхода на работу, добровольное тюремное заключение, – однако все это не имело смысла, поскольку в ответ против нас применяли железный кулак. Борец за свободу рано или поздно осознает на собственной шкуре, что именно угнетатель определяет характер борьбы, и угнетенным часто не остается другого выхода, кроме как использовать те же методы, что и угнетатель. Порой насилию можно противостоять только насилием.

Образование – это великий двигатель развития личности. Именно благодаря образованию дочь крестьянина может стать врачом, сын шахтера – управляющим шахты, ребенок фермеров – президентом великой нации. Одного человека от другого отличает то, пользуется ли он тем, что смог сам себе обеспечить, или тем, что ему дали.

С начала XX века африканцы были обязаны своими образовательными возможностями, в первую очередь, иностранным церквям и миссиям, которые создавали и спонсировали школы. При правлении Объединенной партии[40] учебная программа для средних школ, в которых обучались чернокожие африканцы и белые, по существу, совпадала. Миссионерские школы предоставляли африканцам образование на английском языке в соответствии с западной системой. Я сам получил именно такое. У чернокожих африканцев, безусловно, было меньше образовательных возможностей, однако имевшиеся ограничения не могли лишить их возможности научиться читать, думать или мечтать.

Тем не менее еще до прихода к власти африканеров-националистов неравенство в финансировании образования неизбежно свидетельствовало о расистском подходе в этом вопросе. Правительство тратило примерно в шесть раз больше на одного белого студента, чем на чернокожего. Для чернокожих африканцев образование не было обязательным и являлось бесплатным только в начальной школе. Какую-либо школу посещали менее половины всех африканских детей школьного возраста, и лишь незначительное число чернокожих африканцев оканчивали среднюю школу.

Даже такая система образования оказалась неприемлемой для националистов. Африканеры всегда без энтузиазма относились к образованию для чернокожих африканцев. Они считали это пустой тратой времени, поскольку, по их твердому убеждению, африканцы по своей природе невежественны и ленивы и никакое образование не может этого исправить. Африканеры традиционно относились с явной враждебностью к чернокожим африканцам, изучающим английский язык, поскольку английский был для африканера иностранным языком, а для нас – языком освобождения.

В 1953 году парламент, в котором доминировали националисты, принял Закон об образовании банту[41], который был призван распространить систему апартеида на образование в Южной Африке. Закон передал контроль над образованием чернокожих африканцев от Департамента образования ненавистному нам Департаменту по делам коренных народов. В соответствии с этим законом африканским начальным и средним школам, которыми ранее руководили иностранные церкви или миссии, предоставлялся выбор: либо передать руководство правительству, либо получить значительно уменьшенные субсидии. По существу, вопрос ставился таким образом: либо правительство возьмет полный контроль над образованием чернокожих африканцев, либо африканцы будут лишены образования. Африканским учителям не разрешалось критиковать правительство или какой-либо орган системы образования, это был такой интеллектуальный baasskap, способ узаконить чувство неполноценности у чернокожих африканцев.

Хендрик Фервурд[42], автор Закона об образовании банту, в своих разъяснениях по поводу этого законодательного акта подчеркнул, что «образование должно обеспечивать подготовку молодых людей в соответствии с их будущими возможностями в жизни». Таким образом, он ясно дал понять, что у чернокожих африканцев не было и не будет никаких возможностей в жизни. Зачем же тогда их обучать? «Банту нет места в европейском сообществе выше уровня определенных форм труда», – прямо заявил он. Короче говоря, чернокожие африканцы должны быть обучены навыкам чернорабочих и находиться в постоянном подчинении у белого человека.

Руководство Африканского национального конгресса расценило этот закон как крайне зловещую меру, призванную затормозить прогресс африканской культуры в целом и в случае его масштабной реализации отбросить далеко назад борьбу африканского народа за свободу. На карту были поставлены мировоззрение и миропонимание будущих поколений африканцев. Как отреагировал в то время З. К. Мэтьюс, «уж лучше полное отсутствие образования, чем воспитание невежества и неполноценности в школах Фервурда».

Разработка Закона об образовании банту и предельно грубое изложение его сути Хендриком Фервурдом вызвали широкое возмущение как у чернокожих африканцев, так и у белых. За исключением Голландской реформатской церкви, которая открыто поддерживала апартеид, и лютеранской миссии, все христианские церкви выступили против этого закона. Однако единство оппозиции проявилось лишь в осуждении новой политики в области образования, а не в организации сопротивления ей. Представители англиканской церкви, наиболее бесстрашные и последовательные критики новой политики, действовали крайне несогласованно. Так, епископ Амброз Ривз пошел в Йоханнесбурге на крайний шаг, закрыв все свои школы, в которых в общей сложности обучалось десять тысяч детей. А архиепископ англиканской церкви в Южной Африке, стремясь уберечь детей от влияния улицы, передал остальные школы правительству. Несмотря на свои протесты против нового закона, все остальные церкви поступили так же, за исключением Римско-католической церкви, адвентистов седьмого дня и Объединенной еврейской реформистской конгрегации, которые решили обойтись без государственной помощи. Даже моя собственная Уэслианская методистская церковь приняла решение передать под контроль правительства свои двести тысяч африканских студентов. Если бы все церкви последовали примеру тех, которые оказали практическое сопротивление новому закону, правительство оказалось бы в тупиковой ситуации и, возможно, согласилось бы на какой-то компромисс. Вместо этого государство просто растоптало нас.

Передача контроля над образованием чернокожих африканцев Департаменту по делам коренных народов должна была состояться 1 апреля 1955 года, и руководство Африканского национального конгресса начало прорабатывать планы бойкота школ с этого дня. В результате негласных дискуссий в рамках Исполкома АНК мы пытались определиться, следует ли нам призывать к проведению акции протеста, ограниченной по времени, или же к постоянному бойкоту школ, чтобы добиться отмены Закона об образовании банту, прежде чем он сможет окончательно укорениться в нашей жизни. Дискуссии получились весьма ожесточенными, у обеих точек зрения нашлись решительные сторонники. Выступавшие в пользу бессрочного бойкота настаивали на том, что вводимый властями Закон об образовании банту – это яд, который нельзя пить даже при угрозе смерти от жажды. Принять его в любой форме значило бы нанести чернокожему населению страны непоправимый ущерб. Кроме того, они утверждали, что ситуация в обществе в целом достаточно взрывоопасна и африканцы жаждут чего-то более впечатляющего, чем простой протест.

Хотя у меня всегда была репутация скандалиста и дебошира, я прекрасно понимал, что организация ни в коем случае не должна обещать сделать больше, чем она способна на самом деле, потому что тогда народные массы потеряют к ней доверие. Моя позиция заключалась в том, что наши действия должны основываться не на идеалистических соображениях, а исключительно на практических. Бессрочный бойкот потребовал бы огромного напряжения сил и ресурсов, которыми мы не обладали. Уже проведенные нами кампании со всей очевидностью продемонстрировали, что мы пока еще не готовы к такому масштабному начинанию. Мы не располагали возможностями создать наши собственные школы достаточно быстро и в таком масштабе, чтобы обеспечить сотни тысяч детей, а если мы не предложим нашим людям альтернативу, то значит, что мы им ничего не предложим. Учитывая эти обстоятельства, я вместе с другими членами руководства АНК призывал к недельному бойкоту.

Национальный исполнительный комитет АНК постановил, что недельный школьный бойкот должен начаться 1 апреля. Это было рекомендовано на ежегодной конференции АНК в Дурбане в декабре 1954 года, однако делегаты конференции отклонили нашу рекомендацию и проголосовали за бессрочный бойкот. Поскольку конференция является высшим органом власти, более могущественным, чем Исполком, мы оказались обязанными приступить к бессрочному бойкоту, что осуществить на практике было почти невозможно. Хендрик Фервурд предупредил, что правительство навсегда закроет те школы, которые будут бойкотированы, и что дети, которые остались без школ, повторно на обучение не будут приняты.

Чтобы школьный бойкот стал осуществим, обучение вместо бойкотируемых школ должны были обеспечить родители, активисты АНК, все африканское сообщество. Я поговорил с родителями и членами АНК и обратил их внимание на то, что каждый дом, каждая лачуга, каждая структура нашей общины должны стать образовательным центром для наших детей.

Школьный бойкот, начавшийся 1 апреля, привел к неоднозначным результатам. Зачастую он носил спорадический и неорганизованный характер и был малоэффективен. На востоке района Витватерсранд он затронул около семи тысяч школьников. Организованные здесь предрассветные марши протеста призывали родителей держать своих детей дома. Женщины пикетировали школы и отправляли по домам детей, которые пытались попасть в них.

В административном центре Джермистон, к юго-востоку от Йоханнесбурга, Джошуа Макуэ, председатель местного отделения АНК, возглавил руководство организованной нами импровизированной школы для восьмисот детей, лишенных официального обучения в результате бойкота, и обеспечил их учебу в течение трех лет. В городе Порт-Элизабет Барретт Тизи отказался от официальной должности преподавателя и руководил нашей импровизированной школой для «бойкотирующих» детей. В 1956 году он представил семьдесят детей из состава этой школы для экзаменов шестого уровня сложности. Экзамены не смогли сдать лишь трое учащихся. Во многих местах импровизированные школы для обучения «бойкотирующих» учащихся, чтобы не привлекать внимания властей, называли культурными клубами. Впоследствии правительство приняло закон, согласно которому предоставление несанкционированного образования считалось преступлением, наказуемым штрафом или тюремным заключением. Полиция преследовала культурные клубы, однако многие из них продолжали существовать подпольно. В конце концов импровизированные школы зачахли, и родители, столкнувшись с выбором между плохим образованием и полным отсутствием образования, предпочли выбрать первое. Мои собственные дети учились в школе адвентистов седьмого дня, которая являлась частной и не зависела от государственных субсидий.

Организованную нами кампанию школьного бойкота следует оценивать на двух уровнях: была ли достигнута поставленная нами конкретная цель и способствовала ли эта кампания политизации народных масс для вовлечения их в освободительную борьбу. На первом уровне кампания явно провалилась. Мы не смогли добиться закрытия африканских школ по всей стране и отмены Закона об образовании банту. Тем не менее правительство было достаточно впечатлено нашим протестом, чтобы скорректировать принятый закон, и в какой-то момент Хендрик Фервурд был вынужден заявить, что образование должно быть одинаковым для всех. Разработанный правительством в ноябре 1954 года проект учебной программы являлся отступлением от первоначальной идеи моделирования школьной системы на племенных основах. В конце концов нам пришлось выбирать между меньшим из двух зол – и мы были вынуждены выбрать ущербное образование. Однако последствия реализации Закона об образовании банту неизбежно сказались и отомстили правительству таким образом, какого оно совершенно не ожидало. Поскольку именно эта модель образования породила в 1970-х годах самое озлобленное, самое мятежное поколение чернокожей молодежи, которое когда-либо видела страна. Когда эти дети достигли старшего подросткового и двадцатилетнего возраста, они с неукротимым неистовством выступили против властей.

Через несколько месяцев после того, как вождь Альберт Лутули был избран президентом Африканского национального конгресса, профессор З. К. Мэтьюс вернулся в Южную Африку после года работы приглашенным профессором в США, вооруженный идеей, которая изменит весь ход нашей освободительной борьбы. Выступая на ежегодной конференции АНК в Кейптауне, профессор З. К. Мэтьюс заявил: «Я задаюсь вопросом, не пришло ли время Африканскому национальному конгрессу рассмотреть вопрос о созыве общенационального собрания, Народного конгресса, представляющего всех жителей этой страны, независимо от расы или цвета кожи, для разработки Хартии свободы в интересах построения в Южной Африке демократического общества будущего».

Через несколько месяцев Национальная конференция АНК приняла это предложение, в результате чего был создан Совет Народного конгресса, председателем которого стал вождь Альберт Лутули, а его совместными секретарями – Уолтер Сисулу и Юсуф Качалиа. Народный конгресс был призван разработать свод основных принципов для построения новой Южной Африки. Предложения по Хартии должны были исходить от рядовых африканцев, и руководителям местных отделений АНК по всей стране было поручено в письменном виде представлять идеи от жителей своего региона. Таким образом, Хартия свободы мыслилась в качестве документа, рожденного самим народом.

Идея о созыве Народного конгресса представляла собой одну из двух основных концепций, разработанных в организации. Нам казалось неизбежным, что правительство запретит АНК, и многие настаивали на том, что организация должна приготовиться действовать подпольно и нелегально. В то же время мы не хотели отказываться от публичной политики и публичной деятельности, которые привлекали внимание общества и обеспечивали АНК массовую поддержку. В этом отношении Народный конгресс стал бы публичным проявлением нашей силы.

Мы мечтали о Народном конгрессе, чтобы он стал знаковым событием в истории нашей борьбы за свободу, своего рода съездом, который объединил бы всех угнетенных и все прогрессивные силы Южной Африки в интересах обеспечения громкого призыва к переменам. Мы надеялись, что со временем это событие будет расцениваться так же высоко, как и учредительный съезд Африканского национального конгресса, состоявшийся в 1912 году.

Мы стремились обеспечить предстоящему Народному конгрессу как можно более широкую поддержку и пригласили около двухсот организаций (представлявших белое, черное, цветное население, индийцев) направить своих делегатов на конференцию по планированию, проведение которой планировалось в марте 1954 года в городе Тонгаат, недалеко от Дурбана. Созданный там Совет национального действия состоял из представителей четырех организаций, согласившихся оказать нам спонсорскую поддержку (каждая организация направила по восемь членов). Председателем Совета был вождь Альберт Лутули, а в состав секретариата входили Уолтер Сисулу (позже, после запрета властей на его деятельность и его вынужденной отставки, его заменил Оливер Тамбо), Юсуф Качалиа из Южноафриканского индийского конгресса, Стэнли Лоллан из Организации цветного населения Южной Африки и Лайонел Бернштейн из Южноафриканского конгресса демократов.

Образованная в Кейптауне в сентябре 1953 года лидерами и профсоюзными деятелями цветного населения Организация цветного населения Южной Африки явилась несколько запоздалым результатом борьбы за обеспечение голосов цветного населения в Кейптауне и стремилась представлять интересы этого населения. На учредительной конференции организации с приветственными речами выступили Оливер Тамбо и Юсуф Качалиа.

В свою очередь Южноафриканский конгресс демократов был сформирован в конце 1952 года (в немалой степени под воздействием Национальной кампании гражданского неповиновения) как радикальная, левая партия белого населения, выступавшая против политики апартеида националистического правительства. Южноафриканский конгресс демократов, хотя и являлся небольшой организацией, действовавшей, главным образом, в Йоханнесбурге и Кейптауне, имел в стране достаточно сильное влияние, несоразмерное с его численностью. Его члены, такие как Майкл Хармел, Брэм Фишер и Расти Бернштейн, активно выступали в поддержку нашего дела борьбы за свободу. Эта организация тесно координировала свою деятельность с Африканским национальным конгрессом и Южноафриканским индийским конгрессом и выступала за право голоса на выборах для всех граждан и полное равенство между чернокожими и белыми. Мы рассматривали Южноафриканский конгресс демократов как организацию, посредством которой наши идеи могут быть представлены непосредственно белому населению. Следует отметить, что эта организация играла весьма важную роль в общественно-политической деятельности африканцев: чернокожие, вступившие в освободительную борьбу под лозунгом свержения господства белых, обнаруживали, что существуют белые доброй воли, которые относятся к африканцам как к равным.

Совет национального действия предложил всем организациям, вошедшим в его состав, и их последователям представить свои предложения в отношении Хартии свободы. Соответствующие циркуляры (в том числе в виде листовок) были разосланы по городам и поселкам по всей стране. Предлагалось ответить на следующие актуальные вопросы: «Если бы вы имели право издавать законы… то какие именно законы вы бы издали?», «Как бы вы решали вопрос о том, чтобы превратить Южную Африку в место счастливого проживания всех ее жителей?» Некоторые вопросы были пронизаны поэтическим идеализмом, который неизбежно сопровождал подготовку Хартии свободы: «Мы обращаемся к чернокожему и белому населению Южной Африки – давайте вместе поговорим о свободе!.. Пусть будут услышаны голоса всех людей! И пусть будут записаны требования всех людей, как сделать нас свободными! Пусть все эти требования будут объединены в великой Хартии свободы!»

Этот призыв поразил воображение людей. Соответствующие предложения стали поступать от спортивных и культурных клубов, религиозных групп, ассоциаций налогоплательщиков, женских организаций, школ, профсоюзов. Они были записаны на салфетках, на листках, вырванных из тетрадей, на клочках бумаги, на оборотах наших собственных листовок. Было немного обидно видеть, как предложения от простых людей нередко намного опережали предложения от наших руководителей. Наиболее часто упоминаемое требование касалось принципа равного представительства при голосовании («один человек – один голос»). Предлагалось также признать, что страна принадлежит всем тем, кто сделал ее своим домом.

Отделения АНК внесли большой вклад в процесс обработки предложений и подготовки Хартии свободы, два ее лучших проекта поступили из Дурбана и Питермарицбурга. В совмещенном виде эти два проекта были затем направлены в различные регионы и местные исполкомы для возможных комментариев и уточнений. Сама Хартия свободы была подготовлена рабочим комитетом Совета национального действия и рассмотрена Национальным исполнительным комитетом АНК.

Хартии предстояло быть представленной на Народном конгрессе, каждый ее раздел должен был быть представлен его делегатам на утверждение. В июне, за несколько дней до запланированного форума, наша рабочая группа рассмотрела итоговый проект. Мы внесли буквально несколько отдельных изменений, так как времени оставалось уже мало, а документ был практически подготовлен для обсуждения.

Народный конгресс состоялся в Клиптауне, мультирасовом районе Суэто, клочке вельда в нескольких милях к юго-западу от Йоханнесбурга. Форум прошел 25 и 26 июня 1955 года, эти дни были ясными и солнечными. Более трех тысяч делегатов, несмотря на угрозы со стороны полиции, собрались, чтобы утвердить окончательную версию документа. Они приезжали на машинах, автобусах и грузовиках, приходили пешком. Хотя подавляющее число делегатов были чернокожими, на конгресс прибыло также более трехсот индийцев, около двухсот представителей цветного населения и около ста белых.

Я поехал в Клиптаун вместе с Уолтером Сисулу. Мы оба находились под правительственным запретом, поэтому решили встать на самом краю собравшейся толпы, чтобы иметь возможность наблюдать оттуда, при этом не смешиваясь с остальными и не бросаясь особенно в глаза. Толпа была весьма впечатляющей как по своим размерам, так и по дисциплинированности. «Добровольцы свободы» с черно-зелено-желтыми повязками на рукавах встречали делегатов и организовывали их рассадку. Среди этих добровольцев были пожилые женщины и совсем молодые девушки, одетые в юбки, блузки и косынки цветов Народного конгресса, пожилые люди и молодежь с нарукавными повязками и в шапочках таких же цветов. Повсюду были размещены плакаты: «Да здравствует свобода! Да здравствует борьба!» На трибуне были представлены все расовые группы: белые делегаты от Южноафриканского конгресса демократов, индийцы от Южноафриканского индийского конгресса, цветные представители от Организации цветного населения Южной Африки – все сидели перед копией колеса с четырьмя спицами, символизирующего четыре организации в Альянсе Конгресса. Вокруг толпились белые и чернокожие полицейские и сотрудники полицейского спецподразделения, фотографируя, делая записи в блокноты и безуспешно пытаясь запугать делегатов.

Звучали речи и песни, подавались различные закуски. Атмосферу Народного конгресса пронизывал одновременно дух ответственности и праздника. Во второй половине первого дня была зачитана вслух Хартия свободы, раздел за разделом, на английском языке, языках коса и сесото. После каждого раздела собравшиеся выражали свое одобрение криками «Африка!» и «Mayibuye!». Первый день конгресса прошел успешно.

Второй день был в значительной мере похож на первый. Каждый раздел Хартии был принят путем высказывания одобрения вслух, и в 3:30 должно было состояться голосование по окончательному утверждению Хартии, когда на трибуне появилась группа полицейских и детективов из состава полицейского спецподразделения, размахивавших пистолетами-пулеметами «Стэн». Один из полицейских взял микрофон и резким голосом, с акцентом на африкаанс, объявил, что подозревается совершение государственной измены и что никто не должен покидать собрание без разрешения полиции. Полиция принялась сталкивать людей с трибуны и забирать документы, плакаты, фотографии, даже таблички с надписями: «Мясной суп», «Вегетарианский суп». Еще одна группа полицейских, вооруженных винтовками, образовала оцепление вокруг толпы. Собравшиеся отреагировали совершенно замечательно, громко спев «Nkosi Sikelel’ iAfrika» («Боже, благослови Африку»). Затем делегатам было велено уходить по одному, каждого полиция при этом допрашивала и записывала его имя. Когда начался полицейский рейд, я находился на краю собравшейся толпы, и, хотя инстинктивно мне хотелось остаться и помочь своим друзьям, благоразумие подсказывало, что в этом случае меня немедленно арестуют и бросят в тюрьму. Вернувшись в Йоханнесбург, я принял участие в экстренном совещании Исполкома АНК. Мы все понимали, что этот полицейский рейд свидетельствовал о новом резком повороте в действиях правительства.

Хотя Народный конгресс был разогнан властями, принятая на нем Хартия свободы стала ярким маяком для нашей освободительной борьбы. Как и другие ключевые политические документы, вошедшие в анналы истории, такие как Декларация независимости США, Декларация прав человека и гражданина Великой французской революции, Манифест Коммунистической партии, Хартия свободы представляет собой сочетание заявленных практических целей и поэтического языка. В ней воспевается ликвидация расовой дискриминации и обеспечение равных прав для всех граждан. Она приветствует всех, кто приемлет свободу для участия в создании демократической, не разделенной расовыми барьерами Южной Африки. Она отражала надежды и мечты нашего народа и выступала в качестве концепции освободительной борьбы и принципов построения будущего нации. Преамбула Хартии гласит:

«Мы, народ Южной Африки, заявляем, чтобы вся наша страна и весь мир знали:

Южная Африка принадлежит всем, кто в ней живет, черным и белым, и что ни одно правительство не может справедливо претендовать на власть, если оно не основано на воле всего народа;

что наш народ был лишен своего первородного права на землю, свободу и мир формой правления, основанной на несправедливости и неравенстве;

что наша страна никогда не будет процветающей или свободной, пока все наши люди не будут жить в братстве, пользуясь равными правами и возможностями;

что только демократическое государство, основанное на воле всего народа, может гарантировать всем их право по рождению без различия цвета кожи, расы, пола или убеждений;

и поэтому мы, народ Южной Африки, черные и белые вместе – равные, соотечественники и братья – принимаем эту ХАРТИЮ СВОБОДЫ. И мы обязуемся бороться вместе, не жалея ни сил, ни мужества, до тех пор, пока не будут достигнуты намеченные здесь демократические перемены».

Затем в Хартии излагаются требования к свободной и демократической Южной Африке:

«УПРАВЛЯТЬ ДОЛЖЕН НАРОД!

Каждый мужчина и женщина имеет право голосовать и выдвигать свою кандидатуру во все органы, которые принимают законы.

Все граждане имеют право участвовать в управлении страной.

Права людей должны быть одинаковыми независимо от расы, цвета кожи или пола.

Все органы управления меньшинствами, консультативные советы, советы и органы власти должны быть заменены демократическими органами самоуправления.

ВСЕ НАЦИОНАЛЬНЫЕ ГРУППЫ ДОЛЖНЫ ИМЕТЬ РАВНЫЕ ПРАВА!

В государственных органах, судах и школах должен быть равный статус для всех национальных групп и рас;

все национальные группы должны быть защищены законом от оскорблений их расовой и национальной гордости;

все люди должны иметь равные права на использование своего родного языка и развитие своей народной культуры и обычаев;

проповедь и практика дискриминации и презрения по национальной, расовой принадлежности или цвету кожи должны являться наказуемым преступлением;

все законы и практика апартеида должны быть отменены.

НАРОД ДОЛЖЕН РАЗДЕЛИТЬ БОГАТСТВО СТРАНЫ!

Национальные богатства нашей страны, наследие всех южноафриканцев, необходимо вернуть народу;

полезные ископаемые, банки и промышленные монополии необходимо отдать в собственность всего народа;

все другие отрасли промышленности и торговли необходимо контролировать, чтобы они созидали благосостояние народа;

все люди должны иметь равные права на торговлю там, где они пожелают, на производство и на все промыслы, ремесла и профессии.

ЗЕМЛЯ ДОЛЖНА БЫТЬ РАЗДЕЛЕНА МЕЖДУ ТЕМИ, КТО ЕЕ ОБРАБАТЫВАЕТ!

Должны быть прекращены ограничения на право собственности на землю по расовому признаку, а вся земля должна быть разделена между теми, кто ее обрабатывает, чтобы покончить с голодом и малоземельем…»

Некоторые члены АНК, особенно из числа тех, кто придерживался сугубо проафриканских взглядов (так называемые африканисты) и выступал против сотрудничества с коммунистами и белым населением, возражали против Хартии как программы будущего строительства Южной Африки. Они считали, что заложенные в этом документе принципы радикально отличаются от того, к чему призывал Африканский национальный конгресс на протяжении всей своей истории. Они утверждали, что Хартия отвечает духу социализма, и были уверены, что Южноафриканский конгресс демократов и белые коммунисты оказали непропорционально большое воздействие на ее идеологические основы. В июне 1956 года в статье, опубликованной в ежемесячном журнале Liberation, я в ответ на эту критику подчеркнул, что Хартия одобряет частное предпринимательство и впервые позволит капитализму процветать среди африканцев. Хартия гарантировала, что, когда будет завоевана свобода, африканцы получат возможность самостоятельно владеть собственным бизнесом, собственными домами и другой движимой и недвижимой собственностью, короче говоря, процветать как капиталисты и предприниматели. В Хартии не ведется речь об искоренении классов, или частной собственности, или государственной собственности на средства производства, в ней не провозглашается ни один из принципов научного социализма. Упоминалась лишь возможность национализации шахт, банков и монопольных отраслей промышленности для того, чтобы экономика не принадлежала исключительно белым бизнесменам.

Хартия свободы, на самом деле, являлась революционным документом по той простой причине, что предусмотренные в ней изменения не могли быть достигнуты без радикального изменения экономической и политической структуры Южной Африки. Она не ставила целью строительство капитализма или социализма, но соединяла воедино требования народа положить конец угнетению. В Южной Африке, чтобы добиться справедливости, необходимо было уничтожить систему апартеида, ибо он был воплощением несправедливости.

21

В начале сентября 1955 года истек срок правительственных запретов в отношении меня. В последний раз у меня был отпуск в 1948 году, когда я был в Африканском национальном конгрессе «непротестированным легковесом» с весьма ограниченным кругом обязанностей, если только не считать участия в заседаниях исполкома АНК в провинции Трансвааль и выступлений на случайных общественных собраниях. Теперь, в возрасте тридцати восьми лет, я перешел в полутяжелый вес и имел больше фунтов и больше ответственности. Я уже два года был ограничен, словно тюремными стенами, пределами Йоханнесбурга, прикованный к своей юридической практике и политической деятельности, и пренебрегал интересами и делами семейного клана Манделы в Транскее. Мне очень хотелось вновь вырваться в сельскую местность, побывать на просторах вельда и в холмистых долинах моего детства. Мне не терпелось увидеть свою семью и посовещаться с Сабатой и Даливонгой по некоторым проблемам, связанным с Транскеем, в то время как руководство АНК хотело бы, чтобы я переговорил с ними по различным политическим вопросам. Я решил взять рабочий отпуск, единственный вид отпуска, который мне пока был известен.

В ночь перед моим отъездом у меня дома собралось несколько друзей, чтобы проводить меня. Среди них был Дума Нокве, молодой и добродушный адвокат, который в то время являлся национальным секретарем Молодежной лиги АНК. Он сопровождал Уолтера Сисулу в его поездке на Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Бухаресте, и в тот вечер он развлекал нас русскими и китайскими песнями, которым научился во время этой поездки. В полночь, когда мои гости уже собирались уходить, моя дочь Маказиве, которой тогда было два года, проснулась и, подойдя ко мне, спросила, может ли она поехать со мной. Я проводил недостаточно времени со своей семьей, и просьба Маказиве вызвала у меня чувство вины. Внезапно мой энтузиазм по поводу предстоящего путешествия угас. Тем не менее я отнес ее обратно в постель и поцеловал на ночь, а когда она вновь заснула, сделал последние приготовления к отъезду.

Я отправлялся не только для того, чтобы получить удовольствие увидеть сельскую местность, своих старых друзей и товарищей. Мне хотелось совместить это с сугубо прагматичными задачами. Ведь я, по существу, был изолирован от повседневных событий в других частях страны, а теперь у меня появилась возможность самому увидеть, что именно там происходит. Хотя я и читал множество газет со всей страны, но пресса отражала лишь жалкую тень реальности. Средства массовой информации важны для борца за свободу не потому, что обнародуют правду, а потому, что раскрывают предубеждения и представления как тех, кто выпускает ту или иную газету, так и тех, кто ее читает. В этой поездке я хотел лично пообщаться с людьми, способными просветить меня в различных областях. Если можно так выразиться, это была моя поисковая миссия.

Я выехал вскоре после полуночи и уже через час оказался на шоссе, ведущем в Дурбан. Дороги были пусты, и меня сопровождали только звезды и нежный бриз провинции Трансвааль. Хотя накануне я практически не спал, чувствовал себя вполне бодрым и свежим. На рассвете я проехал город Фольксруст на юго-востоке провинции Трансвааль и, таким образом, продолжил свой путь по провинции Наталь. Раньше это была страна Кетчвайо, последнего независимого верховного правителя зулусов, чьи отряды в 1879 году разгромили британцев у холма Изандлвана. Однако Кетчвайо не мог противостоять огневой мощи британцев и в конце концов потерял Зулуленд. Вскоре после пересечения реки на границе с провинцией Наталь я увидел крутой холм Маджуба, где менее чем через два года после поражения Кетчвайо небольшая группа буров из нескольких коммандо, устроив засаду, разгромила гарнизон британских «красных мундиров». На холме Маджуба африканеры защитили свою независимость от британского империализма и нанесли удар по его националистическим притязаниям. Теперь потомки тех свободолюбивых буров преследовали мой народ, который боролся за то же самое, за что когда-то сражались и умирали африканеры. Я ехал по этим историческим местам, размышляя не столько об удивительных поворотах истории, по иронии которой угнетенный становился угнетателем, сколько о том, что безжалостные африканеры заслужили от рук моего народа свою собственную судьбу, которая зеркально отразит исторические события у холма Маджуба.

Мои размышления прервала радостная музыка «Радио банту» из радиоприемника моего автомобиля. Хотя я и презирал консервативную политику «Радио банту» (радиостанцией владела правительственная радиовещательная корпорация Южной Африки), но этой музыкой я наслаждался. Следует отметить, что в Южной Африке африканские исполнители создавали музыку, а звукозаписывающие компании белых зарабатывали на этом деньги. Я обычно слушал популярную программу под названием Rediffusion Service, в которой принимало участие большинство ведущих африканских певцов страны: Мириам Макеба, Долли Ратебе, Дороти Масука, Токо Шукума и группа Manhattan Brothers с ее неподражаемым исполнением. Я готов наслаждаться любой музыкой, но мелодии моего народа, мелодии моей собственной плоти и крови проникают прямо в мое сердце. Уникальная красота африканской музыки заключается в том, что она поднимает настроение и ободряет, даже когда повествует печальную историю. Вы можете быть бедны, у вас может быть только ветхий дом, вы можете потерять работу, но песня дает вам надежду. Африканская музыка часто рассказывает о чаяниях нашего народа, и она может воспламенить политическую решимость даже тех, кто совершенно равнодушен к политике. Чтобы убедиться в этом, достаточно просто стать свидетелем заразительного пения на африканских митингах. Политика может найти поддержку в музыке, но вместе с тем музыка обладает силой, которая способна бросить вызов политике.

Я сделал несколько остановок в провинции Наталь, негласно встречаясь с лидерами АНК. Приближаясь к Дурбану, я воспользовался возможностью остановиться в Питермарицбурге, где провел всю ночь с Чотой Моталой, Мозесом Мабхидой и другими видными деятелями организации, обсуждая политическую ситуацию в стране. Затем я отправился в Гроутвилль и весь день общался там с вождем Альбертом Лутули. Хотя он более года находился под правительственным запретом, но оказался хорошо информирован о деятельности нашей организации. Его беспокоило усиление централизации АНК в Йоханнесбурге и снижение влияния регионов. Я заверил его, что мы хотим сохранения прежней роли и авторитета регионов.

Моей следующей остановкой стал Дурбан, где я встретился с Монти Найкером и другими членами Исполнительного комитета Индийского конгресса в провинции Наталь. Я поднял деликатный вопрос о том, что Национальный исполнительный комитет АНК считает деятельность регионального филиала Индийского конгресса в последнее время недостаточно активной. Мне было крайне неловко поднимать эту тему, так как Монти Найкер был старше меня и пострадал от властей гораздо больше, чем я, однако нам было необходимо обсудить способы преодоления правительственных ограничений, которые неизбежно снижали нашу активность.

Из Дурбана я поехал на юг вдоль побережья Индийского океана, миновав Порт-Шепстон и Порт-Сент-Джонс, небольшие и милые колониальные городки, которые словно вклиниваются в переливающиеся на солнце песчаные пляжи, выходящие на океан. Я был буквально загипнотизирован красотой этих мест. Наряду с этим меня удручали названия улиц и зданий, напоминавшие об империалистах, которые подавляли мой народ. После этого я повернул вглубь страны и поехал в город Умзимкулу, чтобы встретиться с генеральным казначеем АНК для дальнейших консультаций.

В Умтату я направлялся с возрастающим волнением. Когда я свернул на Йорк-роуд, главную улицу города, то почувствовал прилив тех теплых воспоминаний, которые всякий раз охватывают тебя после длительной разлуки с домом. Я отсутствовал в течение тринадцати лет, и, хотя не было видно никаких баннеров и откормленных телят для убоя, чтобы приветствовать возвращение блудного сына, я был чрезвычайно взволнован, увидев мать, свой скромный дом и друзей молодости.

Моя поездка в Транскей имела и скрытый мотив: мой приезд совпал с заседанием специального комитета, назначенного для обеспечения введения в действие в Транскее системы самоуправления Бунга под контролем властей народности банту.

Роль органа Бунга, который состоял из 108 членов (четверть – представители белого населения, три четверти – чернокожие африканцы, в том числе вожди всех племен данного района) заключалась в консультировании правительства по законодательству, затрагивающему африканцев в данном районе, и в регулировании местных вопросов, в частности касающихся налогов. Бунга являлся самым влиятельным политическим органом в Транскее, тем не менее его резолюции носили лишь рекомендательный характер, а его решения подлежали утверждению (и возможному пересмотру) белыми магистратами. Бунга был настолько силен, насколько это позволяли белые. Тем не менее впоследствии Закон об органах власти банту заменили на еще более репрессивную систему: на практически феодальный порядок, основанный на наследственных и племенных различиях в соответствии с решением государственных органов. Правительство объяснило принятие Закона о властях банту стремлением освободить власти народности банту от контроля белых магистратов, однако на самом деле это была лишь уловка для отказа государства от принципов демократии и поощрения разногласий и соперничества между племенами. Руководство Африканского национального конгресса рассматривало признание Закона об органах власти банту и принятие его к исполнению как капитуляцию перед правительством.

После своего приезда я успел в тот же вечер провести короткие встречи с рядом транскейских чиновников и представителей племен и своим племянником К. Д. Матанзимой, которого я называл «Даливонга». Даливонга играл основную роль в том, чтобы убедить лидеров народности банту принять систему Бунга, поскольку новый порядок укреплял (и даже усиливал) его власть как вождя членов племени тембу в эмиграции. Даливонга и я были по разные стороны баррикад в этом сложном вопросе. Мы отдалились друг от друга: он выбрал традиционную роль местного руководителя и тесно сотрудничал с властными структурами. В тот вечер было уже достаточно поздно встречаться, и мы решили поговорить на следующий день.

Я провел ночь в пансионе в городе, встал рано, и два местных вождя присоединились ко мне в моем номере, чтобы за кофе обсудить их роль в новых органах власти банту. В середине нашего разговора хозяйка пансиона, заметно нервничая, ввела в номер белого мужчину.

– Вы Нельсон Мандела? – спросил он.

– А кто его спрашивает? – поинтересовался я.

Он представился: это был сержант-детектив тайной полиции.

– Могу я взглянуть на ваш документ? – спросил я.

Было очевидно, что сержанта возмутила моя дерзость, однако он (хоть и с явной неохотой) предъявил свои документы.

– Да, я Нельсон Мандела, – ответил я ему после этого.

Сержант сообщил мне, что его начальник желает меня видеть. Я ответил, что если он хочет меня видеть, то знает, где я нахожусь. Как оказалось, полицейский начальник приказал сержанту сопроводить меня в полицейский участок. Я поинтересовался, арестован ли я, и сержант ответил отрицательно.

– В таком случае, – сказал я, – я никуда не пойду.

Сержант был ошеломлен моим отказом, однако понимал, что с юридической точки зрения я был прав. Он принялся засыпать меня градом вопросов: когда я уехал из Йоханнесбурга? Где я побывал после своего отъезда? С кем я разговаривал? Имелось ли у меня разрешение на въезд в Транскей и как долго я намерен здесь находиться? Я сообщил ему, что Транскей – это мой дом и что по этой причине мне не требуется разрешение на въезд в него, после чего сержант вышел из комнаты.

Вожди были ошеломлены моим поведением и упрекали меня за грубость. Я объяснил им, что общался с полицейским точно так же, как он общался со мной. На них мои аргументы не подействовали. Судя по всему, они решили, что я вспыльчивый молодой человек, который рано или поздно обязательно попадет в беду. Я пытался убедить этих вождей отказаться от системы Бунга, однако теперь стало очевидно, что я произвел на них не самое хорошее впечатление. Этот инцидент напомнил мне, что я вернулся на родину совершенно другим человеком и разительно отличался от того юноши, который уехал отсюда тринадцать лет назад.

Полиция в Транскее была неискушенной, и с того момента, как я покинул пансион, они следовали за мной повсюду, куда бы я ни шел. После моего разговора с кем-нибудь полицейские встречались с этим человеком и предупреждали его: «Если вы еще раз поговорите с Манделой, то мы арестуем вас».

Я провел короткую встречу с местным лидером АНК и был встревожен, узнав об отсутствии средств у этого отделения организации. Однако надо признаться, что в тот момент я больше думал о своей следующей остановке: о Цгуну, деревне, где я вырос и где все еще жила моя мать.

Мама была потрясена моим появлением, она сначала выглядела так, словно увидела привидение. Затем она безумно обрадовалась. Я принес с собой немного еды – фрукты, мясо, сахар, соль, курицу, – и мама разожгла плиту, чтобы приготовить нам чай. Мы не обнимались и не целовались: это было не в наших обычаях. Хотя я был счастлив вернуться в наш дом, наряду с этим, глядя на свою мать, которая жила совсем одна в такой ужасной обстановке, я испытал чувство вины. Я много раз пытался уговорить ее переехать жить ко мне в Йоханнесбург, но она поклялась, что не уедет из любимой деревни. Я уже не в первый раз задался вопросом: оправданно ли то, что кто-то пренебрегает благополучием собственной семьи, чтобы бороться за благополучие целого народа? И может ли быть что-то более важное, чем забота о своей стареющей матери? И не является ли политика порой просто предлогом для того, чтобы уклониться от своих прямых сыновьих обязанностей?

Спустя час я простился с матерью, чтобы провести ночь в Мэкезвени. Когда я приехал туда, была уже ночь, однако я вне себя от радости принялся сигналить на своей машине. Я даже не подумал о том, как можно было истолковать беспрерывные звуки клаксона. Люди в страхе выходили из своих хижин, считая, по всей видимости, что это прибыла полиция. Однако когда меня узнали, то встретили с удивлением и радостью.

Вместо того чтобы уснуть, как младенец, в своей старой кровати, я ворочался всю ночь, задаваясь вопросом, правильный ли путь я выбрал. В конечном итоге я пришел к выводу, что сделал верный выбор. Я имею в виду не то, что борьба за свободу имеет больший приоритет, чем забота о своей семье. Это не так. Это просто две разные вещи.

Вернувшись в Цгуну на следующее утро, я провел весь день, предаваясь воспоминаниям со своими прежними знакомыми и гуляя по полям вокруг деревни. Я также навестил свою сестру Мейбл, самую практичную и добродушную из моих сестер, которую я очень любил. Мейбл была замужем, но история ее замужества была весьма занимательной. Моя сестра Баливе, которая старше Мейбл, была помолвлена, а lobola – уже оплачена. Но за две недели до свадьбы Баливе, девушка крайне решительная, просто сбежала. Мы не могли вернуть семье жениха скот, который был принят в качестве lobola, поэтому обе семьи решили, что Мейбл займет место Баливе, – и она так и сделала.

Я уехал из Цгуну поздно вечером, и уже ночью приехал в Мэкезвени. Я вновь объявил о своем появлении громкими гудками клаксона, только на этот раз жители Мэкезвени выскочили из своих хижин с мыслью, что это вернулся Джастис, их вождь. На самом деле Джастис был отстранен правительством от должности и в то время жил в Дурбане. Хотя правительство и назначило кого-то вместо него, для нас вождь является вождем, обладает властью уже по своему рождению, по крови и не может быть заменен кем-либо. Жители Мэкезвени, конечно, были рады видеть меня, но гораздо больше они были бы рады приветствовать Джастиса.

Моя вторая мать Но-Инглэнд, вдова регента, крепко спала, когда я приехал, но когда она, появившись в ночной рубашке, увидела меня, то так разволновалась, что потребовала, чтобы я немедленно отвез ее к ближайшему родственнику, чтобы отпраздновать мой приезд. Она забралась в мою машину, и мы отправились в сумасшедшую поездку по дикому вельду, чтобы добраться до отдаленного рондавеля ее родственника. Там мы разбудили еще одну семью, и я заснул, усталый и счастливый, только перед самым рассветом.

В течение следующих двух недель я постоянно переезжал между Цгуну и Мэкезвени, общаясь по очереди то с мамой, то с Но-Инглэнд, то посещая, то принимая своих друзей и родственников. Я ел ту же пищу, что и в детстве, я ходил по тем же полям и смотрел на то же небо днем и те же звезды ночью. Борцу за свободу крайне важно поддерживать связь со своими истоками, помнить про свои корни и понимать, что суета городской жизни способна стереть его прошлое. Эта поездка восстановила мои силы, возродила мои чувства к тому месту, где я вырос. Я снова почувствовал себя сыном своей матери в ее доме, я вновь был подопечным регента в Замечательном Месте.

Эта поездка помогла мне также измерить то расстояние, которое я преодолел к этому моменту своей жизни. Я видел, как мои друзья и знакомые оставались на одном и том же месте, в то время как я двигался дальше, видел новые миры и приобретал новые идеи. Я понял, что оказался совершенно прав, не вернувшись в Транскей после Форт-Хэйра. Если бы я вернулся, то моя политическая эволюция затормозилась бы либо вообще заглохла.

Когда специальный комитет, контролировавший введение в действие властями народности банту системы Бунга, объявил перерыв, мы с Даливонгой отправились навестить Сабату в больнице в Умтате. Я надеялся поговорить с Сабатой об актуальных проблемах, касавшихся народности банту, однако состояние его здоровья сделало это невозможным. Я хотел, чтобы Сабата и его брат, Даливонга, начали обсуждение этих вопросов, как только Сабата станет достаточно здоров для этого. Я испытал гордость при мысли о том, что смог организовать встречу между потомками Нгубенгкуки, и на мгновение задумался над иронией того, что я, наконец-то, справляюсь с ролью советника Сабаты, к которой меня готовили так много лет назад.

Из Умтаты мы с Даливонгой поехали в Камату, где встретились с его младшим братом Джорджем, который в то время являлся практикующим адвокатом. Два его клерка-стажера (А. П. Мда и Цепо Летлака) были мне хорошо известны, и я был рад увидеть их обоих воочию. Они по-прежнему относились к числу твердых сторонников Африканского национального конгресса, которые отказались от стези преподавателей и решили стать юристами. В Камате мы все вместе обсудили вопрос о введении в действие системы Бунга под контролем властей народности банту.

Моя задача состояла в том, чтобы убедить Даливонгу, человека, которому суждено было сыграть ведущую роль в политике Транскея, выступить против навязывания этой системы. Я не хотел, чтобы наша встреча превратилась в выяснение отношений или даже в дискуссию. Я не хотел ни помпезности, ни придирок. Я желал лишь серьезного разговора между людьми, которые, по существу, оба отстаивали интересы своего народа и своей нации.

Даливонга все еще считал меня младше себя во многих отношениях как с точки зрения моего положения в иерархии племени тембу, так и с точки зрения моей карьеры как политика. На самом же деле, если я и был младше его в прежней жизни, то теперь я продвинулся в своих политических взглядах и политическом росте намного дальше своего бывшего наставника. В то время как его заботы были сосредоточены на его собственном племени, я занимался вопросами и категориями всей нации. Я не хотел усложнять наш разговор масштабными политическими теориями, а предпочел бы полагаться на здравый смысл и факты нашей общей истории. Даливонга пригласил А. П. Мда и его брата Джорджа принять участие в нашей дискуссии, но они отказались, решив просто послушать нас. «Пусть племянник и его дядя проведут дебаты», – с явным уважением к нам сказал А. П. Мда. Согласно этикету, вначале должен был высказаться я, и Даливонге нельзя было перебивать меня, а затем ему следовало ответить мне, а мне его выслушать.

Я начал с того, что, прежде всего, введение системы Бунга под контролем властей народности банту весьма непрактично, потому что все больше и больше африканцев переезжали из сельской местности в города. Политика правительства состояла в том, чтобы попытаться загнать африканцев в этнические анклавы, поскольку оно опасалось их единства. По моему твердому убеждению, народ хотел демократии, а также того, чтобы политическое руководство обеспечивалось личными заслугами и достижениями, а не предоставлялось по праву рождения. В этом отношении Закон об органах власти банту являлся очевидным отступлением от демократии.

В ответ Даливонга объяснил, что он пытался восстановить статус правящей династии своего семейного клана, который англичане существенно подорвали. Он подчеркнул важность и жизнеспособность племенной системы и традиций руководства в племени и клане и заявил, что не готов отказываться от принципов, которые закрепляют эти основы. Он тоже хотел освобождения Южной Африки, но считал, что эта цель может быть достигнута быстрее и мирным путем с помощью правительственной политики раздельного развития. Действия же Африканского национального конгресса, по его мнению, приведут лишь к кровопролитию и потерям для нашего народа. В заключение он подчеркнул, что был весьма удивлен и встревожен, узнав, что, несмотря на мое собственное высокое положение в правящей династии племени тембу, я не поддерживаю племенных принципов и традиций руководства.

Когда Даливонга закончил, я ответил ему, что, учитывая его положение вождя племени, прекрасно понимаю занятую им позицию. Наряду с этим я считаю, что его собственные интересы противоречат интересам общины. Я отметил, что на его месте я бы попытался подчинить свои собственные интересы интересам народа. Я сразу же пожалел о своей последней фразе, потому что вспомнил, что упоминание своего морального превосходства над оппонентом никогда не помогает в дискуссиях. Кроме того, я заметил, что Даливонга напрягся и посуровел, когда я высказал это замечание, поэтому я постарался перевести разговор на более общие вопросы.

Мы проговорили всю ночь, но так и не смогли сблизить наших позиций. Когда взошло солнце, мы расстались. Мы выбрали для себя разные пути, и теперь между нами оказалась пропасть. Это огорчило меня, потому что немногие люди вдохновляли меня так, как Даливонга, и ничто не доставило бы мне большей радости, чем вести борьбу плечо к плечу с ним. Но этому не суждено было сбыться. Если по семейным вопросам мы оставались друзьями, то в сфере политики мы находились в антагонистических лагерях.

В то утро я вернулся в Цгуну и провел там еще несколько дней. Я пересек вельд, чтобы навестить друзей и родственников, но волшебный мир моего детства к тому времени уже исчез. В один из вечеров я попрощался с матерью и сестрой, затем напоследок навестил Сабату в больнице, чтобы пожелать ему скорейшего выздоровления, и к трем часам утра был уже на пути в Кейптаун. Яркий лунный свет и свежий ветерок подбадривали меня всю дорогу вдоль реки Большой Кей. Дорога петляла по холмам, и с восходом солнца у меня поднялось настроение. Я вспомнил, что в последний раз был на этой дороге восемнадцать лет назад, когда Джонгинтаба отвез меня в Хилдтаун.

Я ехал, не торопясь, когда заметил, что на обочине дороги прихрамывающий мужчина махал мне рукой. Я съехал на обочину и предложил подвезти его. Он был примерно моего возраста, небольшого роста и довольно неопрятный. Было заметно, что он уже давно не мылся. Он сказал, что его машина сломалась по ту сторону Умтаты и что он уже несколько дней идет пешком к городу Порт-Элизабет. Я отметил ряд несоответствий в его рассказе и поинтересовался маркой его машины. «Бьюик», – ответил он. Я спросил также номер машины, и он ответил. Несколько минут спустя я переспросил: «Как, вы сказали, ее регистрационный номер?» И он теперь назвал уже другую цифру. Я заподозрил, что он полицейский, и решил не слишком откровенничать с ним.

Моя сдержанность осталась не замеченной моим спутником, который разговаривал всю дорогу до Порт-Элизабет. Он описывал различные курьезные ситуации, проявил хорошее знание истории региона. Он ни разу не спросил, кто я такой, а я сам не стал ему представляться. Но он был занятным, и общение с ним оказалось полезным и интересным.

Я сделал остановку в Ист-Лондоне и побеседовал там с некоторыми членами Африканского национального конгресса. Перед отъездом из города у меня состоялся еще разговор с группой его жителей, один из которых показался мне полицейским под прикрытием. Мой спутник, который к этому времени уже узнал, кто я такой, после того как мы вернулись в машину, сказал мне: «Знаешь, Мандела, я думаю, что один парень в последней группе был полицейским». Это пробудило во мне прежние подозрения, и я ответил ему: «Послушай, откуда мне знать, что ты сам не полицейский? Ты должен признаться мне, кто ты такой, иначе я выброшу тебя из машины».

Он в ответ горячо запротестовал и сказал: «Хорошо, я сейчас все расскажу». Он признался, что был контрабандистом и перевозил даггу (марихуану) с побережья Пондоленда, когда неожиданно наткнулся на полицейский блокпост. Увидев блокпост, он выскочил из машины и убежал. Полиция, однако, открыла вслед ему огонь, и он получил ранение в ногу. Это объясняло и его хромоту, и отсутствие у него машины.

Я поинтересовался, зачем он выбрал такой опасный образ жизни. Он ответил, что изначально хотел стать учителем, но его родители были слишком бедны, чтобы отправить его в колледж. После школы он работал на фабрике, но зарплата была слишком мала, чтобы он мог жить самостоятельно. Он стал прирабатывать контрабандой дагги и вскоре обнаружил, что это очень выгодное дело. Он даже решил бросить работу на фабрике. По его словам, в любой другой стране мира он нашел бы возможность проявить свои таланты: «Я встречал белых, которые гораздо ограниченнее меня по своим способностям, но зарабатывают они в пятьдесят раз больше, чем я». После длительной паузы он торжественно объявил мне: «А ведь я тоже член АНК!»

Он рассказал мне, что принимал активное участие в Кампании гражданского неповиновения 1952 года и работал в различных местных комитетах АНК в городе Порт-Элизабет. Я расспросил его о различных руководителях и активистах организации и позже в Порт-Элизабет смог убедиться в том, что он рассказал мне правду. На самом деле он оказался одним из самых надежных сторонников АНК, отсидевших в тюрьме во время Кампании гражданского неповиновения. Двери освободительной борьбы открыты для всех, кто решит присоединиться к ней.

Как адвокат с довольно обширной уголовной практикой, я был хорошо знаком с подобными историями. Я неоднократно встречал таких же ярких, талантливых людей, как мой компаньон, которые были вынуждены идти на преступления, чтобы свести концы с концами. Я не исключаю, что некоторые личности склонны к преступлениям из-за своей генетической наследственности или жестокого воспитания в детстве. Наряду с этим я убежден, что система апартеида способствовала превращению многих законопослушных граждан в преступников. Нет ничего удивительного в том, что аморальная и несправедливая правовая система порождала презрение к ее законам и правилам.

Мы прибыли в Порт-Элизабет на закате, и Джо Мэтьюс, сын З. К. Мэтьюса, организовал нам ночлег. На следующее утро я встретился с Раймондом Мхлабой, Фрэнсисом Баардом и Гованом Мбеки. С последним я еще не был знаком. В студенческие годы я прочитал его брошюру «Транскей в процессе становления». Он управлял кооперативным магазином в Транскее, однако вскоре собирался оставить его и стать редактором еженедельника «Нью Эйдж». Гован Мбеки был серьезным, вдумчивым человеком с мягким голосом, он уверенно чувствовал себя как в мире науки, так и в мире политики. Он в свое время принимал самое активное участие в подготовке Народного конгресса и имел хорошие перспективы занять в будущем самые высокие руководящие посты в Африканском национальном конгрессе.

В Кейптаун я отправился уже поздним утром, на сей раз моим компаньоном было лишь радио. Раньше мне никогда не доводилось ездить между городами Порт-Элизабет и Кейптаун, и я с нетерпением ждал по пути восхитительных пейзажей. Было жарко, с одной стороны дороги тянулась густая растительность. Едва я выехал из города, как наехал на большую змею, скользившую поперек дороги. Я не суеверен и не верю в приметы, но гибель змеи меня огорчила. Мне не нравится убивать никакое живое существо, даже то, которое способно внушить людям ужас.

Как только я миновал Хамансдорп, лес стал гораздо гуще, и я впервые в жизни увидел диких слонов и бабуинов. Большой бабуин перешел дорогу прямо передо мной, и я остановил машину. Он стоял и смотрел на меня так пристально, словно был детективом спецотдела полиции. Ирония заключалась в том, что я, африканец, впервые увидел такую Африку, какой ее рисовали в сказках и описывали в легендах. Такая прекрасная земля, подумал я, и вся она принадлежит только белым, для чернокожего африканца она недосягаема и неприкасаема. Меня поразила ее красота, она заставила меня испытать сильные чувства.

Где бы ни оказался борец за свободу, его везде сопровождают крамольные мысли. В городке Найсна, более чем в ста милях к западу от Порт-Элизабет, я остановился осмотреть окрестности. Здесь с дороги открывается замечательный вид. Насколько хватало глаз везде были видны густые леса – но я думал не о природе, а о том, что здесь много мест, где могли бы скрываться незамеченными и тренироваться повстанцы, ведущие борьбу против властей.

В Кейптаун я прибыл в полночь. Как оказалось, мне предстояло провести здесь две недели. Я жил в доме преподобного Уолтера Теки, руководителя местной методистской церкви, но большую часть времени проводил с Джонсоном Нгвевелой и Гринвудом Нготьяной. Нгвевела являлся председателем филиала АНК в западном регионе Капской провинции, а Нготьяна – членом его исполкома. Они оба были коммунистами, а также активными членами Уэслианской церкви. Я каждый день ездил на встречи с представителями АНК в такие города Капской провинции, как Вустер, Паарл, Стелленбош, Саймонстаун, Херманус. Я был намерен с пользой для дела провести каждый день своего пребывания в Кейптауне, но, когда я спросил, какое мероприятие запланировано на воскресенье (в Трансваале для меня это был рабочий день), мне сообщили, что этот день предназначен для посещения церкви. Я пытался протестовать, но тщетно. Коммунизм и христианство, по крайней мере в Африке, не являлись взаимоисключающими понятиями.

Однажды, гуляя по городу, я заметил белую женщину, которая в сточной канаве обсасывала рыбьи кости. Она была, очевидно, бедна и, судя по всему, бездомна, наряду с этим еще достаточно молода и даже не лишена определенной привлекательности. Я, конечно же, знал, что среди белых тоже есть бедняки, находящиеся в таком же бедственном положении, что и африканцы, но увидеть их можно было редко. Я привык видеть на улице чернокожих нищих, и меня поразил вид нищего белого. Хотя обычно я не подавал африканским нищим, сейчас у меня возникло побуждение дать этой женщине денег. В тот же момент я понял, какую злую шутку апартеид сыграл со мной: повседневные страдания африканцев я принимал как нечто само собой разумеющееся, в то время как при виде этой грязной белой женщины мое сердце сразу же потянулось к ней. В Южной Африке быть бедным и черным считалось нормальным, но быть бедным и белым – трагедией.

* * *

Готовясь к своему отъезду их Кейптауна, я отправился в редакцию еженедельника «Нью Эйдж», чтобы повидаться со старыми друзьями и обсудить их редакционную политику. «Нью Эйдж», являясь преемником ранее запрещенных левых изданий, относилось к числу средств массовой информации, симпатизировавших АНК. Было раннее утро 27 сентября. Поднимаясь по ступенькам, я услышал в редакции сердитые голоса и звуки переставляемой мебели. Я узнал голос Фреда Карнесона, менеджера еженедельника и его ангела-хранителя. Я понял, что другие голоса принадлежали сотрудникам полиции безопасности, которые обыскивали редакцию. Я остановился, затем повернулся и тихо ушел. Позже я узнал, что это был не единичный факт, а часть крупного полицейского рейда общенационального масштаба. Говорили, что это было самое крупное полицейское мероприятие, предпринятое в истории Южной Африки. Располагая ордерами, которые разрешали конфисковать все, что можно было расценить как доказательство государственной измены, подстрекательства к мятежу или нарушения Закона о подавлении коммунизма, полиция провела по всей стране обыски домов и офисов более пятисот человек. Был проведен обыск и в моем офисе в Йоханнесбурге. Полиция обыскала также дома Дж. С. Мороки, преподобного Хадлстона и профессора З. К. Мэтьюса.

Полицейский рейд омрачил мой последний день в Кейптауне. Он свидетельствовал о начале новой, еще более репрессивной тактики государства. Следовало ожидать новых правительственных запретов, и я был уверен, что окажусь в списке лиц, против которых введут эти запреты. В тот вечер преподобный Уолтер Тека и его жена пригласили к себе несколько человек, чтобы попрощаться со мной. Во главе с преподобным мы преклонили колени в молитве за благополучие тех, чьи дома подверглись полицейскому рейду. Я вышел из дома в свое любимое время отъезда, в три часа ночи, и через полчаса был на дороге в Кимберли, наспех построенный шахтерский городок, где в прошлом веке начался южноафриканский алмазный бизнес.

Я должен был на одну ночь остаться в доме доктора Артура Летеле, который позже станет генеральным казначеем АНК. Артур являлся практикующим врачом, и, встретив меня и увидев, что в дороге я простыл, он тут же уложил меня в постель. Он был храбрым и преданным своему делу активистом АНК, во время Кампании гражданского неповиновения возглавлял группу добровольцев и подвергся тюремному заключению. Это был весьма рискованный поступок для практикующего врача в городе, где политические действия чернокожих были большой редкостью. В Йоханнесбурге врач может пользоваться поддержкой сотен и даже тысяч других людей, которые занимаются той же опасной протестной деятельностью, но в таком консервативном месте, как Кимберли, где нет либеральной прессы или судебной власти для контроля за действиями полиции, такой шаг требует истинной доблести. Именно в Кимберли во время Кампании гражданского неповиновения один из ведущих активистов АНК был приговорен местным магистратом к ударам плетью.

Несмотря на мою простуду, доктор Артур Летеле позволил мне выступить на собрании АНК, которое состоялось в его доме на следующий вечер. Я собирался уезжать на следующее утро в три часа, однако доктор Артур и его жена настояли, чтобы я остался на завтрак, что я и сделал. Обратная дорога в Йоханнесбург прошла благополучно, и я приехал домой незадолго до ужина. Меня встретили восторженные крики моих детей, которые прекрасно понимали, что я привез им подарки. Один за другим я раздавал им эти подарки, купленные в Кейптауне, и терпеливо отвечал на их вопросы о своей поездке. В целом я чувствовал себя отдохнувшим, набравшимся впечатлений и готовым продолжить борьбу.

22

Сразу же по возвращении я доложил о своей поездке в Рабочий комитет Африканского национального конгресса. Руководство АНК хотело понять, был ли Альянс Конгресса достаточно силен, чтобы воспрепятствовать планам правительства. Я не смог его порадовать в этом отношении. По моему мнению (которое я честно изложил), организационные структуры АНК на территории Транскея были достаточно слабыми, и полиция безопасности, судя по всему, вскоре обескровит их и нейтрализует то небольшое влияние, которым обладал АНК в этом регионе.

Я предложил альтернативный вариант, который, как я понимал, вряд ли получит поддержку. Почему бы АНК не принять участие в работе новых правительственных структур в рамках Закона об органах власти банту, чтобы тем самым поддерживать связь с народными массами? Со временем такое участие станет платформой для наших собственных идей и политических проектов.

Любое предложение каким-либо образом участвовать в работе структур апартеида всегда встречало яростную оппозицию в рядах АНК. В начале своей деятельности в организации я тоже энергично возражал против таких идей. Однако к настоящему времени я уже понял, что пойти на жертвы, чтобы присоединиться к нашей борьбе, были готовы относительно немногие. Исходя из этого понимания мы должны были встречаться с людьми на их собственных условиях, даже если это означало, что мы будем каким-то образом сотрудничать с властями. Моя идея заключалась в том, что наше движение должно быть большой палаткой, в которую вошло бы как можно больше людей.

* * *

Однако в то время мой доклад руководству АНК был отложен в связи с экстренной необходимостью рассмотреть другой доклад, чреватый большими последствиями. Дело в том, что в тот момент общенациональные дебаты вызвала публикация доклада Комиссии по социально-экономическому развитию территорий банту в Южно-Африканском Союзе (она была создана правительством в качестве консультативного органа и сокращенно называлась Комиссией Томлинсона, по имени ее руководителя, профессора экономики сельского хозяйства в Университете Претории Фредерика Р. Томлинсона). Комиссия Томлинсона предложила план развития так называемых районов банту, или бантустанов. Целью этого плана ставилось обеспечение так называемого раздельного развития, или масштабного апартеида.

Система бантустанов, по существу, была задумана Хендриком Фервурдом, в то время министром по делам коренных народов, как способ нейтрализации критики расовой политики Южной Африки со стороны международного сообщества и одновременно с этим как способ узаконивания апартеида. Бантустаны (их еще называли туземными заповедниками), по замыслу Хендрика Фервурда, должны были представлять собой отдельные этнические анклавы (или традиционные районы проживания) для всех африканских граждан. Африканцы, утверждал министр по делам коренных народов, «должны обеими ногами стоять в туземных заповедниках», где им следовало «развиваться по своему собственному пути». Идея этих планов состояла в том, чтобы сохранить ту ситуацию, при которой 3 миллиона белых владели 87 процентами земли, а 8 миллионов африканцев – оставшимися 13 процентами.

Центральной идеей доклада Комиссии Томлинсона был отказ от интеграции между расами в пользу политики раздельного развития черного и белого населения страны. С этой целью в докладе рекомендовалось уделить внимание индустриализации районов с африканским населением и отмечалось, что любая программа, которая не предусматривает предоставление африканцам возможностей для развития их собственных регионов, обречена на провал. Комиссия Томлинсона указала, что нынешняя географическая конфигурация районов с африканским населением является слишком фрагментарной, и рекомендовала объединить эти районы в семь «исторически-логических» территорий исконного проживания основных этнических групп.

Однако создание отдельных, автономных бантустанов, как предлагала Комиссия Томлинсона, было фарсом. Так, бантустан Транскей, образец предлагаемой системы «исторически-логических» территорий исконного проживания, предстояло разделить на три отдельных географических района, Свазилендский бантустан, бантустаны Лебова и Венда состояли из трех территорий каждый, бантустан Газанкуле – из четырех, бантустан Сискей – из семнадцати, бантустан Бопутатсвана – из девятнадцати, а бантустан Квазулу – из двадцати девяти отдельных частей. Националистическое правительство тем самым складывало жестокую мозаику из человеческих жизней.

При создании системы «исторически-логических» территорий правительство стремилось сохранить Транскей (и другие районы с проживанием преимущественно африканского населения) в качестве источника дешевой рабочей силы для промышленности белого населения. В то же время его скрытой целью являлось формирование среднего класса африканцев, чтобы снизить среди африканского населения привлекательность Африканского национального конгресса и его освободительной борьбы.

Руководство АНК осудило доклад Комиссии Томлинсона, несмотря на то, что он содержал отдельные рекомендации либерального характера. Как я уже говорил Даливонге, раздельное развитие регионов страны было ложным решением той проблемы, обеспечить контроль над которой белые стремились, но не имели возможности сделать этого. В конце концов правительство одобрило доклад Комиссии Томлинсона, отклонив при этом ряд содержавшихся в нем рекомендаций как слишком прогрессивных.

Несмотря на осложнявшуюся внутриполитическую обстановку и мой пессимизм по поводу политики правительства, я не переставал мечтать о светлом будущем. В феврале 1956 года я вернулся в Транскей, чтобы купить участок земли в районе Умтаты. Я всегда считал, что у человека должен быть свой собственный дом рядом с местом его рождения, где он мог бы найти покой, который ускользает от него в других местах.

Вместе с Уолтером Сисулу я отправился в Транскей. Мы встречались с различными представителями АНК как в Умтате, так и в Дурбане, куда поехали в первую очередь, причем за нами вновь достаточно неуклюже пыталась следить полиция безопасности. В Дурбане мы обратились к нашим коллегам из Индийского конгресса в провинции Наталь с просьбой повысить свою активность в этом регионе.

В Умтате я, не без помощи Уолтера, внес первый взнос К. К. Сакве за участок земли, которым он владел в городе. К. К. Сакве являлся членом Бунга и входил в Совет представителей коренных народов. Пока мы гостили у него, он рассказал нам об инциденте, произошедшем в прошлую субботу в Бумбхане, Замечательном Месте Сабаты, на встрече правительственных чиновников и местных вождей по поводу введения системы бантустанов. Некоторые вожди выступили с возражениями против политики правительства, дело дошло до словесного конфликта между ними и магистратом. Встреча закончилась, по существу, скандалом. Этот рассказ дал нам некоторое представление о масштабе недовольства африканского населения Законом об органах власти банту.

В марте 1956 года, после нескольких месяцев относительной свободы, я вновь был уведомлен об уже третьем по счету правительственном запрете, который на пять лет ограничил мои передвижения районом Йоханнесбурга и на тот же период наложил ограничения на посещения мной каких-либо собраний. В течение следующих шестидесяти месяцев я, по существу, должен был находиться на так называемом карантине, видеть одни и те же улицы, одни и те же отвалы рудников на горизонте, один и тот же клочок неба. Чтобы получать новости о том, что происходит за пределами Йоханнесбурга, мне приходилось полагаться на прессу и рассказы других людей. Такая перспектива, безусловно, меня совершенно не радовала.

Однако на этот раз мое отношение к правительственному запрету в отношении меня радикально изменилось. Когда на мою деятельность впервые наложили запрет, я строго соблюдал все правила и предписания своих преследователей. Теперь у меня развилось презрение к этим ограничениям. Я не собирался позволять, чтобы мое участие в освободительной борьбе и масштабы моей политической деятельности определялись врагом, с которым я боролся. Позволить моему противнику ограничить мою деятельность явилось бы признанием своего поражения, а я понял, что нельзя становиться своим собственным тюремщиком.

Вскоре мне пришлось выступить посредником в одном остром политическом споре, возникшем в Йоханнесбурге. Каждая из конфликтующих сторон искала моей поддержки. У каждой стороны имелись вполне законные претензии к своему оппоненту, и каждая из сторон была настроена непримиримо. Ссора грозила перерасти в гражданскую войну местных масштабов, и я постарался сделать все возможное, чтобы предотвратить грядущую катастрофу. Речь идет о конфликте в клубе бокса и тяжелой атлетики в Общественном центре Дональдсона Орландо, где я тренировался почти каждый вечер.

Я присоединился к этому клубу в 1950 году и с тех пор почти каждый свободный вечер тренировался в нем. В последние годы я брал с собой в клуб и своего сына Темби, и к 1956 году, когда ему было десять лет, он стал увлеченным (хотя и весьма тощим) боксером наилегчайшего веса. Клубом руководил Йоханнес Молоци (Шкипер Адонис), его членами являлись как профессиональные боксеры, так и боксеры-любители, а также множество преданных своему делу тяжелоатлетов. Один из выдающихся боксеров нашего клуба, Джерри Молои (Уйиня), позже стал чемпионом провинции Трансвааль в легком весе и первым претендентом на национальный чемпионский титул.

Тренажерный зал был плохо оборудован. Мы не могли позволить себе приобрести ринг и тренировались на цементном полу, что было особенно опасно, когда боксера в ходе поединка сбивали с ног. В нашем распоряжении была лишь одна боксерская груша, свисавшая с потолка, и несколько пар боксерских перчаток. Мы обходились без аптечки, без боксерских груш на пружинах, без нормальных боксерских трусов и обуви, без капы. Почти ни у кого из нас не было боксерского шлема. Несмотря на нехватку оборудования и нормальной экипировки, в спортзале клуба тренировались такие чемпионы, как Эрик Нтселе (Черный), являвшийся чемпионом Южной Африки в легчайшем весе, и Фредди Нгиди (Томагавк), чемпион провинции Трансвааль в полулегком весе, который работал помощником в моей юридической компании «Мандела и Тамбо». В общей сложности у нас в клубе числилось двадцать или тридцать членов.

Хотя я увлекался боксом в Форт-Хэйре, только в Йоханнесбурге я стал всерьез заниматься этим видом спорта. Я никогда не относил себя к выдающимся перспективным боксерам. Я находился в тяжелом весе, и у меня не было ни достаточной силы удара, чтобы компенсировать недостаток скорости, ни достаточной скорости, чтобы компенсировать недостаток силы удара. Я наслаждался не столько жестокостью этого вида спорта, сколько техникой бокса, его наукой. Меня интересовало то, как боксер управляет своим телом, чтобы защитить себя, какую тактику он использует для нападения, а какую для того, чтобы отступить, как он выстраивает свой поединок. Бокс – демократичный вид спорта. На ринге не имеет значения ни твое социальное положение, ни возраст, ни цвет кожи или богатство. Когда ты кружишь вокруг своего противника, исследуя его сильные и слабые стороны, ты не думаешь о его цвете кожи или социальном статусе. Я никогда по-настоящему не выступал на ринге после того, как занялся политикой. Мой основной интерес к боксу был вызван неожиданным для меня эффектом тренировок: я обнаружил, что напряженные занятия являются отличным способом снять напряжение и стресс. После интенсивной тренировки я почувствовал себя гораздо лучше как в психологическом отношении, так и физически. Это была возможность целиком отдаться чему-то, кроме политической борьбы. После вечерней тренировки я просыпался на следующее утро, чувствуя себя сильным и отдохнувшим, готовым вступить в борьбу с новыми силами.

Я посещал тренажерный зал в течение полутора часов каждый вечер с понедельника по четверг. Возвращаясь домой после работы, я забирал Темби и ехал в Общественный центр Дональдсона Орландо. Там мы в течение часа делали различные упражнения, занимались бегом в разных режимах, прыжками со скакалкой, гимнастикой или проводили «бой с тенью», затем пятнадцать минут уделяли силовым упражнениям и поднятию тяжестей, после чего проводили спарринг-бой. Если нам предстоял какой-либо ответственный поединок или турнир, то мы увеличивали время тренировки до двух с половиной часов.

Каждый из нас по очереди проводил наши тренировки, чтобы развить в себе качества лидера, инициативность и уверенность в своих силах. Темби особенно нравилось руководить этими тренировками. Мне приходилось нелегко в те дни, когда мой сын оказывался главным, потому что он выделял меня из всех, чтобы покритиковать. Он немедленно отчитывал меня всякий раз, когда я пытался слегка полениться. Если все в спортзале называли меня «вождь», то Темби избегал этого почетного оборота, обращаясь ко мне: «Мистер Мандела!» Иногда, когда он испытывал особую симпатию к своему старику, он мог назвать меня «мой бра»[43], что на городском жаргоне означало «мой брат». Когда он видел, что я бездельничаю, то говорил строгим голосом: «Мистер Мандела, этим вечером вы напрасно тратите наше время. Если вы не в состоянии угнаться за нами, почему бы вам не пойти домой и не посидеть там со старухами». Всем очень нравились эти насмешки, и мне было приятно видеть своего сына таким счастливым и уверенным в себе.

В том году дух товарищества в клубе был разрушен в результате ссоры между Шкипером Молоци и Джерри Молои. Джерри и другие боксеры чувствовали, что Шкипер не уделяет клубу достаточного внимания. Шкипер был умелым и опытным тренером, но редко присутствовал на занятиях, поэтому практически не делился своим опытом и знаниями. Он прекрасно знал историю бокса и, к примеру, мог во всех деталях рассказать о двадцати шести раундах знаменитого боя Джека Джонсона в Гаване в 1915 году, когда первый чернокожий чемпион мира в тяжелом весе потерял свой титул. Однако Шкипер, как правило, появлялся у нас только перед поединком или турниром, чтобы получить причитающийся ему небольшой гонорар. Я поддерживал точку зрения Джерри, однако пытался сделать все возможное, чтобы уладить возникший конфликт в интересах сохранения гармонии в клубе. В конце концов, даже мой сын согласился с критикой Джерри в адрес Шкипера, и я оказался бессилен предотвратить разрыв отношений.

Боксеры, которых возглавлял Джерри Молои, пригрозили выйти из клуба Шкипера и основать свой собственный. Я созвал собрание с участием всех участников конфликта. Это была оживленная дискуссия, проведенная на языках сесото, зулу, коса и на английском. В пылу наших перепалок Шкипер, нападая на организовавших бунт боксеров, даже процитировал Шекспира. Обвинив Джерри в недостойном поведении, он сравнил его с Брутом, предавшим Цезаря. «Кто такие Цезарь и Брут?» – поинтересовался мой сын. Прежде чем я успел ответить, кто-то из боксеров спросил: «А разве они не мертвы?» На это Шкипер патетически ответил: «Да, но предательство живо и до наших дней!»

Наше собрание ничего не смогло решить, и боксеры ушли тренироваться в другое место, а тяжелоатлеты остались в Общественном центре. Я присоединился к боксерам, и первые несколько недель мы занимались в достаточно неудобном для борца за свободу месте – в полицейском спортзале. После этого Англиканская церковь предоставила нам по разумной арендной плате помещение в Орландо-Ист, и мы тренировались там под руководством Саймона Тшабалалы (Мшенгу), который позже стал одним из известных борцов за свободу периода подполья АНК.

Наше новое помещение для тренировок было ничем не лучше прежнего, и свой клуб мы так и не смогли создать. Африканские боксеры, как и все остальные чернокожие спортсмены и артисты, были ограничены двумя барьерами: нищетой и расизмом. Деньги, которые зарабатывал африканский боксер, обычно тратились на еду, аренду жилья, одежду, а все, что оставалось, шло на боксерское снаряжение и оплату тренировок. Он был лишен возможности стать членом боксерских клубов для белых, которые не испытывали недостатка в спортивном оснащении и квалифицированных тренерах для подготовки первоклассного боксера мирового класса. В отличие от профессиональных боксеров из числа белых, африканские профессиональные боксеры были вынуждены целый день работать. Чернокожие профессиональные боксеры ощущали острую нехватку спарринг-партнеров, а поскольку тем платили мало, их качество было весьма низким. Тем не менее ряд африканских бойцов смогли преодолеть эти трудности и добиться больших успехов. Такие боксеры, как Элайджа Моконе (Маэстро), Энох Нхлапо (Школьник), Кангару Маото, один из величайших профессионалов ринга Леви Мади (Золотой мальчик), Нкосана Мгхаджи, Макид Мофокенг, Норман Секгапане, одерживали в своей спортивной карьере великие победы, а Джейк Тули, наш величайший герой, выиграл титул чемпиона Великобритании и Британской империи в наилегчайшем весе. Он является самым ярким примером того, каких высот могли бы достичь африканские боксеры, если бы им предоставили такие же возможности, как и спортсменам из числа белого населения.

Часть пятая. Государственная измена

23

На рассвете 5 декабря 1956 года я был разбужен громким стуком в дверь. Ни один из моих соседей, друзей или родственников никогда не стучал так властно, поэтому я сразу же понял, что это полиция безопасности. Я быстро оделся и обнаружил за дверью главного констебля Руссо, офицера службы безопасности, которого в нашем районе все знали. Его сопровождали двое полицейских. Он предъявил ордер на обыск, после чего все трое немедленно начали прочесывать весь дом в поисках каких-либо компрометирующих документов. К этому времени дети уже проснулись и во все глаза смотрели на меня, ища поддержки. Я с суровым видом велел им успокоиться. Полиция обыскала ящики столов, комоды, шкафы – все те места, где можно было что-то спрятать. Через сорок пять минут Руссо деловито сказал мне будничным тоном: «Мандела, у нас есть ордер на ваш арест. Следуйте со мной». Я посмотрел на ордер, и мне бросилось в глаза слово HOOGVERRAAD – государственная измена.

Меня проводили до машины. Неприятно быть арестованным на глазах у своих детей, даже если ты знаешь, что действовал совершенно правильно. Однако дети ведь не понимают всей сложности ситуации, они просто видят, что их отца забирают белые власти без объяснения причин.

Руссо вел машину, а я сидел рядом с ним на переднем сиденье, без наручников. У него был также ордер на обыск моего офиса в городе, куда мы сейчас и направлялись после того, как высадили двух других полицейских в соседнем районе. Чтобы добраться до центра Йоханнесбурга, необходимо было ехать по пустынной дороге, которая проходила через безлюдную местность. Пока мы проезжали этот участок, я заметил Руссо, что он должен быть достаточно уверен в себе, раз едет со мной один, в то время как я без наручников. Он промолчал.

– А что, если я вдруг наброшусь на вас и одолею? – поинтересовался я.

Руссо поерзал на своем сиденье и ответил:

– Ты играешь с огнем, Мандела.

– Я играю с огнем всю свою жизнь, – сказал я.

– Если ты продолжишь говорить в таком духе, мне придется, действительно, надеть на тебя наручники, – угрожающе сказал Руссо.

– А если я откажусь?

Мы продолжали эту напряженную дискуссию еще несколько минут, а когда въехали в жилой район недалеко от полицейского участка «Ланглаагте», Руссо сказал мне: «Мандела, я обращался с тобой хорошо и вправе ожидать, что ты отнесешься ко мне так же. Мне не нравятся твои шутки».

После короткой остановки в полицейском участке к нам присоединился еще один полицейский, и мы приехали в мой офис, который обыскивали еще сорок пять минут. Оттуда меня отвезли в тюрьму из красного кирпича «Маршалл-сквер», где я в свое время в 1952 году уже провел несколько дней во время Кампании гражданского неповиновения. Несколько моих соратников, которых арестовали ранним утром, уже были там. В течение следующих часов тюрьма стала заполняться другими моими товарищами. Это был удар, который правительство планировало уже давно. Кто-то тайком смог пронести с собой экземпляр дневного выпуска газеты «Стар», и мы узнали, что полицейский рейд был проведен по всей стране и что основные лидеры Альянса Конгресса арестованы по обвинению в государственной измене и предполагаемом заговоре с целью государственного переворота. Арестованные в разных частях страны – вождь Альберт Лутули, Монти Найкер, Реджи Септембер, Лилиан Нгойи, Пит Бейлевелд – были доставлены военными самолетами в Йоханнесбург, где им предстояло предстать перед судом. Всего было арестовано 144 человека. На следующий день мы предстали перед судом, и нам предъявили официальное обвинение. Неделю спустя арестовали Уолтера Сисулу и еще 11 человек, в результате чего общее число арестованных достигло 156. Среди этой группы арестованных – 105 африканцев, 21 индеец, 23 представителя белого населения и 7 представителей цветного. Были арестованы практически все члены исполкома АНК, как находившиеся под правительственным запретом, так и считавшиеся свободными. Националистическое правительство, наконец, сделало свой ход.

Вскоре нас перевели в тюрьму Йоханнесбурга, известную в народе как «Форт» – мрачное, похожее на замок сооружение, расположенное на холме в самом центре города. После прибытия в тюрьму нас вывели на открытый четырехугольный двор и приказали, полностью раздевшись, выстроиться у стены. Мы были вынуждены стоять там больше часа, дрожа на ветру и чувствуя себя крайне неловко, – священники, профессора, врачи, юристы, бизнесмены, мужчины среднего или преклонного возраста, которые привыкли к уважительному отношению. Несмотря на кипевший во мне гнев, я с трудом смог подавить смех, внимательно осмотревшись вокруг. До меня впервые дошел смысл пословицы «Не одежда красит человека». Немногие из нас подошли бы на роль признанного лидера, если бы для этого требовалось прекрасное телосложение.

Вскоре появился врач из числа белых и поинтересовался, все ли здоровы. Никто не стал жаловаться на какое-либо недомогание. Нам велели одеться, после чего сопроводили нас в две большие камеры с цементным полом, без мебели. Стены камер только что покрыли новым слоем краски, в воздухе еще чувствовались ее пары. Каждому из нас выдали по три тонких одеяла и циновку из сизаля. В каждой камере был только один открытый для всеобщего обозрения туалет на уровне пола. Говорят, что нельзя по-настоящему узнать нацию, пока не побываешь в ее тюрьмах. Что ж, о нации следует судить не только по отношению в ней к высшему сословию, но и по отношению к гражданам низшей категории. В Южной Африке к чернокожим гражданам относились как к животным.

Мы пробыли в Форте две недели, и, несмотря на все тюремные трудности, у нас сохранялось приподнятое настроение. Нам разрешали газеты, и мы с удовлетворением читали о волне возмущения, вызванного нашими арестами. По всей Южной Африке проходили митинги протеста и демонстрации, на которых несли плакаты: «Мы поддерживаем наших лидеров». Писали, что такие протесты прошли по всему миру.

Наша тюремная камера стала своего рода съездом борцов за свободу, которые раньше были разбросаны по всей стране.

Многие из нас жили в условиях строгих ограничений, запрещавших нам встречаться и разговаривать друг с другом. Теперь наш враг собрал всех нас под одной крышей, что стало самым крупным и продолжительным внеплановым собранием Альянса Конгресса за последние годы. Молодые лидеры получили возможность встретиться с руководителями старшего поколения, о которых раньше они могли только прочитать, активисты АНК из провинции Наталь общались с представителями филиала организации в провинции Трансвааль. Мы воспользовались этой возможностью, чтобы в течение двух недель, пока мы ждали суда, обменяться своими идеями и опытом.

Каждый день мы составляем программу мероприятий. Патрик Молаоа и Питер Нтайт, оба известные активисты Молодежной лиги АНК, организовывали для нас физическую подготовку. Планировались и проводились беседы на различные темы. Профессор З. К. Мэтьюс рассказывал об истории АНК и о негритянском движении сопротивления в Америке, Деби Сингх читал лекции по истории Южноафриканского индийского конгресса, Артур Летеле обсуждал африканские традиции врачевания, а преподобный Джеймс Калата делился с нами своими знаниями об африканской музыке и пел нам своим прекрасным тенором. Каждый день Вуйисиле Мини, который много лет спустя был повешен правительством за политические преступления, во главе группы других заключенных распевал песни о свободе. Одной из самых популярных была песня: «Вот черный человек, Стридом, берегись черного человека, Стридом[44]». Мы исполняли ее во всю силу наших легких, и это поддерживало у нас хорошее настроение.

Однажды Масабалала Йенгва (более известный как М. Б. Йенгва), сын зулусского рабочего и секретарь исполкома филиала АНК в провинции Наталь, внес свой вклад в лекцию о музыке, исполнив песню в честь Шаки Зулу, легендарного зулусского воина и верховного вождя. Йенгва завернулся в одеяло, свернул газету, чтобы имитировать ассегай, копье, и принялся расхаживать взад и вперед по камере, декламируя строки из этой песни. Все мы, даже те, кто не понимал зулусского языка, были просто очарованы этим исполнением. Затем он сделал драматическую паузу и патетически произнес: «Шака подобен огромной хищной птице, которая безжалостно убивает своих врагов!» После этого разыгралась поистине театральная сцена. Вождь Альберт Лутули, который до этого молчал, внезапно вскочил на ноги, прокричал: «Ngu Shaka lowo!» («Это Шака!») – а затем начал танцевать и петь. Его движения наэлектризовали нас, и мы все тоже вскочили на ноги. И опытные танцоры, тренировавшиеся в клубах бальных танцев, и отъявленные лодыри, не знавшие ни народных, ни западных танцев, – все присоединились к indlamu, ритуальному танцу воинов народа зулу. Некоторые из нас двигались грациозно, другие напоминали замерзших альпинистов, пытавшихся согреться, но все танцевали с невиданным энтузиазмом. Внезапно не стало ни представителей народа коса, ни зулусов, ни индийцев, ни африканцев, ни правых, ни левых, ни священнослужителей, ни политиков – все мы были просто патриотами, объединенными любовью к нашей общей истории, нашей культуре, нашей стране и нашему народу. В этот момент внутри каждого из нас что-то дрогнуло, что-то сильное и одновременно глубоко интимное, что связывало нас друг с другом. В этот момент мы ощутили дух великого прошлого, которому мы принадлежали, и силу великого дела, которое связало нас.

Через две недели, 19 декабря, нас доставили на предварительное судебное заседание в армейский тренировочный зал в Йоханнесбурге, военную площадку, которая раньше никогда не использовалась в качестве зала судебных заседаний. Это был большой голый ангар с крышей из гофрированного железа, он считался единственным общественным зданием, способным вместить такое количество обвиняемых в ходе суда над ними.

Нас привезли в закрытых полицейских фургонах в сопровождении полудюжины бронетранспортеров с вооруженными солдатами. Судя по тем мерам безопасности, которые правительство приняло по отношению к нам, можно было подумать, что идет полномасштабная гражданская война. Огромная толпа наших сторонников блокировала движение на Твист-стрит. Нам было слышно, как они кричали и пели, а они слышали, как мы отвечали им из фургонов. Эта поездка превратилась в триумфальное шествие, так как медленно движущиеся фургоны раскачивались толпой. Весь периметр импровизированного зала суда был окружен вооруженными полицейскими и солдатами. Фургоны подъехали на площадку за залом и припарковались так, чтобы мы выходили из фургонов прямо в зал.

Внутри нас встретила еще одна толпа наших сторонников, так что зал суда больше походил на бурный митинг протеста, чем на место проведения чинного судебного заседания. Мы вошли, подняв большой палец в качестве традиционного жеста Африканского национального конгресса и приветствовав тем самым наших сторонников, сидевших в секции «Только для небелых». Настроение в зале было скорее праздничным, чем осуждающе-карательным, поскольку обвиняемые тесно общались с журналистами и своими друзьями.

Правительство обвиняло всех нас, 156 человек, в государственной измене и общенациональном заговоре с целью насильственного свержения нынешнего правительства и замены его коммунистическим режимом. Обвинительное заключение охватывало период с 1 октября 1952 года по 13 декабря 1956 года, который, таким образом, включал Кампанию гражданского неповиновения, снос Софьятауна и Народный конгресс. В Южной Африке закон о государственной измене основан не на английском праве, а на его предшественнике, римско-голландском праве, которое определяет государственную измену как проявленное с враждебными целями намерение нарушить, ослабить или поставить под угрозу независимость или безопасность государства. В качестве наказания предусматривается смертная казнь.

Цель предварительного судебного заседания состояла в том, чтобы определить, являлись ли обвинения правительства достаточными для того, чтобы предать нас суду в Верховном суде. Дача показаний состояла из двух этапов. Первый этап проходил в магистратском суде. Если магистрат определял, что против обвиняемых имеется достаточно доказательств, то дело передавалось в Верховный суд и рассматривалось уже судьей. Если же магистрат решал, что доказательств недостаточно, то подсудимые освобождались от ответственности.

Магистратом в нашем деле являлся мистер Ф. К. Уэссел, главный магистрат Блумфонтейна. В первый день предварительного судебного заседания он говорил настолько тихо, что его было практически невозможно услышать. Власти не озаботились обеспечением зала суда микрофонами и громкоговорителями, и судебное заседание отложили на два часа, чтобы за это время найти эту аппаратуру. Мы в течение этого вынужденного перерыва собрались во внутреннем дворе и устроили нечто похожее на пикник (еду нам передали снаружи). Атмосфера была почти праздничной. Через два часа власти приняли решение о переносе судебного заседания на следующий день, поскольку подходящих микрофонов и громкоговорителей так и не смогли найти. Под одобрительные возгласы толпы нас отвезли обратно в Форт.

На следующий день толпа на улице была еще больше, а полиция – еще более напряженной. Армейский тренировочный зал окружили пятьсот вооруженных полицейских. Когда мы прибыли на место, то обнаружили, что власти соорудили для нас огромную металлическую клетку, в которой мы могли сидеть. Она была сделана из проволоки, с ромбовидными отверстиями, прикреплена к столбам и оснащена защитным ограждением спереди и сверху. Нас провели внутрь и усадили на скамейки в окружении шестнадцати вооруженных охранников.

В дополнение к своему символическому эффекту эта клетка отсекала нас от общения с нашими адвокатами, которым не разрешили войти внутрь. Один из моих коллег нацарапал на клочке бумаги, который прикрепил сбоку клетки: «Представляют опасность. Просьба не кормить».

Наши сторонники и руководство организации сформировали внушительную команду адвокатов, в число которых входили в том числе Брэм Фишер, Норман Розенберг, Исраэль Майзельс, Морис Фрэнкс, Вернон Берранже. Никто из них никогда раньше не видел в зале суда подобного сооружения. Морис Фрэнкс в ходе открывшегося судебного заседания сразу же подал решительный протест против того, что государство унижает его клиентов таким «фантастическим» способом и обращается с ними, по его словам, «как с дикими зверями». Он заявил, что если клетку немедленно не уберут, то вся команда защиты покинет зал суда. После короткого перерыва магистрат решил, что клетку впредь необходимо убрать, а пока была удалена ее передняя секция.

Только после этого власти смогли приступить к своему делу. Главный обвинитель, мистер ван Никерк, начал зачитывать свою речь, состоявшую из 18 000 слов и посвященную государственному обвинению против нас. Даже с микрофоном он был едва слышен на фоне криков и пения, которые раздавались снаружи, и в какой-то момент туда направилась группа полицейских. Мы услышали револьверный выстрел, за которым последовали крики и новые выстрелы. Заседание суда было отложено, пока магистрат консультировался с адвокатами. Как стало известно, в результате применения полицией оружия двадцать человек получили ранения.

Зачитывание гособвинения продолжалось в течение следующих двух дней. Согласно заявлению ван Никерка, он был намерен доказать суду, что обвиняемые при содействии других стран замышляли насильственно свергнуть существующее правительство и навязать Южной Африке коммунистический режим. Это было обвинение в государственной измене. Ван Никерк сослался на Хартию свободы как на доказательство наших коммунистических намерений и нашего заговора с целью свержения существующей власти. К третьему дню судебного заседания бо́льшая часть нашей клетки была разобрана.

На четвертый день нас отпустили под залог. Система залогов явилась очередным примером дискриминации при апартеиде: для белых залог составил 250 фунтов стерлингов, для индийцев – 100 фунтов стерлингов, для африканцев и цветных – 25 фунтов стерлингов. Даже государственная измена оценивалась по-разному применительно к разным расовым группам. Наши сторонники из разных слоев общества выступили с предложениями внести залог за каждого из обвиняемых. Этот жест поддержки позже был положен в основу Фонда защиты обвиняемых по делу о государственной измене, созданного епископом Амброзом Ривзом, Аланом Патоном и Алексом Хепплом. Этим фондом во время судебного разбирательства умело руководила Мэри Бенсон, а затем Фреда Левсон. Нас отпустили при условии, что раз в неделю мы обязуемся сообщать в полицию о себе. Нам также запретили посещать общественные собрания. Суд должен был возобновиться в начале января.

На следующий день я был в своем офисе рано утром. Мы с Оливером Тамбо оба оказались в тюрьме, и за время нашего отсутствия дел в нашей юридической компании заметно прибавилось. В то утро, когда я пытался возобновить работу, меня навестил мой старый друг Джабаву, профессиональный переводчик, которого я не видел уже несколько месяцев. В ожидании ареста я намеренно сбросил свой вес, поскольку в тюрьме надо быть худым и способным довольствоваться малым. Кроме того, в тюрьме я продолжал свои физические занятия и оставался подтянутым. Однако Джабаву посмотрел на меня весьма подозрительно. «Мадиба, – поинтересовался он, – почему ты выглядишь таким худым?» В африканской культуре с богатством и благополучием чаще всего ассоциируется дородность. Подумав немного, Джабаву все понял и возмутился:

– Приятель, ты боялся тюрьмы, вот в чем дело! Но ты же опозорил нас, нас, народ коса!

24

Еще до суда мой брак с Эвелин стал распадаться. В 1953 году Эвелин решила обновить свой четырехлетний сертификат по общему уходу за больными. Она записалась на курсы по акушерскому делу в больнице короля Эдуарда VII в Дурбане, посещение которых предполагало, что ей предстоит находиться вдали от дома в течение нескольких месяцев. Это стало возможным потому, что с нами жили мои мать и сестра, которые присматривали за детьми. Во время ее пребывания в Дурбане я смог один раз навестить ее.

Сдав экзамены, Эвелин вернулась домой. Она снова была беременна и позже в том же году родила дочь Маказиве. Мы назвали ее в честь той, которую потеряли шесть лет назад. В нашей культуре дать новому ребенку имя умершего считается способом почтить память предыдущего ребенка и сохранить мистическую привязанность к тому, кто ушел слишком рано.

На следующий год Эвелин увлеклась организацией «Общество Сторожевой башни», одной из структур движения «Свидетели Иеговы». Было ли это в то время как-то связано с ее неудовлетворенностью жизнью, я не знаю. «Свидетели Иеговы» считают Библию единственным правилом веры и убеждены в грядущем Армагеддоне между силами добра и силами зла. Эвелин начала рьяно распространять их издание «Сторожевая башня», а также пыталась обратить в свою веру и меня, призывая заменить мою приверженность освободительной борьбе приверженностью Богу. Хотя я и нашел некоторые аспекты учения «Общества Сторожевой башни» небезынтересными и занимательными, однако я не мог разделить ее преданности этой организации. В этом учении было что-то слишком навязчивое, оно меня отталкивало. Кроме того, как мне представлялось, ее новая вера учила пассивности и покорности перед лицом угнетения, чего я никак не мог принять.

Моя преданность АНК и освободительной борьбе была неустанной и безграничной. Это крайне беспокоило Эвелин. Она всегда была склонна считать, что политика – это развлечение для молодежи, что я когда-нибудь вернусь в Транскей и стану практиковать там в качестве юриста. Даже когда эти перспективы стали весьма расплывчатыми, она не могла смириться с тем, что Йоханнесбург будет нашим домом и мы уже больше не вернемся в Умтату. Она верила, что стоит мне только вернуться в Транскей, в лоно своей семьи, и стать советником Сабаты, я тут же заброшу политику. Она всячески поощряла усилия Даливонги, стремившегося убедить меня вернуться в Умтату. У нас было много споров по этому поводу, и я терпеливо объяснял ей, что политика для меня – это не развлечение, не хобби, а дело всей жизни, неотъемлемая и главная часть моего существа. Она не могла смириться с этим. Мужчина и женщина, которые придерживаются таких разных взглядов на свою роль в жизни, не могут оставаться близкими друг другу.

Я пытался убедить ее в необходимости освободительной борьбы, в то время как она пыталась убедить меня в ценности религиозной веры. Когда я говорил ей, что служу нации, она отвечала, что служение Богу выше служения нации. Мы не находили общих точек соприкосновения, и я начинал убеждаться в том, что наш брак постепенно рушится.

Мы также вели с ней борьбу за умы и сердца наших детей. Эвелин хотела, чтобы они были набожными и следовали религиозным заветам, а я предпочитал, чтобы они хорошо разбирались в политических вопросах. Она при каждой возможности водила их в церковь и читала им литературу «Общества Сторожевой башни». Она даже давала мальчикам брошюры «Сторожевая башня» для их распространения в нашем поселке. Я же обычно говорил с мальчиками о политике. Темби был членом организации «Пионеры», подростковой секции Африканского национального конгресса, так что, можно считать, он уже был политически подкован. Что же касается Макгато, то я в самых простых выражениях старался объяснить ему, как черные преследуются белыми.

На стенах дома у меня висели фотографии Франклина Рузвельта, Уинстона Черчилля, Иосифа Сталина, Махатмы Ганди и штурма Зимнего дворца в Санкт-Петербурге в 1917 году. Я объяснял мальчикам, кем был каждый из этих политических лидеров и за что он выступал. Они уже понимали, что белые лидеры Южной Африки отстаивали нечто совсем иное. Однажды Макгато вбежал в дом и закричал: «Папа, папа, там Малан на холме!» Даниэль Малан был первым премьер-министром из числа африканеров-националистов, и мальчик перепутал его с чиновником системы образования банту, Вилли Мари, который в тот день планировал выступить в нашем поселке с речью на общем собрании его жителей. Я вышел на улицу, чтобы посмотреть, о чем говорил Макгато, поскольку активисты АНК организовали демонстрацию протеста для того, чтобы сорвать это собрание. На улице я увидел пару полицейских фургонов, сопровождавших Вилли Мари к тому месту, где он должен был выступать. Однако с самого начала возникли какие-то проблемы, и чиновник предпочел сбежать, забыв про свое выступление. Я сказал Макгато, что это не Малан, но он с тем же успехом мог бы быть на этом месте.

Мой рабочий график в те дни был крайне жестким. Я уходил из дома рано утром и возвращался поздно вечером. После рабочего дня в офисе у меня обычно бывали еще те или иные встречи. Эвелин не могла понять моих задержек по вечерам и, когда я поздно возвращался домой, подозревала, что встречаюсь с другими женщинами. Я раз за разом объяснял ей, по какой причине я задерживался, с кем именно встречался и что обсуждал. Однако ее это не убеждало. В 1955 году она поставила мне ультиматум: я должен был выбирать между ней и Африканским национальным конгрессом.

Уолтер Сисулу и его жена Альбертина были очень близки с Эвелин, и они страстно желали, чтобы мы остались вместе. Эвелин делилась с Альбертиной всеми своими тайнами и мыслями. В какой-то момент Уолтер попытался вмешаться в наш семейный конфликт, и я без лишних слов попросил его больше не делать этого. В последующем я пожалел о своем резком тоне, потому что Уолтер всегда был мне как брат и его поддержка всех моих планов и начинаний никогда не ослабевала.

Однажды Уолтер сказал мне, что хочет привести кое-кого ко мне в офис, чтобы я мог с ним встретиться и переговорить. Уолтер не предупредил меня, что это мой шурин, и я был весьма удивлен, увидев его, тем не менее его появление меня не огорчило. Я честно признался ему в том, что пессимистично настроен по поводу своего брака с его сестрой.

Мы втроем откровенно обсудили этот вопрос, причем мы с Уолтером часто использовали фразу: «Такие люди, как мы» – или что-то в этом роде. Шурин Эвелин был бизнесменом, он категорически возражал против политической деятельности и недолюбливал политиков. В конце концов он очень обиделся на нас и заявил: «Если вы, ребята, думаете, что у вас такой же статус, что и у меня, то это просто смешно. Не надо сравнивать себя со мной». Когда он ушел, мы с Уолтером посмотрели друг на друга и начали смеяться.

После того как в декабре нас арестовали и продержали в тюрьме две недели, Эвелин один раз навестила меня. Выйдя из тюрьмы, я обнаружил, что она съехала и забрала с собой детей. Я вернулся в пустой, притихший дом. Она даже сняла занавески, и эта маленькая деталь просто поразила меня. Эвелин переехала к своему брату, который сказал мне: «Возможно, это к лучшему. Нельзя исключать, что, когда все утрясется, вы снова будете вместе». Это был разумный совет, но ему не суждено было сбыться.

Между нами с Эвелин были непримиримые разногласия. Я не мог отказаться от того, что живу освободительной борьбой, а она не могла примириться с моей преданностью чему-то другому, кроме себя и семьи. Она была замечательной женщиной, очаровательной, сильной, верной и прекрасной матерью. Я никогда не терял своего уважения к ней и восхищения ею, однако мы не смогли восстановить свой брак.

Распад любого брака – это всегда серьезная травма, особенно для детей. Наша семья не стала исключением, наши дети страдали от разлуки со мной. Макгато привык спать в моей постели. Он был нежным ребенком, прирожденным миротворцем, поэтому пытался примирить меня со своей матерью. Маказиве в то время была еще очень маленькой, и я помню, как однажды, когда меня отпустили из тюрьмы под залог, я без предупреждения навестил ее в детском саду. Она всегда была очень ласковым ребенком, но в тот день, когда увидела меня, она вся замерла. Она не знала, то ли ей бежать ко мне, то ли попятиться, то ли улыбнуться, то ли нахмуриться. Ее маленькое сердечко разрывалось на части, она не знала, как ей поступить. Это было очень больно видеть.

Сильнее всего наш с Эвелин разрыв повлиял на Темби, которому в то время было десять лет. Он перестал хорошо учиться и замкнулся в себе. Когда-то он увлекался английским языком и Шекспиром, но после разлуки со мной стал к учебе совершенно равнодушен. Директор его школы однажды поговорил со мной на эту тему, но я мало что мог сделать. Я водил его в спортзал всякий раз, когда появлялась такая возможность, и иногда он немного оживлялся на тренировках. Когда у меня такой возможности не было и позже, когда я ушел в подполье, Уолтер Сисулу брал Темби на разные мероприятия вместе со своим собственным сыном. Как-то, в очередной раз пообщавшись с Темби, Уолтер сказал мне: «Послушай, приятель, твой парень очень молчалив». После нашего с Эвелин расставания Темби часто надевал мою одежду, хотя она была ему слишком велика. Судя по всему, она давала ему чувство какой-то привязанности к своему отцу, который слишком часто был слишком далеко.

25

9 января 1957 года мы снова собрались в армейском тренировочном центре. Настала очередь защиты опровергнуть обвинения государства. После краткого изложения сути обвинения нас в государственной измене Вернон Берранже, наш главный адвокат, огласил аргументы защиты: «Защита намерена решительно опровергнуть утверждение, что положения Хартии свободы являются государственной изменой или преступлением. Напротив, защита намерена доказать, что идеи и убеждения, изложенные в этой Хартии и противоречащие политике нынешнего правительства, разделяет подавляющее большинство человечества, люди всех рас и цветов кожи, а также подавляющее большинство граждан нашей страны». Проконсультировавшись с нашими адвокатами, мы решили, что нам следует не только доказать, что мы невиновны в государственной измене, но и продемонстрировать, что это политический процесс, в ходе которого правительство преследовало нас за действия, которые были морально оправданны.

Однако драматизм изложения аргументов во вступительной речи сторон в дальнейшем сменился скукой судебных заседаний. Первый месяц судебного разбирательства был заполнен представлением доказательств со стороны гособвинения. Были продемонстрированы одна за другой все бумаги, брошюры, документы, книги, блокноты, письма, журналы и вырезки, которые полиция конфисковала за последние три года своих рейдов. Поскольку все эти вещдоки были пронумерованы, их можно было сосчитать: всего их накопилось двенадцать тысяч. Предъявленные гособвинением материалы варьировались от Всеобщей декларации прав человека Организации Объединенных Наций до кулинарной книги на русском языке. Были представлены даже две таблички, изъятые полицией с Народного конгресса: «Мясной суп» и «Вегетарианский суп».

В ходе предварительного судебного заседания, которое должно было продлиться несколько месяцев, мы изо дня в день слушали, как чернокожие детективы и детективы-африканеры зачитывали те записи, которые они сделали на заседаниях Африканского национального конгресса, или стенограммы выступлений на них. Эти отчеты сплошь и рядом искажали источники и были либо бессмыслицей, либо совершенной ложью. Вернон Берранже позже смог продемонстрировать в своем искусном перекрестном допросе, что многие чернокожие детективы, не зная английского языка, не могли понимать выступлений на нем.

Чтобы подтвердить поразительное по своей сути утверждение о том, что мы намеревались сместить существующее правительство и заменить его властью советского образца, государственное обвинение опиралось, в частности, на свидетельства профессора Эндрю Мюррея, заведующего кафедрой политологии Кейптаунского университета. Мюррей охарактеризовал многие изъятые у нас документы, включая Хартию свободы, как коммунистические.

Профессор Мюррей вначале мог показаться относительно осведомленным специалистом в своем деле, но это впечатление сохранялось у присутствовавших на суде лишь до тех пор, пока Вернон Берранже не начал свой перекрестный допрос. Вернон Берранже сообщил суду, что хочет прочитать Мюррею несколько отрывков из различных документов, а затем попросить Мюррея дать экспертную оценку, относятся ли эти документы к числу коммунистических. Вначале Вернон Берранже прочел первый отрывок, в котором говорилось о необходимости для рядовых работников сотрудничать друг с другом, а не эксплуатировать один другого. «Имеет коммунистический характер», – определил Мюррей. На это Вернон Берранже заметил, что с таким заявлением выступил бывший премьер-министр Южной Африки Даниэль Малан. Вслед за этим Вернон Берранже зачитал два других текста, и профессор Мюррей охарактеризовал оба как коммунистические. На самом деле это оказались отрывки из выступлений американских президентов Авраама Линкольна и Вудро Вильсона. Кульминация наступила, когда Вернон Берранже прочитал Мюррею текст, который профессор без колебаний назвал «вне всякого сомнения, явно коммунистическим». В итоге оказалось, что это было заявление, сделанное самим профессором Эндрю Мюрреем в 1930-х годах.

На седьмом месяце судебного разбирательства гособвинение заявило, что намерено представить доказательства спланированного насилия, которое произошло во время Кампании гражданского неповиновения. Ван Никерк вызвал первого из своих главных свидетелей, Соломона Нгубасе, которому предстояло представить сенсационные доказательства, изобличавшие Африканский национальный конгресс. Нгубасе оказался тихим парнем лет под сорок, достаточно плохо владевшим английским языком и отбывавшим в настоящее время наказание за мошенничество. В своих показаниях Нгубасе сообщил суду, что получил степень бакалавра искусств в Форт-Хэйре и что являлся практикующим адвокатом. Он заявил, что работал секретарем отделения АНК в городе Порт-Элизабет, а также членом Национального исполнительного комитета АНК. По его утверждению, он присутствовал на заседании Национального исполкома, на котором было принято решение направить Уолтера Сисулу и Дэвида Бопапе в Советский Союз для закупки оружия в целях обеспечения в Южной Африке насильственной революции. Нгубасе заявил также, что присутствовал на встрече, в ходе которой планировалась организация мятежа в городе Порт-Элизабет в 1952 году, и что он являлся свидетелем принятия руководством АНК решения ликвидировать в Транскее всех белых таким же образом, как поступали с белыми поселенцами повстанцы движения «За землю и свободу» (известного также как движение «Мау-Мау») в Кении[45]. Показания Нгубасе, полные драматизма, вызвали переполох в зале суда и за его пределами. Создалось впечатление, что доказательства антигосударственного заговора, наконец, были представлены.

Однако, когда Нгубасе подвергся перекрестному допросу Вернона Берранже, выяснилось, что он был в равной степени сумасшедшим и лжецом. Вернон Берранже, чье мастерство перекрестного допроса принесло ему среди обвиняемых прозвище Исангома (народный целитель, изгоняющий тяжелые болезни), быстро установил, что Нгубасе не был ни выпускником Форт-Хэйра, ни членом АНК, тем более не имел никакого отношения к Национальному исполнительному комитету организации. Вернон Берранже доказал, что Нгубасе подделал сертификат о получении диплома о высшем образовании, что он незаконно занимался юридической практикой в течение нескольких лет и что против него в настоящее время рассматривалось новое дело о мошенничестве. Встреча руководства АНК, на которой якобы обсуждалась организация мятежа в городе Порт-Элизабет и на которой якобы он присутствовал, по времени состоялась в тот период, когда он отбывал наказание за мошенничество в тюрьме Дурбана. Практически ни одно из показаний Нгубасе не имело даже отдаленного сходства с правдой. В конце своего перекрестного допроса Вернон Берранже прямо обратился к свидетелю: «Вы знаете, кто такой негодяй?» Нгубасе ответил отрицательно. «Это вы, сэр! Вы – негодяй!» – воскликнул Берранже.

Джо Слово, один из обвиняемых и превосходный адвокат, сам вел свою защиту. Он крайне раздражал гособвинение из-за своих острых, неудобных для обвинения вопросов и стремления продемонстрировать, что это власти являлись нарушителем законов, а не Африканский национальный конгресс. Перекрестные допросы Джо Слово зачастую так же эффективно разрушали аргументы обвинения, как и допросы Вернона Берранже. В качестве примера можно привести допрос детектива Иеремии Моллсона, одного из немногих чернокожих сотрудников спецподразделения полиции, утверждавшего, что дословно помнит выступления на заседаниях АНК, на которых он присутствовал. Однако приведенные им цитаты являлись либо какой-то бессмыслицей, либо откровенной выдумкой.

Джо Слово: «Вы понимаете по-английски?»

Иеремия Моллсон: «Не так хорошо».

Джо Слово: «Вы хотите сказать, что докладывали о выступлениях на английском языке, но при этом плохо понимаете английский?»

Иеремия Моллсон: «Да, Ваша честь».

Джо Слово: «Вы согласны с тем, что ваши доклады – это сплошная чушь?»

Иеремия Моллсон: «Я не знаю».

Последний ответ вызвал среди обвиняемых взрыв смеха. Магистрат сделал нам замечание, отметив: «Судебное разбирательство не так забавно, как может показаться».

В какой-то момент магистрат Ф. К. Уэссел указал Джо Слово на то, что тот ставит под сомнение непредвзятость суда, и оштрафовал его за неуважение к суду. Это вызвало негодование у большинства обвиняемых, и только энергичное вмешательство вождя Альберта Лутули смогло предотвратить аналогичное привлечение ряда обвиняемых к ответственности за неуважение к суду.

Процесс дачи показаний, бо́льшая часть которых представляла собой утомительную юридическую казуистику, постепенно начал изматывать нас, и мы стали заниматься другими делами. Я часто брал с собой книгу, чтобы почитать, или какой-нибудь юридический документ, чтобы поработать над ним. Другие обвиняемые читали газеты, разгадывали кроссворды, играли в шахматы или в слова. Время от времени нам делали замечание за то, что мы не следим за ходом заседания, и тогда книги и головоломки на какое-то время исчезали. Но затем, когда показания продолжали свой черепаший темп, наша практика бегства от скуки возобновлялась.

По мере продолжения предварительного судебного заседания положение гособвинения становилось все более отчаянным. Было все более очевидным, что оно вынуждено собирать доказательства (зачастую фабрикуя их) уже по ходу судебного процесса, чтобы спасти дело, которое превращалось в безнадежное.

Наконец, 11 сентября, через десять месяцев после того, как мы впервые собрались в армейском тренировочном зале, прокурор объявил, что судебное дело на этапе предварительного рассмотрения завершено. Магистрат предоставил защите четыре месяца на то, чтобы просмотреть восемь тысяч страниц изложенных на бумаге доказательств и двенадцать тысяч представленных гособвинением документов.

Предварительное судебное заседание длилось весь 1957 год. В сентябре суд объявил перерыв, и защита приступила к рассмотрению доказательств, которые представило обвинение. Три месяца спустя, без какого-либо предупреждения и без каких-либо внятных объяснений, государственное обвинение заявило о снятии обвинений против шестидесяти одного человека. Большинство из этих лиц являлись относительно незначительными фигурами в АНК, однако в общем списке были также вождь Альберт Лутули и Оливер Тамбо. Их освобождение нас, безусловно, порадовало, но одновременно и озадачило.

В январе, когда правительство должно было подвести итоги по своим обвинениям против нас, гособвинение привлекло к судебному процессу нового прокурора, грозного Освальда Пироу. Освальд Пироу являлся бывшим министром юстиции, бывшим министром обороны и был, по существу, столпом политики Национальной партии. Он относился к числу давних африканеров-националистов, открыто симпатизировал нацистам. Огласку получил тот факт, что однажды он назвал Гитлера «величайшим человеком своего времени». Освальд Пироу был ярым антикоммунистом. Его назначение стало новым доказательством того, что власти серьезно беспокоились об исходе нашего судебного процесса и придавали необходимости своей победы в этом процессе огромное значение.

Перед тем как Освальд Пироу должен был подвести итоги, Вернон Берранже объявил, что намерен ходатайствовать о нашем освобождении на том основании, что обвинение не представило достаточных доказательств нашей виновности. Освальд Пироу выступил против нашего освобождения, приведя в качестве примера отдельные цитаты из «подстрекательских» выступлений обвиняемых. Он сообщил суду, что полиция обнаружила новые доказательства «крайне опасного заговора». Вся страна, заявил он напыщенно, как выяснилось, сидела на пороховой бочке. Его выступление выглядело весьма эффектно и драматически. Освальд Пироу смог изменить всю атмосферу судебного процесса. Мы стали слишком самоуверенными, и этот поворот в ходе суда напомнил, что обвинение, предъявленное нам, весьма серьезно. Адвокаты предупредили нас: «Не обманывайтесь. Вероятность того, что вы попадете в тюрьму, достаточно высока». Их предупреждение отрезвило нас.

После тринадцати месяцев предварительного судебного заседания магистрат постановил, что он нашел «достаточные причины» для привлечения нас к суду в Верховном суде провинции Трансвааль за государственную измену. В январе, когда девяносто пять оставшихся обвиняемых предстали перед судом, было объявлено о том, что предварительное судебное заседание закрыто. О начале реального судебного разбирательства в Верховном суде нам ничего не было известно.

26

Однажды во время перерыва в предварительном судебном заседании я отвозил своего друга из Орландо в медицинский колледж при Витватерсрандском университете и проезжал мимо больницы Барагванатха, главной больницы для чернокожих в Йоханнесбурге. Минуя ближайшую автобусную остановку, я краем глаза заметил симпатичную молодую женщину, ожидавшую автобуса. Я был поражен ее красотой и повернул голову, чтобы получше рассмотреть ее, но ехал слишком быстро и не смог сделать этого. Лицо этой женщины врезалось мне в память, я даже подумывал, не развернуться ли мне, чтобы проехать мимо нее в другом направлении, но затем просто продолжил свой путь.

Несколько недель спустя произошло весьма любопытное совпадение. Когда я заскочил в офис своей юридической компании, то увидел, что перед Оливером сидела со своим братом та же самая молодая женщина. Я был ошеломлен и смог с большим трудом скрыть свое удивление (или же свой восторг). Оливер представил меня им и объяснил, что они пришли к нему по юридическому делу.

Ее звали Номзамо Уинифред Мадикизела, друзья звали ее просто Винни. Она недавно окончила учебу в Школе социальной работы Яна Х. Хофмейра в Йоханнесбурге и работала в качестве первой чернокожей женщины – социального работника в больнице Барагванатха. В то время я мало обращал внимания на ее прошлое или имевшиеся у нее юридические проблемы, потому что был глубоко взволнован самим ее присутствием. Я больше думал о том, как бы пригласить ее на свидание, чем о том, как наша компания будет вести ее дело. Не знаю, существует ли любовь с первого взгляда, но совершенно уверен в том, что в тот момент, когда я впервые увидел Винни Номзамо, то понял, что хочу, чтобы она стала моей женой.

Винни была шестым ребенком в семье К. К. Мадикизелы, директора школы, который впоследствии стал бизнесменом (всего у него было одиннадцать детей). Ее второе имя, Номзамо, означало «тот, кто борется или проходит испытания». Это было такое же пророческое имя, как и мое. Она приехала в Йоханнесбург из Бизаны в Пондоленде, то есть из района, прилегающего к той части Транскея, где я вырос. Она происходила из клана фондо племени амангутьяна. Ее прадед, Мадикизела, в XIX веке был могущественным вождем в провинции Наталь, который поселился в Транскее во времена Мфекане[46].

На следующий день я позвонил Винни в больницу и попросил ее помочь в сборе денег для Фонда защиты обвиняемых по делу о государственной измене в Школе социальной работы Яна Х. Хофмейра. Это был просто предлог, чтобы пригласить ее на обед, что я и сделал. Я заехал за ней и отвез ее в индийский ресторан рядом с моим офисом, одно из немногих мест, где обслуживали чернокожих и где я сам часто обедал. Винни была просто ослепительна, и даже тот факт, что она никогда раньше не пробовала блюд с карри и поэтому была вынуждена пить воду стакан за стаканом, чтобы унять жжение во рту, только добавлял ей очарования.

После обеда я повез ее на прогулку в одно местечко между Йоханнесбургом и Эватоном – пригород Йоханнесбурга Эльдорадо-Парк на южной границе Суэто. Мы погуляли по вельду с высокой травой, так похожему на Транскей, где мы оба выросли. Я рассказал ей о своих надеждах и о трудностях, связанных с судебным процессом по обвинению меня в государственной измене. Я сразу понял, что хочу жениться на ней, и прямо сказал ей об этом. Ее дух, ее страсть, ее молодость, ее мужество, ее своеволие – все это я почувствовал в тот момент, когда впервые увидел ее.

В течение следующих недель и месяцев мы виделись при любой возможности. Она навещала меня в зале суда и в моем офисе. Она приходила посмотреть, как я тренируюсь в спортзале. Она познакомилась с Темби, Макгато и Маказиве. Она приходила на собрания и политические дискуссии Африканского национального конгресса. Я одновременно ухаживал за ней и образовывал ее в политическом отношении. Еще в студенческие времена Винни была привлечена к деятельности Движения неевропейского единства (ДНЕ)[47], поскольку ее брат являлся членом этой организации. В последующие годы я поддразнивал этим фактом, говоря ей, что если бы она не встретила меня, то вышла бы замуж за лидера ДНЕ.

Вскоре после того, как я подал на развод с Эвелин, я сказал Винни, что она должна навестить Рэй Хармель, жену Майкла Хармеля, для примерки свадебного платья. Помимо того что Рэй была активистом АНК, она также являлась отличной портнихой. Я спросил Винни, сколько подружек невесты она собирается пригласить, и предложил ей съездить в Бизану, чтобы сообщить своим родителям, что мы собираемся пожениться. Винни со смехом рассказывала всем, что я никогда не делал ей предложения, а просто сказал на нашем первом свидании, что намерен жениться на ней, и с того дня принимал это как свершившийся факт.

Процесс по делу о государственной измене шел уже второй год, и на нашу с Оливером юридическую практику он оказал негативное влияние. Компания «Мандела и Тамбо» приходила в упадок, поскольку мы с Оливером не имели возможности подолгу бывать на рабочем месте. Как результат, мы с ним испытывали серьезные финансовые трудности. Поскольку с Оливера обвинения были уже сняты, он принимал меры по исправлению сложившегося положения, но ущерб нам уже был нанесен весьма ощутимый. Мы были вынуждены сократить ранее достаточно активную практику, и часть наших клиентов перешла к другим адвокатам. Я даже не мог позволить себе оплатить оставшийся долг в пятьдесят фунтов за участок земли, который я хотел приобрести в Умтате, и мне пришлось отказаться от этих планов.

Я объяснил все это Винни. Я признался ей в том, что нам, более чем вероятно, придется жить на ее небольшую зарплату социального работника. Винни поняла и ответила, что готова рискнуть и связать со мной свою судьбу. Я никогда не обещал ей золота и бриллиантов, и я никогда не смог дарить их ей.

Наша свадьба состоялась 14 июня 1958 года. Я подал заявление на временное освобождение от правительственных запретов в отношении себя, и мне было разрешено на шесть дней покинуть Йоханнесбург. Я также договорился о выплате отцу Винни лоболы, традиционного выкупа за невесту.

Свадебная процессия выехала из Йоханнесбурга рано утром 12 июня, поздно вечером в тот же день мы прибыли в Бизану. Моей первой остановкой был полицейский участок, где я сообщил о своем прибытии (обычная практика для тех, кто находился под правительственным запретом). Уже в сумерках мы, как принято, приехали к дому невесты в Мбонгвени. Нас встретил целый хор местных женщин, сиявших от счастья. Мы с Винни тоже были счастливы и взволнованы. Она осталась в своем доме, а я отправился со свитой жениха в дом одного из родственников Винни.

Сама церемония свадьбы проходила в местной церкви, после чего мы все собрались в доме старшего брата Винни. Это был родовой дом клана Мадикизела. Свадебная машина была раскрашена в цвета Африканского национального конгресса. Были организованы танцы и песни, и полная жизни бабушка Винни исполнила для всех нас свой особый танец. Мы пригласили на свадьбу весь состав Национального исполкома АНК, однако, к сожалению, многие были ограничены правительственными запретами, поэтому не смогли приехать к нам. Тем не менее среди пришедших были Дума Нокве, Лилиан Нгойи, Джеймс Нджонгве, Уилсон Конко и Виктор Тямзаше.

Заключительный прием состоялся в ратуше Бизаны. Лучше всего я запомнил речь, которую произнес отец Винни. Он, кстати (как и все остальные), обратил внимание на то, что среди незваных гостей на свадьбе было несколько сотрудников службы безопасности. Он говорил о своей любви к дочери, о моей преданности стране и о моей опасной карьере в качестве политика. Когда Винни впервые рассказала ему о планировавшемся браке, он воскликнул: «Ты же выходишь замуж за вечного сидельца!» На свадьбе он прямо сказал, что не испытывает оптимизма по поводу моего будущего и что такой брак в наше непростое время будет подвергнут серьезным испытаниям. Он сказал Винни, что она выходит замуж за человека, который уже был женат на освободительной борьбе. Он пожелал своей дочери удачи и закончил свою речь словами: «Если твой мужчина волшебник, то ты должна стать волшебницей!» Тем самым он хотел сказать, что ей предстоит следовать за своим мужчиной по любому пути, который он выберет. После этого Констанс Мбекени, моя сестра, выступила на церемонии от моего имени.

В завершение был отдельно упакован кусочек свадебного торта, чтобы невеста принесла его в дом родителей своего жениха для второй части свадьбы. Но этому, к сожалению, не суждено было случиться, поскольку отведенное мне время отсутствия в Йоханнесбурге истекло и мы должны были вернуться в мегаполис. Тем не менее Винни бережно хранила этот кусочек в ожидании традиционного дня посещения дома моих родителей. Когда мы вернулись в Йоханнесбург, в нашем доме номер 8115 по улице Орландо-Уэст собралась большая компания друзей и родственников. Была зарезана овца, и в нашу честь был устроен пир.

На медовый месяц у нас с Винни уже не осталось ни времени, ни денег, и жизнь быстро вошла в свою обычную колею, в которой основным событием являлся судебный процесс. Мы просыпались рано утром, обычно около четырех часов. Винни перед моим уходом готовила завтрак. Затем я ехал на автобусе в суд или же совершал утренний визит в свой офис. Мы с Оливером старались как можно больше времени проводить в своей юридической компании, пытаясь сохранить нашу практику и заработать хоть сколько-то денег. Вечера у меня часто были заняты политической работой и различными встречами. Жена борца за свободу зачастую похожа на вдову, даже если ее муж и не сидит в тюрьме. Хотя меня судили по весьма серьезному обвинению – за государственную измену! – Винни дала мне лучик надежды. Я чувствовал себя так, словно у меня в жизни появился новый, второй шанс. Моя любовь к ней придала мне сил для предстоящей борьбы.

27

Главным событием, которое ожидала вся страна в 1958 году, были всеобщие (парламентские) выборы. «Всеобщими» они значились только в том смысле, что в них могли участвовать три миллиона белых, но никто из тринадцати миллионов африканцев. Мы обсуждали, стоит ли устраивать акцию протеста по этому вопросу. Основным вопросом являлся следующий: «Имеют ли выборы, в которых могли участвовать только белые, какое-либо отношение к африканцам?» Ответ (с точки зрения АНК) предполагался таким: «Мы не могли оставаться равнодушными даже при условии, что нас исключили из этого процесса». Мы были исключены из процесса выборов, но не могли оставаться безучастными, поскольку поражение Национальной партии отвечало нашим интересам и интересам всех африканцев.

Африканский национальный конгресс присоединился к другим общенациональным организациям и Конгрессу южноафриканских профсоюзов, чтобы объявить трехдневную забастовку во время выборов, проведение которых было запланировано в апреле. Соответствующие листовки распространялись на заводах и в магазинах, на железнодорожных вокзалах и автобусных остановках, в пивных и гостиницах. Лозунгом этой кампании стала фраза: «Националисты должны уйти!» Наши действия обеспокоили правительство, и за четыре дня до выборов власти постановили, что собрание более десяти африканцев в любом городском районе является незаконным.

В ночь перед запланированной акцией протеста (бойкотом или каким-либо другим мероприятием) руководители этой акции уходили в подполье, чтобы избежать полицейского рейда, который неизбежно происходил. Полиция еще не следила за нами круглосуточно, и было легко исчезнуть из ее поля зрения на некоторое время, по крайней мере на день или два.

В ночь перед планировавшейся забастовкой Уолтер Сисулу, Оливер Тамбо, Мозес Котане, Дж. Б. Маркс, Дэн Тлум, Дума Нокве и я собрались в доме моего врача в Орландо Нтато Мотланы. Рано утром на следующий день мы переехали в другой дом в том же районе, где могли поддерживать связь по телефону с другими активистами по всему городу. В те дни связь была не очень эффективной, особенно в районах, где мало у кого имелись телефоны, поэтому наблюдать за ходом забастовки было весьма непростой задачей. Мы отправили своих людей в ключевые точки в городе наблюдать за поездами, автобусами и такси, чтобы определить, как много людей едет на работу. Они вернулись с плохими новостями: автобусы и поезда были заполнены. Это означало, что люди игнорировали забастовку. Только тогда мы заметили, что самого хозяина дома, в котором мы остановились, нигде не было видно: он незаметно выскользнул и ушел на работу. Наши усилия по организации забастовки явно провалились.

Учитывая все это, мы решили отказаться от своей идеи. Мы исходили из следующего: трехдневная забастовка, при которой по разным причинам не складывается первый день проведения протестов, – это всего лишь однодневная неудача. Но забастовка, которая терпит неудачу три дня подряд, – это фиаско. Нам было крайне унизительно отступать, но мы чувствовали, что оказалось бы более унизительно не сделать этого. Менее чем через час после того, как мы опубликовали заявление об отмене забастовки, правительственная Южноафриканская телерадиовещательная корпорация полностью зачитала наше заявление. Обычно она полностью игнорировала Африканский национальный конгресс и только в случае нашего поражения в том или ином вопросе как-то упоминала нас. На этот раз она даже удостоила нас похвалы за отмену забастовки. Надо сказать, что это сильно разозлило Мозеса Котане. «Чтобы тебя похвалила Южноафриканская телерадиовещательная корпорация – это уже слишком!» – сказал он, качая головой. Мозес Котане задался вопросом, не слишком ли поспешно мы действовали и не сыграли ли на руку властям. Это была вполне обоснованная обеспокоенность, однако, как я понимаю, решения должны приниматься не на основе гордости или растерянности, а исходя из тактической необходимости, которая в данном случае определила нам неизбежность отмены забастовки. То, что враг воспользовался нашей капитуляцией, еще не означало, что, сдавшись, мы оказались неправы.

Однако до некоторых регионов не дошла информация о том, что забастовка отменена, в то время как другие регионы отвергли наш призыв. В городе Порт-Элизабет, оплоте АНК, а также в других районах Капской провинции во второй и третий дни протестные акции была гораздо масштабнее, чем в первый. В целом, однако, наши мероприятия по организации забастовки оказались неудачными, и этот факт было трудно скрыть. Словно назло нам, африканеры-националисты увеличили число голосов за них на выборах более чем на 10 процентов.

У нас были жаркие дискуссии о том, следовало ли нам полагаться на меры принуждения. Должны ли мы были, например, использовать пикеты, чтобы препятствовать рабочим проходить на их рабочее место? Сторонники жесткой линии предположили, что если бы мы развернули пикеты, то забастовка была бы успешной. Но я всегда выступал против таких методов. Лучше всего полагаться на поддержку, которая оказывается добровольно. В противном случае эта поддержка будет весьма слабой и временной. По моему убеждению, наша организация должна была стать прибежищем, приютом, а не местом принудительных работ и, во всяком случае, не тюрьмой. Однако если большинство в организации поддерживают какое-либо решение, в определенных случаях против диссидентского меньшинства в интересах большинства может быть применено принуждение. A меньшинство, какими бы громкими ни были его лозунги, не должно иметь возможности препятствовать воле большинства.

В своем собственном доме я попытался применить минимальную меру принуждения – однако безуспешно. Ида Мтимкхулу, женщина моего возраста, говорившая на языке народа сото, была в то время нашей помощницей по дому. Ида была скорее членом семьи, чем нанятой домработницей, и я называл ее кгайцеди, что означает «сестра» и является ласкательным словом. Ида управляла нашим домом поистине с военной эффективностью, и мы с Винни охотно выполняли все ее указания. Я часто выбегал из дома, чтобы выполнить поручения Иды по ее команде.

За день до забастовки я отвозил Иду и ее двенадцатилетнего старшего сына домой и упомянул при этом, что мне нужно, чтобы она на следующий день постирала и погладила для меня несколько рубашек. Последовало долгое и нехарактерное для нее молчание. Затем Ида повернулась ко мне и сказала с едва скрываемым презрением:

– Ты прекрасно знаешь, что я не могу этого сделать.

– Почему же? – удивился я ее реакции.

– Неужели ты забыл, что я тоже работница? – поинтересовалась она с некоторым удовлетворением. – И я тоже буду бастовать завтра вместе со своими коллегами по работе!

Ее сын увидел мое смущение и в своей мальчишеской манере попытался снять напряжение, сказав, что «дядя Нельсон» всегда относился к ней как к сестре, а не как к домработнице. В раздражении она повернулась к нему и спросила: «Мальчик, а где ты был, когда я боролась за свои права в этом доме? Если бы я не боролась изо всех сил против твоего ”дяди Нельсона“, со мной бы сегодня не обращались как с сестрой!» На следующий день Ида не пришла на работу, и мои рубашки остались неглаженными.

28

Мало какой вопрос настолько задевал меня за живое, как вопрос о пропусках для женщин. Власти не ослабили своей решимости навязывать женщинам пропуска, а женщины со своей стороны не ослабили своей решимости сопротивляться этому. Хотя правительство теперь называло пропуска учетными книжками, но женщин не обманешь: ведь их все еще можно было оштрафовать на десять фунтов или посадить в тюрьму на месяц за то, что они не представили по первому требованию свою учетную книжку.

В 1957 году, вдохновленные Женской лигой Африканского национального конгресса, женщины по всей стране, в сельских районах и городах, гневно отреагировали на требование властей постоянно иметь с собой пропуска. Женщины были смелыми, настойчивыми, полными энтузиазма, неутомимыми и решительными, и их протест против этого требования властей установил своего рода эталон антиправительственной акции, которой не было равных. Как выразился вождь Альберт Лутули, «если женщины начнут принимать активное участие в освободительной борьбе, то никакая сила на земле не сможет помешать нам достичь свободы еще при нашей жизни».

По всему юго-востоку провинции Трансвааль, в Стандертоне, Гейдельберге, Бальфуре и других городах и селениях тысячи женщин вышли на акции протеста. Во время перерыва в нашем судебном процессе по делу о государственной измене Фрэнсис Баард и Флоренс Матомела призвали женщин отказаться от пропусков в Порт-Элизабет, их родном городе. В октябре в Йоханнесбурге большая группа женщин собралась в центральном бюро пропусков и прогнала тех, кто пришел за документами, а также клерков, работавших в этом офисе, в результате чего работа по оформлению и выдаче пропусков полностью прекратилась. Полиция арестовала там сотни женщин.

Вскоре после этих арестов мы с Винни отдыхали после ужина, когда она совершенно спокойно сообщила мне, что намерена присоединиться к группе женщин Орландо, которые планировали на следующий день организовать акцию протеста в офисе по оформлению пропусков. Я был удивлен этой новостью, и, хотя мне понравилась ее целеустремленность и мужество, меня это немного обеспокоило. Винни после нашего брака все более активно вовлекалась в политику. Она, в частности, присоединилась к западному отделению Женской лиги АНК в Орландо, что я поддержал.

Я сказал ей, что приветствую ее решение, но наряду с этим должен предупредить ее о серьезных последствиях этого поступка, поскольку он может радикально изменить всю ее жизнь. По африканским стандартам, Винни происходила из состоятельной семьи и, таким образом, была защищена от некоторых неприятных реалий жизни в Южной Африке. По крайней мере, ей никогда не приходилось беспокоиться о том, что она сегодня будет есть. До нашего брака она жила в относительном достатке и комфорте, что сильно отличалось от образа жизни борца за свободу, зачастую находившегося на грани выживания.

Я предупредил ее, что в случае ареста работодатель, администрация провинции, наверняка уволит ее, а мы оба знали, что ее небольшой доход все же поддерживал нашу семью. Кроме того, в этом случае она, вероятно, никогда больше не сможет работать социальным работником, поскольку клеймо тюремного заключения наверняка заставит государственные учреждения отказаться от принятия ее на работу. Наконец, она уже была беременна, и я предупредил ее о физических трудностях и унижениях в тюрьме. Моя реакция могла показаться резкой, но я чувствовал на себе ответственность и как муж, и как один из руководителей освободительной борьбы, чтобы максимально полно прояснить Винни возможные последствия ее действий. У меня самого были смешанные чувства, поскольку опасения мужа и руководителя освободительной борьбы не всегда совпадают.

Однако Винни была по своей натуре решительным человеком, и я подозреваю, что мои предупреждения только укрепили ее решимость. Она выслушала все, что я сказал, и сообщила мне в ответ, что она уже приняла решение. На следующее утро я встал пораньше, чтобы приготовить ей завтрак, и мы поехали к Уолтеру Сисулу, чтобы встретиться с его женой Альбертиной, одной из лидеров протестной кампании женщин. Затем мы поехали на железнодорожную станцию «Фефени» в Орландо, где женщины должны были сесть на поезд до города. Я обнял ее напоследок. Винни заметно нервничала, но была полна решимости, когда махала мне из поезда. Я понимал, что она отправляется в долгое и опасное путешествие, конца которого никто из нас не мог в то время знать.

Сотни женщин собрались в центральном офисе оформления пропусков в центре Йоханнесбурга. Все они отличались по своему возрасту, некоторые из них несли на спине младенцев. Кто-то носил одеяла цветов своего племени, в то время как другие были одеты в элегантные костюмы. Они пели, танцевали и скандировали. Вскоре их окружили десятки вооруженных полицейских, после чего их всех арестовали, погрузили в полицейские фургоны и отвезли в тюрьму «Маршалл-сквер». Все это время женщины искренне веселились. Когда их увозили, некоторые кричали репортерам: «Скажите нашим мадам, что завтра нас не будет на работе!» Всего было арестовано более тысячи женщин.

Я знал это не потому, что был мужем одной из задержанных, а по той причине, что юридической компании «Мандела и Тамбо» предложили защищать интересы большинства тех женщин, которые были арестованы. Я сразу же направился в тюрьму «Маршалл-сквер», чтобы навестить заключенных и договориться об освобождении их под залог. Мне удалось увидеть и Винни, которая буквально просияла, увидев меня. Она казалась счастливой – если только можно быть счастливым в тюремной камере. Она словно хотела сделать мне большой подарок, который (а она наверняка знала это) доставит мне удовольствие. Я сказал ей, что горжусь ею, однако остаться и поговорить с ней подольше я никак не мог, так как у меня было довольно много работы по линии юридической компании.

К концу второго дня женской протестной акции число арестов возросло, и в заключении оказались почти две тысячи женщин. Многие из них в ожидании суда были отправлены в тюрьму «Форт». Это создало огромные проблемы не только для Оливера и меня, но также для полиции и тюремной администрации. Властям просто не хватало места в тюрьмах, чтобы разместить там всех арестованных женщин. Было слишком мало одеял, слишком мало циновок и туалетов, не хватало еды. Условия в тюрьме «Форт» были ужасными, там было тесно и грязно. В то время как многие в руководстве АНК, включая меня, стремились выручить женщин, Лилиан Нгойи, национальный президент Женской лиги АНК, и Хелен Джозеф, секретарь Федерации южноафриканских женщин, считали, что для эффективности протестной акции арестованным женщинам следовало отбыть любой срок, какой бы ни был назначен магистратом. Я возражал против этого, но мне недвусмысленно дали понять, что данный вопрос – дело самих женщин и что руководство АНК, а также обеспокоенные мужья не должны в это вмешиваться. Я ответил Лилиан, что ей следует обсудить этот вопрос с самими женщинами, прежде чем принимать такое решение, и сопроводил ее в тюремные камеры, где она могла переговорить с задержанными. Многие из женщин отчаянно нуждались в помощи, они не были должным образом подготовлены к тому, что их ожидало в тюрьме. В качестве компромисса я предложил Лилиан, чтобы женщины провели в тюрьме две недели, после чего мы должны были внести за них залог. Лилиан согласилась с моим предложением.

В течение следующих двух недель я провел много часов в суде, договариваясь об освобождении арестованных женщин под залог. Некоторые были разочарованы в своем собственном поступке и вымещали на мне свой гнев. «Мандела, я устала от всего этого, – сказала мне одна из арестованных. – Если только прямо сегодня все это не закончится, я никогда больше не буду с этим связываться». С помощью родственников и различных организаций по сбору средств мы смогли в течение двух недель выручить всех арестованных женщин.

Винни, как казалось, не была измучена своим тюремным заключением. Правда, я подозреваю, что если бы она и страдала, то все равно не призналась бы мне в этом. Находясь в тюрьме, Винни подружилась с двумя совсем молодыми надзирательницами из числа африканерок. Они были полны сочувствия и любопытства, и после того, как Винни выпустили под залог, мы пригласили их к себе в гости. Они согласились и отправились к нам в Орландо на поезде. Мы угостили их у себя обедом, а потом Винни провела с ними экскурсию по нашему району. Винни была с ними примерно одного возраста, и они хорошо ладили. Они вместе веселились так, словно были сестрами.

Обе девушки провели у нас приятный день и напоследок горячо благодарили Винни, заявив, что хотели бы еще раз побывать у нас. Как оказалось, этому не суждено было случиться, так как во время поездки в Орландо они по необходимости сели в вагон «Для всех, кроме белых» (в Орландо просто не было поездов с вагонами для белых по той причине, что никто из белых никогда не ездил в Орландо). В результате они привлекли большое внимание, стало широко известно, что две надзирательницы-африканерки из тюрьмы «Форт» навестили нас с Винни. Для нас это не было проблемой, но оказалось проблемой для них: тюремные власти их уволили. Больше мы их никогда не видели и ничего о них не слышали.

29

В течение шести месяцев (с момента завершения в январе предварительного судебного заседания) мы готовились к официальному судебному разбирательству, которое должно было начаться в августе 1958 года. Правительство учредило специальный Верховный суд в составе Ф. Л. Рампфа (председатель суда), Кеннеди и Людорфа. Этот состав не обещал нам ничего хорошего: все три судьи были белыми, все они были связаны с правящей партией. Хотя судья Рампф являлся достаточно неординарным человеком и, во всяком случае, более информированным, чем среднестатистический белый южноафриканец, ходили слухи, что он был членом организации «Брудербонд»[48], секретного общества африканеров, созданного с целью укрепления их власти. Судья Людорф был хорошо известным членом Национальной партии, впрочем, как и судья Кеннеди. Кеннеди имел репутацию «судьи-вешателя»: он отправил группу из двадцати трех африканцев на виселицу за убийство двух белых полицейских.

Незадолго до возобновления нашего судебного процесса власти сыграли с нами еще одну неприятную шутку: они объявили, что место его проведения переносится из Йоханнесбурга в Преторию, в тридцати шести милях отсюда. Суд должен был проходить в богато украшенном здании бывшей синагоги, преобразованном в зал суда. Все обвиняемые, а также наша группа адвокатов проживали в Йоханнесбурге, поэтому мы были вынуждены каждое утро выезжать в Преторию. Судебный процесс теперь отнимал у нас еще больше времени и денег – притом что нам хронически не хватало и того, и другого. Те из нас, кому удалось сохранить свою работу, смогли это сделать только потому, что суд проходил рядом с местом их работы. Смена места проведения судебного процесса являлась также попыткой подавить наш дух, отдалив нас от наших сторонников. Претория считалась родиной Национальной партии, и активисты Африканского национального конгресса там практически не проживали.

Почти все девяносто два обвиняемых добирались до Претории в старом, неудобном автобусе с жесткими деревянными досками вместо сидений. Автобус отправлялся каждый день в шесть утра, дорога до старой синагоги занимала два часа. В целом поездка туда и обратно отнимала у нас почти пять часов. Это время можно было бы потратить на зарабатывание денег, чтобы заплатить за еду, аренду и одежду для детей.

Нам вновь посчастливилось иметь блестящую, активную команду защиты, которую умело возглавлял адвокат Исраэль Майзельс при содействии Брэма Фишера, Рекса Уэлша, Вернона Берранже, Сидни Кентриджа, Тони О’Дауда и Дж. Николаса. В день открытия судебного процесса они продемонстрировали свою решительность посредством одного рискованного юридического маневра, на который мы решились лишь после тщательного обсуждения такой возможности. Исраэль Майзельс, внезапно встав со своего места, подал заявление об отводе судей Людорфа и Рампфа на том основании, что у обоих были конфликты интересов, которые мешали им быть справедливыми арбитрами в нашем деле. В зале суда послышался ропот в качестве реакции на это заявление. Защита утверждала, что Рампф как судья на процессе по делу о Кампании гражданского неповиновения 1952 года уже выносил решение по некоторым аспектам настоящего обвинительного заключения, и поэтому рассмотрение им нашего дела не отвечало интересам правосудия. В отношении судьи Людорфа мы утверждали, что он был предвзят, потому что представлял правительство в 1954 году в качестве адвоката Управления полиции на судебном процессе, на котором адвокат Гарольд Вольпе добивался судебного запрета на присутствие полиции на заседании Народного конгресса.

Это была достаточно опасная стратегия, поскольку мы могли легко выиграть данную юридическую битву, но проиграть войну в целом. Хотя мы рассматривали Людорфа и Рампфа как явных сторонников Национальной партии, в кадровом резерве властей были гораздо более опасные для нас судьи, которые могли заменить их. На самом деле мы добивались того, чтобы Людорф ушел в отставку, а Рампф (как мы втайне надеялись), которого мы уважали как честного юриста, не станет брать самоотвод. Рампф всегда отстаивал принципы закона независимо от собственных политических убеждений, и мы были уверены в том, что, когда дело дойдет до исполнения закона, он может признать нас невиновными.

В тот понедельник атмосфера в зале суда была крайне напряженной. После того как трое судей в красных мантиях вошли в зал, судья Людорф объявил, что снимает свою кандидатуру, добавив, что совершенно забыл о предыдущем судебном деле. Однако судья Рампф отказался взять самоотвод и заверил, что его участие в судебном процессе по делу о Кампании гражданского неповиновения не окажет на него никакого влияния. Вместо Людорфа правительство назначило судью Беккера, который нам понравился, поскольку не был связан с Национальной партией. Не надо упоминать о том, что мы были рады решению судьи Рампфа.

После успеха этого нашего первого шага мы решились на второй, почти такой же рискованный. Мы начали долгую и подробную дискуссию по поводу самого обвинительного заключения. Мы утверждали, среди прочего, что обвинение было расплывчатым и лишенным конкретики. Мы также утверждали, что для доказательства государственной измены необходимо подтвердить планирование насилия с нашей стороны и что обвинение должно привести конкретные примеры того, что мы намеревались действовать насильственно. Как результат, все судьи согласились с нашими аргументами. В августе суд отменил одно из двух обвинений, выдвинутых против нас в рамках Закона о подавлении коммунизма. 13 октября, еще после двух месяцев юридических дискуссий и споров, обвинение внезапно объявило о полном снятии обвинительного заключения против нас. Это было крайне неожиданно, однако мы слишком хорошо знали коварство властей, чтобы праздновать победу. И мы оказались правы: месяц спустя обвинение выдвинуло новое, более тщательно сформулированное обвинительное заключение, объявив, что судебный процесс сейчас будет продолжаться только в отношении тридцати обвиняемых, а остальных будут судить позже. Я был в числе первых тридцати. Все они являлись членами руководства Африканского национального конгресса.

Согласно новому обвинительному заключению, обвинение теперь было намерено доказать, что мы планировали применять насилие. Как выразился Освальд Пироу, «обвиняемые знали, что достижение целей Хартии свободы обязательно повлечет за собой насильственное свержение существующей власти». Юридические дискуссии продолжались до середины 1959 года, когда суд отклонил обвинительное заключение в отношении оставшихся шестидесяти одного обвиняемого. В течение нескольких месяцев деятельность сторон в зале суда представляла собой изощренные юридические маневры. Несмотря на успехи защиты в демонстрации шаткости правительственного иска, обвинение проявляло упрямство и настойчивость. Как заявил министр юстиции, «этот судебный процесс будет продолжаться вне зависимости от того, сколько миллионов фунтов это будет стоить. Какая разница, сколько времени это займет?»

* * *

Сразу после полуночи 4 февраля 1958 года, вернувшись домой после рабочей встречи, я обнаружил, что у Винни вот-вот начнутся роды, и поспешил с ней в больницу Барагванатха, однако там мне сказали, что схватки пока еще преждевременны. Я оставался в больнице до тех пор, пока мне не пришлось поехать на суд в Преторию. Сразу после окончания судебного заседания я поспешил в Йоханнесбург вместе с Думой Нокве – и обнаружил, что мать и новорожденная дочь чувствуют себя прекрасно. Я держал на руках свою новую дочь и думал, как мне назвать ее. Один из моих родственников, вождь Мдинги, предложил имя Зенани, что означает «Что вы принесли в наш мир?» Это поэтическое имя, содержащее определенный вызов, предполагает, что каждый должен внести свой вклад в наше общество. Это такое имя, которым человек не только обладает, но и должен соответствовать ему.

Из Транскея приехала моя мать, чтобы помочь Винни. Она хотела крестить Зенани по баптистским традициям народа коса, пригласив inyanga, народного целителя племени, который искупал бы ребенка в травяных отварах. Однако Винни была категорически против этой затеи, считая, что это устаревшая и не совсем полезная традиция. Вместо этого она намазала маленькое тельце Зенани оливковым маслом, добавив к нему детскую присыпку Johnson’s, а самому ребенку дала жир печени акулы.

Как только Винни пришла в себя после родов, я решил научить ее водить машину. В те дни это было исключительно мужским делом, и на месте водителя нечасто можно было увидеть женщину-африканку. Однако Винни всегда была независимой, она охотно училась, а умение водить машину пошло бы ей только на пользу, потому что я часто отсутствовал и не мог сам отвозить ее туда, куда ей было необходимо. Возможно, я был слишком нетерпеливым учителем или же у меня был слишком упрямый ученик, но когда я давал уроки Винни на относительно тихой дороге в Орландо, мы не могли справиться с переключением передач без ссоры. Наконец, после того как она проигнорировала все мои рекомендации, я выскочил из машины и пошел домой пешком. Похоже, Винни чувствовала себя без моей опеки гораздо лучше, потому что в течение следующего часа она продолжала самостоятельно (и весьма успешно) ездить по городу. К тому времени мы оба уже были готовы помириться, и впоследствии мы часто смеялись над этой историей.

Семья и материнство были для Винни совершенно новым аспектом в ее жизни. Она была молодой женщиной двадцати пяти лет, которой еще только предстояло сформировать свой собственный характер. Что же касается меня, то мой характер уже вполне сформировался, переделать меня было практически невозможно. Я знал, что другие часто видели в Винни лишь жену Манделы. Несомненно, ей было достаточно трудно создать свою собственную личность на фоне меня, однако я постарался сделать все возможное, чтобы позволить ей расцвести самостоятельно, и вскоре она смогла сделать это без какой-либо помощи с моей стороны.

30

6 апреля 1959 года, в годовщину высадки Яна ван Рибека на мысе Кейп, в Южной Африке родилась новая структура, которая стремилась соперничать с Африканским национальным конгрессом за роль основной африканской политической организации страны и свергнуть господство белых, установленное в Южной Африке три столетия назад. Речь идет о Панафриканском конгрессе, сформированном несколькими сотнями африканистов со всей страны в Муниципальном зале Орландо. Он начал свою деятельность как африканская организация, принципиально отвергающая мультирасовый подход руководства АНК. Африканисты категорически отвергали возможность сотрудничества с другими расовыми группами южноафриканского населения. Как и многие из тех, кто в свое время (около пятидесяти лет назад) сформировал Молодежную лигу АНК, основатели Панафриканского конгресса считали, что АНК проводит недостаточно воинственный политический курс, что он оторван от масс и в нем доминируют представители неафриканского населения.

Председателем новой организации был избран Роберт Собукве, ее национальным секретарем стал Потлако Лебалло. Они оба являлись бывшими членами Молодежной лиги АНК. Панафриканский конгресс представил делегатам форума манифест и устав организации, с вступительной речью выступил Роберт Собукве, в которой он призвал к «созданию правительства африканцев африканцами и для африканцев». Панафриканский конгресс объявил о намерении свергнуть господство белых и сформировать правительство африканское по происхождению, социалистическое по содержанию и демократическое по форме. Африканисты отреклись от коммунизма во всех его формах и охарактеризовали белых и индийцев как «иностранные меньшинства» или «чужеземцев», которым не было места в Южной Африке. По их утверждению, Южная Африка была предназначена только для африканцев и ни для кого другого.

Возникновение Панафриканского конгресса не явилось для нас неожиданностью. Африканисты в АНК уже более трех лет энергично и громогласно выражали свое недовольство политикой, проводимой руководством организации. В 1957 году на Национальной конференции АНК они призвали вынести вотум недоверия исполкому филиала АНК в провинции Трансвааль, однако потерпели поражение. Африканисты выступили против бойкота всеобщих выборов в стране в 1958 году, и их лидер Потлако Лебалло был исключен из состава АНК. На конференции АНК в ноябре 1958 года группа африканистов заявила о своей оппозиции Хартии свободы, утверждая, что этот документ нарушает принципы африканского национализма.

Основатели Панафриканского конгресса утверждали, что руководствовались теми же принципами, которые были использованы при формировании Африканского национального конгресса в 1912 году, но их взгляды основывались главным образом на эмоциональном африканском национализме, основные положения которого были провозглашены Антоном Лембеде и А. П. Мда при создании Молодежной лиги АНК в 1944 году. Панафриканский конгресс, по существу, лишь повторил выдвинутые в то время лозунги: «Африка для африканцев» и «Соединенные Штаты Африки». Однако непосредственной причиной разрыва африканистов с АНК было их неприятие Хартии свободы и присутствие белых и индийцев в руководстве Альянса Конгресса. Они выступали против межрасового сотрудничества прежде всего потому, что опасались доминирования в АНК белых коммунистов и индийцев.

Мне были хорошо известны все основатели новой организации. Роберт Собукве являлся моим старым другом. Он был джентльменом до мозга костей и настоящим ученым (коллеги называли его «Проф»). Его последовательная готовность отстаивать свои принципы и идти на жертвы ради них заслужила у меня искреннее и непреходящее уважение. Потлако Лебалло, Питер Рабороко, Зефания Мотопенг – все они являлись моими друзьями и коллегами. Я был удивлен и даже несколько встревожен, узнав, что мой политический наставник Гаур Радебе также присоединился к Панафриканскому конгрессу. Мне показалось весьма любопытным, что бывший член Центрального комитета Коммунистической партии Южной Африки решил присоединиться к организации, которая в то время открыто отвергала марксизм.

Многие из тех, кто связал свою судьбу с Панафриканским конгрессом, пошли на этот шаг, руководствуясь какими-то личными обидами или разочарованиями, и заботились, в первую очередь, не о борьбе за свободу, а о своих собственных чувствах ревности или мести. Я всегда считал, что борец за свободу должен уметь подавлять личные чувства, которые заставляют его чувствовать себя отдельной личностью, а не частью массового движения. Он должен помнить, что сражается ради освобождения миллионов, а не ради собственной славы. Я не призываю превратиться в робота и полностью отрешиться от всех личных чувств и эмоций. Но точно так же, как борец за свободу подчиняет интересы своей собственной семьи интересам всего народа, он должен подчинить свои собственные личные чувства потребностям всего освободительного движения.

Я нашел взгляды и поведение основателей Панафриканского конгресса достаточно незрелыми. Один философ как-то заметил: «Кто в молодости не был либералом – у того нет сердца, кто в зрелости не стал консерватором – у того нет ума». Я не отношу себя к числу консерваторов, однако каждый из нас, взрослея, начинает считать некоторые взгляды своей юности незрелыми. В свое время я сочувствовал взглядам африканистов и разделял многие из них, однако теперь я понял, что борьба за свободу требует компромиссов и что зачастую следует признавать те принципы, которым вы сопротивлялись в молодости, отличаясь большей импульсивностью и эмоциональностью.

Панафриканский конгресс выдвинул весьма впечатляющую и амбициозную программу, которая обещала народным массам быстрые решения имевшихся непростых проблем. Самым впечатляющим – и наивным – обещанием африканистов являлось освобождение Южной Африки от гнета белых к концу 1963 года. Они призвали африканцев быть готовыми к этому историческому часу: «В 1960 году мы сделаем наш первый шаг, а в 1963 году – свой последний шаг к свободе и независимости». Хотя такое предсказание вселяло надежду и энтузиазм в людей, которые уже устали ждать, для политической организации всегда рискованно давать обещания, которые она не может выполнить.

С учетом резкой критики в адрес коммунистов Панафриканский конгресс стал любимцем западной прессы и Госдепартамента США, который приветствовал появление этой организации в качестве сокрушительного удара по левым силам Южной Африки. Даже Национальная партия африканеров увидела в нем своего потенциального союзника: она рассматривала Панафриканский конгресс как возможного партнера в борьбе с коммунизмом и в реализации своей концепции «раздельного развития» страны. Кроме того, африканисты выступали против сотрудничества между разными расовыми группами, поэтому и Национальная партия, и Госдепартамент США осознали всю важность новой организации для достижения своих собственных целей и целесообразность ее поддержки.

Мы приветствовали тот факт, что Панафриканский конгресс вовлекает в освободительную борьбу новых участников. Наряду с этим практические действия этой организации зачастую наносили ощутимый вред нашим акциям. Так, африканисты призывали своих сторонников выходить на работу, когда мы объявляли всеобщую забастовку, и делали заявления, противоречащие нашим призывам, что неизбежно вводило народные массы в заблуждение. Тем не менее я питал надежду на то, что между нашими двумя организациями возможно наладить сотрудничество. Мне казалось, что даже тот факт, что основателями Панафриканского конгресса являлись лица, вышедшие из состава АНК, не должен препятствовать нашему партнерству. Я рассчитывал на то, что, как только спадет первый накал политической полемики, общность целей нашей борьбы сведет нас вместе. Воодушевленный этой верой, я уделил особое внимание политическим заявлениям африканистов и их практической деятельности, стремясь выявить сходство, а не различия между нами.

На следующий день после инаугурационной конференции Панафриканского конгресса я обратился к Роберту Собукве с просьбой передать мне текст его обращения к участникам форума в качестве председателя организации, а также текст ее устава и другие политические материалы. Роберт Собукве, как мне показалось, остался доволен моим интересом к новой организации и обещал проследить, чтобы я получил запрошенный материал. Вскоре после этого я, встретив его, напомнил о своей просьбе, и он заверил, что материал мне уже отправлен. Встретившись через некоторое время с Потлако Лебалло, я решил еще раз напомнить о себе: «Ребята, вы каждый раз обещаете прислать мне свои материалы, но я их до сих пор так и не получил». На это тот ответил мне: «Нельсон, мы решили не давать их тебе, потому что прекрасно понимаем, что ты намерен использовать их для нападок на нас». Я заверил его, что у меня нет таких планов, и он, смягчившись, в конце концов передал мне все, что я просил.

31

В 1959 году парламент Южной Африки принял Закон о содействии самоуправлению банту, в соответствии с которым было создано восемь отдельных этнических бантустанов. Это явилось основой того, что государство назвало groot, или системой апартеида. Примерно в то же время правительство ввело в действие нормативный акт с весьма обманчивым названием «Закон о расширении университетского образования». Этот закон стал очередным шагом по закреплению системы расовой сегрегации, так как запрещал студентам из числа небелого населения посещать ранее «открытые» с расовой точки зрения университеты (прежде всего, Кейптаунский и Витватерсрандский университеты). Представляя Закон о содействии самоуправлению банту, министр по вопросам администрации и развития банту Мишель де Вет Нель заявил, что благосостояние каждого человека и каждой группы населения лучше всего может быть обеспечено в рамках его (или ее) собственного национального сообщества. Африканцы, по его словам, никогда не смогут интегрироваться в сообщество белого населения.

Аморальность политики этнических бантустанов, согласно которой 70 процентам населения выделялось только 13 процентов территории страны, была очевидной. В рамках этой политики, хотя две трети африканцев проживали в так называемых районах для белых, они могли иметь гражданство и пользоваться правами как граждане только на «традиционной территории своего племени». Эта схема не представляла нам ни свободы в «белых» районах, ни независимости в тех районах, которые вроде бы считались «нашими». Премьер-министр Хендрик Фервурд наряду с этим заявил, что создание бантустанов «породит столько доброй воли», что эти территориальные образования никогда не станут питательной средой для мятежей.

На самом деле ситуация стала развиваться совсем по-другому. Множество сельских районов было охвачено беспорядками. Протесты были отмечены и в некоторых городах. Наиболее сложная обстановка сложилась в городе Зееруст, где вождь Абрам Моилва (при умелой поддержке адвоката Джорджа Бизоса) организовал упорное сопротивление своего племени Закону о содействии самоуправлению банту. Однако средства массовой информации не освещали этих событий и правительство использовало неосведомленность широкой общественности для того, чтобы утаить жестокость своих действий по подавлению акций протеста. Десятки невинных были арестованы, подвергнуты судебному преследованию, заключены в тюрьму, изгнаны из родных мест, избиты, подвергнуты пыткам или просто убиты. Восстали также жители природного региона Сехухунеленд в провинции Трансвааль, и верховный вождь местного племени мороамото сехухуне, Годфри Сехухуне, был арестован вместе со своими ближайшими помощниками и советниками. Один из местных вождей, Колане Кголоко, которого посчитали сторонником правительственной политики, был убит. К 1960 году сопротивление в Сехухунеленде выросло до масштабов открытого неповиновения властям, и местные жители отказывались платить государству налоги.

Отделения АНК сыграли заметную роль в организации протестов в Зеерусте и Сехухунеленде. Несмотря на жестокие репрессии, в районе Зееруста возникло несколько новых отделений АНК, одно из которых насчитывало около двух тысяч членов. Сехухунеленд и Зееруст стали первыми районами Южной Африки, где правительство ввело полный запрет на деятельность АНК, и это свидетельствовало о влиянии нашей организации в этих отдаленных регионах.

Народные протесты вспыхнули и на востоке района Пондоленд, где жители нападали на сторонников правительственной политики и убивали их. Отчаянно сопротивлялись действиям властей также жители Тембуленда и Зулуленда. Эти районы сдались одними из последних. Людей здесь беспощадно избивали, арестовывали, депортировали, сажали в тюрьму. В Тембуленде сопротивление продолжалось до 1955 года, и Сабата являлся активным участником акций протеста.

Я испытывал особую душевную боль в связи с тем, что в Транскее люди были настроены против моего племянника и бывшего наставника К. Д. Матанзимы (Даливонги), который активно сотрудничал с правительством. Он остался глух ко всем моим призывам, с которыми я обращался к нему в последние годы. Поступали сообщения о том, что impis, традиционные племенные воины из ближайшего окружения К. Д. Матанзимы, сжигали те деревни, которые выступали против него. На него было совершено несколько покушений. Не менее болезненным для меня стал также тот факт, что отец Винни входил в состав племенного совета К. Д. Матанзимы и являлся его непоколебимым сторонником. Для Винни сложилась крайне трудная ситуация: ее отец и ее муж оказались по разные стороны баррикад. Она любила своего отца, но отвергала его политику.

В некоторых случаях мои соплеменники и родственники из Транскея посещали меня в Орландо, чтобы пожаловаться на сотрудничество отдельных вождей с правительством. Сабата выступал против Закона о содействии самоуправлению банту и не собирался менять своих убеждений, однако мои посетители опасались, что К. Д. Матанзима может свергнуть его (что в конце концов и произошло). Как-то Даливонга также приехал ко мне в гости. В это время проходил судебный процесс по делу о государственной измене, и я привез его с собой в Преторию на очередное судебное заседание. В зале суда Исраэль Майзельс представил Даливонгу судьям, и они любезно предоставили ему почетное место. Однако вне зала суда, когда Даливонга оказался среди обвиняемых, с ним общались уже не так почтительно. В ответ он начал агрессивно допытываться у окружающих, считавших его предателем, почему они возражали против правительственной политики «раздельного развития». Лилиан Нгойи заметила при этом: «Tybini, uyadelela lo mntu!» («Боже милостивый, ведь этот человек – провокатор!»)

32

Говорят, что жернова Господни мелют медленно, однако даже действия Всевышнего не могут соперничать по медлительности с судебной системой Южной Африки. 3 августа 1959 года, через два года и восемь месяцев после наших арестов и целого года юридических согласований, в Старой синагоге в Претории начался настоящий судебный процесс. Нам, наконец, было предъявлено официальное обвинение, и никто из тридцати обвиняемых не признал себя виновным.

Нашу команду защиты снова возглавил Исраэль Майзельс, которому помогали Сидни Кентридж, Брэм Фишер и Вернон Берранже. На этот раз нам предстояло весьма серьезное испытание. В течение первых двух месяцев рассмотрения дела гособвинение внесло в протокол около двух тысяч документов и вызвало двести десять свидетелей, двести из которых являлись сотрудниками спецотдела полиции. Эти лица признались, что, выдавая себя за членов Африканского национального конгресса, они прятались в шкафах и под кроватями и вообще шли на всевозможные уловки, включая обман окружающих, лишь бы получить любую информацию о нашей организации. Тем не менее многие документы и стенограммы выступлений, представленные обвинением, относились к числу общедоступной информации. Как и прежде, бо́льшая часть доказательств обвинения представляла собой книги, бумаги и документы, изъятые у обвиняемых во время многочисленных полицейских рейдов, которые были проведены в период с 1952 по 1956 год, а также записи, сделанные полицией на заседаниях АНК в тот же период. Отчеты сотрудников спецотдела полиции о наших выступлениях на этих заседаниях, как правило, были достаточно путаными. Мы шутили, что из-за плохой акустики зала суда и путаных и неточных отчетов детективов спецотдела полиции нас могут оштрафовать за то, чего мы не говорили, посадить в тюрьму за то, чего мы не могли расслышать, и повесить за то, чего мы не делали.

Каждый день в обеденное время нам разрешалось сидеть в просторном саду находившегося по соседству дома приходского священника, где нас угощали блюдами, приготовленными грозной миссис Таянаги Пиллэй и ее подругами в индийских традициях – с массой пряностей. Кроме того, во время утренних и вечерних перерывов нам приносили чай и кофе с бутербродами. Эти короткие передышки были похожи на крошечные каникулы от суда. У нас также появлялась возможность обсудить друг с другом разные политические вопросы. Эти мгновенья в тени палисандровых деревьев на лужайке дома приходского священника были самыми приятными во время судебного разбирательства, поскольку во многих отношениях этот судебный процесс был скорее испытанием нашей выносливости, чем судом справедливости.

Утром 11 октября, когда мы готовились идти в суд, мы услышали по радио объявление о том, что прокурор Освальд Пироу внезапно скончался в результате инсульта. Его смерть стала серьезной неудачей для правительства: с этого момента эффективность и агрессивность команды обвинения заметно снизились. Судья Рампф произнес в зале суда эмоциональную речь в адрес Освальда Пироу, особо отметив его юридическую прозорливость, высокий профессионализм и основательность при рассмотрении дел. Хотя смерть Освальда Пироу пошла нам только на пользу, мы не радовались его кончине. У нас уже появилась некоторая привязанность к нашему оппоненту. Несмотря на одиозные политические взгляды Пироу, он на самом деле был гуманным человеком без примеси злобного личного расизма, присущего правительству, от имени которого он действовал. Его привычное вежливое обращение к нам как к африканцам (даже один из наших собственных адвокатов иногда, ошибаясь, называл нас туземцами) резко контрастировало с его политическими взглядами на превосходство белого человека. Наш маленький мирок внутри Старой синагоги казался странным образом сбалансированным, когда каждое утро перед началом заседания мы наблюдали, как Освальд Пироу за своим столом читал Nuwe Order, газету африканеров правой направленности, а Брэм Фишер за нашим столом – издание левых сил «Нью Эйдж». Следует также упомянуть его безвозмездное предоставление нам более ста томов предварительного судебного заседания. Это было щедрым жестом, который сэкономил защите много денег. Новым лидером команды обвинения стал Де Вос, который по красноречию или остроте постановки вопросов не мог сравниться со своим предшественником.

Вскоре после смерти Освальда Пироу обвинение завершило представление своих доказательств и приступило к допросу свидетелей-экспертов. Первым из них стал многострадальный профессор Мюррей, предполагаемый эксперт по коммунизму, который во время предварительного судебного заседания продемонстрировал полное отсутствие профессиональных знаний в своей области. В ходе безжалостного перекрестного допроса Исраэля Мейзелса профессор Мюррей был вынужден признать, что Хартия свободы, на самом деле, является документом гуманистической направленности, который вполне может отражать естественную реакцию и чаяния небелого населения на суровые условия своего существования в Южной Африке.

Профессор Мюррей был не единственным свидетелем обвинения, который мало помог гособвинению. Несмотря на огромное количество доказательств, представленных прокурором, и бесчисленные страницы показаний своих свидетелей-экспертов, обвинение не смогло представить никаких достоверных доказательств того, что АНК замышлял насильственные действия. Сам прокурор это прекрасно понимал. Однако в марте обвинение, заметно оживившись, продемонстрировало новый всплеск уверенности. Оно собралось обнародовать свои самые надежные доказательства. С большой помпой и громкими фанфарами в прессе власти представили суду скрытно записанную речь Роберта Реши. Это был короткий инструктаж, проведенный им в 1956 году (то есть за несколько недель до нашего ареста) в качестве руководителя группы добровольцев в провинции Трансвааль в комнате, переполненной другими «добровольцами свободы». В зале суда было очень тихо, и, несмотря на треск пленки и фоновый шум, можно было совершенно четко разобрать слова Роберта:

«Если вы дисциплинированы, а организация требует от вас не проявлять жестокости, то вы не должны быть жестокими… Но если вы настоящие добровольцы и организация призовет вас к насилию, тогда вы должны быть абсолютно жестокими, тогда вы должны убивать! Убивать! Это все, что я хотел вам сказать».

Обвинение считало, что оно достигло поставленных целей, что дело закрыто. Газеты часто публиковали слова Роберта Реши и повторяли утверждения прокурора о том, что теперь истинные намерения Африканского национального конгресса наконец-то раскрыты, что публичное притворство АНК о ненасилии разоблачено. На самом же деле произнесенная Робертом Решой фраза ни о чем не свидетельствовала. Роберт был превосходным, хотя и излишне эмоциональным оратором, и выбранная им в данный момент формулировка оказалась неудачной. Защита доказала, что он просто хотел подчеркнуть важность соблюдения дисциплины, необходимость для добровольца выполнять все, что ему прикажут, каким бы неприятным для него это ни было. Наши свидетели вновь и вновь подчеркивали, что речь Реши была вырвана из контекста и искажала политические установки АНК.

Обвинение завершило представление своих доказательств 10 марта 1960 года. Через четыре дня нам предстояло вызвать первого свидетеля защиты. Мы несколько месяцев находились в угнетенном состоянии, однако теперь, когда мы начали готовиться к своим показаниям, нам не терпелось перейти в наступление. Мы слишком долго парировали атаки врага.

В средствах массовой информации муссировалось много слухов о том, что нашим первым свидетелем будет вождь Альберт Лутули. Обвинение, по-видимому, тоже поверило в это, поэтому в его рядах возникла явная паника, когда 14 марта нашим первым свидетелем был объявлен доктор Уилсон Конко.

Уилсон Конко являлся сыном зулусского скотовода из прекрасного района Иксопо в провинции Наталь. Помимо того, что он был практикующим врачом, он являлся также одним из основателей Молодежной лиги АНК, активным участником Кампании гражданского неповиновения и казначеем АНК. Вначале его расспросили о его учебе в Витватерсрандском университете, где он блестяще окончил медицинский факультет, опередив по успеваемости всех привилегированных белых студентов. Затем были оглашены его впечатляющие достижения в медицинской области. В результате у меня сложилось полное впечатление, что один из судей, Кеннеди, который также был из провинции Наталь, испытал чувство гордости за своего земляка. Жители провинции Наталь известны преданностью своему региону, и эти своеобразные узы привязанности порой могут даже выходить за рамки расовых различий. Многие выходцы из этой провинции считали себя «белыми зулусами». Судья Кеннеди всегда казался мне справедливым человеком, и во время показаний Уилсона Конко я почувствовал, что он начал видеть в нас не оголтелых подстрекателей к нарушению порядка, а людей с достойными амбициями, которые могли бы помочь своей стране, если бы только их страна сама помогла им. В конце показаний Уилсона Конко судья Кеннеди произнес на зулу, языке, на котором он свободно говорил: «Sinjalo thina ma Zulu», – что означает: «Мы, зулусы, такие». Доктор Конко оказался уравновешенным и красноречивым свидетелем, который подтвердил приверженность АНК принципам ненасилия.

Следующим свидетелем защиты был вождь Альберт Лутули. Своим достоинством и искренностью он произвел на суд глубокое впечатление. Поскольку он страдал от высокого кровяного давления, суд согласился выслушивать его показания только по утрам. Его заслушивали несколько дней, а затем в течение почти трех недель он подвергался перекрестному допросу. Вождь Альберт Лутули подробно представил становление, формирование и развитие политического курса Африканского национального конгресса, излагая необходимые детали, относящиеся к сути дела, просто и ясно. Его прежние должности преподавателя и вождя племени в Гроутвилле придали его словам дополнительную солидность. Как набожный христианин, он с максимальной доступностью стремился донести до суда идею о том, что АНК искренне старался решить задачи расовой гармонии.

Вождь Альберт Лутули подтвердил свою веру во врожденную доброту человека и в то, что моральное убеждение в сочетании с экономическим давлением способно привести к изменению взглядов белых южноафриканцев. Говоря о политике ненасилия АНК, он подчеркнул, что существует разница между отказом от насилия и пацифизмом. Пацифисты отказываются защищаться даже в случае жестокого обращения с ними, но это не обязательно относится к тем, кто придерживается принципов ненасильственных действий. Порой и людям, и целым нациям, поддерживающим идею отказа от насилия, приходится защищаться, если они подвергаются нападению.

Наблюдая за реакцией судей на показания Уилсона Конко и Альберта Лутули, я подумал, что, вероятно, они в этом зале суда впервые в своей жизни слышали не своих домашних слуг, которые приучены говорить только то, что хотели бы услышать их хозяева, а независимых африканцев, способных с ораторским талантом изложить свои политические убеждения и то, как они намерены эти убеждения реализовать.

Вождь Альберт Лутули был подвергнут перекрестному допросу представителем стороны обвинения Тренгове, который настойчиво пытался заставить его признаться в том, что в АНК доминировали коммунисты и что руководство организации разработало двойную политику: для широкой общественности – отказа от насилия, а для практических действий – секретный план осуществления насильственной революции. Альберт Лутули упорно опровергал фантазии Тренгове, являя собой воплощение сдержанности, что особенно бросалось в глаза на фоне поведения Тренгове, который, казалось, потерял контроль над собой. В какой-то момент Тренгове обвинил Альберта Лутули в лицемерии. Вождь проигнорировал провокацию Тренгове и спокойно заметил судье: «Ваша честь, мне кажется, что обвинение ведет себя неподобающим образом».

Однако 21 марта показания Альберта Лутули были прерваны исключительным событием за пределами зала суда. В тот день страна была потрясена происшествием такого масштаба, что, когда вождь Альберт Лутули месяц спустя вернулся для дачи показаний, не только зал суда, но и вся Южная Африка жила уже в новом измерении.

33

В декабре 1959 года в Дурбане состоялась ежегодная Национальная конференция АНК, которая проходила на фоне организованных в этом городе крупных демонстраций протеста против пропусков для чернокожих африканцев. Конференция единогласно проголосовала за проведение масштабной общенациональной кампании по борьбе с пропусками, которая должна была начаться 31 марта и завершиться 26 июня массовым сожжением пропусков.

Планирование протестной акции началось немедленно. 31 марта в местные органы власти были направлены депутации АНК. Официальные представители АНК совершали поездки по всей стране, инструктируя отделения и филиалы организации по поводу предстоявшей кампании. Активисты АНК распространяли информацию в поселках и на заводах. Печатались листовки, плакаты и стикеры, которые распространялись и расклеивались в поездах и автобусах.

Обстановка в стране была весьма напряженной. Власти угрожали запретить Африканский национальный конгресс, а члены правительства не стеснялись выступать с угрозами в адрес руководства АНК, заявляя о намерении в самое ближайшее время «разделаться» с организацией. Наряду с этим по всей Африке нарастала борьба за освобождение народов континента. Появление в 1957 году независимой Республики Гана во главе с Кваме Нкрумой, который придерживался панафриканских взглядов и выступал против апартеида, встревожило южноафриканских националистов-африканеров и подтолкнуло их к усилению репрессий для подавления инакомыслия у себя дома. В 1960 году должны были стать независимыми государствами семнадцать бывших африканских колоний. В феврале этого года премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан посетил Южную Африку и в выступлении перед парламентом страны заявил о «ветрах перемен» на Африканском континенте.

Панафриканский конгресс в то время находился в процессе поиска своей стратегии и тактики. Африканисты старались привлечь в свои ряды как можно больше последователей, и им еще только предстояло инициировать какие-либо действия, которые позволили бы им заявить о себе как о политических лидерах национального масштаба. Они знали о кампании АНК против пропусков и были приглашены присоединиться к ней, но вместо того, чтобы объединиться с АНК, пытались, по существу, саботировать нас. Панафриканский конгресс объявил, что 21 марта, за десять дней до планировавшегося начала нашей протестной акции, он организует свою собственную кампанию по борьбе с пропусками. Африканисты не провели никаких встреч с нами для обсуждения этой даты и не обеспечили никакой подготовительной организационной работы. Это был вопиющий случай явного авантюризма. Их действия были продиктованы скорее желанием затмить Африканский национальный конгресс, чем победить врага.

За четыре дня до запланированной демонстрации африканистов Роберт Собукве пригласил нас присоединиться к ней. Это предложение являлось не жестом единства, а тактическим ходом, направленным на то, чтобы предотвратить критику Панафриканского конгресса за отказ от взаимодействия с нами. Мы отказались участвовать в этой акции. Утром 21 марта Роберт Собукве и члены исполкома Панафриканского конгресса пришли в полицейский участок Орландо, чтобы добровольно быть арестованными за отсутствие пропусков. Десятки тысяч людей, идущих на работу, игнорировали призыв африканистов к организации демонстрации протеста. Представ перед магистратом, Роберт Собукве объявил о намерении руководителей Панафриканского конгресса отказаться от защиты в суде и действовать в соответствии с лозунгом организации: «Без залога, без защиты, без штрафа». Они полагали, что получат несколько недель тюремного заключения. Однако вместо этого сам Роберт Собукве был приговорен не к трем неделям, а к трем годам тюремного заключения без права замены неотбытого наказания на штраф.

На призыв Панафриканского конгресса к проведению демонстраций протеста в Йоханнесбурге практически никто не отреагировал. Никаких демонстраций не было ни в Дурбане, ни в городе Порт-Элизабет, ни в Ист-Лондоне. В Эватоне местный лидер африканистов З. Б. Молете при умелом содействии Джо Молефи и Вусумузи Мейка смог заручиться поддержкой всего этого поселка с преимущественно африканским населением, и несколько сотен человек, явившись в полицию, предложили арестовать себя за отсутствие пропусков. В Кейптауне произошла одна из крупнейших демонстраций протеста против пропусков в истории этого города. В поселке Ланга, граничащим с Кейптауном, на демонстрацию протеста вышли около тридцати тысяч человек во главе с молодым студентом Филиппом Кгосаной, которые были жестоко разогнаны полицией, применившей дубинки. Два человека были убиты. Однако самые трагические события, которые до сих пор отдаются болью в наших сердцах, произошли в Шарпевиле.

Шарпевиль – это небольшой поселок примерно в тридцати пяти милях к югу от Йоханнесбурга в мрачном промышленном комплексе в районе административного центра Ференигинг. Активисты Панафриканского конгресса проделали немалую работу по организации здесь акции протеста против пропусков. В середине дня толпа из нескольких тысяч человек окружила полицейский участок. Безоружные демонстранты предложили арестовать себя за отсутствие пропусков. Контингент полиции в составе семидесяти пяти человек по численности значительно превосходил необходимые там силы, полицейские находились в паническом состоянии. Никто не слышал предупредительных выстрелов или приказа стрелять, но внезапно полиция открыла огонь по толпе и продолжала его вести даже после того, когда демонстранты в страхе побежали прочь. Когда это место опустело, было обнаружено шестьдесят девять мертвых африканцев. Большинство из них были убиты выстрелами в спину, когда они пытались убежать. В общей сложности полицейские произвели более семисот выстрелов, в результате было ранено более четырехсот человек, в том числе десятки женщин и детей. Это было настоящее побоище. На следующий день мировая пресса на первых страницах пестрела жуткими кадрами случившегося.

Стрельба в Шарпевиле спровоцировала беспорядки общенационального масштаба и правительственный кризис. Возмущенные протесты поступали со всего мира, в том числе из Госдепартамента США. Впервые в дела Южной Африки вмешался Совет Безопасности ООН, обвинив националистическое правительство в расстреле мирных демонстрантов и призвав его принять меры по обеспечению расового равенства. Йоханнесбургская фондовая биржа рухнула, и начался отток капитала из страны. Белые южноафриканцы принялись строить планы по эмиграции. Либералы призывали премьер-министра Хендрика Фервурда пойти на уступки чернокожим африканцам. Правительство настаивало на версии о том, что Шарпевиль был результатом коммунистического заговора.

Резня в Шарпевиле создала в стране новую внутриполитическую ситуацию. Несмотря на дилетантство и авантюризм своих лидеров, рядовые члены Панафриканского конгресса проявили большое мужество и стойкость при организации демонстраций протеста в Шарпевиле и Ланге. Буквально в течение одного дня они оказались на передовой линии борьбы, и Роберта Собукве приветствовали в Южной Африке и за пределами страны как лидера освободительного движения. Руководителям АНК пришлось быстро приспосабливаться к новой ситуации, и мы смогли это сделать.

Небольшая группа лидеров АНК – Уолтер Сисулу, Дума Нокве, Джо Слово и я – провели ночью срочное совещание в Йоханнесбурге, чтобы спланировать свои дальнейшие действия. Мы понимали, что должны каким-то образом отреагировать на последние события и дать выход людскому гневу и горю. Мы сообщили о своих планах вождю Альберту Лутули, и он с готовностью поддержал их. 26 марта Альберт Лутули на глазах у большого количества собравшихся сжег в Претории свой пропуск, призывая других сделать то же самое. Кроме того, он объявил 28 марта национальным днем траура и протеста в связи с резней в Шарпевиле и призвал оставаться в этот день дома. Мы с Думой Нокве также сожгли в Орландо свои пропуска на глазах у сотен людей и десятков фотокорреспондентов.

Два дня спустя, 28 марта, несколько сотен тысяч африканцев откликнулись на призыв вождя Альберта Лутули. Такую масштабную акцию могла успешно координировать лишь по-настоящему массовая организация, и Африканский народный конгресс справился с этой задачей. В районе Кейптауна в знак протеста против полицейского расстрела пятидесятитысячная демонстрация собралась в поселке Ланга. Во многих районах вспыхнули массовые беспорядки. Правительство объявило чрезвычайное положение, разрешив внесудебные аресты и максимально расширив свои полномочия для обеспечения борьбы со всеми формами подрывной деятельности. Вся Южная Африка оказалась на военном положении.

34

30 марта, в половине второго ночи, меня разбудили резким стуком в дверь. Это был безошибочный признак появления полиции. «Пришло твое время!» – сказал я себе. Открыв дверь, я обнаружил полдюжины вооруженных сотрудников полиции безопасности. Они перевернули вверх дном весь дом и забрали практически все документы и записи на бумаге, которые только смогли найти, включая записи воспоминаний моей матери о нашей семейной истории и мифах нашего племени, которые я недавно начал вести. Я больше никогда их не увижу. Затем меня арестовали без предъявления ордера и отказали мне в возможности позвонить своему адвокату. Полицейские отказались сообщить моей жене о том, куда намеревались отвезти меня. На прощанье я просто кивнул Винни: это было неподходящее время для слов утешения.

Через тридцать минут мы прибыли в полицейский участок «Ньюлендс», который был мне хорошо знаком, поскольку я неоднократно посещал там своих клиентов. Полицейский участок находился в Софьятауне, вернее, в том, что осталось от этого района, потому что некогда оживленный городок теперь превратился в сплошные пустыри и руины от снесенных бульдозерами зданий. В участке я обнаружил несколько моих коллег, которых точно так же среди ночи подняли с постели. В течение всей ночи доставляли новых арестованных, и к утру нас насчитывалось уже сорок человек. Нас поместили в тесном дворике с одной тусклой лампочкой, где крышей было только небо. Дворик был таким маленьким и сырым, что нам пришлось всю ночь провести стоя.

В 7:15 утра нас отвели в крошечную камеру с единственным сливным отверстием в полу, которое можно было прочистить только снаружи. Оно регулярно забивалось, и вонь в камере стояла просто невыносимая. Нам не выдали ни одеял, ни еды, ни циновок, ни туалетной бумаги. Мы протестовали против такого обращения с нами и, в частности, требовали накормить нас. В ответ мы встречали лишь угрюмые возражения. Мы решили, что в следующий раз, когда дверь откроют, мы выбежим в соседний двор и откажемся возвращаться в камеру, пока нас не накормят. Когда мы прорвались наружу, молодой дежурный полицейский испугался и побежал за подмогой. Через несколько минут во двор вошел рослый сержант угрюмого вида и велел нам возвращаться в камеру. «Все – внутрь! – рявкнул он. – Если только вы не сделаете этого, я приведу пятьдесят человек с дубинками, и мы разобьем вам головы!» После ужасных событий в Шарпевиле угроза нам не показалась пустой.

Вскоре к воротам внутреннего дворика понаблюдать за нами подошел начальник полицейского участка, который, приблизившись ко мне, отругал меня за то, что я стоял, засунув руки в карманы. «Как ты ведешь себя с офицером? – закричал он. – Вынь свои проклятые руки из карманов!» Я в ответ засунул их еще глубже, словно вышел на прогулку в холодный день, и сказал, что выну их только в том случае, если нас накормят.

В три часа дня, то есть более чем через двенадцать часов после того, как в полицейский участок было доставлено большинство из нас, нам принесли контейнер с кашей из маисовой муки. Никакой посуды не было. Обычно я счел бы это блюдо непригодным для употребления, но на этот раз мы набросились на контейнер и расхватали его содержимое немытыми руками с таким энтузиазмом, как будто это был настоящий деликатес. После трапезы мы выбрали комитет, который должен был защищать наши интересы. В него вошли Дума Нокве, З. Б. Молете, секретарь по связям с общественностью Панафриканского конгресса, и я. Меня избрали председателем этого комитета. Мы тут же составили петицию с протестом против тяжелых условий нашего содержания и требованием немедленно освободить нас с учетом того, что наше задержание являлось незаконным.

В шесть часов вечера мы получили циновки и одеяла для сна. Словами весьма трудно описать всю мерзость этого постельного белья. Одеяла были покрыты засохшей коркой крови и рвоты, они кишели вшами, паразитами и тараканами, а их зловоние можно было сравнить лишь со смрадом канализации.

Около полуночи нас предупредили, что вскоре нас должны вызвать, однако не сообщили, для чего именно. Некоторые из арестованных обрадовались, ожидая освобождения. Другие были осведомлены лучше. Меня вызвали первым и сопроводили к главным воротам тюрьмы, где перед группой полицейских объявили о моем освобождении. Однако прежде, чем я успел пошевелиться, офицер крикнул:

– Имя!

– Мандела, – ответил я.

– Нельсон Мандела! – заявил мне офицер. – Я арестовываю вас в соответствии с полномочиями, возложенными на меня по законам чрезвычайного положения.

Таким образом, нас вообще не должны были освобождать, однако вновь арестовали в соответствии с законами только что введенного (как мы узнали) чрезвычайного положения. Каждый из нас был освобожден всего на несколько секунд, а затем снова арестован. До введения чрезвычайного положения мы были арестованы незаконно, но теперь – на вполне законных основаниях в соответствии с чрезвычайным положением, которое вступило в силу в полночь. Мы составили служебную записку с просьбой объяснить нам наши права.

На следующее утро меня вызвали в кабинет начальника полицейского участка, где я встретил своего коллегу Роберта Решу, которого как раз допрашивали. Когда я вошел в кабинет, Реша поинтересовался у полицейского начальника, почему он набросился на меня прошлой ночью. Последовавший ответ был типичен для белого хозяина: «Мандела был слишком дерзким». Я сказал: «Я не обязан был вынимать руки из карманов перед такими, как вы, ни тогда, ни сейчас». Начальник вскочил со стула, но его удержали другие офицеры. В этот момент в кабинет вошел детектив особого отдела сержант Хелберг и приветливо сказал мне: «Привет, Нельсон!» На что я ответил: «Для вас я не Нельсон, а мистер Мандела». В кабинете совсем уже была готова разыграться полномасштабная битва, когда сообщили, что нас должны отвезти в Преторию для участия в судебном заседании по делу о государственной измене. Я не знал, смеяться мне или плакать. Это было сложно себе представить, однако в самый разгар последних событий (тридцати шести часов жестокого обращения с нами, объявления в стране чрезвычайного положения) правительство все же сочло необходимым вернуть нас в Преторию, чтобы продолжить свое безнадежное и теперь, казалось бы, уже устаревшее дело против нас. Тем не менее нас отвезли в тюрьму «Претория Локал».

35

Суд возобновил заседания в наше отсутствие, 31 марта, однако скамья для свидетелей пустовала. Из обвиняемых присутствовали те, кого полиция не смогла задержать в условиях чрезвычайного положения. Вождь Альберт Лутули к этому моменту успел дать лишь часть своих свидетельских показаний, и судья Рампф попросил объяснить его отсутствие. Когда судье сообщили, что вождь был задержан накануне вечером, он выразил раздражение этим объяснением и заявил, что не понимает, почему чрезвычайное положение должно препятствовать его судебному процессу. Как результат, он потребовал, чтобы полиция доставила вождя Альберта Лутули в суд для возобновления показаний, и суд был отложен.

Позже мы узнали, что после ареста Альберта Лутули избили. На лестнице в тюрьме после толчка надзирателя он уронил свой головной убор. Когда Альберт Лутули наклонился за ним, его ударили по голове и по лицу. Нам было трудно это понять: с уважаемым руководителем, набожным христианином, человеком с опасным заболеванием сердца обращались, как со скотом, те, кто не были достойны завязывать ему шнурки на ботинках.

Когда в то утро нас снова привезли на судебное заседание, судья Рампф сообщил, что полиция отказалась доставить Альберта Лутули в суд, поэтому судебное заседание было отложено еще на один день, а нас отпустили по домам. Однако, как только мы покинули зал суда и принялись искать подходящий транспорт, нас всех снова арестовали.

Следует упомянуть одну комичную ошибку, которую совершила полиция в результате присущего ей чрезмерного усердия в сочетании с удивительной неорганизованностью. Уилтон Мквайи, один из обвиняемых, профсоюзный лидер и член АНК, приехал в Преторию на суд из города Порт-Элизабет. По какой-то причине он подошел позже своих коллег, отдельно от них. У входа в суд, увидев полицейскую суматоху, вызванную повторным арестом его товарищей по судебному процессу, он поинтересовался у одного из полицейских, что происходит. Ему было велено немедленно уйти. Уилтон, тем не менее, остался. Ему вновь было приказано уйти, после чего Уилтон сообщил офицеру, что он, собственно говоря, является одним из обвиняемых. Офицер назвал его лжецом, пригрозил арестовать за препятствование правосудию и потребовал, чтобы тот немедленно покинул это место. Уилтон пожал плечами, повернулся и ушел. И больше в зале суда его никто никогда не видел. На следующие два месяца он ушел в подполье, успешно избежав ареста, а затем его тайно вывезли из страны, после чего он стал зарубежным представителем в Конгрессе южноафриканских профсоюзов, а затем отправился на военную подготовку в Китай.

В тот вечер к нам присоединились арестованные из других районов провинции Трансвааль. Проведенный по всей стране полицейский рейд привел к внесудебному задержанию более двух тысяч человек. Эти мужчины и женщины принадлежали к различным расовым группам, политическим партиям и общественным организациям, выступающим против апартеида. Было объявлено о привлечении армейских подразделений к полицейским операциям, они были мобилизованы и размещены в стратегических районах по всей стране. 8 апреля в соответствии с Законом о подавлении коммунизма деятельность Африканского национального конгресса и Панафриканского конгресса была запрещена, эти организации были объявлены вне закона. В одночасье членство в АНК стало уголовным преступлением, наказуемым тюремным заключением и штрафом. Обвинение в содействии достижению целей АНК грозило лишением свободы на срок до десяти лет. Теперь даже ненасильственные законопослушные протесты под эгидой АНК стали незаконными. Наша освободительная борьба вступила в новую фазу. Теперь мы все были вне закона.

На время чрезвычайного положения мы оставались в тюрьме «Претория Локал», где условия были такими же плохими, как и в полицейском участке «Ньюлендс». Группы по пять заключенных были заперты в камерах размером девять на семь футов, эти камеры были грязными, с плохим освещением и плохой вентиляцией. У нас было единственное санитарное ведро с откидной крышкой, одеяла кишели паразитами. Во двор на прогулку мы выходили на один час в день.

На второй день нашего пребывания в тюрьме мы направили к начальнику тюрьмы полковнику Снайману депутацию с жалобой на условия нашего содержания. Ответ полковника был грубым и резким. Он назвал наши жалобы ложью и потребовал, чтобы мы представили необходимые доказательства. «Что касается паразитов, то вы сами притащили их в мою тюрьму из своих грязных домов», – усмехнулся он.

Я отметил, что нам также нужна тихая и хорошо освещенная комната, чтобы мы могли готовиться к судебным заседаниям. Полковник и на этот раз был полон презрения к нам: «Тюремные нормы не требуют, чтобы заключенным обеспечивалась возможность читать книги, если вы вообще умеете читать». Тем не менее, несмотря на пренебрежительное отношение к нам полковника, наши камеры вскоре были покрашены и окурены, и нам выдали свежие одеяла и санитарные ведра. Кроме того, нам разрешили оставаться во дворе бо́льшую часть дня, а тем из нас, кто проходил по делу о государственной измене, предоставили большую камеру для консультаций, в которой нам также разрешили хранить книги по юриспруденции и праву.

Тюрьма «Претория Локал» на ближайшее время стала нашим домом. Утром мы отправлялись из нее в суд, а днем возвращались обратно. Во всех тюремных заведениях, согласно правилам системы апартеида, заключенные разделялись по цвету кожи. Ранее мы уже были отделены от наших белых коллег, но насильственное разделение нас с нашими индийскими товарищами и коллегами из числа представителей цветного населения в одном и том же учреждении «не для белых» казалось ненормальным. Мы потребовали, чтобы нас поселили вместе, и в ответ нам дали совершенно абсурдные объяснения, почему это было невозможно. Когда пресловутая негибкость бюрократической волокиты сочетается с мелочной ограниченностью расизма, результат получается просто ошеломляющим. Однако власти в конце концов уступили, позволив обвиняемым в государственной измене оставаться вместе.

Тем не менее наше тюремное питание было установлено строго в соответствии с расой. На завтрак африканцы, индийцы и цветные получали одинаковое количество пищи, за исключением того, что индийцы и цветные получали половину чайной ложки сахара, чего мы были лишены. На ужин было то же самое, только индийцам и цветным полагалось четыре унции хлеба, в то время как мы не получали ничего. Это последнее различие было сделано тюремными властями, исходя из любопытной предпосылки, что африканцы от природы не любят хлеба, который является более утонченным (или «западным») продуктом. Рацион питания белых заключенных был намного лучше, чем у африканцев. Власти настолько заботились о сегрегации тюремного питания, что различался даже тип сахара и хлеба для белых и небелых: белые заключенные получали белый сахар и белый хлеб, в то время как цветным и индийским заключенным давали коричневый сахар и черный хлеб.

Мы активно жаловались на низкое качество тюремной пищи, и в результате наш адвокат Сидни Кентридж подал по данному вопросу официальную жалобу в суд. Я заявил, что подаваемая нам пища непригодна для употребления. Судья Рампф согласился сам попробовать тюремные блюда и в этих целях пришел в тюрьму в тот же день. Маисовая каша и бобы были лучшей едой, которую готовили в тюрьме, и в этот раз власти положили в каждую порцию больше бобов и подливки, чем обычно. Судья Рампф попробовал несколько ложек и объявил еду хорошо приготовленной и вкусной. Он также распорядился, чтобы ее подавали теплой. Мы посмеялись между собой, услышав это, поскольку «теплая» тюремная еда противоречила самим тюремным принципам. В конце концов власти изобрели так называемую улучшенную тюремную пищу: африканцы получали хлеб, а индийцы и цветные – ту же пищу, что и белые заключенные.

Во время своего заключения я пользовался одной исключительной привилегией: возможностью поездок на выходные в Йоханнесбург. Это, однако, были вовсе не каникулы заключенного, а, скорее, бизнес-поручение.

Дело заключалось в том, что незадолго до чрезвычайного положения по указанию руководства АНК Оливер Тамбо покинул Южную Африку. Мы давно предполагали, что грядут новые репрессии, и АНК решил, что некоторым его членам необходимо покинуть страну, чтобы укрепить организацию за рубежом в ожидании того времени, когда она будет полностью запрещена.

Отъезд Оливера Тамбо стал одним из самых хорошо спланированных и удачных действий, когда-либо предпринятых движением. В то время мы едва ли подозревали, насколько жизненно важным станет наше зарубежное крыло. С его мудростью и спокойствием, терпением и организаторскими способностями, с его потенциалом руководителя и умением вдохновлять, не подгоняя и не принуждая, Оливер был идеальным кандидатом для этого задания.

Перед своим отъездом Оливер нанял нашего общего знакомого Хайми Давидоффа, местного адвоката, чтобы закрыть офис нашей юридической компании «Мандела и Тамбо» и тем самым завершить нашу юридическую практику. Давидофф же обратился к полковнику Принслоо с личной просьбой разрешить мне приезжать в Йоханнесбург на выходные, чтобы помочь ему навести порядок в офисе. В порыве великодушия полковник Принслоо согласился, позволив мне приезжать в Йоханнесбург в пятницу днем, чтобы работать в офисе все выходные, а затем возвращаться в суд в понедельник утром. После того как суд завершал заседание в пятницу в час дня, я уезжал вместе с сержантом Крюгером и после прибытия в свой офис работал там с Давидоффом и нашим бухгалтером Натаном Маркусом. Ночевал я в тюрьме «Маршалл-сквер», а дни проводил в офисе.

Сержант Крюгер был высоким, здоровенным парнем, который относился к нам по справедливости. По дороге из Претории в Йоханнесбург он часто останавливал машину и оставлял меня внутри, а сам заходил в магазин, чтобы купить билтонг[49], апельсины и шоколад для нас обоих. Я часто подумывал о том, чтобы во время стоянки выскочить из машины, когда улицы по пятницам были оживленными и можно было легко затеряться в толпе.

Находясь в офисе, я мог спуститься в кафе на первом этаже, чтобы купить кое-что по мелочи, и сержант Крюгер всякий раз отворачивался, когда Винни приходила навестить меня. У нас было что-то вроде джентельменского соглашения: я не пытался бежать и тем самым не втягивал его в разного рода неприятности, в то время как он позволял мне некоторую степень свободы.

36

25 апреля, за день до возобновления судебного процесса, Исраэль Майзельс собрал всех нас, чтобы обсудить серьезные последствия введения чрезвычайного положения для суда над нами. Из-за ограничений, предусмотренных чрезвычайным положением, консультации между обвиняемыми и их адвокатами стали практически невозможными. Наши адвокаты, которые проживали в Йоханнесбурге, с большим трудом могли встречаться с нами в тюрьме, что крайне мешало ведению дела. Зачастую, когда они приезжали к нам в тюрьму, им сообщали, что мы недоступны. Даже если наши консультации и происходили, они либо внезапно прерывались по решению тюремных властей, либо сокращались до минимума. Как объяснил Майзельс, еще более важным моментом является то, что в соответствии с нормами чрезвычайного положения тот, кто уже содержится под стражей, может подвергнуться риску продления срока ареста в результате дачи своих показаний, поскольку власти могут расценить его высказывания как «носящие подрывной характер» и наложить на него более суровое наказание. В свою очередь, свидетели защиты после дачи показаний могут теперь быть арестованы и оказаться в тюрьме.

Команда защиты предложила, что в знак протеста наши адвокаты прекратят свое участие в судебном процессе. Исраэль Майзельс объяснил серьезные последствия такого решения, а также последствия того, что мы сами будем обеспечивать нашу собственную защиту в этом случае. Как он подчеркнул, в сложившейся враждебной атмосфере судьи могли бы счесть целесообразным назначить нам максимально длительные сроки тюремного заключения. Мы обсудили между собой нашу ситуацию, каждый из двадцати девяти обвиняемых (среди нас теперь не было Уилтона Мквайи) мог высказать свое мнение. В результате мы единогласно поддержали предложение нашей команды защиты и решили, что в отсутствие наших адвокатов я и Дума Нокве поможем в подготовке дела. Лично я поддержал этот жест, полный драматизма, по той причине, что, как мне казалось, он ярко высвечивал всю противоправность чрезвычайного положения.

26 апреля Дума Нокве, первый африканский адвокат в провинции Трансвааль, поднялся в суде со своего места и сделал сенсационное заявление о том, что обвиняемые дали указание адвокатам защиты отказаться от участия в деле. После этого Исраэль Майзельс заявил: «У нас больше нет соответствующих полномочий, и, следовательно, мы больше не будем беспокоить Вашу честь». Вслед за этим вся команда защиты в полном составе молча вышла из Старой синагоги. Это шокировало коллегию из трех судей, которая в самых резких выражениях предупредила нас о рисках самостоятельного ведения нами нашей защиты. Но мы были ожесточены и готовы лично сразиться с гособвинением. Таким образом, в течение следующих пяти месяцев, до фактического окончания чрезвычайного положения, мы, действительно, сами обеспечивали свою защиту.

Наша стратегия была простой и носила оборонительный характер: нам следовало затягивать процесс до тех пор, пока не будет отменено чрезвычайное положение и наши адвокаты не смогут вернуться в зал суда. Процесс продолжался так долго, что, казалось, уже не имело значения, если мы растянем его еще на какой-то дополнительный срок. На практике эта стратегия выглядела довольно комичной, поскольку по закону каждый из нас теперь имел право вести свою собственную защиту и, таким образом, мог вызывать в качестве свидетеля любого другого обвиняемого. Кроме того, каждый из обвиняемых имел право на перекрестный допрос каждого свидетеля. Мы расставили себя в алфавитном порядке в соответствии с досье производства по нашему делу. Обвиняемым номер один был Фарид Адамс из филиала Конгресса индийской молодежи в провинции Трансвааль. Фарид должен был приступить к судебному разбирательству, вызвав в качестве своего первого свидетеля обвиняемую номер два, Хелен Джозеф. После допроса Фаридом Хелен предстояло подвергнуться перекрестному допросу со стороны двадцати семи других сообвиняемых, затем – перекрестному допросу со стороны гособвинения и повторному допросу обвиняемым номер один. После этого Фарид должен был вызвать обвиняемого номер три – и так далее. По нашей идее, вся эта процедура должна была повторяться до тех пор, пока каждый обвиняемый не сыграет отведенную ему роль. Таким образом, нам предстояло находиться под судом до нового тысячелетия.

Подготовить дело, находясь в тюрьме, никогда не бывает легко, а в данном случае нам еще мешали барьеры системы апартеида. Все обвиняемые имели возможность встречаться друг с другом, но тюремные правила запрещали встречи между заключенными мужского и женского пола, а также между черными и белыми, поэтому нам не разрешалось консультироваться с Хелен Джозеф, Леон Леви, Лилиан Нгойи и Бертой Машабой.

Хелен должна была в качестве первого вызванного на допрос свидетеля подготовить свои показания в присутствии Думы Нокве, меня и Фарида Адамса, которым предстояло ее допрашивать. После длительных и утомительных переговоров с тюремными властями нам разрешили провести консультации при условии соблюдения очень строгих правил. Власти согласились доставить Хелен Джозеф, Лилиан Нгойи, Леон Леви и Берта Машаба из различных тюрем и тюремных секций (разделенных по расовому и половому признакам) в мужскую тюрьму для африканцев. Первое условие состояло в том, чтобы была исключена любая возможность физического контакта между белыми и чернокожими заключенными, второе – соблюдение аналогичного требования относительно контактов между мужчинами и женщинами из числа заключенных. Властям пришлось установить одну железную решетку, чтобы отделить Хелен и Леон (как белых) от нас, и вторую – чтобы отделить их от Лилиан, которая также принимала участие в подготовительных мероприятиях. Даже у главного архитектора города неизбежно возникли бы проблемы с проектированием такого сооружения. Таким образом, в тюрьме мы оказались отделены друг от друга этим сложным металлическим приспособлением, в то время как в суде мы все свободно общались друг с другом.

Сначала нам предстояло обучить Фарида правилам поведения в зале суда и отрепетировать показания Хелен. Чтобы помочь Хелен, я играл роль Фарида. Я принял надлежащий судебному процессу вид и приступил к допросу.

– Имя? – спросил я.

– Хелен Джозеф, – ответила она.

– Возраст?

В ответ – тишина. Я повторил:

– Возраст?

Хелен, поджав губы, молчала. Через несколько мгновений она, нахмурившись, резко спросила меня:

– Нельсон, какое отношение имеет мой возраст к судебному разбирательству?

Хелен была очаровательна и одновременно отважна, наряду с этим порой в ней проявлялись властные манеры. Она уже находилась в том возрасте, когда женщины предпочитают скрывать его. Я объяснил, что в суде принято записывать данные свидетеля, такие как имя, возраст, адрес и место рождения. Возраст свидетеля помогает суду оценить его показания и может даже повлиять на вынесение приговора.

Я продолжил:

– Возраст?

Хелен явно напряглась и произнесла, наконец:

– Нельсон, давай я проскочу этот момент. Когда до этого дойдет дело в суде, я отвечу, но не раньше. Теперь поехали дальше.

После этого я задал ей ряд вопросов, которые могли последовать от обвинения. Я старался изобразить все это в максимально реалистичной манере, поэтому в какой-то момент Хелен повернулась ко мне и спросила: «Вы – Мандела или прокурор?»

В ходе судебных слушаний случались и другие светлые моменты, которые поддерживали нас и не давали нам упасть духом.

Мне разрешили по выходным навещать Хелен Джозеф и приносить ей отчеты о слушаниях. При этих посещениях я встречался с другими женщинами-заключенными и консультировался с ними как с возможными свидетелями. Я всегда весьма дружески относился к белым надзирательницам, и, как я заметил, мои визиты вызвали у них повышенный интерес. До этого они даже не предполагали, что среди африканцев может быть адвокат или врач, и считали меня неким экзотическим существом. Однако по мере продолжения нашего знакомства они становились более дружелюбными и раскованными. Я обычно шутил, что готов решить любые их юридические проблемы. Сцены того, как симпатичные образованные белые женщины на равноправной основе обсуждают серьезные вопросы с чернокожим мужчиной, наверняка корректировали представления этих надзирательниц о системе апартеида.

Однажды во время длительной консультации с Хелен я повернулся к надзирательнице, которая была обязана присутствовать при нашем разговоре, и сказал ей: «Извините, что утомляю вас этой бесконечной беседой». «Нет-нет, что вы! – ответила она. – Это меня совсем не утомляет. Мне это даже нравится». И я, действительно, отметил, что она внимательно следила за нашим разговором и даже делала в его ходе отдельные реплики. Я расценивал это как один из положительных моментов нашего судебного разбирательства. Большинство этих надзирательниц понятия не имели, по какой причине мы оказались в тюрьме, а теперь постепенно начали понимать, за что мы боремся и почему мы были готовы пойти на риск оказаться за решеткой.

Именно поэтому Национальная партия яростно выступала против всех форм взаимодействия между расовыми группами. Только белый электорат, которому внушили идею угрозы со стороны чернокожих и который не знал истинных устремлений африканцев, мог поддержать чудовищную расистскую философию Национальной партии. Более близкое знакомство представителей различных расовых групп в этом случае породило бы не презрение друг к другу, а понимание и даже, в конечном счете, гармонию.

Отдельные светлые моменты в тюремной жизни не могли компенсировать горьких эпизодов. Винни было разрешено несколько раз навестить меня, пока я находился в тюрьме «Претория Локал», и каждый раз она приводила с собой Зенани, которая тогда только начинала ходить и разговаривать. Когда охранники позволяли мне это, я обнимал и целовал ее, а ближе к концу нашего свидания возвращал ее Винни. Когда Винни в сопровождении охранников шла к выходу, Зени часто жестом приглашала меня пойти вместе с ними, и я видел на ее маленьком озадаченном лице, что она искренне не понимает, почему я не могу этого сделать.

Фарид Адамс умело провел Хелен Джозеф через все повороты допроса в ходе дачи ею свидетельских показаний. Он часто и довольно компетентно спорил с судьями. Теперь мы были полны энергии, и никто из нас больше не разгадывал кроссворды, чтобы скоротать время. По мере того как обвиняемые по очереди подвергали свидетелей перекрестному допросу, гособвинение начало осознавать истинный масштаб мужчин и женщин, проходящих по делу.

Согласно южноафриканскому законодательству, так как наше дело рассматривалось в Верховном суде, Дума Нокве как адвокат был единственным из нас, кому разрешалось обращаться непосредственно к судьям. Я как юрист мог бы подсказывать ему отдельные моменты, но формально мне не разрешалось выступать в суде, и никто из подсудимых также не имел такого права. Мы отказались от своих адвокатов исходя из обоснованного предположения, что обвиняемому в отсутствие его юридического представителя будет разрешено обращаться к суду. Однако как только я сделал это в первый раз, судья Рампф, пытаясь сорвать наши планы, прервал меня: «Мистер Мандела, осознаете ли вы тот факт, что мистер Нокве как адвокат является единственным юридическим лицом, которому разрешено выступать в суде?» На это я ответил: «Очень хорошо, Ваша честь, я полагаю, что мы все готовы соблюдать этот принцип до тех пор, пока вы готовы платить мистеру Нокве его гонорар». С тех пор никто из судейской коллегии не возражал против того, чтобы кто-либо из обвиняемых обращался к суду.

Пока Фарид Адамс допрашивал Хелен и последующих свидетелей, Дума Нокве и я сидели по обе стороны от него, помогая решать юридические проблемы по мере их возникновения. В целом, он не нуждался в каких-то особых подсказках. Но однажды, находясь под сильным эмоциональным давлением, мы оказались вынужденными шептать ему подсказки каждые несколько секунд. Фарид заметно устал, а у нас с Думой уже заканчивался материал для перекрестных допросов. И в этот момент Фарид, не посоветовавшись с нами, вдруг обратился к судьям с просьбой отложить судебное заседание. Он мотивировал необходимость этого своей усталостью. Судьи, однако, отклонили его ходатайство, заявив, что это недостаточно аргументированная причина, и напомнили нам, о чем они предупреждали нас, когда мы отказались от своих адвокатов.

В тот день, когда мы вернулись в тюрьму, все сидели в камере с угрюмыми лицами. Среди обвиняемых назревал кризис, многие потребовали прояснить им сложившуюся ситуацию. Я созвал всех заключенных, и Дж. Нкампени, бизнесмен из города Порт-Элизабет, который помогал семьям добровольцев во время Кампании гражданского неповиновения, озвучил претензии ко мне.

«Мадиба, – обратился он ко мне, используя имя моего клана в знак уважения, – я хочу, чтобы ты объяснил нам, почему ты отказался от адвокатов?» Я напомнил ему, что отказ от адвокатов был одобрен всеми, включая его самого. «Но что мы тогда знали о судебных процедурах, Мадиба? – сказал он. – Ведь мы полагались на вас, юристов».

Значительное число заключенных разделяли опасения Нкампени. Я предупредил всех, что нам ни в коем случае нельзя впадать в уныние, и подчеркнул, что у нас все в порядке. Я признал, что сегодня мы потерпели определенную неудачу и что в дальнейшем нам предстоит столкнуться с еще бо́льшими трудностями. Наше дело гораздо масштабнее и значимее, чем просто судебный процесс по правовым вопросам между гособвинением и группой лиц, которые обвиняются в нарушении закона. На самом деле это настоящее испытание на прочность, испытание силы моральных принципов против аморальных, поэтому, как я подчеркнул, юридические формулировки наших адвокатов нам бы мало чем помогли. После этих слов обвиняемые успокоились.

После того как были проведены перекрестные допросы и повторный допрос Хелен Джозеф, в соответствии с нашим планом начал действовать обвиняемый номер три, Ахмед Катрада. Во время дачи показаний его вторым свидетелем, обвиняемым номер четыре, Стэнли Лолланом, который являлся членом исполкома Конгресса цветного населения, премьер-министр Южной Африки Хендрик Фервурд объявил о скорой отмене чрезвычайного положения в стране. Никогда не предполагалось, что чрезвычайное положение будет действовать постоянно, и правительство отменило его, как только посчитало, что успешно подавило активность освободительного движения. После этого, к общему облегчению всех нас, в зал судебных заседаний вернулись наши адвокаты, хотя мы оставались в тюрьме еще несколько недель. Мы содержались под стражей и действовали самостоятельно, без поддержки адвокатов, более пяти месяцев.

Мои показания в суде начались 3 августа. Я чувствовал себя хорошо подготовленным благодаря тому, что помогал подготовиться остальным. После трех лет вынужденного молчания, правительственных запретов и внутренней ссылки я с нетерпением ждал возможности высказаться перед теми, кто пытался судить меня. Во время моего основного допроса я выступил в защиту сдержанности и подтвердил приверженность Африканского национального конгресса методам ненасильственной борьбы. В ответ на вопрос о том, может ли демократия быть достигнута путем постепенных реформ, я высказал предположение, что такое вполне может быть:

«Мы требуем всеобщего права голоса для взрослого населения и готовы оказывать экономическое давление, чтобы добиться удовлетворения своих требований. Мы намерены проводить кампании неповиновения, оставаясь по домам, поодиночке или вместе, пока правительство не скажет: ”Господа, мы не можем допустить такого положения дел, нарушения законов и всей этой ситуации, сложившейся в результате отказа от выхода на работу. Давайте поговорим“. Я бы тогда ответил: ”Хорошо, давайте поговорим“. Правительство в этом случае сказало бы: ”Мы считаем, что европейцы в настоящее время не готовы к такому типу правления, при котором над ними господствовали бы неевропейцы. Мы думаем, что должны предоставить вам 60 мест. Пусть африканское население изберет в парламент 60 африканцев. Мы отложим этот вопрос на пять лет и рассмотрим его по истечении этих пяти лет“. На мой взгляд, это было бы победой, Ваша честь. Мы сделали бы значительный шаг к достижению всеобщего избирательного права для взрослых африканцев, и мы бы тогда подтвердили, что на пять лет приостановим акции гражданского неповиновения».

Государство было преисполнено решимости доказать, что я опасный, склонный к насилию коммунист. В то время как я не был коммунистом или членом компартии, я не хотел, чтобы меня считали дистанцирующимся от своих союзников в лице коммунистов. Хотя меня могли отправить обратно в тюрьму за высказывание подобных взглядов, я без колебаний подтвердил, что коммунисты оказывали нам огромную поддержку. В какой-то момент судейская коллегия задала вопрос о том, считаю ли я, что однопартийное государство является жизнеспособным вариантом для Южной Африки. Я ответил:

«Ваша честь, это не вопрос формы государственного правления, это вопрос демократии. Если бы демократия лучше всего проявлялась в однопартийной системе, то я бы очень внимательно изучил этот вариант. Но если демократия лучше всего проявляется посредством многопартийной системы, тогда я склонен тщательно это изучить. В нашей стране, например, в настоящее время у нас многопартийная система, однако в отношении неевропейцев она демонстрирует самый порочный деспотизм, какой только можно себе представить».

Меня крайне раздосадовало, когда судья Рампф в отношении идеи всеобщего права голоса занял ту же позицию, что и многие белые южноафриканцы. Они считали, что такое право могло принадлежать только «образованным» избирателям. Узко мыслящему человеку трудно объяснить, что быть «образованным» вовсе не означает являться грамотным и иметь степень бакалавра, что неграмотный человек может быть гораздо более «образованным» избирателем, чем кто-то с ученой степенью. Привожу протокол нашей беседы на эту тему:

«Судья Рампф: Каков смысл участия в управлении государством людей, которые ничего не знают?

Нельсон Мандела: Ваша честь, а что происходит, когда голосуют неграмотные белые?..

Судья Рампф: Разве они не подвержены влиянию кураторов избирательной кампании в такой же степени, как и дети?

Нельсон Мандела: Нет, Ваша честь, на практике происходит следующее. Кто-то пытается реализовать определенный проект в определенной области. Он составляет соответствующее обращение и заявляет: ”Вот мои идеи в этой сфере“. Если вопрос касается сельской местности, то он, например, говорит: ”Я против ограничений поголовья скота“. Оценивая идеи этого человека, вы решаете, способен ли этот человек продвигать их, если он займет место в парламенте, и на этом основании вы голосуете за его кандидатуру. Это не имеет никакого отношения к вашему образованию.

Судья Рампф: Вы заботитесь только о своих собственных интересах?

Нельсон Мандела: Нет, вы определяете, кто сможет лучше всего изложить свою точку зрения, и голосуете за этого человека».

Я заявил суду, что мы верим в свои возможности добиться выполнения своих требований ненасильственным путем благодаря нашему численному превосходству:

«Мы считаем, что в обозримом будущем сможем добиться выполнения своих требований. Мы исходим из того, что сами европейцы, несмотря на стену предрассудков и враждебности, окружающей нас, не смогут бесконечно оставаться равнодушными к нашим требованиям, потому что мы способны наносить им чувствительные удары своей политикой экономического давления. Европейцы не могут смотреть на это равнодушно. Они должны как-то ответить на это, и они, действительно, Ваша честь, отвечают на это».

Чрезвычайное положение было отменено в последний день августа. Впервые за пять месяцев мы смогли поехать домой. Когда в Йоханнесбурге узнали об отмене чрезвычайного положения, к тюрьме приехала масса народа в надежде, что нас освободят. Когда нас, действительно, отпустили, нас ожидал восторженный прием со стороны наших друзей и близких. Мои коллеги подвезли Винни до тюрьмы «Претория Локал», и мы с восторгом обнялись. Я пять месяцев не видел, как она радостно улыбается. Впервые за пять месяцев я спал в ту ночь в своей собственной постели.

После того как человек побывал в тюрьме, он ценит мелочи: возможность прогуляться, когда ему захочется, пойти в магазин и купить себе газету, поговорить или же помолчать, если ему того хочется. Делать то, что ты сам желаешь.

Даже после окончания действия чрезвычайного положения судебный процесс продолжался еще девять месяцев – до 29 марта 1961 года. Во многих отношениях это время можно назвать днями славы для обвиняемых, которые бесстрашно выступали в суде, публично излагая политику Африканского национального конгресса. Роберт Реша решительно опроверг абсурдное утверждение правительства о том, что АНК намеревался побудить правительство применить насилие против протестующих, чтобы мы, в свою очередь, могли применить насилие в качестве ответной реакции. Герт Сибанде весьма убедительно представил суду картину страданий африканских сельскохозяйственных работников. Преподобный Исаак Бенди восьмидесяти одного года из административного центра Ледисмит, мирской проповедник[50] Африканской церкви коренных народов, объяснил, почему мы предпочитали в качестве протеста оставаться дома вместо организации забастовок.

В октябре в качестве нашего последнего свидетеля был вызван строгий профессор З. К. Мэтьюс. За свидетельской трибуной он был совершенно невозмутим и обращался с представителями стороны обвинения так, словно они были нерадивыми учениками, нуждавшимися в суровом наставлении. Прокурору, который из кожи вон лез в своем усердии, он отвечал примерно так: «Как я понимаю, вы утверждаете, что мое выступление, на которое вы ссылаетесь, демонстрирует политику насилия моей организации. Во-первых, ваше утверждение неверно, поскольку, во-вторых, мое выступление не содержит подобных призывов».

Как доходчиво объяснил суду профессор З. К. Мэтьюс, африканский народ знал, что ненасильственная борьба неизбежно повлечет за собой страдания, однако выбрал ее, потому что превыше всего ценил свободу. По его словам, угнетенные готовы добровольно пойти на самые жестокие страдания, чтобы освободиться от угнетения. Выступлением профессора З. К. Мэтьюса сторона защиты блестяще завершила свою работу. После того как профессор закончил давать показания, судья Кеннеди пожал ему руку и выразил надежду, что они встретятся снова при более благоприятных обстоятельствах.

37

После отмены чрезвычайного положения Национальный исполнительный комитет АНК тайно собрался в сентябре, чтобы обсудить наши дальнейшие действия в этой ситуации. У нас были дискуссии на эту тему в тюрьме во время судебного разбирательства, однако официальное заседание по данному вопросу мы провели впервые. Государство наращивало свои силовые структуры не для отражения внешней угрозы, а для решения внутренних проблем. Нам следовало не расформировываться, а продолжать действовать, но уже из подполья. Мы были вынуждены впредь отойти от демократических процедур, изложенных в уставе АНК, от проведения конференций, совещаний филиалов организации и общественных собраний. Необходимо было создать новые структуры для поддержания связи с теми подразделениями АНК, которые еще были запрещены властями. При этом следовало помнить, что создаваемые новые структуры являлись незаконными и что их участникам грозили аресты и тюремное заключение. Исполком АНК и подчиненные ему структуры предстояло строго упорядочить и адаптировать к условиям работы в подполье. При необходимости нам следовало незамедлительно распустить Молодежную лигу и Женскую лигу АНК. Некоторые ожесточенно сопротивлялись проводимым и планировавшимся изменениям, но факт оставался фактом: теперь мы являлись нелегальной организацией. Для тех кто решился сохранить свое членство в ней, участие в ее политической деятельности превратилось из рискованного занятия в по-настоящему опасное дело.

Хотя наша юридическая компания «Мандела и Тамбо» закрылась, расплатившись по оставшимся счетам, я продолжал заниматься любой юридической работой, которую только мог найти. Многие из моих коллег с готовностью предоставили мне свои офисы, персонал и телефонную связь, однако бо́льшую часть времени я предпочитал работать в квартире Ахмеда Катрады по адресу: жилой дом Холвада, квартира номер 13. Хотя моя юридическая практика официально прекратилась, моя репутация юриста, тем не менее, от этого не пострадала. Вскоре холл квартиры номер 13 и ведущий к ней коридор были забиты клиентами. Возвращаясь домой, Ахмед Катрада, к своему ужасу, всякий раз обнаруживал, что единственным помещением, в котором он мог побыть один, оставалась его кухня.

В этот период у меня почти не было времени на еду, я очень мало виделся со своей семьей. Я допоздна задерживался в Претории, готовясь к нашему общему судебному делу, или же спешил обратно в Йоханнесбург, чтобы заняться каким-либо другим делом. Стоило мне только сесть поужинать со своей семь ей, как обязательно звонил телефон: меня опять куда-то вызывали. Винни снова была беременна, но была при этом бесконечно терпелива. Она надеялась, что ее муж сможет хотя бы приехать в больницу, когда она родит. Однако этому не суждено было сбыться.

Во время рождественских каникул 1960 года я узнал, что Макгато, учившийся в школе в Транскее, тяжело заболел. Я в нарушение правительственного запрета отправился в путь, чтобы повидаться с ним. Я ехал всю ночь, останавливаясь только на заправках. Выяснилось, что Макгато требовалась операция, и я решил взять его с собой в Йоханнесбург. Я снова ехал всю ночь и отвез Макгато к его матери, а сам отправился договариваться об операции. Когда я вернулся, то узнал, что у Винни уже начались роды. Я бросился в отделение для неевропейцев Мемориальной больницы имени Бриджмена – и обнаружил, что мать с дочерью уже находятся дома. Новорожденная девочка чувствовала себя хорошо, однако Винни была очень слаба.

Мы назвали нашу новую дочь Зиндзисва, в честь дочери поэта народа коса Крун Макхайи, который вдохновил меня много лет назад во время моей учебы в колледже Хилдтаун. Есть история о том, как именно дочь Макхайи получила свое имя. Поэт вернулся домой после очень долгого отсутствия и обнаружил, что его жена родила дочь. Он не знал, что она беременна, и предположил, что отцом ребенка был другой мужчина. По нашим традициям, когда женщина рожает, муж не должен входить к ней в дом в течение десяти дней. В данном случае поэт был слишком взбешен, чтобы соблюдать этот обычай, и ворвался к ней с копьем, готовый заколоть и мать, и дочь. Однако, взглянув на малышку и увидев, что она была его точной копией, он отступил назад и произнес: «U zindzile», – что означает: «У тебя все в порядке». Он так и назвал свою дочь, добавив к произнесенной фразе окончание женского рода: «Зиндзисва».

38

Государственному обвинению потребовалось больше месяца, чтобы со своих позиций подвести итоги, оглашение которых часто прерывалось возмущенными возгласами со скамьи подсудимых, указывавшими на явные ошибки в аргументации. В марте настала наша очередь. Исраэль Майзельс категорически отверг обвинения в планировании нами насильственных акций. «Мы готовы признать отказ от сотрудничества и пассивное сопротивление, – заявил он. – И если отказ от сотрудничества и пассивное сопротивление являются государственной изменой, то в этом случае мы виновны. Однако указанные действия не подпадают под закон о государственной измене».

Брэм Фишер продолжил аргументацию Исраэля Майзельса, однако 23 марта судейская коллегия прервала его и взяла недельный перерыв, хотя в распоряжении защиты было еще несколько недель. Это было несколько необычно, но мы расценили данный шаг как обнадеживающий знак, так как он наводил на мысль, что судьи уже сформировали свое мнение. Нам следовало вернуться в суд через шесть дней, как мы полагали, для присутствия при оглашении вердикта. Пока же мне предстояли некоторые дела.

Правительственные запреты в отношении меня должны были истечь еще через два дня после объявления перерыва в судебном процессе. Однако я был почти уверен, что полиция не будет осведомлена об этом, так как она редко отслеживала точные сроки правительственных запретов. Я не хотел упускать возможности первый раз почти за пять лет свободно покинуть Йоханнесбург, чтобы свободно присутствовать на одном из крупных мероприятий, организованных руководством АНК. В те выходные в Питермарицбурге должна была состояться давно запланированная Всеобщая многорасовая конференция с целью агитации за созыв национального Конституционного собрания с участием всех южноафриканцев. Меня негласно назначили главным докладчиком на этом форуме. Мне предстояло проделать трехсотмильную поездку, чтобы прибыть в Питермарицбург вечером накануне своего выступления.

За день до моего отъезда Национальный рабочий комитет АНК тайно собрался, чтобы обсудить стратегию организации. По результатам наших многочисленных встреч как в тюрьме, так и за ее пределами мы решили, что будем работать в подполье, приняв, таким образом, стратегию в соответствии с «планом М». Организация должна была действовать нелегально. Было решено, что если в суде мы не будем приговорены к тюремному заключению, то я уйду в подполье, чтобы разъезжать по стране, организуя планировавшееся Конституционное собрание. Только тот, кто мог полный день действовать в подполье, был свободен от ограничений, введенных властями. Было специально спланировано мое появление на определенных мероприятиях с максимальной оглаской этих фактов, чтобы показать, что руководство АНК продолжает борьбу. Это предложение не стало для меня неожиданностью. Оно, конечно же, не доставило мне особого удовольствия, однако я знал, что должен это сделать. Моя жизнь теперь была полной опасностей, мне предстояло находиться вдали от своей семьи, но, когда человеку отказывают в праве жить той жизнью, к которой он стремится, у него не остается другого выбора, кроме как стать преступником.

Когда я вернулся домой со встречи Национального рабочего комитета АНК, мне показалось, что Винни смогла прочитать мои мысли. Увидев мое лицо, она поняла, что я собираюсь начать жизнь, которая не устраивала нас обоих. Я объяснил, что произошло, а также предупредил, что уезжаю на следующий день. Она восприняла это стоически, как будто ожидала такого развития событий с самого начала. Она понимала, что я должен был так поступить, но ей от этого не становилось легче. Я попросил ее собрать для меня небольшой чемодан. Я пообещал ей, что наши друзья и родственники присмотрят за ней, пока меня не будет. Я не мог сказать ей, как долго буду отсутствовать, а она не стала спрашивать меня об этом. Я все равно не знал ответа на этот вопрос. Я должен был вернуться в Преторию к понедельнику, чтобы выслушать вердикт суда. Однако вне зависимости от его результата я бы уже не вернулся домой: если бы нас осудили, то мне предстояло отправиться прямо в тюрьму, если бы нас освободили, то я бы немедленно ушел в подполье.

Мой старший сын Темби учился в школе в Транскее, поэтому я не мог с ним попрощаться. Что же касается Макгато и Маказиве, то я в тот же день забрал их у матери в Восточном Орландо. Мы провели вместе несколько часов, гуляя по вельду за городом, разговаривая и играя. Я прощался с ними, не зная, когда смогу увидеться с ними снова. Дети борца за свободу также учатся не задавать своему отцу слишком много вопросов, и я видел в их глазах понимание, что происходит что-то серьезное.

Дома я поцеловал на прощание двух своих девочек, и они помахали мне, когда я сел в машину вместе с Уилсоном Конко и отправился в долгую поездку в провинцию Наталь.

Четырнадцать сотен делегатов со всей страны, представлявших сто пятьдесят различных религиозных, социальных, культурных и политических организаций, собрались в Питермарицбурге на Всеобщую многорасовую конференцию. Когда я вечером в субботу, 25 марта, вышел на сцену перед этой восторженной аудиторией, прошло почти пять лет с тех пор, как я мог свободно выступать перед народными массами. Меня встретили радостными аплодисментами. Я почти забыл, сколько силы и страсти требуют публичные выступления.

В своей речи я призвал к созыву национального Конституционного собрания, на котором все южноафриканцы, черные и белые, индийцы и цветные, могли бы, объединив свои братские усилия, создать конституцию, отражающую устремления всей страны. Я призвал к единству и заявил, что мы будем непобедимы, если будем говорить единогласно.

Всеобщая многорасовая конференция призвала к проведению национального Конституционного собрания с участием избранных представителей всех взрослых мужчин и женщин на равной основе для выработки новой демократической конституции Южной Африки без ориентации на расовые барьеры. Был избран Национальный совет действий, в котором я стал почетным секретарем. В задачи этого органа входило довести до сведения правительства требование созыва Конституционного собрания. В случае отказа правительства мы планировали объявить общенациональную трехдневную акцию по отказу от выхода на работу. Эта акция должна была начаться 29 мая, чтобы ее завершение совпало с намеченным на 31 мая провозглашением Южной Африки республикой. У меня не было иллюзий насчет того, согласятся ли власти с нашим предложением.

В октябре 1960 года правительство Национальной партии провело референдум с участием всего белого населения по вопросу о том, должна ли Южная Африка стать республикой. Это была давняя заветная мечта африканеров-националистов – порвать связи с той страной, против которой они сражались в Англо-бурской войне. Сторонники провозглашения республики победили с преимуществом в 52 процента голосов, и на 31 мая 1961 года было назначено объявление Южной Африки республикой. Мы специально спланировали нашу акцию по отказу от выхода на работу на эту дату, чтобы подчеркнуть, что такое изменение формы государственного правления для нас являлось просто косметическим.

Сразу после Всеобщей многорасовой конференции я направил премьер-министру Хендрику Фервурду письмо, в котором в официальном порядке предписал созвать национальное Конституционное собрание. Я предупредил его, что, если он не сделает этого, мы планируем, начиная с 29 мая, провести самую массовую трехдневную забастовку за всю историю страны. «У нас нет иллюзий относительно контрмер, которые может предпринять ваше правительство, – написал я. – В течение последних двенадцати месяцев нам уже пришлось пережить период мрачной диктатуры». Были также опубликованы заявления для прессы, подтверждавшие, что забастовка планируется мирной и ненасильственной. Хендрик Фервурд не дал официального ответа, а в парламенте охарактеризовал мое письмо как «высокомерное». Вместо конструктивного ответа правительство начало подготовку к проведению одной из самых устрашающих демонстраций силы, когда-либо проводившейся в истории страны.

39

Еще до того, как утром 29 марта 1961 года, в день долгожданного оглашения приговора по делу о государственной измене, двери Старой синагоги открылись, у них собралась толпа наших сторонников и представителей прессы, стремившихся попасть в зал суда. Сотням людей не дали такой возможности. Когда судьи, наконец, смогли навести порядок в зале суда, галерка для посетителей и скамья для прессы были переполнены. Через несколько мгновений после того, как судья Рампф произвел по столу удар церемониальным молотком, гособвинение подало чрезвычайное ходатайство об изменении обвинительного заключения. На часах было без одной минуты одиннадцать, и прокурор опоздал на целых два года. Было уже слишком поздно. Суд отклонил ходатайство стороны обвинения, и галерка зашумела в знак одобрения.

«Тишина в суде!» – громко потребовал судебный пристав, после чего судья Рампф объявил, что коллегия из трех судей вынесла свой вердикт. Воцарилась полная тишина. Своим глубоким, ровным голосом судья Рампф приступил к ознакомлению зала с выводами суда:

Да, Африканский национальный конгресс добивался того, чтобы заменить существующее правительство «радикально и принципиально иной формой государственного управления»;

да, Африканский национальный конгресс использовал незаконные средства протеста во время Кампании гражданского неповиновения;

да, некоторые лидеры АНК выступали с речами, пропагандирующими насилие;

и да, в АНК отмечена сильная левая тенденция, которая проявлялась в его антиимпериалистических, антизападных, просоветских настроениях, однако «на основании всех доказательств, представленных суду, и на основании установленных в ходе судебного процесса фактов суд не может прийти к выводу, что Африканский национальный конгресс разрабатывал или осуществлял политику по насильственному свержению существующей в стране власти в том смысле, что вел подготовку народных масс к совершению прямых актов насилия против государства или же настраивал их на эти действия».

Согласно заявлению суда, обвинение не смогло доказать, что АНК является коммунистической организацией или что Хартия свободы предусматривает создание коммунистического государства. После сорока минут зачитывания вердикта судья Рампф завершил его оглашение следующей фразой: «С учетом изложенного обвиняемые признаются невиновными и подлежат освобождению».

Зрительская галерка взорвалась радостными криками. Мы все встали, обнялись и после этого принялись приветствовать зал суда, который восторженно бурлил. Затем все мы вышли во двор, улыбаясь, смеясь и плача. Толпа вокруг выкрикивала приветствия и радостно скандировала разные лозунги. Некоторые из нас взвалили на свои плечи защитников, что было порой нелегкой задачей, в частности, в случае с Исраэлем Майзельсом, который был весьма крупным мужчиной. Вокруг нас крутились фоторепортеры. Мы огляделись в поисках своих друзей, жен, родственников. Подошла Винни, и я радостно обнял ее. Мою радость омрачала мысль, что я свободен лишь сейчас, что мне не придется наслаждаться этой свободой долгое время. Когда мы все вышли на улицу, толпа вместе с нами принялась петь: «Nkosi Sikelel’ iAfrika» («Боже, благослови Африку»).

После более чем четырех лет судебного процесса и десятка сменившихся прокуроров, после тысяч собранных документов и десятков тысяч страниц свидетельских показаний правительство не смогло решить поставленной задачи и публично провалилось. Вердикт стал позором для властей как внутри страны, так и за рубежом. И все же нам надо было иметь в виду, что такой результат только еще больше озлобил правительство Национальной партии против нас. Урок, который вынесли для себя власти, заключался не в том, что наши претензии и требования были законными, а в том, что им следовало быть гораздо более безжалостными по отношению к нам и нашим сторонникам.

Я не рассматривал вынесенный вердикт как подтверждение существования в стране эффективной правовой системы или как доказательство того, что чернокожий мог получить справедливое судебное разбирательство в суде белого человека. Действительно, это был правильный и справедливый вердикт, но в значительной степени он являлся результатом превосходной работы превосходной команды защиты и беспристрастности коллегии конкретных судей.

Наряду с этим необходимо признать, что судебная система была, пожалуй, единственной государственной структурой в Южной Африке, где африканец мог встретиться с относительной справедливостью: получить справедливое судебное разбирательство и удостовериться в верховенстве закона. Чаще всего это происходило в судах, возглавляемых просвещенными судьями, которые были назначены еще при правительстве Объединенной партии[51]. Многие из этих юристов все еще пытались отстаивать верховенство закона.

В студенческие годы меня учили, что Южная Африка – это та страна, в которой верховенство закона имеет первостепенное значение и применяется ко всем гражданам, независимо от их социального статуса или официального положения. Я искренне верил в это и планировал свою жизнь, основываясь на этом предположении. Однако моя карьера юриста и активиста Африканского национального конгресса сняла пелену с моих глаз. Я убедился, что существует большая разница между тем, чему меня учили в лекционном зале, и тем, что мне пришлось узнать в зале суда. Я перешел от идеалистического взгляда на закон как на меч правосудия к восприятию закона как инструмента, который используется правящим классом для формирования общества в благоприятном для себя направлении. Я никогда не ожидал справедливости в суде (хотя иногда все же встречался с ней), как бы я за нее ни боролся.

В случае конкретного судебного разбирательства по делу о государственной измене трое судей смогли подняться выше своих предрассудков, своего образования и происхождения. В любом человеке есть частичка доброты, которая может быть глубоко спрятана, а затем проявиться в самый неожиданный момент. Судья Рампф своей отчужденной манерой поведения на протяжении всего судебного процесса создавал впечатление, что он разделяет точку зрения правящего белого меньшинства. Тем не менее в его суждениях преобладал здравый подход к окружающему и стремление к справедливости. Судья Кеннеди был менее консервативен, чем его коллеги, и, как мне показалось, его привлекала идея равенства. Как-то он вместе с Думой Нокве летел на одном самолете из Дурбана в Йоханнесбург, и когда автобус авиакомпании, отвозивший пассажиров в город, отказался посадить Думу Нокве, Кеннеди тоже отказался ехать в нем. Судья Беккер всегда казался мне непредубежденным человеком, который осознавал, что обвиняемые сильно пострадали от рук государства. Я сейчас воздаю должное этим трем людям не как представителям судебной системы, или государства, или даже своей расы, а как личностям, как образцам человеческой порядочности, проявившим свои лучшие качества в трудную минуту.

Следует отметить также жену судьи Беккера, которая весьма остро воспринимала нужды других людей. Во время чрезвычайного положения она занималась сбором различных вещей и предметов первой необходимости для обвиняемых.

Однако следствием унизительного поражения правительства стало то, что власти твердо решили больше никогда не допускать повторения этого. С этого дня они не собирались полагаться на судей, которых не назначали сами. Они не собирались терпеть различных юридических тонкостей, которые, по их мнению, защищали террористов или предоставляли осужденным заключенным определенные права в тюрьме. Во время нашего судебного процесса по делу о государственной измене не было примеров одиночной изоляции, избиения или пыток обвиняемых с целью получения нужной властям информации. Вскоре, однако, это станет обычной практикой.

Часть шестая. Черный пимпернель

40

Я не вернулся домой после оглашения приговора по нашему делу. Хотя все остальные были в приподнятом настроении и жаждали отпраздновать нашу победу, я знал, что власти могут нанести удар в любой момент, и не хотел давать им такой возможности. Мне не терпелось уехать до того, как в отношении меня введут очередной правительственный запрет власти или же просто арестуют, и я провел ночь на конспиративной квартире в Йоханнесбурге. Это была беспокойная ночь в чужой постели, и я вздрагивал при звуке каждой машины, воображая себе, что это может быть полиция.

Уолтер Сисулу и Дума Нокве сопровождали меня на первом этапе моей поездки, в результате чего я вначале оказаться в городе Порт-Элизабет. Там я встретился с Гованом Мбеки и Раймондом Мхлабой и обсудил с ними новые подпольные структуры нашей организации. Встреча состоялась в доме доктора Масла Патера, которого позже приговорили за это к двум годам тюремного заключения. На одной из конспиративных квартир активистов Африканского национального конгресса я встретился с редактором либеральной газеты «Порт-Элизабет Ивнинг Пост», чтобы проработать с ним детали агитационной кампании в поддержку проведения национального Конституционного собрания. Впоследствии к этому изданию присоединились и некоторые другие газеты. Позже я посетил Патрика Дункана, редактора и издателя либерального еженедельника «Контакт», одного из основателей Либеральной партии Южной Африки и одного из первых белых, бросивших вызов режиму апартеида во время Кампании гражданского неповиновения. Его издание неоднократно осуждало политику АНК как якобы находящуюся под диктатом коммунистов. Однако когда он увидел меня, то сразу же признался: внимательно изучив протокол судебного процесса по делу о государственной измене, он понял, что заблуждался, и теперь готов исправить позицию своего еженедельника по этому вопросу.

В тот вечер я выступал на встрече священнослужителей в африканских поселениях в Кейптауне. Я упоминаю об этом потому, что вступительная молитва одного из участников этой встречи оставалась со мной на протяжении многих лет и в трудное время служила мне источником силы. Сначала священнослужитель поблагодарил Господа за Его щедрость и доброту, за Его милосердие и заботу обо всех людях. Затем он взял на себя смелость напомнить Господу, что некоторые из Его слуг были более угнетены, чем другие, поэтому иногда складывалось впечатление, что Он не обращает на это внимания. После этого священник сказал, что если только Господь не проявит немного больше усилий в спасении чернокожих парней, то им придется самим взять дело в свои руки. Аминь.

В мое последнее утро в Кейптауне я вышел из своего отеля в компании Джорджа Пика, одного из основателей Южноафриканской организации цветного населения. Я задержался, чтобы поблагодарить менеджера отеля из числа представителей цветного населения за то, что он так качественно позаботился обо мне. Он был признателен мне за это, и мы разговорились. Узнав, кто я такой, он сообщил мне об опасениях цветного сообщества, что при африканском правительстве они будут так же угнетены, как и при нынешнем белом правительстве. Он являлся бизнесменом среднего класса, который, вероятно, мало общался с африканцами и опасался их так же, как и белых. Это было вполне объяснимым беспокойством со стороны цветного сообщества, особенно в Капской провинции. Хотя я уже и опаздывал, я объяснил этому парню основные положения Хартии свободы и подчеркнул нашу приверженность принципам отказа от расовых признаков. Борец за свободу должен использовать любую возможность, чтобы донести свою позицию до народа.

На следующий день я присоединился к негласно проводимому собранию членов Национального исполнительного комитета АНК и руководителей исполкома филиала АНК в Дурбане, на котором решалось, должна ли планируемая акция принять форму отказа от выхода на работу или полноценной забастовки с пикетами и демонстрациями. Те, кто выступал за забастовку, утверждали, что стратегия «оставайся дома», которую мы использовали с 1950 года, исчерпала себя, и что в то время, когда Панафриканский конгресс вербовал среди народных масс все больше сторонников, были необходимы более агрессивные формы борьбы. Альтернативная точка зрения, которую я отстаивал, заключалась в том, что пребывание дома позволяло нам наносить удар по врагу, не давая ему возможности нанести ответный удар. Я утверждал, что доверие людей к нашим пропагандистским кампаниям возросло именно потому, что они поняли, что мы заботились о них. События в Шарпевиле хотя и продемонстрировали весь героизм демонстрантов, однако позволили врагу расправиться с нашими сторонниками. Поэтому я выступал за вариант отказа от выхода на работу. Зная о том, что народные массы по всей стране становятся нетерпеливыми к пассивным формам борьбы, я, тем не менее, считал, что нам не следует отступать от нашей проверенной тактики без всестороннего анализа, на что у нас не было ни времени, ни ресурсов. Именно с учетом этих факторов я настоял на решении об отказе от выхода на работу.

Подпольная деятельность требует принципиально новых психологических установок. Необходимо планировать каждое действие, каким бы незначительным оно ни казалось. Нет ничего второстепенного. Все шаги подвергаются сомнению. Вы не можете быть самими собой, вы должны полностью соответствовать той роли, которую играете. Такое поведение хорошо знакомо любому чернокожему в Южной Африке. При апартеиде чернокожий и так живет призрачной жизнью между законом и его нарушением, между открытостью и скрытностью. Быть чернокожим в Южной Африке означало никому и ничему не доверять, что мало чем отличалось от подпольной деятельности.

Я стал ночным существом. Днем я скрывался в своем убежище, а когда темнело, выходил по своим делам. Я действовал в основном в Йоханнесбурге, однако по мере необходимости иногда совершал различные поездки по стране. Я останавливался в пустых квартирах, в домах активистов АНК – везде, где мог быть один и оставаться незамеченным. Хотя я по натуре весьма общительный человек, одиночество мне нравится еще больше, поэтому я радовался возможности побыть наедине с собой, планировать, размышлять, строить различные планы. Однако одиночества порой может быть слишком много. Мне было ужасно одиноко без своей жены и семьи.

Ключ к успешной подпольной деятельности – это быть незаметным для окружающих. Точно так же, как есть способы войти в комнату таким образом, чтобы сразу же выделиться, есть способы ходить и вести себя так, чтобы на тебя не обращали внимания. Лидеры всегда стремятся к известности, к публичности, а преступники, наоборот, – к тому, чтобы не бросаться в глаза. Когда я находился в подполье, то никогда не выпрямлялся в полный рост. Я говорил тише, без четкой артикуляции. Я не делал резких движений, никогда никому не навязывался, никогда ни о чем не просил, вел себя пассивно, так, чтобы мне указывали, что необходимо делать. Я не брился и не стригся. Чаще всего я маскировался под шофера, повара или садовника. Я носил синий комбинезон работника фермы и круглые очки без оправы, известные как «чайные стаканы Маззавати». Поскольку у меня была машина, то вместе с комбинезоном я носил также шоферскую кепку. Роль шофера была очень удобна, потому что я мог ездить по всей стране под предлогом вождения машины своего хозяина.

В первые месяцы, когда был выдан ордер на мой арест и полиция активно искала меня, моя незаконная деятельность привлекла внимание прессы. На первых страницах появлялись статьи, утверждавшие, что я был то здесь, то там. По всей стране на дорогах были установлены блокпосты, однако полиция ничем не могла похвастать. Меня окрестили Черным Пимпернелем, по аналогии с вымышленным персонажем баронессы Эммы Орчи, Алым Пимпернелем[52], который дерзко избежал ареста во время Великой французской революция.

Я тайно разъезжал по всей стране: общался с мусульманами в Капской провинции, с работниками на тростниковых фермах в провинции Наталь, с заводскими рабочими в городе Порт-Элизабет. Я посещал африканские поселки в разных частях страны и принимал участие в тайных ночных собраниях. Поддерживая легенду о Черном Пимпернеле, я набрал полный карман монет и звонил из телефонных будок газетным репортерам, сообщая им о планах руководства АНК или об очередном провале полиции. Я появлялся то тут, то там – к досаде полиции и к радости наших сторонников.

Ходило много удивительных и искаженных историй о моем опыте подпольной деятельности. Люди любят приукрашивать истории об удали и отваге. Никто, однако, не знал, что у меня было несколько запасных вариантов на случай экстренных ситуаций. Однажды я ехал по городу (как обычно, в синем комбинезоне, шоферской кепке и очках) и остановился на светофоре. Посмотрев налево, я увидел в соседней машине полковника Шпенглера, начальника полиции безопасности Витватерсранда. Для него было бы большой удачей поймать Черного Пимпернеля. Он ни разу не посмотрел в мою сторону, однако секунды, которые я провел, ожидая зеленого света светофора, показались мне часами.

Хотел бы привести еще одну весьма характерную историю. Однажды днем, когда я находился в Йоханнесбурге и, выдавая себя за шофера в соответствующем комбинезоне и кепке, ждал на углу, чтобы меня подобрали на машине, я увидел африканского полицейского, который неторопливо шагал ко мне. Я огляделся, чтобы понять, куда мне бежать, но полицейский вдруг улыбнулся мне, тайком сделал жест АНК (большой палец вверх) и прошел мимо. Подобные инциденты случались неоднократно, и я в конце концов понял, что у нас в полиции среди африканцев есть свои сторонники. Был даже один чернокожий сержант, который информировал Винни о планах полиции. Он скрытно сообщал ей: «Убедись, что Мадибы не будет в Александре в среду вечером, потому что там в это время будет полицейский рейд». Чернокожие полицейские часто подвергались суровой критике во время освободительной борьбы, но многие из них действовали в наших интересах, и это было чрезвычайно ценно.

Когда я находился в подполье, старался, насколько это было возможно, выглядеть неопрятным. Мой комбинезон смотрелся так, словно я всю жизнь занимался тяжелым физическим трудом. В распоряжении полиции была одна моя фотография, которую они распространили в ходе розыскных мероприятий. Я на ней был с бородой, и мои коллеги убеждали меня сбрить ее. Однако я уже настолько привык к ней, что энергично сопротивлялся всем попыткам заставить меня побриться.

Меня не только не узнавали, но иногда еще и презирали. Однажды я запланировал одну встречу в отдаленном районе Йоханнесбурга, и мой знакомый священник договорился со своими друзьями, чтобы они приютили меня на ночь. Я подошел к двери, но прежде, чем мне удалось объяснить, кто я такой, пожилая дама, открывшая мне, воскликнула: «Нет, нам здесь таких не нужно!» – и захлопнула дверь перед моим носом.

41

Во время своей подпольной работы я в основном занимался планированием акций протеста, намеченных на 29–31 мая. Это было похоже на виртуальное планирование условного сражения между государством и освободительным движением. В конце мая правительство провело по всей стране полицейские рейды против лидеров оппозиции. Были запрещены любые собрания, конфискованы все печатные станки, через парламент был спешно проведен закон, разрешающий полиции задерживать подозрительных лиц и держать их в заключении в течение двенадцати дней без права на залог.

Премьер-министр Хендрик Фервурд заявил, что те, кто поддерживает забастовку, включая сочувствовавшие ей средства массовой информации, играют с огнем. С учетом опыта предельно жестких действий его правительства это заявление носило зловещий характер. Власти настоятельно рекомендовали промышленным предприятиям предоставить спальные места для своих работников, чтобы тем не пришлось во время протестных акций возвращаться домой. За два дня до намеченных акций правительство устроило самую крупную в истории Южной Африки демонстрацию силы в мирное время. Оно провело самый масштабный со времен Второй мировой войны призыв на военную службу. В полиции были отменены отпуска. На въездах в населенные пункты и выездах из них были размещены армейские подразделения. По улицам городов и поселков грохотали бронетранспортеры «Сарацин», в небе барражировали вертолеты, резко снижаясь при малейшем признаке скопления людей. Ночью вертолеты ощупывали мощными прожекторами дома.

Англоязычная пресса за несколько дней до начала протестных акций широко освещала ход подготовки к ним, однако накануне 29 мая все издания наполнились призывами выйти на работу. Панафриканский конгресс, выступив в роли провокатора, выпустил тысячи листовок, убеждая отказаться от забастовки и осуждая лидеров АНК как трусов. Действия африканистов просто шокировали нас. Одно дело – подвергать нас критике, и мы бы поняли это, но совсем другое – попытаться сорвать забастовку, призывая людей идти на работу, то есть прямо действуя в интересах нашего врага.

В ночь перед началом акций протеста я должен был встретиться на конспиративной квартире в Суэто с йоханнесбургским руководством АНК. Чтобы избежать полицейских блокпостов, я поехал в Суэто через Клиптаун, который обычно не патрулировался полицией. Однако, когда я завернул за угол, наткнулся именно на то, чего пытался избежать: прямо передо мной был блокпост. Белый полицейский жестом велел мне остановиться. Я был одет в свой обычный комбинезон и шоферскую кепку. Он покосился на меня через окно, а затем заглянул внутрь вперед и лично осмотрел всю машину. Обычно это входило в обязанности полицейских-африканцев. Не найдя ничего подозрительного, он потребовал у меня пропуск. Я ответил, что случайно оставил его дома, и как можно более небрежно продиктовал его вымышленный номер. Это, похоже, удовлетворило полицейского, и он жестом показал, что я могу ехать дальше.

В понедельник 29 мая, в первый день забастовки, сотни тысяч людей не вышли на работу, тем самым поставив себя под угрозу быть уволенными и лишиться средств к существованию. В Дурбане индийцы отказались работать на местных фабриках, в Кейптауне остались дома тысячи рабочих из числа цветного населения. В Йоханнесбурге не вышли на работу более половины трудоустроенных, в городе Порт-Элизабет этот показатель был еще выше. В интервью средствам массовой информации я оценил реакцию народных масс как «совершенно замечательную» и похвалил тех, кто «бросил вызов беспрецедентному запугиванию со стороны государства». Празднование белым населением Дня Республики было смазано нашей акцией протеста.

Хотя в газетных статьях о первом дне забастовки сообщалось о крупном масштабе акций протеста в различных частях страны, в целом численность вовлеченных в эти акции оказалась меньше, чем мы надеялись. Контакты между руководителями АНК были затруднены, и негативные для нас новости, как всегда, распространялись быстрее, чем позитивные. Чем больше поступало таких новостей, тем большее разочарование я испытывал. В тот вечер, чувствуя себя деморализованным и рассерженным, я пообщался с Бенджамином Погрундом из газеты «Рэнд Дэйли Мэйл» и в ходе нашей беседы высказал предположение, что дни ненасильственной борьбы закончились.

Однако на второй день забастовки после консультаций с коллегами я изменил свое мнение. В то утро я встретился на конспиративной квартире в пригороде Йоханнесбурга для белого населения с представителями местной и зарубежной прессы и вновь оценил результат нашей акции как «огромный успех». Наряду с этим я не скрывал того факта, что верю в наступление нового этапа нашей борьбы. Я, в частности, сказал: «Если действия правительства состоят в том, чтобы грубой силой подавить нашу ненасильственную борьбу, то нам придется пересмотреть нашу тактику. Как мне представляется, мы в самом ближайшем будущем можем закрыть главу, посвященную вопросу о ненасильственной политике». Это было весьма серьезное заявление, и я отдавал себе в этом отчет. Руководители АНК подвергли меня критике за то, что я сделал его до консультаций с ними, но иногда бывает полезным обнародовать ту или иную идею, чтобы подтолкнуть сопротивляющиеся структуры в нужном вам направлении.

Среди руководства АНК дебаты о возможности применения насилия продолжались с начала 1960 года. Впервые я обсудил с Уолтером Сисулу возможность перехода к методам вооруженной борьбы еще в 1952 году. Теперь я вновь посоветовался с ним по этому вопросу, и мы согласились, что организация должна выбрать новый курс. Если взять Коммунистическую партию, то она негласно создала подпольную структуру и теперь рассматривала возможность формирования военного крыла. Мы решили, что я должен поднять вопрос о переходе к вооруженной борьбе в рамках Национального рабочего комитета АНК, и я сделал это на заседании этого органа в июне 1961 года.

Как только я стал озвучивать свою мысль, так Мозес Котане, секретарь Коммунистической партии и один из самых влиятельных деятелей в руководстве АНК, перешел в контратаку, обвинив меня в том, что я недостаточно тщательно продумал свою идею. Он заявил, что правительство переиграло меня, парализовав организованную мной протестную акцию, и теперь я от безысходности намерен прибегнуть к радикальным мерам. Он подчеркнул: «Старые методы еще не исчерпали себя, нам необходимо лишь проявить достаточно изобретательности и решительности. Если же мы пойдем тем курсом, который предлагает Мандела, то мы подвергнем невинных людей риску массовых убийств».

Мозес Котане говорил весьма убедительно, и я понял, что он одержал верх. Даже Уолтер Сисулу не поддержал меня, и я снял свое предложение с повестки дня. После заседания я поговорил с Уолтером, упрекнув его за то, что он не пришел мне на помощь. Тот в ответ рассмеялся и сказал, что это было бы так же глупо, как пытаться сражаться с прайдом разъяренных львов. Однако Уолтер чрезвычайно изобретателен. Кроме того, он был отличным дипломатом, поэтому придумал следующий ход: «Позволь мне организовать твою встречу с Мозесом наедине. В ходе беседы с ним ты сможешь изложить ему свою идею во всех подробностях». Я находился в подполье, но Уолтеру удалось свести нас двоих вместе, и мы провели весь день, обсуждая интересующую меня тему.

Я был откровенен с Мозесом и объяснил ему, почему, по моему мнению, у нас не было другого выбора, кроме как перейти к насильственным методам борьбы. Я вспомнил старое африканское выражение: «Защититься от дикого зверя нельзя одними только голыми руками». Поскольку Мозес был коммунистом старой закалки, я напомнил ему про ситуацию с коммунистической партией на Кубе во времена военной хунты президента Фульхенсио Батисты. Руководство компартии настаивало на том, что соответствующие условия еще не созданы, и выжидало, следуя хрестоматийным определениям Ленина и Сталина. Фидель Кастро же не стал ждать, он решил действовать – и одержал победу. Если дожидаться, пока сформируются условия, описанные в учебниках, то их можно никогда не дождаться. Я прямо заявил Мозесу, что ему мешают устаревшие представления о том, что Африканский национальный конгресс является легальной организацией. Африканцы уже самостоятельно формировали на местах военизированные структуры, и единственной организацией, которая была способна возглавить их, был АНК. Мы всегда поддерживали инициативы народных масс, и теперь нам следовало поступить так же.

Мы проговорили практически весь день, и в конце концов Мозес сказал мне: «Нельсон, я ничего тебе не могу обещать, но подними этот вопрос еще раз на заседании Национального рабочего комитета АНК. Посмотрим, как все сложится на этот раз». Заседание было назначено через неделю, и я снова представил на нем свою идею. Мозес Котане в этот раз не стал возражать, он просто промолчал, а общее мнение участников заседания свелось к тому, что мне следует представить свое предложение Национальному исполнительному комитету АНК в Дурбане. Когда обсуждение завершилось, Уолтер Сисулу широко улыбнулся.

Заседание исполкома АНК в Дурбане, как и все организационные мероприятия АНК в тот период, проходило тайно, ночью, чтобы не привлечь внимания полиции. У меня были подозрения, что мне придется столкнуться с серьезными трудностями при обсуждении своего вопроса, потому что вождь Альберт Лутули, который должен был присутствовать, строго придерживался принципа отказа от любых форм насилия. Кроме того, не в мою пользу играл тот факт, что я поднимал вопрос о необходимости перехода к насильственным методам борьбы вскоре после судебного процесса о государственной измене. На протяжении всего этого процесса в наших выступлениях красной нитью проходила мысль о том, что для Африканского национального конгресса отказ от насилия является нерушимым принципом, а не тактикой, которую можно менять по мере необходимости. Я сам придерживался прямо противоположного мнения: отказ от насилия – это временная мера, тактика, от которой надо отказаться, когда она перестает работать.

На встрече в Дурбане я утверждал, что государство не дает нам альтернативы использования насильственных методов борьбы. По моему мнению, неправильно и даже аморально подвергать наших сторонников насилию со стороны властей, не предлагая им какой-либо альтернативы. Я снова упомянул тот факт, что люди в ходе борьбы за свободу сами начинают вооружаться. Переход к вооруженным формам борьбы состоялся бы независимо от того, инициировали бы мы его или нет. Так не лучше ли было нам самим направлять это насилие в нужное нам русло, действуя в соответствии с принципами, согласно которым следует спасать жизни, нападая на символы угнетения, а не на людей? Я предупредил, что, если мы сейчас не выступим с такой инициативой, можем опоздать и станем пассивными свидетелями процесса, который мы не будем способны контролировать.

Вождь Альберт Лутули сначала решительно сопротивлялся моим доводам. Для него отказ от насилия был не просто тактикой, а принципом всей его жизни. Однако мы всю ночь прорабатывали этот вопрос, и в конечном счете он согласился с тем, что переход к вооруженному этапу борьбы неизбежен. Я подозреваю, что в глубине души он понимал нашу правоту. Когда один из участников заседания намекнул, что, возможно, Лутули морально не готов к новой политике организации, тот парировал: «Если кто-то думает, что я пацифист, пусть попробует отобрать у меня моих цыплят, и он поймет, насколько он неправ!»

Национальный исполнительный комитет АНК официально одобрил предварительное решение Национального рабочего комитета организации. Наряду с этим вождь Альберт Лутули и другие участники заседания предложили нам не афишировать эту резолюцию и действовать так, как если бы руководство АНК не обсуждало этого вопроса. Эта рекомендация была продиктована стремлением не подвергать угрозе наши отношения с теми союзниками, которые пока еще не находились под запретом правительства. Идея Альберта Лутули заключалась в том, что военизированные структуры нашего движения должны быть отдельными и независимыми. Они, безусловно, будут находиться под общим контролем АНК, но при этом станут принципиально автономными. Таким образом, наша борьба будет вестись по двум отдельным направлениям. Мы поддержали это предложение. Альберт Лутули и его сторонники предостерегли нас от того, чтобы новая, вооруженная фаза освободительной борьбы не стала оправданием для игнорирования основных задач организации и ее традиционных методов сопротивления властям. В противном случае наше движение было бы обречено на поражение, потому что вооруженные методы борьбы (по крайней мере, на начальном этапе) не рассматривались как его центральный элемент.

На следующий вечер в Дурбане было запланировано совместное совещание руководителей исполкомов наших партнеров по борьбе. В нем должны были принять участие представители Южноафриканского индийского конгресса, Конгресса цветного населения, Южноафриканского конгресса профсоюзов и Конгресса демократов. Хотя эти организации обычно поддерживали решения АНК, я знал, что некоторые из моих индийских коллег будут решительно выступать против перехода к насильственным методам борьбы.

Начало совещания стало несколько неожиданным для меня. Вождь Альберт Лутули, являвшийся председателем на этой встрече, неожиданно объявил, что, несмотря на одобрение руководством АНК решения о переходе к новым формам борьбы, «этот вопрос настолько серьезен, что мне хотелось бы его повторного рассмотрения здесь сегодня вечером моими коллегами». Было очевидно, что Альберт Лутули пока еще не смог полностью смириться с нашим новым курсом.

Мы начали совещание в восемь часов вечера, и оно проходило весьма бурно. Я привел свои прежние аргументы, и многие участники нашей встречи высказались против моего предложения. Юсуф Качалиа и доктор Монти Найкер умоляли нас отказаться от нового курса, утверждая, что государство просто разгромит освободительное движение. Дж. Н. Сингх, очень умелый переговорщик, спорщик, произнес в тот вечер слова, которые я помню до сих пор: «Это не принцип отказа от насилия подвел нас, а мы подвели этот принцип». Я решительно возразил ему, заявив, что на самом деле это как раз методы отказа от насилия подвели нас, поскольку, используя эту форму борьбы, мы не смогли остановить насилие со стороны государства или смягчить сердца наших угнетателей.

Мы спорили всю ночь, и уже к утру мне стало казаться, что мы находимся на пути к успеху. Многие наши индийские руководители теперь скорбным тоном начали высказываться о завершении эпохи отказа от насилия. Затем внезапно М. Д. Найду, член Южноафриканского индийского конгресса, взяв слово, бросил своим индийским коллегам: «Вы просто боитесь попасть в тюрьму, вот и все! В этом все дело!» Его реплика вызвала сумятицу среди участников совещания. Когда вы подвергаете сомнению честность кого-либо и искренность его побуждений, вам следует приготовиться к драке. После этого наши дебаты вернулись на круги своя. Тем не менее ближе к рассвету мы все же смогли прийти к какому-то решению. Участники совещания уполномочили меня продолжить работу в новом направлении и сформировать военную организацию, отдельную от Африканского национального конгресса. При этом официальная политика руководства АНК по-прежнему ориентировалась на отказ от насильственных методов. Мне было разрешено сотрудничать с любыми партнерами, готовыми к участию в создании новой структуры, и я не был подчинен напрямую центральным органам АНК.

Это был поистине судьбоносный шаг. В течение пятидесяти лет Африканский национальный конгресс рассматривал отказ от насилия в качестве своего основного принципа, не подлежащего сомнению или обсуждению. Теперь же АНК становился организацией совсем другого рода. Мы вступали на новый и более опасный путь, путь организованного насилия, результатов которого мы тогда не знали и не могли знать.

42

Я, никогда не служивший в армии, никогда не надевавший военной формы, никогда не участвовавший в бою, никогда не стрелявший по врагу, получил задание создать армию. Это являлось непростой задачей даже для опытного генерала, не говоря уже о новичке в военном деле. В качестве названия нашей новой структуры мы выбрали «Умконто ве сизве» («Копье нации»). На символе копья мы решили остановиться потому, что с этим простым оружием в руках африканцы веками сопротивлялись вторжениям белых.

Хотя исполком АНК не разрешил участия в нашей военизированной структуре представителей белого населения, я все же не был склонен придерживаться в этом вопросе слишком жестких запретов и ограничений. Я сразу же привлек к своей работе Джо Слово, и вместе с Уолтером Сисулу мы сформировали Высшее командование, руководство которым было возложено на меня. Через Джо Слово я заручился поддержкой белых членов Коммунистической партии, которые ранее приняли решение о целесообразности использования насильственных методов борьбы и уже совершили отдельные акты саботажа, такие как нарушение целостности правительственных телефонных линий и линий связи. Мы завербовали в свои ряды, в частности, членов компартии Джека Ходжсона, который принимал участие во Второй мировой войне и был членом «Легиона Спрингбок»[53], и Расти Бернштейна. Джек Ходжсон стал нашим первым экспертом по взрывным работам. Наша задача состояла в том, чтобы совершать акты насилия против государства. А какую именно форму могли принять эти акты, нам еще предстояло решить. Наше намерение состояло в том, чтобы выбрать такие действия, которые причинили бы минимум вреда отдельным лицам, но при этом нанесли бы наибольший ущерб государству.

Я начал свои поиски с единственно известного мне способа – с чтения специальной литературы и бесед с экспертами. Мне требовалось понять фундаментальные принципы организации вооруженной революционной борьбы. Я обнаружил, что на эту тему написано довольно много, и смог изучить массу доступной литературы по ведению боевых действий, в том числе партизанской войны. Я хотел знать, какие условия в наибольшей степени благоприятствуют организации партизанской войны, как сформировать, обучить и поддерживать боеспособность партизанских сил, как они должны быть вооружены, каким образом обеспечивается их снабжение. Это были ключевые вопросы.

Для меня представлял интерес любой источник информации. Я прочел доклад Бласа Роки, генерального секретаря Коммунистической партии Кубы, о тех годах, когда компартия являлась нелегальной организацией при режиме Батисты. В книге Денейса Рейца «Коммандос: бурский журнал о бурской войне» я смог узнать о нетрадиционной партизанской тактике бурских командиров во время Англо-бурской войны. Я читал произведения Че Гевары, Мао Цзэдуна, Фиделя Кастро – как под их авторством, так и о них самих. Из замечательного произведения Эдгара Сноу «Красная звезда над Китаем» я понял, что именно решимость и нетрадиционное мышление Мао Цзэдуна обеспечили ему победу. Я прочитал книгу премьер-министра Израиля Менахема Бегина «Восстание» и был воодушевлен тем фактом, что еврейская боевая организация «Иргун» успешно вела партизанскую войну в стране, ландшафт которой похож на ландшафт Южной Африки, в которой тоже нет ни крупных гор, ни больших лесов. Для меня было также полезно побольше узнать о вооруженной борьбе народа Эфиопии против Муссолини и о действиях партизанских сил в Кении, Алжире и Камеруне.

Я углубился в прошлое Южной Африки и более тщательно изучил нашу историю как до, так и после прихода к нам белого человека. Я исследовал войны африканцев против африканцев, африканцев против белых, белых против белых. Я изучил основные промышленные районы страны, национальную транспортную систему, ее телекоммуникационную сеть. Я смог собрать коллекцию подробных географических карт Южной Африки и самым тщательным образом проанализировать рельеф местности различных регионов страны.

26 июня 1961 года, в День свободы Южной Африки, я передал южноафриканским газетам из подполья письмо, в котором отдал должное мужеству тех, кто принял участие в недавней акции протеста против властей, отказавшись выходить на работу, и еще раз призвал к созыву национального Конституционного собрания. Я вновь заявил, что, если государство проигнорирует наш призыв к созыву этого форума, мы развернем общенациональную кампания отказа от сотрудничества с правительством. В моем письме, в частности, говорилось:

«Я знаю, что ордер на мой арест уже выписан и что полиция разыскивает меня. Национальный совет действий Африканского национального конгресса всесторонне и тщательно рассмотрел этот вопрос… и рекомендовал мне не сдаваться властям. Я принял этот совет и не собираюсь сдаваться правительству, которое я не признаю. Любой серьезный политик поймет, что при сегодняшней ситуации в стране выбрать дешевую жертвенность и сдаться полиции было бы наивно и преступно. У нас есть программа действий, и очень важно воплотить ее в жизнь со всей серьезностью и без отлагательств.

Я выбрал этот последний вариант, хотя он сложнее и предрекает больше трудностей и опасностей, чем вариант тюремного заключения. Мне пришлось расстаться с любимой женой и своими детьми, с матерью и сестрами, стать изгнанником в родной стране. Мне пришлось оставить свое дело, отказаться от профессии, жить в нищете и страданиях, как и многие люди рядом со мной… Однако я полон решимости бороться с правительством плечом к плечу со своим народом, продвигаясь вперед шаг за шагом, миля за милей, пока мы не добьемся полной победы. А что собираетесь делать вы? Пойдете ли вы с нами или же предпочтете сотрудничать с правительством в его стремлении разрушить все надежды и чаянья нашего народа? Или вы собираетесь стоять в стороне и молчать, когда решается вопрос жизни и смерти моего народа, нашего народа? Что касается меня, то я сделал свой выбор. Я не покину Южную Африку и не сдамся. Только в ходе трудной, жертвенной и непримиримой борьбы мы сможем отстоять свободу. В борьбе – вся моя жизнь. Я буду бороться за свободу до конца своих дней».

43

В течение первых месяцев подполья я несколько недель жил вместе с одной семьей на Маркет-стрит, а затем делил однокомнатную холостяцкую квартиру на первом этаже вместе с Вулфи Кодешем в Береа, тихом северном пригороде Йоханнесбурга для белого населения. Вулфи являлся членом Конгресса демократов, репортером издания «Нью Эйдж», во время Второй мировой войны воевал в Северной Африке и Италии. Его познания в вопросе ведения войны и непосредственный боевой опыт были чрезвычайно полезными для меня. По его рекомендации я прочитал трактат о военном искусстве прусского генерала Карла фон Клаузевица «О войне». Главный тезис Клаузевица о том, что война является продолжением дипломатии другими средствами, соответствовал моим собственным представлениям. Я целиком полагался на Вулфи, который добывал для меня необходимую литературу для чтения, и боюсь, что рисковал его жизнью, а не только его работой и досугом. Однако Вулфи был дружелюбным и скромным парнем и никогда ни на что не жаловался.

* * *

Я провел почти два месяца в квартире Вулфи Кодеша, спал на носилках для агитационных материалов предвыборной кампании, днем сидел дома с опущенными шторами, читал и планировал, выбираясь наружу только по ночам на различные собрания или заседания. Я страшно раздражал Вулфи, когда каждое утро, проснувшись в пять часов, переодевался в спортивную форму и больше часа отрабатывал бег на месте. В конце концов Вулфи смирился с моим режимом и начал сам тренироваться вместе со мной по утрам перед тем, как выйти в город.

В то время я старался наработать для сил «Умконто ве сизве» практику организации взрывов. Однажды вечером я вместе с Вулфи приехал на старый кирпичный завод на окраине города для тестирования взрывного устройства. С точки зрения нашей безопасности в этом заключался риск, но мне хотелось лично присутствовать на первой проверке взрывного устройства для наших военизированных формирований. Взрывы являлись на кирпичных заводах обычной практикой, так как строительные компании постоянно использовали динамит, чтобы разрыхлить глину перед тем, как экскаваторы начинали извлекать ее для производства кирпича. Джек Ходжсон принес с собой жестяную банку из-под парафина, наполненную нитроглицерином, а также таймер на основе внутренней части шариковой ручки. Было темно, у нас с собой был лишь небольшой фонарик, и мы с Вулфи стояли в стороне, пока Джек работал. Когда все было готово, мы отошли, отсчитали тридцать секунд – раздался грохот, и земля под нами задрожала. Взрыв получился таким, как мы и планировали. Мы быстро вернулись к своим машинам и разъехались в разные стороны.

В Береа я чувствовал себя в безопасности. Я не выходил на улицу, и, поскольку это была зона для белого населения, полиции и в голову не приходило искать меня здесь. Днем, когда я занимался чтением различной литературы, я часто ставил пинту молока на подоконник, чтобы оно забродило. Я люблю кислое молоко, которое известно среди народа коса как amasi и высоко ценится им как питательный продукт. Чтобы получить его, не требуется особых усилий, надо просто дать молоку свернуться на свежем воздухе. Оно становится густым и кислым, похожим, скорее, на йогурт. Я как-то даже уговорил Вулфи попробовать его, но он лишь поморщился, сделав глоток.

Однажды вечером, когда Вулфи вернулся, мы болтали в квартире, и неожиданно я услышал, как двое молодых чернокожих говорили у окна по-зулусски. Я не мог их видеть, так как шторы были задернуты. Я жестом велел Вулфи замолчать.

– Что «наше молоко» делает на этом подоконнике? – спросил один из парней.

– О чем ты говоришь? – поинтересовался другой парень.

– Наше кислое молоко, amasi, стоит вон там на подоконнике. Что оно там делает?

Затем наступила тишина. Сообразительный парень понял, что только постоянно проживавший здесь чернокожий мог поставить молоко на подоконник для скисания, но что делал чернокожий в районе для белого населения?

Мне стало ясно, что настало время переезжать. На следующую ночь я отправился в другое убежище.

Я поселился в доме одного практикующего врача в Йоханнесбурге. Спал я в комнате для прислуги, а днем работал в кабинете хозяина. Всякий раз, когда к доктору приходил какой-нибудь посетитель, я бросался на задний двор и притворялся садовником. Затем я провел около двух недель на сахарной плантации в провинции Наталь вместе с африканскими рабочими и их семьями в небольшом поселке Тонгаат на побережье недалеко от Дурбана. Я жил в общежитии, выдавая себя за агротехнического лаборанта, который приехал по поручению правительства для оценки сельскохозяйственных угодий.

Организация снабдила меня необходимыми инструментами и принадлежностями лаборанта, и я проводил каждый день, проверяя почву и проводя никому не ведомые эксперименты. Я мало понимал, что делаю, и не думаю, что смог ввести в заблуждение жителей Тонгаата. Но эти мужчины и женщины, которые в основном являлись рабочими на фермах, обладали природной осторожностью и не задавали лишних вопросов о моей личности, даже когда видели, как по ночам ко мне на машинах приезжали известные местные политики. Зачастую я всю ночь проводил на собраниях, а затем весь день отсыпался – не слишком обычный режим работы для агротехнического лаборанта. Однако я в любом случае чувствовал близость с местным сообществом. По воскресеньям я посещал церковные службы, и мне нравился старомодный, библейский стиль местных христианских священнослужителей. Когда я уже собирался уезжать, я поблагодарил того старика, который приютил меня и позаботился обо мне. Он ответил:

– Мы, конечно, рады были познакомиться с тобой, но, кведени [молодой человек], скажи нам, пожалуйста, чего хочет вождь Лутули?

Я был застигнут врасплох, однако быстро нашелся:

– Лучше бы вы спросили его об этом сами, мне сложно говорить за него. Однако, как я понимаю, он хочет вернуть наши земли, он хочет, чтобы наши вожди вернули свою власть, и он хочет, чтобы мы сами могли определять наше будущее и управлять нашей собственной жизнью так, как считаем нужным.

– И как же он собирается это сделать, если у него нет армии? – спросил старик.

Мне очень хотелось ответить, что я как раз и занимался созданием такой армии, но я не был готов пойти на такой риск. Хотя меня и воодушевили слова старика, но я опасался, что другие также могли узнать о моей миссии. Кроме того, я вновь понял, что слишком долго оставался на одном месте, поэтому на следующую же ночь ушел отсюда – так же тихо, как и пришел сюда.

44

Следующее место моего проживания являлось скорее заповедником, чем убежищем. Это была ферма Лилислиф, расположенная в Ривонии, пасторальном северном пригороде Йоханнесбурга, куда я переехал в октябре. В те дни Ривония состояла в основном из ферм и мелких сельских хозяйств. Наше движение приобрело фермерский дом и некоторую собственность для сельскохозяйственной деятельности, чтобы иметь безопасное место для тех, кто находился в подполье. Дом был старым, нуждался в ремонте, и в нем никто не жил.

Предлогом для моего появления на ферме стало то, что я якобы был слугой, который должен присматривать за домом, пока мой хозяин не вступит во владение им. Я взял псевдоним Дэвид Моцамайи, это было имя одного из моих бывших клиентов. На ферме я носил простой синий комбинезон, являвшийся униформой для чернокожего слуги. В течение дня в доме находились различные рабочие, строители, маляры, которые ремонтировали сам дом и расширяли хозяйственные постройки. Мы хотели, чтобы в доме было оборудовано несколько небольших комнат для размещения в них других людей. Все рабочие были африканцами из городка Александра, и они называли меня официантом или боем, не удосуживаясь спросить мое имя. Я готовил для них завтрак, а немного позже – чай. Они также посылали меня с разными поручениями по ферме или велели мне подмести пол или убрать мусор.

Как-то днем я в очередной раз приготовил им чай. Когда они собрались, я передал по кругу поднос с чашками, чайником с чаем, молоком и сахаром. Каждый взял по чашке и налил себе чай. Один из парней рассказывал какую-то историю, и я подошел к нему с подносом. Он взял чашку чая, но, сосредоточившись на своей истории, держал чайную ложку в воздухе, используя ее для жестов, а не для того, чтобы положить себе сахар. Я постоял рядом несколько минут и затем в легком раздражении начал отходить. В этот момент он заметил меня и резко сказал: «Официант, вернись! Я ведь еще не отпустил тебя!»

Многие рисовали идеалистическую картину демократичной природы африканского общества, и, хотя в целом я согласен с ней, истина заключается в том, что африканцы не всегда относятся друг к другу как к равным. Индустриализация сыграла большую роль в изменении представлений городских африканцев о своем статусе, они стали ориентироваться в этом вопросе на нормативы белого общества. Для этих людей я был низшим существом, слугой, человеком без профессии, и поэтому ко мне относились с презрением. Я так хорошо сыграл свою роль, что никто из них не заподозрил, что я на самом деле не тот, кем кажусь.

Каждый день на закате рабочие возвращались по домам, и я оставался один до следующего утра. Я наслаждался этими часами тишины, но в большинстве случаев по вечерам я покидал ферму, чтобы принять участие в различных собраниях, и возвращался домой уже глубокой ночью. Я часто чувствовал себя некомфортно, возвращаясь в такое позднее время в то место, которое знал не очень хорошо и где жил нелегально под вымышленным именем. Помню, как однажды ночью довольно сильно испугался, когда мне показалось, что кто-то прячется в кустах. Я тщательно исследовал всю эту местность, но никого не обнаружил. Борцу за свободу, действующему в подполье, приходится даже спать очень чутко.

Через несколько недель ко мне на ферме присоединился Раймонд Мхлаба, который приехал из Порт-Элизабет. Раймонд являлся талантливым профсоюзным деятелем, членом исполкома филиала АНК в Капской провинции и Коммунистической партии. В ходе Кампании гражданского неповиновения он стал первым лидером АНК, арестованным полицией. АНК выбрало его в качестве одного из первых кандидатов для руководства военизированными формированиями «Умконто ве сизве». Он приехал на ферму, чтобы подготовиться вместе с тремя другими активистами АНК к отъезду в Китайскую Народную Республику для прохождения там военной подготовки (мы восстановили те контакты, которые Уолтер Сисулу установил еще в 1952 году). Раймонд общался со мной две недели и дал мне более четкое представление о проблемах, с которыми столкнулся АНК в восточных районах Капской провинции. Я также заручился его помощью в подготовке устава «Умконто ве сизве». В этом вопросе к нам присоединились также Джо Слово и Расти Бернштейн, которые приняли самое активное участие в его составлении.

После отъезда Раймонда ко мне на какое-то время присоединился Майкл Хармель, ключевая фигура Коммунистической партии в период ее подполья, основатель Конгресса демократов и редактор журнала «Либерэйшн». Майкл был блестящим теоретиком, работал над политическими вопросами для Коммунистической партии. Ему требовалась спокойная обстановка и безопасное место, чтобы иметь возможность заниматься своим делом, ни на что не отвлекаясь.

Я старался в течение дня держаться подальше от Майкла, так как могло показаться чрезвычайно странным, если бы белый человек и слуга-африканец вели регулярные беседы. Однако ночью, после ухода рабочих, у нас начинались длительные беседы об отношениях между Коммунистической партией и АНК. Однажды я вернулся на ферму поздно вечером после одного из собраний. Когда я оставался на ферме один, я взял за правило убеждаться в том, что все ворота заперты, а свет выключен. Поселившись на ферме, я принял немало мер предосторожности, потому что чернокожий, въезжающий на машине в частное владение в Ривонии посреди ночи, мог вызвать много нежелательных вопросов. Но в этот раз я вдруг увидел, что в доме горит свет и на всю мощь играет радио. Парадная дверь была открыта, и, войдя внутрь, я обнаружил Майкла крепко спящим в постели. Я был буквально взбешен этим нарушением безопасности. Разбудив Майкла, я отчитал его: «Парень, как ты можешь оставлять свет и радио включенными?!» Он оказался под парами алкоголя, поэтому тоже разозлился в ответ: «Нель, тебе обязательно было будить меня? Это не могло подождать до завтра?» Я, однако, указал ему на то, что это вопрос безопасности, и сделал ему выговор за его небрежное поведение.

Вскоре после этого в доме в качестве официального арендатора поселился Артур Голдрайх вместе со своей семьей, а я занял недавно построенный коттедж для домашней прислуги. Присутствие Артура обеспечивало надежное прикрытие для нашей деятельности. Артур по профессии был художником и дизайнером, по своим политическим взглядам – членом Конгресса демократов и одним из первых руководителей «Умконто ве сизве». Однако его политические взгляды, разумеется, были неизвестны полиции, и его никогда не допрашивали и не подвергали обыскам. В 1940-е годы Артур в составе формирований «Пальмах», военного крыла еврейского национального движения, сражался в Палестине. Он был хорошо осведомлен о методах партизанской войны и помог мне заполнить многие пробелы в моих знаниях в этой области. Артур был яркой личностью, с его появлением на ферме сложилась жизнерадостная атмосфера.

Последним из приехавших постояльцев фермы стал мистер Джеллиман, дружелюбный белый пенсионер, давнишний сторонник нашего движения. Он играл роль бригадира фермы. Мистер Джеллиман привез с собой из Сехухунеленда группу молодых рабочих, и вскоре наша ферма стала похожа на любое другое небольшое хозяйство в стране. Джеллиман не являлся членом АНК, но симпатизировал его идеям и был сдержанным и трудолюбивым. Я обычно готовил ему завтрак и ужин, и он был неизменно любезен со мной. Много позже Джеллиман рисковал собственной жизнью и средствами к существованию в отчаянной по своей смелости попытке помочь мне.

Для меня на ферме наступало прекрасное время, когда меня навещала моя жена и семья. Как только Артур Голдрайх вместе с семьей поселился в доме, Винни стала приезжать ко мне по выходным. Мы были осторожны в этом вопросе. Первый водитель забирал ее в одном месте и высаживал в другом, а затем второй водитель уже отвозил ее на ферму. Позже она начала сама приезжать ко мне с детьми на арендованной машине, выбирая всякий раз самый кружной из возможных маршрутов. В то время полиция еще не следила за каждым ее шагом.

В такие дни казалось, что время остановилось. Мы пытались притвориться, что эти украденные моменты нашего счастья были правилом, а не исключением в нашей жизни. По иронии судьбы, на ферме Лилислиф у нас с Винни было больше уединения, чем когда-либо дома. Дети могли повсюду бегать и играть, и мы чувствовали себя в безопасности, пусть и ненадолго. Это был такой идиллический мирок.

Винни привезла старую пневматическую винтовку, которая была у меня в Орландо, и мы с Артуром тренировались на ферме в стрельбе по мишеням или по голубям. Как-то я на лужайке перед домом целился из винтовки в воробья, сидевшего высоко на дереве. Хейзел Голдрайх, жена Артура, наблюдавшая за мной, в шутку заметила, что я никогда не попаду в цель. Едва она закончила фразу, как воробей замертво упал на землю. Я повернулся к ней и уже собирался было похвастаться своей меткостью, как сын Голдрайхов, Пол, которому тогда было около пяти лет, повернулся ко мне со слезами на глазах и закричал: «Дэвид, зачем ты убил эту птичку? Ее маме будет очень грустно!» Я вместо гордости испытал стыд, поняв, что в этом маленьком мальчике гораздо больше человечности, чем во мне. Это было достаточно странное ощущение для человека, являвшегося руководителем зарождавшейся партизанской армии.

45

Планируя формы деятельности для военизированных формирований «Умконто ве сизве», мы рассмотрели четыре вида насильственных акций: диверсии, партизанская война, проведение террористических акций и осуществление открытого переворота с использованием силы. Для небольших по численности, только-только создаваемых военизированных формирований осуществление открытого переворота было невозможно. Проведение террористических акций негативно отразилось бы на их исполнителях и подорвало бы поддержку освободительного движения со стороны широкой общественности. Вполне возможной была бы организация партизанской войны, но поскольку АНК принципиально выступал против насильственных методов борьбы, то имело смысл начать с той формы насилия, которая наносила наименьший вред рядовым гражданам и отдельным лицам: с диверсий.

Поскольку диверсионные акции не должны были повлечь за собой человеческих жертв, это давало наибольшую надежду на последующее примирение между расовыми группами. Мы не хотели инициировать кровную вражду между белыми и черными. Если вражда между африканерами и англичанами спустя пятьдесят лет после Англо-бурской войны оставалась непримиримой, то какими были бы расовые отношения между белыми и черными, если бы мы спровоцировали гражданскую войну? Саботаж имел еще одно преимущество: для соответствующих акций требовался минимум привлекаемых сил.

Наша стратегия состояла в том, чтобы совершать выборочные диверсии против объектов военного назначения, электростанций, телефонных линий и транспортных коммуникаций, то есть против тех целей, разрушение которых не только снизило бы уровень боеготовности государства, но и устрашило бы сторонников Национальной партии, отпугнуло иностранный капитал и ослабило бы национальную экономику. Мы рассчитывали на то, что это вынудит правительство Национальной партии сесть за стол переговоров. Членам военизированных формирований «Умконто ве сизве» были даны строгие инструкции о недопустимости людских жертв при проведении диверсионных акций. В том случае если эти акции не принесли бы желаемого результата, мы были готовы перейти к следующему этапу: к партизанской войне и проведению террористических акций.

Структура формирований «Умконто ве сизве», по существу, отражала структуру Африканского национального конгресса. Руководило ими Национальное верховное командование, в подчинении которого находились региональные командования в каждой из провинций, затем шли местные группы и ячейки. Региональные командования были созданы по всей стране. В таком крупном по территории районе, как Капская провинция, насчитывалось более пятидесяти ячеек. Национальное верховное командование определяло тактику действий и общие цели, а также отвечало за подготовку формирований и их финансирование. В рамках, установленных Национальным верховным командованием, региональные командования имели полномочия выбирать для нападения конкретные цели. Членам «Умконто ве сизве» было запрещено идти на операции с оружием и подвергать свои жизни какой-либо опасности.

Одной из проблем, с которой мы столкнулись на первом этапе, был вопрос о разделении полномочий между формированиями «Умконто ве сизве» и структурами АНК. Большинство наших новобранцев являлись членами АНК, которые активно работали в местных отделениях. Мы обнаружили, что как только они начали функционировать в формированиях «Умконто ве сизве», то перестали выполнять работу на местах, которая им поручалась по линии отделений АНК. Секретарь местного отделения, обнаружив, что некоторые активисты больше не присутствуют на собраниях, подходил к одному из них и интересовался:

– Парень, почему тебя не было на собрании вчера вечером?

Ему отвечали:

– Я был на другом мероприятии.

– Какого рода мероприятии? – удивлялся секретарь.

– А вот этого я не могу тебе сказать.

– Ты не можешь сказать это мне, секретарю твоего отделения АНК?

После нескольких подобных недоразумений мы поняли, что, набирая в состав «Умконто ве сизве» активистов подразделений АНК, нам следует в обязательном порядке информировать об этом секретарей данных подразделений.

Однажды теплым декабрьским днем, сидя на кухне на ферме Лилислиф, я услышал по радио объявление о том, что вождю Альберту Лутули на церемонии в Осло присуждена Нобелевская премия мира. Для выезда из страны и принятия этой награды правительство выдало ему десятидневную визу. Все мы были чрезвычайно довольны, так как это было, прежде всего, признанием нашей борьбы и достижений Альберта Лутули как лидера этой борьбы и как человека. Это означало также признание на Западе того факта, что наша борьба была морально оправданна, что слишком долго игнорировалось великими державами. Награда стала пощечиной националистам, чья пропаганда изображала Альберта Лутули опасным агитатором, стоявшим во главе коммунистического заговора. Африканеры были ошеломлены, для них присуждение Нобелевской премии мира чернокожему стало очередным доказательством извращенности западных либералов и их предвзятого отношения к белым южноафриканцам. Когда было объявлено о решении Норвежского нобелевского комитета, вождь Лутули уже третий год находился под пятилетним правительственным запретом, который ограничивал его пребывание городом Стангер в провинции Наталь. У него были проблемы со здоровьем: он жаловался на сердце, его память также оставляла желать лучшего. Однако награда обрадовала его, как и всех нас.

Эта честь, однако, была оказана Норвежским нобелевским комитетом в несколько неудобное для АНК время, поскольку это событие совпало с объявлением, которое могло поставить под сомнение саму обоснованность награды. На следующий день после возвращения Альберта Лутули из Осло формирования «Умконто ве сизве» возвестили о своем рождении. По приказу Национального верховного командования в ранние утренние часы 16 декабря (этот день белые южноафриканцы праздновали как День Дингаана[54]) при помощи самодельных взрывных устройств были подорваны электростанции и правительственные учреждения в Йоханнесбурге, Порт-Элизабет и Дурбане. Один из наших активистов, Петрус Молифе, случайно погиб в ходе этой операции, став первым героем вооруженной борьбы «Умконто ве сизве» против апартеида. Смерть на войне всегда вызывает чувство горечи, но она неизбежна. Каждый борец за свободу, присоединившийся к «Умконто ве сизве», знал, что он может погибнуть в бою с угнетателями.

В тот же день по всей стране были разбросаны тысячи листовок с манифестом новорожденной организации:

«Сегодня подразделения ”Умконто ве сизве“ совершили запланированные нападения на правительственные сооружения, в частности на те, деятельность которых связана с политикой апартеида и расовой дискриминацией. ”Умконто ве сизве“ – это новая независимая организация, сформированная африканцами. Она объединяет в своих рядах южноафриканцев всех рас… ”Умконто ве сизве“ будет продолжать борьбу за свободу и демократию новыми методами, которые необходимы для дополнения действий созданного национально-освободительного движения…

В жизни каждой нации наступает момент, когда ей приходится выбирать одно из двух: покориться или бороться. Этот момент наступил теперь и для Южной Африки. Мы не покоримся. У нас нет иного выбора, кроме нанесения ответных ударов всеми имеющимися в распоряжении средствами во имя защиты нашего народа, нашего будущего и нашей свободы. ”Умконто ве сизве“ будет оружием народа против правительства и его политики расового угнетения, ударной силой народа в его битве за свободу и равноправие.

Мы, бойцы ”Умконто ве сизве“, всегда стремились – как и национально-освободительное движение – достичь освобождения без кровопролития и гражданских столкновений. Мы надеемся, даже в этот поздний час, что наши первые действия пробудят всех к осознанию катастрофической ситуации, к которой ведет политика Национальной партии. Мы надеемся, что приведем правительство и его сторонников в чувство, пока еще не стало слишком поздно, чтобы и правительство, и его политика могли быть изменены до того момента, как ситуация достигнет крайней стадии гражданской войны…»

Мы выбрали для проведения своей первой операции 16 декабря, День Дингаана, не случайно. В этот день белые южноафриканцы празднуют поражение великого зулусского лидера Дингаана в битве на Кровавой реке в 1838 году. Дингаан, сводный брат верховного вождя Шаки, в то время правил самым могущественным африканским государством, которое когда-либо существовало к югу от реки Лимпопо. В тот день пули буров были эффективнее копий зулусских воинов, и вода в реке покраснела от крови африканцев. Африканеры празднуют 16 декабря как свой триумф над африканцами и демонстрацию того, что Бог был на их стороне. А африканцы в этот день оплакивают массовое убийство своего народа. Мы выбрали 16 декабря, чтобы показать, что африканцы только начали сражаться и что на нашей стороне правда – и динамит.

Взрывы застали правительство врасплох. Оно расценило наши диверсионные акции как «отвратительное преступление» и в то же время попыталось высмеять их как результат самодеятельности неумелых любителей-профанов. Взрывы, однако, шокировали белых южноафриканцев, которые осознали, что они сидят на пороховой бочке. Чернокожие южноафриканцы, в свою очередь, поняли, что Африканский национальный конгресс отныне является не организацией пассивного сопротивления, а мощным копьем, которое перенесет освободительную борьбу в самое сердце власти белых. Две недели спустя, в канун Нового года, мы спланировали и осуществили еще несколько взрывов. Сочетание колокольного звона и воя сирен казалось не просто какофонией, которая продолжится и в наступавшем году, но и звуком, символизировавшим новую эру в нашей борьбе за свободу.

Диверсии «Умконто ве сизве» спровоцировали жестокие – и безрезультатные – действия правительства в масштабах, которых мы никогда раньше не видели. Спецподразделение полиции теперь поставило своей первоочередной задачей поимку членов наших военизированных формирований, и оно не жалело усилий для решения этой задачи. Мы продемонстрировали властям, что больше не собираемся сидеть сложа руки. Власти же продемонстрируют нам, что не остановятся ни перед чем ради искоренения того, что они считали величайшей угрозой своему выживанию.

46

Пока Винни навещала меня на ферме Лилислиф, у меня была иллюзия, пусть и кратковременная, что наша семья все еще цела. Однако ее визиты становились все более редкими, поскольку полиция усилила свою бдительность. Винни готова была привозить в Ривонию Зиндзи и Зенани, но они были слишком малы, чтобы можно было объяснить им, что я скрываюсь от властей. Макгато, которому тогда было одиннадцать, как нам казалось, был уже достаточно взрослым для этого, и ему было велено никогда никому не раскрывать мое настоящее имя. И он до какого-то времени был полон решимости сохранять мою личность в секрете.

Но однажды, ближе к концу 1961 года, произошел один инцидент. Макгато играл на ферме с Николасом Голдрайхом, одиннадцатилетним сыном Артура. Винни привезла мне экземпляр журнала «Драм», и Макгато с Николасом наткнулись на него во время игры. Они принялись листать его, как вдруг Макгато обнаружил мою фотографию, сделанную еще до того, как я ушел в подполье. «Это мой отец!» – гордо воскликнул он. Однако Николас ему не поверил, и его скептицизм заставил Макгато попытаться доказать, что это правда. Для этого Макгато заявил своему другу, что мое настоящее имя – Нельсон Мандела. «Нет, твоего отца зовут Дэвид», – ответил Николас. Мальчики принялись разбираться, как же меня зовут на самом деле. Все это встревожило Хейзел, жену Артура Голдрайха, и мне дали знать об этом упущении. В очередной раз у меня возникло ощущение, что я слишком долго задержался на одном месте. Но я был вынужден остаться здесь, потому что чуть больше чем через неделю мне предстояло отправиться на задание, в рамках выполнения которого я окажусь там, где только мечтал оказаться. Освободительная борьба впервые выводила меня за пределы моей страны.

В декабре Африканский национальный конгресс получил приглашение от Панафриканского движения за свободу Восточной, Центральной и Южной Африки (позже станет Организацией африканского единства) принять участие в его конференции в Аддис-Абебе в феврале 1962 года. Эта организация прилагала усилия по объединению независимых государств Африки и содействовала освободительным движениям на континенте. Конференция могла обеспечить АНК важными контактами и возможностью заручиться поддержкой (материальной, кадровой, финансовой) для формирований «Умконто ве сизве».

Исполком АНК попросил меня возглавить делегацию АНК на этой конференции. У меня были планы, прежде всего, объездить остальную Африку и встретиться с борцами за свободу на своем собственном континенте. Кроме того, я был обеспокоен тем, что нарушу данное мной руководству АНК обещание, действуя в подполье, не покидать страну. Однако мои коллеги, включая вождя Альберта Лутули, настаивали на том, чтобы я поехал, при этом они отмечали, что мне необходимо вернуться сразу же после конференции. Я решил отправиться на этот форум.

Моя миссия была шире, чем просто участие в конференции. Я должен был организовать политическую и экономическую поддержку наших недавно созданных военизированных формирований и, что еще более важно, военную подготовку наших активистов. Чем больше стран Африканского континента согласились бы обеспечить такую подготовку, тем было бы лучше. Я также был полон решимости поднять репутацию Африканского национального конгресса в остальной части Африки, где о нас практически никто не знал. Панафриканский конгресс уже запустил свою собственную пропагандистскую кампанию, и мне было поручено представлять нашу организацию везде, где только это было возможно.

Перед отъездом я негласно съездил в Гроутвилль, чтобы посовещаться там с вождем Альбертом Лутули. Наша встреча, состоявшаяся на конспиративной квартире, привела меня в немалое замешательство. Как я уже упоминал, Альберт Лутули присутствовал при горячем обсуждении вопроса о создании «Умконто ве сизве», а в дальнейшем регулярно получал информацию по данной теме – так же, как и любой член Национального исполнительного комитета АНК. Но память у него была уже не та, что раньше, поэтому он отчитал меня за то, что я не посоветовался с ним по поводу формирования наших военизированных отрядов. Я попытался напомнить ему о тех дискуссиях, которые мы вели в Дурбане по поводу насильственных методов борьбы, но это ему ровным счетом ни о чем не сказало. Это в значительной степени объясняет причины появившихся слухов о том, что вождь Альберт Лутули не был осведомлен о создании формирований «Умконто ве сизве» и выступал категорически против перехода к насильственным методам борьбы. Это грубое искажение того, что было на самом деле.

Всю ночь перед своим отъездом я провел с Винни в доме наших белых друзей в северном пригороде Йоханнесбурга. Она привезла мне новый чемодан, в который уложила мои вещи. Она беспокоилась о моем отъезде из страны, но внешне старалась никак это не показывать. Она вела себя не только как преданная жена, но и как настоящий боец.

АНК должен был организовать для меня поездку в АддисАбебу через Дар-эс-Салам в Республике Танганьика[55]. План состоял в том, чтобы Уолтер Сисулу, Ахмед Катрада и Дума Нокве негласно встретились со мной в Суэто и привезли мне документы, необходимые для поездки, а заодно проконсультировались со мной напоследок.

Ахмед Катрада прибыл в назначенный час, но Уолтер Сисулу и Дума Нокве явились крайне поздно. В конце концов мне пришлось договариваться об альтернативных вариантах, и Ахмеду Катраде с большим трудом удалось найти того, кто согласился отвезти меня в Бечуаналенд, где я бы мог зафрахтовать самолет. Позже я узнал, что Уолтер Сисулу и Дума Нокве на обратном пути были арестованы.

Поездка в Бечуаналенд была крайне утомительной, так как я нервничал – как из-за полиции, так и из-за того, что никогда раньше не пересекал границы своей страны. Нашим пунктом назначения был город Лобаце в Ботсване на границе с Южной Африкой. Мы без проблем пересекли границу и ближе к вечеру прибыли в Лобаце, где меня ожидала телеграмма из Дар-эс-Салама, в которой сообщалось о том, что моя поездка откладывается на две недели. Я должен был поселиться у своего коллеги по процессу о государственной измене Фиша Кейцинга, который переехал в Лобаце.

В тот же день я встретился с профессором К. Т. Мотсете, президентом Народной партии Бечуаналенда, которая была сформирована в основном бывшими членами АНК. Теперь у меня неожиданно появилось свободное время, которое я использовал для чтения, подготовки своей речи для конференции и прогулок по красивым холмам над городом. Хотя я находился недалеко от границы со своей страной, мне казалось, что я был в каком-то совершенно экзотическом месте. Меня часто сопровождал Макс Млониени, сын моего друга из Транскея и молодой активист Панафриканского конгресса. Наши прогулки были похожи на сафари, потому что мы встречали всевозможных животных, включая группу радостных бабуинов, дисциплинированностью которых в стае мы восхитились.

Вскоре ко мне присоединился Джо Мэтьюс, приехавший из Басутоленда, и я настоял на том, чтобы мы поспешили с отъездом в Дар-эс-Салам. Один из наших коллег в АНК, находившийся в Лобаце, недавно был похищен южноафриканской полицией, и я считал, что чем скорее мы уедем, тем лучше. Мы зафрахтовали самолет, и нашим первым пунктом назначения стал город Касане на севере Бечуаналенда. Он располагался недалеко от пересечения границ четырех стран: Бечуаналенда, Северной и Южной Родезии и Юго-Западной Африки. В то время эти колонии были известны под данными названиями. Взлетно-посадочная полоса в Касане была затоплена водой, и мы приземлились на более сухом месте в нескольких милях от нее, посреди зарослей кустарника. Менеджер местного отеля пришел за нами, вооруженный винтовками, и сообщил, что его задержало стадо бродячих слонов. Он отвез нас в отель в открытом фургоне. Мы с Джо сидели сзади, и я наблюдал, как из-за куста лениво выходила львица. Я чувствовал себя далеко от родных улиц Йоханнесбурга, впервые оказавшись в Африке мифов и легенд.

На следующий день рано утром мы отправились в город Мбея в Республике Танганьика недалеко от границы с Северной Родезией. Мы пролетели недалеко от водопада Виктория, а затем направились на север через горный хребет. Находясь над горами, пилот пытался связаться с диспетчерами Мбеи, но безрезультатно. «Мбея! Мбея!» – повторял он в микрофон. Погода изменилась, и горы создавали воздушные ямы, из-за которых самолет подпрыгивал вверх-вниз, как пробка в бурном море. Мы летели в облаках, ниже которых стоял густой туман, и пилот, отчаявшись, спустился вниз, чтобы следовать извилистой дороге через горы. К этому времени туман стал таким густым, что мы ничего не могли разглядеть. Когда пилот резко повернул самолет, я понял, что мы едва не врезались в гору, которая, как казалось, выросла буквально из ниоткуда. Сработала аварийная сигнализация, и я помню, что сказал сам себе: «Все, это наш конец». Даже говорливый Джо Мэтьюс хранил каменное молчание. Но затем, когда мы уже вообще ничего не видели в облаках и я во всех подробностях представлял себе, как наш самолет врезается в гору, мы вышли из облачности в совершенно ясное небо. Мне никогда не нравилось летать, и, хотя это был самый ужасный эпизод, который я когда-либо пережил в самолете, я сделал вид, что мне все равно. Иногда я умею казаться храбрым.

Мы забронировали номер в местном отеле и обнаружили там чернокожих и белых, которые вместе сидели на веранде и вежливо разговаривали друг с другом. Никогда раньше мне не доводилось бывать в общественном месте или отеле, где отсутствовали расовые барьеры. Мы ждали мистера Мвакангале из Африканского национального союза Республики Танганьика, члена парламента страны, а он, как оказалось, уже разыскивал нас. Его сопровождающий подошел к стойке администратора и обратился к белой сотруднице отеля, указывая на нас:

– Мадам, мистер Мвакангале спрашивал об этих двух джентльменах?

– Да, сэр, но меня отвлекли, и я забыла им сказать. Мне очень жаль, сэр, – ответила она.

– Будьте впредь внимательнее, мадам, – сказал сопровождающий мистера Мвакангале вежливым, но твердым тоном. – Эти люди – наши гости, и мы хотели бы, чтобы им уделялось должное внимание.

В тот момент я по-настоящему осознал, что нахожусь в стране, в которой правят африканцы. Впервые в своей жизни я был свободным человеком. Хотя я, откровенно говоря, был беглецом, однако чувствовал, как бремя угнетения спадает с моих плеч. Куда бы здесь я ни пошел, на цвет моей кожи не обращали ни малейшего внимания. Впервые меня судили не по цвету кожи, а по уму и другим моим качествам. Хотя во время своих поездок я часто тосковал по дому, тем не менее именно здесь я впервые почувствовал себя дома.

Мы прибыли в Дар-эс-Салам на следующий день, и я встретился здесь с Джулиусом Ньерере, президентом независимой Танганьики. Мы беседовали в его доме, который вовсе не являлся дворцом, и сам президент, как я помню, водил простую машину, небольшой «Остин». Это произвело на меня сильное впечатление. Я понял, что это, действительно, человек из народа. Джулиус Ньерере всегда настаивал на том, что классовое расслоение чуждо Африке, что ей свойственен социалистический уклад.

Я рассказал Ньерере об обстановке в Южной Африке, завершив свой рассказ призывом о помощи Африканскому национальному конгрессу и, в частности, формированиям «Умконто ве сизве». Он был рассудительным человеком, который хорошо относился к нам и к нашей деятельности, но его восприятие ситуации удивило и встревожило меня. Он предложил отложить организацию вооруженной борьбы в Южной Африке до тех пор, пока Роберт Собукве не выйдет из тюрьмы. Это был первый раз (в дальнейшем я неоднократно попадал в такую ситуацию), когда я узнал о привлекательности Панафриканского конгресса в других африканских странах. Я описал слабость этой организации и отметил, что отсрочка в помощи станет препятствием для освободительной борьбы в целом. Он предложил мне заручиться поддержкой императора Эфиопии Хайле Селассие и пообещал устроить знакомство с ним.

В Дар-эс-Саламе я должен был встретиться с Оливером Тамбо, но из-за моей задержки он не смог дождаться меня и оставил сообщение, что примет участие в Конференции независимых государств Африки в Лагосе, в Нигерии. Во время полета в Аккру, в Гану, я встретился с Хайми Баснером и его женой. Баснеру, который когда-то был моим работодателем, предложили работу в Аккре. Его радикальные взгляды и деятельность в качестве левого политика в Южной Африке сделали его там персоной нон грата, и он попросил политического убежища в Гане.

Наш самолет сделал промежуточную остановку в Хартуме, и мы выстроились в очередь, чтобы пройти таможню. Первым был Джо Мэтьюс, потом я, за мной был Баснер и его жена. Поскольку у меня не было паспорта, я взял с собой документ из Танганьики, который содержал всего одну фразу: «Предъявитель этого документа – Нельсон Мандела, гражданин Южно-Африканской Республики. Он имеет разрешение покинуть Республику Танганьика и вернуться в нее обратно». Я передал эту бумагу пожилому суданцу за иммиграционной стойкой, он посмотрел на меня с улыбкой и сказал: «Сынок, добро пожаловать в Судан!» Затем он пожал мне руку и поставил печать на моем удивительном документе. Баснер стоял позади меня и протянул старику такой же документ. Таможенник в течение минуты изучал его, а затем стал эмоционально высказываться:

– Что это? Что это за листок бумаги? Это все липа!

Баснер спокойным тоном объяснил, что это был документ, который ему дали в Республике Танганьика, потому что у него нет паспорта.

– У вас нет паспорта? – с презрением спросил иммиграционный чиновник. – Как у вас может не быть паспорта, ведь вы же белый!

Баснер ответил, что его преследовали в его собственной стране, потому что он боролся за права чернокожих. Суданец посмотрел на него с явным подозрением:

– Но вы же белый человек!

Джо посмотрел на меня и понял, о чем я думаю. После этого он прошептал мне, чтобы я не вмешивался, так как мы были в Судане гостями и не хотели нарушать принципы гостеприимства. Однако помимо того, что Баснер был раньше моим работодателем, он являлся одним из тех белых, кто, действительно, рисковал во имя освобождения чернокожих, и я не мог бросить его. Именно поэтому я остался стоять рядом и каждый раз, когда Баснер что-то говорил, я просто подтверждал это. В конце концов таможенник понял мои намерения, смягчился и поставил печать на документ Баснера, произнеся при этом традиционную фразу: «Добро пожаловать в Судан!»

Я не видел Оливера Тамбо почти два года, и когда он встретил меня в аэропорту Аккры, я едва узнал его. Когда-то чисто выбритый и тщательно ухоженный, теперь он носил бороду, отрастил длинные волосы и стал пользоваться одеждой в военном стиле, характерной для борцов за свободу на Африканском континенте. Судя по всему, он с таким же удивлением отреагировал и на мой облик. Наша встреча была радостной и весьма эмоциональной. Я похвалил его за ту огромную работу, которую он проделал, находясь за границей. Он уже создал представительства АНК в Гане, Египте, Танганьике и Великобритании, а также установил ценные для нас контакты во многих других странах. Впоследствии, где бы я ни бывал, я обнаруживал, что Оливер Тамбо производил на дипломатов и государственных деятелей самое положительное впечатление. Он был лучшим представителем нашей организации за рубежом.

Цель Конференции независимых государств Африки в Лагосе состояла в том, чтобы объединить все африканские государства в общей борьбе за независимость, однако в конечном итоге она вылилась в пререкания о том, какие государства включить в состав участников предстоящего форума Панафриканского движения за свободу Восточной, Центральной и Южной Африки в Аддис-Абебе, а какие исключить. Я старался держаться в стороне от этих дискуссий, потому что мы не хотели, чтобы правительство Южной Африки узнало о том, что я находился за границей, до момента моего появления на конференции в Аддис-Абебе.

В самолете, летевшем из Аккры в Аддис-Абебу, мы встретились с Гауром Радебе, Питером Молоци и другими членами Панафриканского конгресса, которые также направлялись на конференцию Панафриканского движения за свободу Восточной, Центральной и Южной Африки. Все они были весьма удивлены, увидев меня, и мы сразу же погрузились в обсуждение вопросов, связанных с Южной Африкой. Атмосфера наших бесед была приятной и непринужденной. Хотя я был несколько встревожен, узнав о том, что Гаур Радебе вышел из состава АНК, это не уменьшило моей радости от встречи с ним. Высоко над землей и далеко от дома у нас оказалось гораздо больше того, что нас объединяло, чем того, что нас разделяло.

Мы ненадолго приземлились в Хартуме, где пересели на рейс эфиопских авиалиний в Аддис-Абебу. Здесь я испытал довольно странное ощущение, увидев, что пилот был чернокожим. Я никогда раньше не видел чернокожих пилотов, поэтому мне пришлось подавить у себя паническое настроение. Как мог чернокожий управлять самолетом? Однако мгновение спустя я поймал себя на том, что поддался мышлению системы апартеида, считая, что африканцы являлись неполноценными специалистами и что пилотирование – это профессия исключительно для белых. Я откинулся на спинку кресла и упрекнул себя за такие мысли. Как только мы поднялись в воздух, я перестал нервничать и стал изучать виды Эфиопии, открывавшиеся из самолета, и размышлял о том, как партизанские отряды скрывались в этих лесах, когда они сражались с итальянскими империалистами.

47

Ранее известная под названием «Абиссиния», Эфиопия, согласно преданию, была основана задолго до рождения Христа, предположительно Менеликом I, сыном израильского царя Соломона и царицы Савской. Хотя Эфиопия завоевывалась десятки раз, она является родиной африканского национализма. В отличие от многих других африканских государств, она постоянно боролась с колониализмом. Менелик I в прошлом столетии успешно дал отпор итальянским захватчикам, хотя в конечном итоге Эфиопия и не смогла воспротивиться им. В 1930 году Хайле Селассие стал императором страны, определив развитие современной истории Эфиопии. Мне было семнадцать лет, когда Муссолини напал на Эфиопию. Это вторжение вызвало у меня ненависть не только к этому деспоту, но и к фашизму в целом. Хотя Хайле Селассие был вынужден бежать, когда итальянцы завоевали Эфиопию в 1936 году, он вернулся в страну в 1941 году после того, как союзные войска освободили ее.

Эфиопия всегда занимала особое место в моем сознании, и перспектива посетить ее привлекала меня сильнее, чем поездка во Францию, Англию и Америку вместе взятые. Я чувствовал, что побываю на своей исторической родине, увижу корни того, что сделало меня африканцем. А предстоящая встреча с императором мне представлялась свиданием с самой историей.

Нашей первой остановкой была столица Аддис-Абеба. Город плохо соответствовал статусу столицы, поскольку в нем было лишь несколько улиц, пропитанных гудроном, на которых толпилось гораздо больше коз и овец, чем автомобилей. Кроме императорского дворца, университета и отеля «Рас», где мы остановились, город не мог похвастаться впечатляющими зданиями, которые изобиловали в Йоханнесбурге. Эфиопию также было сложно назвать образцом демократии: здесь не было ни политических партий, ни органов народного управления, ни разделения властей. Был только император, который являлся верховным правителем.

Перед открытием конференции делегаты собрались в крошечном городке Дэбрэ-Зэйт. На центральной площади была установлена трибуна, но мы с Оливером Тамбо сели в стороне, подальше от нее. Внезапно мы услышали музыку вдали: одинокий горн, а затем звуки духового оркестра в сопровождении мерных ударов африканских барабанов. Когда музыка приблизилась, я услышал – и почувствовал – грохот сотен маршировавших ног. Из-за здания на краю площади появился офицер, размахивавший сверкающим мечом. Прямо за ним маршировали пятьсот чернокожих солдат в парадной форме, по четыре человека в каждой шеренге, каждый из которых нес на своем плече винтовку. Когда войска проходили перед трибуной, раздался приказ на амхарском языке, и пятьсот солдат, как один человек, внезапно остановились, повернулись и отдали честь пожилому человеку в ослепительной униформе, Его Высочеству Императору Эфиопии Хайле Селассие, льву из колена Иегуды.

Я впервые в своей жизни стал свидетелем того, как чернокожие солдаты под командованием чернокожих генералов приветствовали чернокожих лидеров, являвшихся гостями чернокожего главы государства. Это был волнующий момент. Я лишь надеялся, что в будущем и мою страну ждут такие же потрясающие сцены.

На следующее утро после увиденного нами парада мы с Оливером Тамбо посетили рабочее собрание, на котором каждая организация должна была подтвердить заявку на аккредитацию. Мы были неприятно удивлены, обнаружив, что наша заявка заблокирована делегатом из Уганды, который пожаловался на то, что мы представляем не организацию, а племя коса. Моим первым побуждением было опротестовать эти действия, однако Оливер предложил просто объяснить, что наша организация создана для объединения всех африканцев страны и представляет все слои населения. Я так и сделал, добавив, что президент нашей организации, вождь Альберт Лутули, является зулусом. В итоге наша заявка была принята. По этому инциденту я уяснил для себя, что многие на Африканском континенте знали об Африканском национальном конгрессе лишь из описания нас руководством Панафриканского конгресса.

Конференцию официально открыл император Хайле Селассие, который был одет в парадную военную форму. Я был удивлен тем, какого небольшого роста он оказался. Однако достоинство, с которым он держался, и его уверенность в себе делали его похожим на гиганта, каким он, собственно говоря, и являлся по своим поступкам. Я первый раз стал свидетелем того, как глава государства исполнял все необходимые формальности протокола. Он стоял совершенно прямо и лишь слегка наклонил голову, показывая, что внимательно слушает. Достоинство было отличительной чертой всех его жестов.

Я должен был выступить после императора, единственного (не считая меня) оратора в то утро. Впервые за много месяцев я мог перестать быть Дэвидом Моцамайи и вновь стать Нельсоном Манделой. В своем выступлении я рассказал историю борьбы за свободу в Южной Африке и перечислил факты жестокой расправы с моим народом, начиная с резни в долине Булхук в 1921 году, когда армия и полиция убили сто восемьдесят три безоружных крестьянина, и заканчивая событиями в Шарпевиле сорок лет спустя. Я поблагодарил страны, представленные на конференции, за то, что они оказали давление на Южную Африку, упомянув, в частности, Гану, Нигерию и Танганьику, которые возглавили успешную кампанию по исключению Южной Африки из Содружества наций[56]. Я изложил также историю рождения военизированных формирований «Умконто вэ сизве», объяснив, что мы исчерпали все возможности мирных методов борьбы:

– Власти совершают преступление против собственного народа, если они не решаются совершенствовать и изменять свой политический курс, когда он перестал быть эффективным… В ночь на 16 декабря прошлого года вся Южная Африка содрогнулась от акций формирований «Умконто вэ сизве».

Не успел я произнести эту фразу, как премьер-министр Уганды воскликнул: «Сделайте это еще раз!»

Затем я рассказал о своем собственном опыте:

– Я только что приехал из Южной Африки, и последние десять месяцев я жил в своей стране как преступник, вдали от своей семьи и своих друзей. Когда я был вынужден начать вести такой образ жизни, я сделал публичное заявление, в котором объявил, что не покину своей страны, а продолжу работать в подполье. Я готов выполнять это обязательство.

Заявление о том, что я намерен вернуться в Южную Африку, было встречено одобрительными возгласами.

Нам предложили выступить первыми с тем, чтобы делегаты конференции Панафриканского движения за свободу Восточной, Центральной и Южной Африки смогли оценить деятельность АНК и решить, какую поддержку они могли бы нам оказать. Само собой разумеется, что многие африканские государства не горели желанием поддерживать вооруженную борьбу в других странах Африканского континента, однако мое выступление убедило их в том, что у борцов за свободу в Южной Африке не было иного выбора, кроме как взяться за оружие.

Мы с Оливером Тамбо провели частную беседу с Кеннетом Каундой, руководителем Объединенной партии национальной независимости Северной Родезии и будущим президентом Замбии. Как и Джулиус Ньерере, Кеннет Каунда был обеспокоен отсутствием единства среди южноафриканских борцов за свободу и предложил, чтобы после выхода Роберта Собукве из тюрьмы мы объединили наши усилия. Панафриканский конгресс за счет событий в Шарпевиле смог привлечь к себе внимание общественности африканских стран, что не отражало истинного влияния этой организации на внутриполитическую ситуацию в стране. Кеннет Каунда, который когда-то был членом АНК, сказал нам, что он обеспокоен нашим сотрудничеством с коммунистами из числа представителей белого населения, и указал, что это плохо отражается на репутации нашей организации в африканских странах. Коммунистическая идеология вызывала отторжение не только на Западе, но и на Африканском континенте. Это стало для меня определенным откровением, и эту точку зрения я слышал неоднократно во время своей поездки.

Когда я попытался доказать, что поддержка Панафриканского конгресса со стороны Объединенной партии национальной независимости Северной Родезии была ошибкой, Кеннет Каунда положил руку мне на плечо и сказал: «Нельсон, говорить со мной на эту тему – все равно что ехать в лес со своими дровами. Я ваш сторонник и последователь вождя Альберта Лутули. Но я не могу отвечать за все руководство своей партии. Ты должен поговорить с Саймоном Капвепве. Если ты сможешь убедить его, то существенно облегчишь мне мою задачу». Саймон Капвепве был вторым человеком в Объединенной партии национальной независимости Северной Родезии, и я договорился встретиться с ним на следующий день. Я попросил Оливера Тамбо присоединиться ко мне, однако он ответил мне: «Нель, ты должен сам, лично встретиться с ним. Только в этом случае вы сможете быть полностью откровенны друг с другом».

Я провел весь день с Саймоном Капвепве и услышал от него самые удивительные истории. «Мы были очень впечатлены вашей речью на конференции, а также всей вашей делегацией АНК, – сказал он мне. – Если бы мы судили о вашей организации по этим двум признакам, мы, безусловно, оказались бы в вашем лагере. Однако мы вынуждены учитывать тревожные сообщения от Панафриканского конгресса о том, что силы ”Умконто ве сизве“ являются детищем Коммунистической партии и Либеральной партии и что намерения АНК заключаются в том, чтобы использовать африканцев в качестве пушечного мяса».

Я был в полном замешательстве и заявил, что поражен тем, что он сам не видит, насколько лживыми были все эти инсинуации: «Во-первых, хорошо известно, что Либеральная партия и Коммунистическая партия – это заклятые враги, и они не смогли бы объединить своих усилий по какому бы ни было вопросу. Во-вторых, я нахожусь здесь, чтобы сказать всем вам, рискуя показаться нескромным, что я сам – главный инициатор создания наших военизированных формирований». И наконец, я заявил, что очень разочарован действиями руководства Панафриканского конгресса по распространению такой откровенной лжи.

К концу дня я обратил Саймона Капвепве в свою веру, и он пообещал, что созовет совещание Объединенной партии национальной независимости Северной Родезии и сам изложит на нем наш вопрос (он так это и сделал). Однако это был для меня очередной пример недостатка знаний на Африканском континенте о ситуации в Южной Африке и тех шагов, на которые был готов пойти Панафриканский конгресс, чтобы очернить АНК. Саймон Капвепве пожелал мне удачи, поскольку конференция уже закончилась. Нашу с ним встречу можно было назвать успешной, но у нас впереди оставалось еще много работы.

В студенческие времена я мечтал посетить Египет, колыбель африканской цивилизации, сокровищницу красоты в искусстве и дизайне, увидеть пирамиды и сфинкса, пересечь Нил, величайшую из африканских рек. Из Аддис-Абебы, расставшись с Оливером Тамбо и Робертом Решей, я полетел в Каир. Я провел все утро своего первого дня в Каире в Египетском музее, рассматривая произведения искусства, изучая артефакты и узнавая новое о тех, кто основал древнюю цивилизацию в долине Нила. Это был не просто археологический интерес: мне было важно, чтобы африканские националисты были вооружены вескими доказательствами, способными опровергнуть вымышленные утверждения белых о том, что африканцы не имеют цивилизованного прошлого, сравнимого с прошлым стран Запада. В то утро я обнаружил, что египтяне создавали великие произведения искусства и архитектуры, когда белые еще жили в пещерах.

Египет являлся для нас важной моделью, поскольку мы могли использовать программы социалистических экономических реформ, начатые президентом Насером. Он ввел ограничения на частную собственность на землю, национализировал некоторые секторы экономики, приступил к решительной индустриализации страны, демократизировал образование, создал современную армию. Многие из этих реформ руководство АНК надеялось когда-нибудь осуществить и у себя в стране. В то время для нас было важно и то, что Египет являлся единственным африканским государством, армия которого, военно-морские и военно-воздушные силы могли сравниться с Вооруженными силами Южной Африки.

Спустя сутки Оливер Тамбо улетел в Лондон, пообещав присоединиться ко мне и Роберту Реше уже в Гане. Перед тем как отправиться дальше, мы с Робертом обсудили, как нам следует представлять Африканский национальный конгресс в каждой стране. Я склонялся к тому, чтобы объяснять политическую ситуацию как можно правдивее и объективнее и, в частности, не замалчивать достижения и успехи Панафриканского конгресса. В каждой новой стране я вначале запирался в нашем отеле и начинал знакомиться с информацией о ее политическом курсе, истории, руководстве. Роберт как экстраверт поступал по-другому. Он покидал отель сразу же после нашего приезда и принимался знакомиться на улице с совершенно незнакомыми людьми. Мы с ним были странной парой: я предпочитал рабочую униформу, к которой привык в подполье, и одежду цвета «хаки», в то время как Роберт всегда носил элегантный костюм.

В Тунисе, нашей первой остановке, мы встретились с министром обороны страны, который внешне был поразительно похож на вождя Альберта Лутули. Однако внешним сходством все и ограничилось. Когда я объяснял ему ситуацию с руководством Панафриканского конгресса и упомянул, что Роберт Собукве находится в тюрьме, министр прервал меня решительной фразой: «Когда этот парень вернется, он прикончит тебя!» Роберт Реша на эту реплику мог лишь удивленно поднять брови (позже он скажет мне: «Приятель, ты расписал Панафриканский конгресс лучше, чем они бы сами сделали это»). Тем не менее я настоял на том, чтобы дать министру максимально полную картину внутриполитической ситуации в Южной Африке. Когда на следующий день мы встретились с президентом Хабибом Бургибой, он отреагировал на наш проект немедленно и в весьма позитивном для нас ключе: он предложил организовать обучение членов наших военизированных формирований и выделил пять тысяч фунтов стерлингов на приобретение для них оружия.

Нашей следующей остановкой был Рабат в Марокко. Со своими древними и таинственными стенами, модными магазинами и средневековыми мечетями город казался очаровательной смесью Африки, Европы и Ближнего Востока. Очевидно, борцы за свободу тоже так думали, поскольку в Рабате сходились пути представителей практически всех освободительных движений на континенте. Пока мы там находились, встретились с коллегами из Мозамбика, Анголы, Алжира, Кабо-Верде. В Рабате располагалась штаб-квартира Армии нацио наль ного освобождения Алжира, военного крыла алжирского Фронта национального освобождения (ФНО), и мы провели несколько дней с Мустафой, главой миссии ФНО в Марокко, который рассказал нам об истории алжирского сопротивления французским колонизаторам.

Ситуация в Алжире была схожа с ситуацией в Южной Африке, в том плане что алжирские повстанцы выступали против крупной общины белых поселенцев, которая доминировала над коренным населением, составлявшим большинство. Мустафа рассказал, как ФНО начал свою борьбу в 1954 году с вооруженных нападений на французских солдат и полицейских, воодушевившись поражением французской армии под Дьенбьенфу во Вьетнаме. По словам Мустафы, вначале руководство ФНО считало, что сможет победить французов в открытом военном противостоянии, но затем поняло, что чисто военная победа невозможна.

Вместо этого алжирские повстанцы решили прибегнуть к тактике партизанской войны. Как объяснил Мустафа, партизанская война предназначена не столько для того, чтобы одержать военную победу, сколько для того, чтобы в полной мере использовать политические и экономические факторы для победы над врагом. Мустафа посоветовал нам не пренебрегать политической стороной освободительной борьбы при планировании военных действий. По его выражению, международное общественное мнение иногда способно повлиять на развитие событий эффективнее, чем эскадрилья реактивных истребителей.

Через три дня Мустафа отправил нас в Уджду, небольшой пыльный городок непосредственно на границе с Алжиром, в котором находился штаб Армии национального освобождения Алжира. Мы посетили одно из подразделений алжирских повстанцев, развернутое вдоль границы. Я взял полевой бинокль и смог увидеть французские подразделения на той стороне границы. Признаюсь, в первый момент мне показалось, что вижу униформу Южно-Африканских сил обороны.

Через день или два я стал гостем на военном параде в честь Ахмеда бен Беллы, который недавно вышел из французской тюрьмы и должен был занять пост первого премьер-министра независимого Алжира. Это было совсем не похоже на тот четкий и тщательно отработанный военный парад, свидетелем которого я был в Аддис-Абебе. Зато здесь по участникам парада можно было изучить всю историю партизанского движения в Алжире.

Вначале с гордым видом шли закаленные в боях ветераны, которые начали вооруженную борьбу много лет назад. Они были в тюрбанах, длинных туниках и сандалиях и несли то оружие, которым они пользовались: сабли, старые кремневые ружья, боевые топоры и копья-ассегаи. За ними следовали молодые повстанцы с современным оружием, некоторые из них несли тяжелые противотанковые и зенитные ракеты. Но даже эти молодые солдаты Армии национального освобождения Алжира не могли сравниться в точности, отработанности и выверенности своих движений с эфиопскими подразделениями. Ничего удивительного: ведь это были партизанские силы, эти парни получили свои нашивки в огне борьбы, они больше заботились о тактике боевых действий, чем о своей парадной форме и торжественных парадах. Как бы меня ни вдохновили войска, прошедшие парадом в Аддис-Абебе, я знал, что наши собственные силы будут больше похожи на эти войска, представленные здесь, в Уджде, и мне оставалось только надеяться на то, что они будут сражаться так же доблестно, как и алжирские повстанцы.

За парадной колонной шел довольно разношерстный военный оркестр, которым руководил человек по имени Судани. Высокий, хорошо сложенный и уверенный в себе, он был черен как ночь. Он размахивал церемониальной булавой. Когда мы увидели его, вся наша группа встала и принялась аплодировать ему. Оглядевшись, я заметил, что остальные гости внимательно смотрят на нас, и понял, что мы аплодировали этому парню только потому, что он был чернокожим. В Марокко довольно редко можно встретить чернокожего. Я в очередной раз был поражен непреодолимой силой национализма и этнической принадлежности. Мы мгновенно отреагировали на этого парня, потому что нам показалось, что встретили своего соплеменника. Позже нам рассказали, что Судани был легендарным солдатом и даже, по слухам, как-то в одиночку захватил в плен целое подразделение французов. Но мы хлопали ему из-за его цвета кожи, а не из-за его подвигов.

Из Марокко я перелетел через Сахару в Бамако, столицу Мали, а затем прибыл в Гвинею. Перелет из Мали в Гвинею был больше похож на поездку в местном автобусе, чем в самолете: по проходу бродили цыплята, взад-вперед ходили женщины с корзинами на головах и продавали пакеты с арахисом и сушеными овощами. Мне оставалось только восхититься полетом в такой демократической обстановке.

Моей следующей остановкой была Сьерра-Леоне. Узнав, что в это время проходило заседание парламента страны, я решил присутствовать на слушаниях. Я вошел в здание парламента, как обычный турист, и мне дали место недалеко от трибуны. Затем ко мне тихо подошел служащий и попросил меня представиться. Я прошептал ему: «Я – представитель вождя Альберта Лутули из Южной Африки». Он тепло пожал мне руку и доложил обо мне спикеру парламента. Затем служащий объяснил, что мне случайно предоставили место, обычно не предназначенное для рядовых посетителей, но в данном случае для них было честью сделать для меня исключение.

Через час был объявлен перерыв, и, когда я стоял среди депутатов парламента и высокопоставленных лиц, пивших чай, ко мне образовалась целая очередь. К своему изумлению, я обнаружил, что практически весь парламент горит желанием пожать мне руку. Мне все стало ясно, когда один из депутатов пробормотал: «Это большая честь для меня – пожать руку уважаемому вождю Лутули, лауреату Нобелевской премии мира». Я оказался самозванцем! Служащий неправильно понял меня. Когда ко мне подвели премьер-министра сэра Милтона Маргаи, служащий опять представил меня как вождя Альберта Лутули. Я попытался исправить ошибку, но парень не желал меня слушать, и я решил, что в интересах гостеприимства мне лучше продолжить этот спектакль. Позже, на встрече с президентом страны[57] я объяснил ему произошедшую ошибку, и он предложил нашей организации щедрую материальную помощь.

В Либерии я встретился с президентом Уильямом Табменом, который не только выделил нам пять тысяч долларов на закупку оружия и обеспечение военной подготовки членов «Умконто ве сизве», но и поинтересовался у меня тихим голосом: «Простите, а у вас есть какие-нибудь карманные деньги?» Я признался в их отсутствии, и тотчас же помощник президента вернулся с конвертом, в котором было четыреста долларов наличными.

Из Либерии я отправился в Гану, где меня по договоренности встретил Оливер. Он познакомил меня с министром-резидентом Гвинейской Республики в Гане Абдулайем Диалло. Когда я сказал ему, что, находясь в Гвинее, так и не смог встретиться с президентом Ахмедом Секу Туре, он устроил так, чтобы нас немедленно привезли вновь в эту засушливую страну. Мы с Оливером были впечатлены образом жизни Секу Туре. Он жил в скромном бунгало и был одет в старый выцветший костюм, который не мешало отнести в химчистку. Мы изложили ему свое дело, рассказали историю Африканского национального конгресса и обратились с просьбой выделить пять тысяч долларов для поддержки военизированных формирований «Умконто ве сизве». Секу Туре выслушал нас очень внимательно и ответил отработанной официальной фразой, словно произносил речь на приеме: «Правительство и народ Гвинеи полностью поддерживают борьбу наших братьев в Южной Африке, мы неоднократно делали заявления в ООН по данному вопросу». Затем он подошел к книжному шкафу, откуда достал две свои книги, подписал их и торжественно вручил Оливеру и мне. Затем он поблагодарил нас, и мы расстались.

Мы с Оливером были крайне раздосадованы: нас привезли из другой страны лишь для того, чтобы вручить нам подписанные экземпляры его книги? Мы зря потратили свое время. Спустя некоторое время, когда мы находились в своем гостиничном номере, к нам постучали, и чиновник из Министерства иностранных дел вручил нам чемодан. Открыв его, мы обнаружили, что он заполнен банкнотами. Мы с Оливером радостно посмотрели друг на друга. Но затем выражение лица Оливера изменилось. «Нельсон, это гвинейские франки! – сказал он. – За пределами Гвинеи они ничего не стоят. Это просто бумага». Однако затем у него появилась одна идея: мы отнесли деньги в чешское посольство, где у Оливера был хороший знакомый, который обменял содержимое нашего чемодана на конвертируемую валюту.

Грациозность стройных рыбацких лодок, которые скользили в гавани Дакара, могла сравниться только с элегантностью сенегальских женщин, которые проплывали по городу в развевающихся одеждах и тюрбанах. Я бродил по городскому рынку, опьяненный запахами экзотических специй и благовоний. Сенегальцы – очень красивый народ, и я наслаждался все то короткое время, которое мы с Оливером провели в их стране. Мы убедились в том, что разные элементы – французские, исламские, африканские – могут гармонично смешиваться, создавая уникальную и самобытную культуру.

По дороге на встречу с президентом Леопольдом Сенгором Оливер Тамбу перенес тяжелый приступ астмы, однако отказался возвращаться в отель, и я был вынужден буквально втащить его вверх по лестнице в кабинет президента. Леопольд Сенгор проявил серьезную обеспокоенность состоянием Оливера и настоял на том, чтобы его осмотрел его личный врач.

Меня заранее предупредили, что нам следует вести себя с президентом Сенегала достаточно осторожно, поскольку поступали сообщения о том, что сенегальские солдаты служили в подразделениях французских войск в Алжире и что президент Сенгор привержен обычаям и традициям прежнего колониального режима. В развивающихся странах всегда будет существовать непреходящее влечение к своим колонизаторам, я сам отмечал за собой это. Президент Сенгор являлся ученым и поэтом, он рассказал нам, что собирает исследовательский материал о верховном вожде Шаке. Чтобы польстить нам, он задавал многочисленные вопросы об этом великом воине Южной Африки. Мы вкратце изложили ему внутриполитическую ситуацию в своей стране и обратились с просьбой об организации военной подготовки и выделении денежных средств для создаваемых формирований «Умконто ве сизве». Леопольд Сенгор ответил, что до ближайшей сессии парламента у него связаны руки в данном вопросе.

Тем не менее он выразил пожелание, чтобы мы обговорили возможность организации военной подготовки с министром юстиции, мистером Дабусье, и представил меня красивой белой француженке, которая, как он объяснил, выступит в качестве переводчика во время моей встречи с министром. Я был несколько встревожен, хотя постарался никак не показать это. Мне показалось неуместным обсуждать деликатные вопросы подготовки военного крыла АНК в присутствии молодой женщины, которую я не знал и в отношении которой не был уверен, могу ли доверять ей. Леопольд Сенгор почувствовал мое беспокойство и решил подбодрить меня: «Мандела, не волнуйтесь, французы здесь полностью отождествляют себя с нашими африканскими устремлениями».

В приемной кабинета министра мы обнаружили секретарш из числа чернокожих африканцев, одна из которых поинтересовалась у француженки, что она здесь делает. Та ответила, что президент направил ее в качестве переводчика. Завязался спор, посреди которого одна из секретарш обратилась непосредственно ко мне: «Сэр, вы говорите по-английски?» Я ответил утвердительно, и она после этого решила: «Наш министр тоже говорит по-английски, поэтому вы можете беседовать с ним напрямую. Таким образом, вам не нужен переводчик». Француженка, явно обиженная, отошла в сторону, а я вошел в кабинет министра один. Мистер Дабусье пообещал выполнить наши просьбы. В конечном итоге президент Сенгор не предоставил нам того, о чем мы его просили, однако он снабдил меня дипломатическим паспортом и оплатил наши билеты на самолет из Дакара до нашего следующего пункта назначения, которым был Лондон.

48

Должен признаться в том, я в некотором роде англофил. Когда я размышлял о западной демократии и свободе, то вспоминал, прежде всего, британскую парламентскую систему. Англичане всегда являлись для меня во многих отношениях образцом благородства. Питая отвращение к британскому империализму, я никогда не отвергал атрибуты британского стиля и благородных британских манер. Наряду с этим я всегда отдавал себе отчет в том, что, хотя Британия является родиной парламентской демократии, именно эта демократия помогла навязать моему народу пагубную систему беззакония.

У меня было несколько причин для поездки в Англию, помимо моего желания увидеть страну, о которой я так много читал и слышал. Я беспокоился о здоровье Оливера Тамбо и хотел убедить его пройти там курс лечения. Мне очень хотелось увидеть его жену Аделаиду и их детей, а также Юсуфа Даду, который сейчас жил в Англии в качестве представителя Африканского национального конгресса. Кроме того, я знал, что в Лондоне смогу получить литературу о методах ведения партизанской войны, которую в другом месте приобрести было практически невозможно.

Я вспомнил в Лондоне свои прежние навыки подпольной деятельности, не желая, чтобы в Южную Африку просочилась информация о моем пребывании в Англии. Я понимал, что щупальца южноафриканских сил безопасности могли дотянуться до самого Лондона. Наряду с этим я не был затворником: десять отведенных мне дней я делил между делами, касавшимися АНК, встречами со старыми друзьями и прогулками в качестве обычного туриста. Вместе с Мэри Бенсон, моей подругой, родившейся в Претории, которая писала о нашей освободительной борьбе, мы с Оливером осмотрели достопримечательности города, который когда-то правил двумя третями земного шара: Вестминстерское аббатство, Биг-Бен, здание парламента. Восхищаясь красотой этих архитектурных сооружений, я наряду с этим испытывал двойственные чувства по поводу того, символом чего они являлись. Увидев статую генерала Смэтса возле Вестминстерского аббатства, мы с Оливером пошутили насчет того, что, возможно, когда-нибудь здесь вместо нее поставят памятник в нашу честь.

Меня проинформировали о том, что издание «Обсервер», которым руководил Дэвид Астор, стало в своих статьях склоняться на сторону Панафриканского конгресса, подчеркивая, что время Африканского национального конгресса уже прошло. Оливер Тамбо договорился о моей встрече с Дэвидом Астором у него дома, и мы с ним долго обсуждали различные вопросы, связанные с деятельностью АНК. Не знаю, смог ли я убедить его в чем-либо, однако освещение этим изданием событий на Африканском континенте, безусловно, изменилось. Астор также рекомендовал мне побеседовать с рядом видных политиков, и вместе с депутатом парламента от Лейбористской партии Денисом Хили я встретился с Хью Гейтскеллом, лидером Лейбористской партии, и Джозефом Гримондом, лидером Либеральной партии.

Только к концу своего пребывания в Лондоне я смог увидеться с Юсуфом Даду, но нашу встречу нельзя было назвать счастливым воссоединением: нам предстояло серьезное согласование наших позиций. Мы с Оливером уже не раз сталкивались с одной и той же проблемой в ходе своей поездки: африканские лидеры постоянно задавали нам вопросы об отношениях Африканского национального конгресса с белыми и индийскими коммунистами, пытаясь уяснить для себя, до какой степени компартия контролировала АНК. Отказ нашей организации от принципов расовых различий не представлял бы никакой проблемы, если бы руководство Панафриканского конгресса не придерживалось явно националистического курса, направленного в том числе против белого населения. В остальной части Африканского континента большинству африканских лидеров были более близки и понятны взгляды Панафриканского конгресса, чем Африканского национального конгресса. Оливер Тамбо подробно обсудил все эти вопросы с Юсуфом Даду, который остался недоволен нашими выводами. Оливер считал, что АНК должен действовать более независимо, предпринимая определенные шаги в одностороннем порядке без оглядки на других членов Альянса Конгресса, и я был согласен с ним.

Я провел свой последний вечер в Лондоне, прорабатывая все эти аспекты с Юсуфом Даду. Я объяснил ему, что теперь, когда мы начинаем этап вооруженной борьбы, мы будем полагаться на другие африканские страны в плане финансирования, обучения и материальной поддержки, поэтому должны учитывать их точку зрения больше, чем делали это в прошлом. Юсуф же считал, что мы с Оливером искажаем политику АНК, что мы готовы вновь признать принципы расовых различий, который являлся основой Хартии свободы. Я указал ему на то, что он ошибался. Мы отнюдь не соглашались с принципами расовых различий, мы просто подчеркивали, что АНК должен быть более самостоятельным и не опасаться делать заявления, которые могут идти вразрез с позицией других участников Альянса Конгресса. Нередко АНК, Южноафриканский индийский конгресс и Конгресс цветного населения выступали с коллективным заявлением по вопросу, затрагивающему только чернокожих африканцев. Теперь нам предстояло действовать по-другому. Юсуф был недоволен этим новшеством. «А как насчет нашего стратегического политического курса?» – интересовало его. Я ответил ему, что речь шла лишь об имидже нашей организации, а не о ее стратегическом политическом курсе. Мы в любом случае были готовы продолжать сотрудничать со своими проверенными партнерами, только теперь АНК должен был казаться первым среди равных.

Хотя было жаль расставаться со своими друзьями в Лондоне, теперь мне предстояло приступить к тому, что являлось для меня самой незнакомой частью поездки: к овладению азами военной подготовки. Я договорился о своем шестимесячном обучении в Аддис-Абебе. Там меня встретил министр иностранных дел Кетема Ифру, который тепло приветствовал меня и отвез в пригород Аддис-Абебы Колфе, где располагался штаб батальона спецназа Национальных сил обороны Эфиопии, на базе которого я и должен был изучать искусство и науку военного дела. Хотя я был неплохим боксером-любителем, но о ведении боевых действий я знал очень мало. Моим инструктором назначили лейтенанта Вондони Бефикаду, опытного воина, сражавшегося против итальянцев в условиях подполья. Наша учебная программа была достаточно напряженной: мы тренировались с восьми часов утра до часа дня, затем делали перерыв на душ и обед, а потом снова занимались с двух до четырех часов дня. После четырех часов мне читал лекции по военной науке полковник Тадессе, который являлся помощником комиссара полиции и сыграл важную роль в предотвращении недавней попытки государственного переворота против императора.

Я научился стрелять из автоматической винтовки и пистолета и практиковался в стрельбе как в пригороде Колфе вместе с императорской гвардией, так и на стрельбище примерно в пятидесяти милях отсюда в составе батальона спецназа. Меня обучали подрывному делу и пользованию минометом, я приобретал навыки изготавливать небольшие взрывные устройства и мины, а также опыт того, как избегать подрыва на них. Я чувствовал, что становлюсь настоящим солдатом. Я начал думать, как солдат, а думает он совсем не так, как политик.

Больше всего мне понравились марш-броски, во время которых у тебя есть только пистолет, боеприпасы к нему и немного воды, и ты должен достичь заданной точки в течение определенного времени. Во время этих марш-бросков я получил представление о природе Эфиопии, которая была очень красивой, густые леса перемежались пустынными высокогорьями. Страна была крайне отсталой: крестьяне пользовались деревянными плугами и питались очень простой грубой пищей, разнообразие в которую вносило лишь домашнее пиво. Их жизнь мало чем отличалась от жизни в сельской местности Южной Африки. Бедняки во всем мире похожи друг на друга.

На моих занятиях полковник Тадессе обсуждал такие вопросы, как создание партизанских отрядов и управление ими, поддержание дисциплины. Однажды вечером, во время нашего совместного ужина, полковник сказал мне: «Мандела, вы создаете освободительную армию, которая отличается от капиталистической. Освободительная армия – это армия полного равноправия и справедливости. Вы должны относиться к своим людям совершенно иначе, чем в капиталистической армии. Когда вы находитесь на боевом дежурстве или на боевом задании, вы должны уверенно исполнять свои обязанности, все держать под своим полным контролем, и здесь нет никаких отличий от командования в капиталистической армии. Но когда вы не на службе, вам надо вести себя в соответствии с принципами полного равенства, даже с рядовыми. Вы должны есть то, что едят они, и пить то же, что они. Вы не можете принимать пищу, запершись отдельно в своем кабинете и изолировавшись от всех».

Все это казалось замечательной и вполне разумной идеей, пока в столовую не вошел сержант, который спросил полковника, где можно найти такого-то лейтенанта. Полковник в ответ посмотрел на него с плохо скрываемым пренебрежением и рявкнул: «Разве ты не видишь, что я разговариваю здесь с важной персоной? Разве ты не знаешь, что нельзя прерывать меня, когда я ем? А теперь убирайся с моих глаз!» Затем он продолжил свои наставления мне тем же назидательным тоном, что и раньше.

Мой учебный курс был рассчитан на шесть месяцев, однако через восемь недель я получил от руководства АНК телеграмму с настоятельной просьбой возвращаться домой. Вооруженная борьба в стране обострялась, и лидеры АНК считали необходимым, чтобы руководитель «Умконто ве сизве» в этот непростой период был на месте.

Полковник Тадессе быстро договорился о том, чтобы я вылетел рейсом «Эфиопских авиалиний» в Хартум. Перед моим отъездом он преподнес мне подарок: автоматический пистолет и двести патронов к нему. Я был признателен полковнику и за пистолет, и за его наставления. Должен признаться, что, несмотря на марш-броски, мне показалось утомительным таскать с собой всю эту амуницию. Даже один патрон был на удивление увесистым, тащить же на себе боекомплект в двести патронов было все равно что нести на спине маленького ребенка.

В Хартуме меня встретил сотрудник «Британских авиалиний», который сообщил, что мой стыковочный рейс в Дар-эс-Салам отправится лишь на следующий день, поэтому «Британские авиалинии» взяли на себя смелость забронировать мне номер в самом роскошном отеле в городе. Я, конечно, предпочел бы остановиться в менее заметном отеле третьего класса.

Когда меня высадили у отеля, мне пришлось пройти через длинную и элегантную веранду отеля, где сидели и выпивали несколько десятков белых. Дело происходило задолго до металлодетекторов и проверок на безопасность, и я нес свой пистолет в кобуре под курткой, а двести патронов были обернуты вокруг пояса моих брюк. Кроме того, у меня с собой было несколько тысяч фунтов наличными. Меня не покидало чувство, что все эти хорошо одетые белые обладали рентгеновским зрением и понимали, что меня можно арестовать в любой момент. Тем не менее швейцар благополучно сопроводил меня, и я, оказавшись на месте, заказал обслуживание в номер. Должен отметить, что даже звуки шагов официантов заставляли меня нервничать.

Из Хартума я отправился в Дар-эс-Салам, где приветствовал первую группу из двадцати одного новобранца формирований «Умконто ве сизве», которые направлялись в Эфиопию для прохождения военной подготовки. Это был момент особой гордости для меня, потому что эти люди добровольно вызвались служить в армии, которую я пытался создать. Они рисковали своими жизнями в битве, которая являлась только самым началом нашей вооруженной борьбы. Это были наши первые солдаты, молодые люди, в основном из городов, гордые и полные решимости. Мы организовали прощальный ужин: в мою честь зарезали козу, и я рассказал им о своей поездке, особо отметил для них необходимость соблюдения дисциплины, потому что они являлись представителями южноафриканского движения за свободу. Я также подчеркнул, что военная подготовка должна идти рука об руку с политическим образованием, поскольку революция – это не просто ведение огня по врагам, ее цель – создание честного и справедливого общества. Это был первый раз, когда меня приветствовали мои собственные солдаты.

Президент Танганьики Джулиус Ньерере предоставил мне частный самолет до Мбеи, откуда я отправился в Лобаце. Пилот, однако, сообщил мне, что мы приземлимся в Канье. Это обеспокоило меня, поскольку были непонятны причины изменения первоначального плана. В Канье меня встретили местный магистрат и сотрудник службы безопасности, оба – белые. Магистрат подошел ко мне и спросил, как меня зовут. «Дэвид Моцамайи», – ответил я. «Нет, – настаивал он, – мне необходимо знать ваше настоящее имя». Я вновь повторил: «Дэвид Моцамайи». Магистрат тогда сказал: «Пожалуйста, назовите мне свое настоящее имя, потому что мне дано указание встретиться здесь с мистером Манделой и оказать ему помощь в его дальнейшей поездке. Если вы не мистер Нельсон Мандела, боюсь, я буду вынужден арестовать вас, потому что у вас нет разрешения на въезд в страну. Итак, вы – Нельсон Мандела?»

Я оказался в затруднительном положении, поскольку, получается, меня могли арестовать как в том, так и в другом случае. «Если вы настаиваете на том, что я Нельсон Мандела, а не Дэвид Моцамайи, – сказал я в конце концов, – то я не буду спорить с вами». Магистрат улыбнулся и ответил мне: «Мы ожидали вас вчера». Затем он предложил подвезти меня туда, где меня должны ждать мои товарищи. Мы поехали в Лобаце, где я встретил Джо Модизе и сторонника АНК Джонаса Матлоу, который тогда жил в Ботсване. Магистрат предупредил меня, что южноафриканская полиция знала о моем возвращении, и предложил мне выезжать уже завтра. Я поблагодарил его за помощь и рекомендации, но, приехав в дом Матлоу, решил, что уеду сегодня же вечером. Я должен был вернуться в Южную Африку с Сесилом Уильямсом, белым театральным режиссером и членом «Умконто ве сизве». Изобразив из себя его шофера, я сел за руль, и в тот же вечер мы выехали в Йоханнесбург.

Часть седьмая. Ривония

49

После пересечения границы я вздохнул с облегчением. Дома даже дышалось легче, особенно после возвращения. Стояла ясная зимняя ночь, и даже звезды здесь сияли приветливее, чем в любой другой стране на Африканском континенте. Хотя я оставлял за своей спиной тот мир, где впервые ощутил свободу, а возвращался в тот, где был беглецом, я испытал в душе глубокий покой, оказавшись вновь в стране своего рождения и своего предназначения.

Границу между Бечуаналендом и северо-западной частью провинции Трансвааль пересекают десятки дорог без каких-либо указателей, и Сесил Уильямс очень хорошо знал, какие именно нам были нужны. Во время поездки он посвятил меня во многие местные события, которые я пропустил во время своего отсутствия. Мы ехали всю ночь. Границу мы пересекли сразу после полуночи, а до фермы Лилислиф добрались уже на рассвете. Я так и оставался в своей потрепанной тренировочной форме цвета «хаки».

У меня было не так много времени на то, чтобы отдохнуть и привести свои мысли в порядок, потому что уже на следующую ночь состоялось секретное совещание, на котором я проинформировал Национальный рабочий комитет АНК о результатах своей поездки. На ферму прибыли Уолтер Сисулу, Мозес Котане, Гован Мбеки, Дэн Тлум, Дж. Б. Маркс, Дума Нокве – это было редкое воссоединение нашей рабочей семьи. Сначала я дал общий обзор своих визитов в разные страны, перечислил объем полученных нами финансовых средств, упомянул о поступивших предложениях относительно военной подготовки наших формирований. Затем я подробно рассказал о тех проблемах, с которыми мне пришлось столкнуться в связи с негативным отношением к сотрудничеству Африканского национального конгресса с белыми, индийцами, а в особенности с коммунистами. В моих ушах все еще звучали фразы лидеров Замбии, которые прямо заявили мне: они знают, что АНК сильнее и популярнее Панафриканского конгресса, и понимают, что последнему свойственен крайне опасный африканский национализм в своем самом бескомпромиссном формате, однако их смущает отказ АНК от принципов расовых различий и его связи с коммунистами. Я доложил на этом совещании нашу с Оливером Тамбо позицию: Африканскому национальному конгрессу следует казаться более независимым от Альянса Конгресса, чтобы успокоить наших новых союзников на Африканском континенте, потому что именно они будут финансировать и обучать формирования «Умконто ве сизве». Я предложил также изменить структуру Альянса Конгресса, чтобы АНК однозначно воспринимался как лидер в этой структуре, особенно в отношении вопросов, непосредственно затрагивающих чернокожих африканцев.

Это было серьезное предложение, и для его одобрения необходимо было проконсультироваться со всем руководством организации. Национальный рабочий комитет АНК настоятельно рекомендовал мне съездить в Дурбан и проинформировать об этом вождя Альберта Лутули. С этой рекомендацией согласились все, кроме Гована Мбеки, который в то время еще не проживал на ферме Лилислиф, а приехал туда в качестве представителя Национального высшего командования «Умконто ве сизве». Он убеждал нас послать вместо меня кого-нибудь другого. Он считал, что моя предстоящая поездка была слишком рискованна и что организация не должна подвергать опасности мою безопасность, тем более что я только что вернулся и готов реализовать весь комплекс проектов, касавшихся создания формирований «Умконто ве сизве». Этот мудрый совет был отвергнут всеми, включая и меня.

На следующий вечер я уехал из Ривонии в компании Сесила Уильямса, снова войдя в образ его шофера. Я запланировал серию негласных встреч в Дурбане. В ходе первой из них я был намерен рассказать Монти Найкеру и Исмаилу Мееру о своей поездке и обсудить с ними новые планы организации, получившие очертания на совещании Национального рабочего комитета АНК. Монти и Исмаил были очень близки к Альберту Лутули, тот доверял их оценкам, и я хотел получить возможность передать Лутули их реакцию. Исмаил и Монти, однако, выразили обеспокоенность моим стремлением обеспечить Африканскому национальному конгрессу ведущую роль в Альянсе Конгресса и возможность делать собственные заявления по вопросам, которые касаются чернокожих африканцев. Они возражали против всего, что могло разрушить Альянс Конгресса.

Меня отвезли в Гроутвилль, где жил Альберт Лутули, и мы встретились с ним в городе в доме одной индийской леди. Я достаточно подробно объяснил ему всю ситуацию, он молча выслушал меня, а затем заявил, что ему не нравится идея о том, чтобы иностранные политики диктовали руководству АНК, какой курс ему следует проводить. По его словам, мы разработали политику отказа от расизма по веским причинам, поэтому он не видит необходимости для нас менять наш политический курс из-за того, что он не устраивает некоторых иностранных лидеров.

Я ответил Альберту Лутули, что не идет речи о том, чтобы иностранные политики определяли нашу политику, просто они не скрывают того факта, что не понимают ее. Я объяснил ему: мой план состоял в том, чтобы произвести, по существу, некоторые косметические изменения в нашем политическом курсе с целью сделать деятельность АНК более понятной – и более приемлемой – для наших союзников. Я рассматривал это как защитный маневр, поскольку если африканские государства решат поддержать Панафриканский конгресс, то эта маленькая и слабая организация может внезапно превратиться в крупную и мощную структуру, конкурирующую с нами.

Альберт Лутули не привык принимать каких-либо решений под влиянием момента. Я видел, что он хотел как следует подумать о моих словах и посоветоваться с некоторыми из своих друзей. Я попрощался, и он призвал меня быть предельно осторожным. В тот вечер у меня было запланировано еще несколько негласных встреч в городе и его пригородах, последняя из которых – с региональным командованием «Умконто ве сизве» в Дурбане.

Дурбанское командование возглавлял эксперт по диверсионным акциям Бруно Мтоло, которого я никогда раньше не встречал (мне предстоит снова встретиться с ним при совершенно других обстоятельствах). Я кратко рассказал участникам встречи о своей поездке по Африканскому континенту, о поддержке, которую мы получили со стороны африканских лидеров, и о предложениях по организации военной подготовки. Я объяснил, что на данный момент «Умконто ве сизве» ограничивается диверсиями, но, если они не дадут желаемого эффекта, мы, скорее всего, перейдем к партизанской войне.

Позже в тот же вечер ко мне в доме фотожурналиста Г. Р. Найду, где я остановился, присоединились Исмаил и Фатима Меер, Монти Найкер и Дж. Н. Сингх. Это своеобразное сочетание вечеринки по случаю моего возвращения домой и прощальной вечеринки в мою честь, поскольку на следующий день я уезжал в Йоханнесбург. Это был очень приятный вечер, мой первый вечер настоящего отдыха за долгое время. Я хорошо выспался и в воскресенье днем пятого августа встретился с Сесилом Уильямсом, чтобы вместе с ним на нашем верном «Остине» отправиться обратно в Йоханнесбург.

Я надел свой белый шоферский «пыльник». Мы с Сесилом по очереди меняли друг друга за рулем. Был ясный, прохладный день, и я наслаждался красотой сельской местности провинции Наталь. В этой провинции даже зимой все остается зеленым. Я мечтал о том, что теперь, когда вернусь в Йоханнесбург, у меня будет время повидаться с Винни и своими детьми. Мне очень хотелось поделиться с Винни теми чудесами Африки, которые я увидел во время своей поездки.

Покинув промышленные районы Дурбана, мы поехали через холмы, с которых открывался величественный вид на окружающие долины и иссиня-черные воды Индийского океана. Дурбан является основным портом для главной промышленной зоны страны, и шоссе, ведущее в Йоханнесбург, в течение длительного времени проходит параллельно железнодорожной линии. Я перешел от созерцания природных красот к размышлениям о том, что железнодорожное полотно, расположенное так близко к шоссе, представляло собой удобную цель для проведения диверсии. Я сделал пометку об этом в небольшом блокноте, который всегда носил с собой.

Мы с Сесилом были поглощены обсуждением планов по организации диверсий, проезжая через город Ховик в двадцати милях к северо-западу от Питермарицбурга. В Седаре, маленьком городке сразу же за Ховиком, я заметил «Форд V-8» с белыми мужчинами, который пронесся мимо нас справа. Я инстинктивно обернулся, чтобы посмотреть назад, и увидел еще две машины, заполненные белыми. Внезапно обогнавший нас «Форд» подал нам сигнал остановиться. В этот момент я понял, что моя жизнь в бегах закончилась. Мои семнадцать месяцев условной свободы подошли к концу.

Когда Сесил, который в это время находился за рулем, замедлил ход, он повернулся ко мне и спросил: «Кто эти люди?» Я не стал отвечать ему, потому что мы оба прекрасно знали, кто они такие. Они хорошо выбрали место для засады: слева от нас был крутой лесистый берег, к которому нас можно было бы легко прижать, если бы мы попытались ускользнуть. Я сидел на пассажирском сиденье слева от водителя и несколько коротких мгновений размышлял о том, не стоит ли мне выскочить, чтобы побежать в лес, но затем отказался от этой идеи: меня бы сразу же застрелили.

Когда наша машина остановилась, прямо к моему окну со стороны пассажира подошел высокий стройный мужчина со строгим выражением лица. Он был небрит и, похоже, уже довольно долго не спал. Я сразу же предположил, что он выслеживал нас несколько дней подряд. Спокойным голосом он представился как сержант Форстер из полиции Питермарицбурга и предъявил ордер на арест. Когда он попросил меня представиться, я ответил, что меня зовут Дэвид Моцамайи. Он кивнул, а затем очень корректно задал мне ряд вопросов о том, где я находился и куда направляюсь. Я ответил предельно лаконично, не предоставив ему слишком много информации. Он, слегка рассердившись на это, сказал: «Ты Нельсон Мандела, а рядом с тобой Сесил Уильямс, и вы оба арестованы!»

Сержант Форстер сообщил нам, что нас в полицейской машине отвезут обратно в Питермарицбург. В те дни полиция еще не была достаточно бдительной, и сержант не стал утруждать себя обыском нашей машины. У меня был с собой заряженный револьвер, и я снова на какое-то мгновенье подумал о побеге, но полицейских было слишком много. Я тайком положил револьвер вместе со своим блокнотом в обивку между моим сиденьем и сиденьем Сесила. Полиция так и не нашла ни пистолета, ни моей записной книжки – к счастью для многих других людей, которых могли бы арестовать.

В полицейском участке меня провели в кабинет сержанта Форстера, где я увидел несколько других полицейских, один из которых был уорент-офицером Трутером, который давал показания на процессе по делу о государственной измене. Трутер тогда произвел благоприятное впечатление на обвиняемых, потому что он дал верную оценку политике АНК, не преувеличивал и не лгал. Мы дружески поздоровались друг с другом.

Я до сих пор не признался ни в чем, кроме того, что меня зовут Дэвид Моцамайи, поэтому Трутер сказал мне: «Нельсон, зачем ты продолжаешь этот фарс? Ты же знаешь, что мне известно совершенно точно, кто ты. Мы все знаем, кто ты». Я ответил ему, что, когда меня попросили, я назвал свое имя, и теперь я настаиваю на том, что это и есть мое имя. Я попросил адвоката и получил категоричный отказ. В качестве ответной меры я отказался давать какую-либо дополнительную информацию.

Меня с Сесилом заперли в разных камерах. Теперь у меня появилось время обдумать свое положение. Я всегда теоретически допускал возможность своего ареста, но даже борцы за свободу порой склонны закрывать глаза на реальность, и в ту ночь в своей камере я понял, что фактически не был готов к своему задержанию. Я был расстроен и выбит из колеи. Мой арест означал, что кто-то сообщил полиции о моем местонахождении, поскольку полиция знала, что я находился в Дурбане и был намерен вернуться в Йоханнесбург. Весьма характерным моментом являлась уверенность властей за несколько недель до моего возвращения в том, что я уже вернулся в страну. В июне, когда я еще был в Аддис-Абебе, заголовки газет кричали: «Возвращение Черного Пимпернеля!» Может быть, это был блеф?

Власти следили за Винни в надежде, что она будет располагать информацией о моем возвращении. Я знал, что они следили за ней и несколько раз обыскивали наш дом. Я догадывался, что они рассчитывали на мой визит к Альберту Лутули сразу же после своего возвращения, и они оказались правы. Но я также подозревал о том, что они получили конкретные сведения о моем пребывании в Дурбане. В движении были полицейские информаторы, и даже надежные активисты АНК порой не отличались должной молчаливостью. Да и я тоже зачастую был небрежен. Слишком много людей знало о том, что я находился в Дурбане. Я даже позволил себе организовать вечеринку перед своим отъездом, и теперь мне оставалось лишь корить себя за то, что я ослабил бдительность. Я попробовал перебрать в уме все возможные варианты. Был ли этот информатор в Дурбане? Или это кто-то из структур АНК в Йоханнесбурге? Это активист освободительного движения или же друг семьи? Я не смог прийти к какому-либо конкретному выводу, и в результате умственной и физической усталости вскоре крепко заснул. По крайней мере, в эту ночь, 5 августа 1962 года, мне уже не нужно было беспокоиться о том, найдет ли меня полиция. Она уже сделала это.

Утром я почувствовал себя отдохнувшим и приготовился к новым испытаниям, которые мне предстояли. Мои похитители ни при каких обстоятельствах не должны были видеть меня отчаявшимся или даже расстроенным. В 8:30 я предстал перед местным магистратом и был официально заключен под стражу для отправки в Йоханнесбург. Все прошло без лишнего шума, и магистрат, казалось, был обеспокоен всей этой процедурой не больше, чем если бы он занимался оформлением мне штрафа за нарушение правил дорожного движения. Полиция даже не приняла должных мер предосторожности для конвоирования меня в Йоханнесбург, и я просто сидел на заднем сиденье полицейского «седана», без наручников, а два полицейских находились впереди меня. О моем аресте узнали мои друзья, и Фатима Меер принесла мне в тюрьму немного еды, которой я поделился с двумя полицейскими в машине. Мы были квиты. По пути мы сделали остановку в Фольксрусте, небольшом городке, и мне разрешили совершить короткую прогулку, чтобы размять ноги. Я не думал о побеге, поскольку ко мне были добры, и я не хотел обманывать доверие, которое мне оказывали.

Однако, когда мы подъехали к Йоханнесбургу, ситуация кардинально изменилась. Я услышал информацию по полицейскому радио о моем аресте и приказ о снятии блокпостов, выставленных на автомагистралях в провинции Наталь. На закате на окраине Йоханнесбурга нас встретил внушительный полицейский эскорт. На меня внезапно надели наручники, вытащили из обычного полицейского «седана» и поместили в глухой полицейский фургон с маленькими непрозрачными оконцами с проволочной сеткой. После этого наш кортеж поехал кружным и незнакомым мне маршрутом к тюрьме «Маршалл-сквер», словно полицейские опасались, что мы можем попасть в засаду.

Меня заперли в одиночной камере. На следующий день, когда я в тюремной тиши планировал свою стратегию, я услышал кашель в соседней камере. Я не мог знать, кто из заключенных там находился, но этот кашель показался мне знакомым. Я неожиданно для самого себя узнал его, сел и окликнул своего соседа: «Уолтер?»

«Нельсон, это ты?» – отозвался он, и мы оба рассмеялись. В этом смехе была невообразимая смесь удивления, облегчения, разочарования и счастья. Как я узнал, Уолтера арестовали вскоре после моего задержания. Мы считали, что наши аресты были связаны между собой. Хотя тюрьма – это не самое благоприятное место для организации совещания Национального рабочего комитета АНК, в таком варианте заключается и определенное удобство. Вечер пролетел незаметно, пока я отчитывался перед Уолтером о своих встречах в Дурбане и последующем аресте.

На следующий день я предстал в суде перед старшим магистратом, чтобы он мог вынести официальное решение о заключении меня под стражу. Узнав о моем аресте, в суд пришли Гарольд Вольпе и Джо Слово, и мы посовещались в общих чертах. Я неоднократно принимал участие в судебных процессах совместно с этим магистратом, выступая в своем профессиональном качестве, и мы уважали друг друга. На рассмотрении моего дела присутствовали также юристы, некоторых из которых я довольно хорошо знал. Любопытно, как легко можно стать заметной фигурой в определенных ситуациях, притом что в других случаях ты бы оставался совершенно незаметен. Я считался номером один в списке самых разыскиваемых преступников в стране, преступником, который действовал в подполье более года, и тем не менее магистрат, другие юристы и участники судебного заседания по рассмотрению моего дела приветствовали меня с явным уважением и профессиональной вежливостью. Они знали меня как адвоката Нельсона Манделу, а не как преступника под этим именем. Это существенно подняло мне настроение.

Во время судебного заседания магистрат выглядел смущенным и растерянным и старался не смотреть на меня. Другие юристы выглядели аналогично. И на меня внезапно снизошло нечто вроде откровения. Я понял, что эти люди чувствовали себя неловко не только потому, что я в их глазах был униженным коллегой, но еще и потому, что я выступал в качестве обычного человека, которого наказывали за его убеждения. Именно после этого я смог понять, какую позицию мне следует занять в суде, чтобы использовать те возможности, которые открывались передо мной в качестве ответчика. Я должен был стать в суде угнетателей символом борца за справедливость, представителем великих идеалов свободы, справедливости и демократии в обществе, которое обесчестило эти идеалы. Я понял, что мог продолжить свою борьбу даже в логове врага.

Когда у меня поинтересовались, кто будет моим адвокатом, я заявил, что буду представлять себя сам, а Джо Слово станет моим юрисконсультом. Как мне представлялось, в таком случае я смог бы усилить символизм своей роли борца за справедливость. Я смог бы использовать свой судебный процесс как демонстрацию моральной оппозиции Африканского национального конгресса расистскому режиму. Я смог бы направить основные усилия не на то, чтобы защитить самого себя, а на то, чтобы подвергнуть суду само государство. В тот день я ответил только на вопросы о своем имени и о выборе своего адвоката. Я молча выслушал обвинения: подстрекательство африканских рабочих к забастовке и незаконное пересечение государственной границы. В Южной Африке при апартеиде наказание за эти «преступления» могло составлять до десяти лет тюремного заключения. И все же выдвинутые в мой адрес обвинения были чем-то вроде освобождения от реальной ответственности: у государства явно не было достаточно доказательств, чтобы связать меня с деятельностью «Умконто ве сизве», иначе меня обвинили бы в гораздо более серьезных преступлениях, таких как государственная измена или организация диверсий.

Только когда я выходил из зала суда, я увидел Винни на галерее для зрителей. Она выглядела расстроенной и мрачной. Несомненно, она размышляла о том, что ей предстояло провести трудные месяцы и годы, в одиночку воспитывая двоих маленьких детей в условиях криминогенно непростого и дорогого города. Одно дело, когда тебе говорят о возможных трудностях, ожидающих тебя впереди, и совсем другое – действительно столкнуться с ними лицом к лицу. Все, что я мог сделать, спускаясь по ступенькам на цокольный этаж, – это широко улыбнуться ей, как бы показывая, что я не волнуюсь и что ей также не следует этого делать. Не думаю, однако, чтобы это ей очень помогло.

Из зала суда меня должны были отвезти в тюрьму «Форт» Йоханнесбурга. Когда я вышел из здания суда, чтобы быть препровожденным в глухой полицейский фургон, нас окружила толпа из сотен людей, которые приветствовали меня и кричали: «Amandla!» А вслед за этим: «Ngawethu!» Это был популярный клич АНК и ответ на него, означающие: «Власть!» и «Власть – наша!» Люди кричали, пели и колотили кулаками по стенкам полицейского фургона, пока тот проползал от здания суда. Мой арест и судебное дело по моему вопросу попали в заголовки всех газет: «Полицейская облава завершена поимкой преступника, находившегося в бегах два года», «Нельсон Мандела арестован». Дни свободы так называемого Черного Пимпернеля завершились.

Несколько дней спустя Винни получила разрешение навестить меня. Она принарядилась и теперь (по крайней мере, на первый взгляд) выглядела менее мрачной, чем раньше. Она принесла мне новую пару дорогих пижам и прелестное шелковое платье, более подходящее для салона красоты, чем для тюрьмы. У меня не хватило духу сказать ей, что для меня совершенно неуместно носить в тюрьме такие вещи. Однако я знал, что эта передача явилась для нее способом выразить любовь ко мне и залогом поддержки меня. Я поблагодарил ее, и, хотя у нас было не так много времени, мы быстро обсудили семейные вопросы, особенно то, как она будет теперь содержать себя и наших детей. Я упомянул имена друзей, которые могли бы ей помочь, а также моих клиентов, которые все еще были должны мне некоторые суммы за ведение их дел. Я попросил ее, чтобы она рассказала нашим детям правду о моем аресте и о том, что меня еще долго не будет с ними. Я сказал, что мы не первая семья, оказавшаяся в такой ситуации, и что те, кто прошел через такие трудности, вышли из нее более сильными. Я заверил ее в силе нашего движения, верности наших друзей и в том, что ее любовь и преданность помогут мне пережить все, что бы ни случилось. Полицейский, наблюдавший за нашей встречей, закрыл глаза на то, что мы, не сдерживая эмоций, обнялись и прижались друг к другу так сильно, словно это было нашим последним свиданием. В некотором смысле так оно и было, потому что нам предстояло расстаться на гораздо более длительный срок, чем любой из нас мог тогда себе представить. Уорент-офицер позволил мне сопровождать Винни часть ее пути, пока она шла к главным воротам, а потом наблюдать за тем, как она, одинокая и гордая, исчезает за углом.

50

В тюрьме «Форт» меня курировал полковник Миннаар, учтивый африканер, которого его более жесткие коллеги считали кем-то вроде либерала. Он объяснил, что помещает меня в тюремную больницу, потому что это самое удобное для меня место: у меня будут стул и стол для того, чтобы подготовиться к своему судебному процессу. Хотя больница была, действительно, удобной (я, например, мог спать на нормальной кровати, с чем раньше в тюрьме никогда не встречался), истинная причина его доброты заключалась в том, что больница являлась объектом с усиленной охраной. Чтобы попасть ко мне, нужно было вначале преодолеть две неприступные, хорошо охраняемые внешние стены, а оказавшись непосредственно на территории больницы, пройти еще систему из четырех массивных запираемых ворот. В средствах массовой информации систематически появлялись статьи о том, что освободительное движение собирается освободить меня, и власти делали все возможное, чтобы предотвратить это.

Кроме того, в прессе, а также в рядах Африканского национального конгресса циркулировали слухи, что меня предал кто-то из членов движения. Я слышал, что некоторые обвиняли Г. Р. Найду, у которого я поселился в Дурбане, однако сам я считал это предположение необоснованным. Пресса выдвигала идею о том, что меня предали белые и индийские коммунисты, которых якобы серьезно встревожили мои намерения переориентировать АНК на сближение с африканистами. Я, однако, полагал, что все эти истории были намеренно вброшены в медийное пространство правительством, чтобы посеять раздор между участниками Альянса Конгресса. Позже я обсуждал этот вопрос не только с Уолтером Сисулу, Думой Нокве, Джо Слово и Ахмедом Катрадой, но и с Винни, и мне было приятно видеть, что они разделяют мои мысли на этот счет. Винни пригласили выступить на открытии ежегодной конференции Индийского молодежного конгресса провинции Трансвааль, и по моей подсказке она в своем выступлении решительно опровергла эти слухи. Газеты были полны публикаций о ее красоте и ораторском искусстве. «Мы не собираемся тратить время на поиски доказательств того, кто предал Манделу, – заявила она аудитории. – Такая пропаганда рассчитана на то, чтобы спровоцировать раздор в наших рядах и отвлечь нас от задачи сплочения для борьбы с националистическим угнетением».

Наиболее часто в прессе приводилась история о том, что якобы сотрудник американского консульства, имеющий связи с ЦРУ, передал властям информацию обо мне. Однако эта история никогда никем не была подтверждена, и я никогда не видел никаких достоверных доказательств ее правдивости. Хотя ЦРУ несет ответственность за многие достойные презрения действия в поддержку американского империализма, я не имею права бездоказательно возлагать на эту организацию ответственность за свой арест. По правде говоря, я сам виноват в том, что недостаточно строго соблюдал тайну своих передвижений. Раздумывая об этом уже спустя некоторое время, я понял, что у властей могло быть множество способов обнаружить меня во время моей поездки в Дурбан. Было даже удивительно, что они не схватили меня гораздо раньше.

Я провел лишь несколько дней в больнице тюрьмы «Форт», затем меня перевели в Преторию. В Йоханнесбурге не было никаких ограничений на посещения, и ко мне постоянно приходил поток людей, желавших встретиться со мной. Встречи всегда поднимают настроение в тюрьме, а их отсутствие может привести в глубокое уныние. Переводя меня в Преторию, власти ставили своей целью перевести меня с хорошо знакомой мне территории в такое место, где было бы меньше друзей, навещающих меня.

В Преторию меня отвезли в наручниках в старом полицейском фургоне в компании другого заключенного. В фургоне была жуткая грязь, мы с напарником сидели на засаленной запасной шине, которая всю дорогу до Претории ездила из стороны в сторону. Выбор для меня напарника был весьма интересен: это был Нкадименг, член одной из самых жестоких банд Суэто. Обычно тюремное руководство не разрешает использование одного транспортного средства одновременно для политического заключенного и уголовника. Я подозреваю, что в данном случае власти надеялись, что я могу быть испуган самим присутствием Нкадименга, который, как я предполагал, был полицейским информатором. К тому времени, как попал в тюрьму Претории, я был грязен и взвинчен, и мое раздражение усугублялось тем фактом, что меня посадили в одну камеру с тем уголовником, с которым я провел всю дорогу. Я потребовал (и в конце концов получил) отдельную камеру, чтобы иметь возможность подготовиться к своему судебному процессу.

Теперь мне были разрешены только два посещения в неделю. Несмотря на то расстояние, которое ей приходилось преодолевать, Винни регулярно приезжала ко мне и всегда привозила чистую одежду и вкусную еду. Это был ее способ выразить мне поддержку, и каждый раз, когда я надевал свежую рубашку, я чувствовал ее любовь и преданность. Я понимал, как трудно было ей добираться до Претории в середине дня среди недели, оставив дома двух маленьких детей. Ко мне приходили многие другие люди, которые приносили еду, в том числе всегда верная миссис Пиллэй – она каждый день угощала меня обедом из пряных блюд.

Я стеснялся щедрости своих посетителей и старался поделиться своей едой с другими заключенными на моем этаже. Вообще-то это было строго запрещено. Чтобы обойти эти запреты, я предлагал свою еду надзирателям, которые после этого относились бы ко мне более снисходительно. Действуя в русле этой тактики, я попытался подарить замечательное красное яблоко одному чернокожему надзирателю, который, однако, презрительно посмотрел на мой подарок и отверг его: «Мне этого не надо». Я уже успел заметить, что чернокожие надзиратели, как правило, либо гораздо более отзывчивы, чем белые, либо более суровы, словно они хотят превзойти по строгости своих хозяев. Хочу сказать, что в моем случае тот чернокожий надзиратель увидел, что его белый коллега взял яблоко, которое он отверг, – и впредь уже больше не проявлял излишней принципиальности. Как результат, вскоре я без каких-либо проблем снабжал едой всех своих товарищей по заключению.

Благодаря тюремным слухам я узнал, что Уолтера Сисулу тоже перевезли в Преторию, и, хотя мы были физически изолированы друг от друга, нам удалось пообщаться. Уолтер подал ходатайство о выходе на свободу под залог (я это решение полностью поддержал). Возможность освобождения под залог уже давно являлась в Африканском национальном конгрессе болезненной темой. Некоторые считали, что мы должны отказываться от такой практики, поскольку она может быть истолкована как проявление малодушия с нашей стороны и готовность принять расистские ограничения правящего режима и его правовой системы. Я не думал, что эта точка зрения должна применяться повсеместно, и полагал, что нам следует рассматривать этот вопрос в каждом конкретном случае. С тех пор, как Уолтер Сисулу стал генеральным секретарем АНК, я осознавал, что необходимо приложить все усилия, чтобы вызволить его из тюрьмы. Он был слишком важен для организации, чтобы позволить ему томиться в тюрьме. В данном случае залог был практическим, а отнюдь не теоретическим вопросом. В отношении меня все было по-другому. Я действовал в подполье – а Уолтер никогда не скрывался от властей. Я стал официальным символом нашей освободительной борьбы – а Уолтер работал в интересах АНК негласно, за кадром. С учетом всех этих обстоятельств он согласился с тем, что в моем случае не следовало даже и помышлять о ходатайстве об освобождении под залог. Прежде всего, оно в любом случае не было бы удовлетворено. Кроме того, мне не хотелось предпринимать никаких шагов, которые могли бы навести на мысль о том, что я не был готов к последствиям той подпольной борьбы, которую выбрал для себя.

Вскоре после того, как мы с Уолтером пришли к этому решению, меня решили снова перевести обратно в больницу в тюрьме «Форт». Слушание по моему делу было назначено на октябрь. Мало что можно сказать в пользу тюремного заключения, тем не менее следует признать, что такая принудительная изоляция может помочь повысить уровень своего образования. Я решил начать заочное обучение для получения степени бакалавра права, которая позволила бы мне практиковать в качестве адвоката. Самое первое, что я сделал после перевода в тюрьму Претории, – это отправил письмо тюремному руководству с уведомлением о своем намерении учиться и с просьбой разрешить приобрести экземпляр Закона о гражданских правонарушениях, изучение которого входило в мою учебную программу.

Несколько дней спустя полковник Аукамп, офицер из тюремного руководства и один из самых скандально известных его чиновников, появился в моей камере и не преминул злорадно высказаться: «Мандела, ты все же оказался в наших руках!» Затем он поинтересовался: «А зачем, собственно говоря, тебе, парень, нужна книга о бикфордовом шнуре, если ты не планируешь использовать его для своих чертовых диверсий?» Я никак не мог взять в толк, о чем он говорит, пока он не показал мне мое собственное письмо с просьбой выслать книгу о том, что он назвал «Законом о бикфордовых шнурах». Я улыбнулся этому, и он разозлился на то, что я не воспринимаю его слова всерьез. Все дело в том, что слово toorts на языке африкаанс означает «бикфордовы шнуры», а на английском (после некоторой корректировки в torts) – «гражданские правонарушения», и я объяснил ему это. Он ушел от меня в совершенно отвратительном настроении.

Однажды я находился во дворе тюрьмы «Форт», занимаясь своими ежедневными физическими упражнениями (бег трусцой, бег на месте, отжимания, приседания), когда ко мне подошел высокий красивый индиец Муса Динат, которого я знал лишь как преуспевающего и даже весьма выдающегося бизнесмена. Он отбывал в тюрьме двухлетний срок за мошенничество. На воле мы бы оставались просто дальними знакомыми, но тюрьма – это инкубатор дружбы. Муса Динат часто сопровождал меня на моих пробежках по двору. Однажды он поинтересовался, не возражаю ли я, если он получит разрешение начальства быть моим соседом в тюремной больнице. Я ответил ему, что буду только рад этому, но про себя подумал, что тюремные власти никогда этого не допустят. Я, однако, оказался неправ.

Было чрезвычайно странно, чтобы такому осужденному, как Динат, разрешили находиться вместе с политическим заключенным, ожидающим суда. Я, конечно, ничего не сказал ему, так как, по большому счету, был рад его компании. Муса Динат был богат и имел возможность оплачивать какие-то услуги тюремных властей. В обмен на свои деньги он получал множество привилегий: носил одежду, предназначенную для белых заключенных, ел предназначенную для них пищу и не привлекался к каким-либо работам в тюрьме.

Однажды ночью, к моему удивлению, я увидел, как полковник Миннаар, начальник тюрьмы, пришел к Мусе Динату вместе с известным адвокатом из числа африканеров. После этого посещения Динат покинул пределы тюрьмы на всю ночь и не возвращался до самого утра. Если бы я не видел этого собственными глазами, я бы, пожалуй, не поверил в такое.

Муса Динат рассказал мне целую кучу историй о финансовых махинациях и коррупции среди членов кабинета министров, которые казались мне просто захватывающими. Это подтвердило мое предположение о том, что режим апартеида был настоящим ядом для общества, который вызывал его моральное разложение во всех областях деятельности. Я старательно избегал обсуждения с Мусой Динатом каких-либо вопросов политического или иного деликатного характера, принимая во внимание тот факт, что он мог быть полицейским осведомителем. Однажды он попросил меня рассказать ему о моей поездке в Африку, но я отмолчался. Следует отдать должное Динату: он, в конечном итоге, использовал все свои связи для того, чтобы ускорить свое освобождение, и вышел из тюрьмы, отсидев всего четыре месяца из своего двухлетнего срока.

Побег борца за свободу из места лишения свободы может преследовать одновременно несколько целей: он освобождает его из тюрьмы, предоставляя возможность продолжить борьбу с правящим режимом, дает новый психологический импульс освободительному движению и наносит серьезный удар по репутации властей. Находясь в заключении, я постоянно размышлял о побеге и во время своих вызовов к начальнику тюрьмы внимательно изучал тюремные коридоры, типы ключей и замков в дверях, передвижения охранников. Я сделал подробный набросок территории тюрьмы, обратив особое внимание на точное расположение тюремной больницы и ворот к ней. Эту схему я смог тайно передать на волю своим коллегам по освободительному движению с инструкцией немедленно уничтожить ее после ознакомления.

Существовало два плана моего побега. Один из них разработал Муса Динат, и я его, разумеется, проигнорировал. Второй же подготовило руководство АНК, и мне его передали через Джо Слово. Этот план предусматривал подкуп охранников, изготовление дубликатов ключей и даже скрытную передачу мне фальшивой бороды (ее должны были пронести мне в тюрьму, вшив ее в плечевую накладку одной из моих курток). Идея состояла в том, что я надену эту бороду сразу же после того, как совершу побег. Я тщательно обдумал предложенный руководством АНК план побега и пришел к выводу, что в случае его реализации вероятность провала была недопустимо высока. Такой провал стал бы фатальным для всей нашей организации. Во время очередной встречи с Джо Слово я передал через него записку, в которой изложил свои соображения по этому вопросу. Я написал, что формирования «Умконто ве сизве» пока еще не готовы провести такую рискованную операцию. Даже хорошо подготовленный специальный отряд вряд ли смог бы выполнить такую миссию. Я предложил отложить этот замысел до того времени, пока меня не осудят официально в результате судебного процесса. Я предполагал, что после этого власти могут стать менее осторожными. Я завершил свою записку следующей фразой: «Просьба уничтожить это, как только прочтете». Джо Слово и другие руководители АНК прислушались к моему совету и отказались от планов организовать мне побег. Однако эту записку Джо решил сохранить как исторический документ, и позже ей предстояло появиться на свет в весьма неподходящее для этого время.

51

Предварительное слушание по моему делу было назначено на 15 октября 1962 года, понедельник. Руководство АНК создало Комитет по освобождению Манделы и развернуло широкую кампанию под лозунгом «Свободу Манделе!» По всей стране были организованы акции протеста, этот лозунг стал появляться на стенах зданий. Правительство в качестве ответной меры ввело запрет на проведение любых собраний, связанных со мной, но освободительное движение проигнорировало его.

В рамках подготовки к началу предварительного слушания Комитет по освобождению Манделы организовал в понедельник у здания суда массовую демонстрацию протеста. План состоял в том, чтобы ее участники выстроились по обе стороны дороги вдоль маршрута, по которому должен был проехать полицейский фургон со мной. Из сообщений прессы, бесед с посетителями и даже реплик тюремных охранников я узнал, что мероприятие ожидалось весьма многолюдным.

В субботу, когда я готовился к предварительному слушанию, мне было велено быстро собрать свои вещи, поскольку власти перенесли судебное заседание в Преторию. Никаких официальных заявлений на этот счет не делалось, и, если бы только мне не удалось сообщить об этом через симпатизировавшего мне тюремного охранника, никто бы не смог узнать, что меня перевели из Йоханнесбурга.

Однако руководство АНК быстро отреагировало на этот шаг властей, и к тому времени, когда в понедельник утром началось слушание по моему делу, Старая синагога уже была полностью заполнена народом. После четырех лет судебного процесса по делу о государственной измене это здание, если можно так выразиться, стало для меня практически вторым домом. Мой официально заявленный юрисконсульт Джо Слово не мог присутствовать на заседании, поскольку в результате правительственного запрета его передвижения были ограничены пределами Йоханнесбурга, и вместо него мне умело помогал Боб Хеппл.

В тот понедельник утром я появился в зале судебных заседаний не в костюме с галстуком, а в традиционной одежде народа коса: накидке из леопардовой шкуры. Толпа моих сторонников, собравшихся в зале, как единое целое, встала и, подняв сжатые кулаки, принялась скандировать: «Amandla!» и «Ngawethu!» («Власть!» и «Власть – наша!» соответственно). Накидка из леопардовой шкуры буквально наэлектризовала весь зал, так как многие из присутствовавших были моими друзьями, родственниками и представителями моего семейного клана, некоторые из которых приехали из самого Транскея. Винни также оделась в традиционную для народа коса юбку в пол и головной убор, вышитый бисером.

Я выбрал традиционную одежду, чтобы подчеркнуть символизм того, что меня, чернокожего африканца, судят белые. Одевшись таким образом, я буквально физически ощущал, что тем самым олицетворяю собой историю, культуру и наследие своего народа. В тот день я почувствовал себя воплощением африканского национализма, наследником непростого, но благородного прошлого Африки и ее неопределенного будущего. Накидка из леопардовой шкуры также должна была продемонстрировать презрение к правосудию белого человека. Я отдавал себе отчет в том, что власти наверняка почувствуют угрозу, увидев эту национальную одежду, как многие белые ощущают угрозу, встретившись с истинной культурой Африканского континента.

Когда все присутствующие в зале успокоились и было объявлено о начале судебных слушаний, я официально обратился к прокурору, мистеру Босху, которого я знал со времен моей адвокатской практики, и магистрату, мистеру ван Гердену, который также был мне хорошо знаком. Я подал ходатайство о двухнедельной отсрочке слушания моего дела на том основании, что меня перевели в Преторию, не дав возможности уведомить об этом своих адвокатов. Мне была предоставлена отсрочка на одну неделю.

Когда я вернулся в свою камеру, белый надзиратель, заметно нервничая, сказал мне, что начальник тюрьмы, полковник Джейкобс, приказал отдать ему мою леопардовую накидку. Я ответил: «Можете передать ему, что он ее не получит». Надзиратель, оказавшись весьма неуравновешенным парнем, буквально затрясся от страха. Он умолял меня отдать ему накидку, опасаясь, что его уволят, если он не добьется этого. Мне стало жаль его, и я сказал: «Послушайте, просто передайте своему начальнику, что такое решение принял Мандела и что вы здесь совершенно ни при чем». Через некоторое время появился сам полковник Джейкобс и приказал мне отдать ему то, что он назвал одеялом. Я ответил, что он не может навязывать мне никаких правил в отношении той одежды, которую я решил надеть в суде, и если он попытается конфисковать мою накидку, то я обращусь с жалобой в Верховный суд. Полковник больше не пытался забрать мое «одеяло», однако в конечном итоге власти разрешили мне носить мою накидку только в зале суда, а не по дороге туда или обратно, опасаясь, что это может спровоцировать других заключенных.

Когда неделю спустя судебный процесс возобновился, мне было разрешено обратиться к суду до того, как мне предложат признать свою вину. Воспользовавшись этой возможностью, я заявил: «Я надеюсь, что смогу доказать, что это судебное дело представляет собой испытание чаяний африканского народа, именно поэтому я счел уместным провести свою собственную защиту». Я хотел дать понять судьям, журналистам и собравшимся в зале судебных заседаний, что намерен превратить этот судебный процесс в суд над государством. Я потребовал отвода магистрата на том основании, что не считал себя морально обязанным подчиняться законам, принятым парламентом, в котором нет моих представителей. Я также заявил об отсутствии возможности добиться справедливого судебного разбирательства от белых судей:

«Почему в этом зале суда я стою перед белым магистратом, перед белым прокурором, в сопровождении белых судебных приставов? Может ли кто-нибудь честно и серьезно предположить, что в такой обстановке весы правосудия сбалансированы? Почему ни один африканец в истории нашей страны никогда не удостоился чести быть судимым своими родными и близкими, своей собственной плотью и кровью? Ваша честь, я отвечу на этот вопрос: истинная цель жесткой расовой сегрегации состоит в том, чтобы гарантировать, что правосудие, отправляемое судами, соответствует политике страны, независимо от того, насколько эта политика может противоречить нормам правосудия, принятым в судебной системе во всем цивилизованном мире… Ваша честь, я ненавижу расовую дискриминацию во всех ее проявлениях. Я боролся с этим всю свою жизнь. Я борюсь с этим сейчас и буду бороться до конца своих дней. Я ненавижу обстановку, которая меня окружает в моей собственной стране. Она заставляет меня чувствовать себя чернокожим африканцем в суде белого человека. Так не должно быть».

В ходе судебного разбирательства прокурор вызвал более ста свидетелей со всей страны, в том числе из Транскея и Юго-Западной Африки[58]. Это были сотрудники полиции, журналисты, представители городской администрации, работники типографий. Они представили доказательства того, что я незаконно покинул территорию страны и что в мае 1961 года я подстрекал африканских рабочих к трехдневной забастовке. Было совершенно очевидно (я этого и не оспаривал), что я виновен по обоим пунктам обвинения.

Прокурор вызвал мистера Барнарда, личного секретаря премь ер-министра, для дачи показаний по тому письму, которое я отправил премьер-министру и в котором содержалось требование созвать национальное Конституционное собрание и предупреждение, что Африканский национальный конгресс организует трехдневную забастовку в том случае, если он этого не сделает. В ходе перекрестного допроса мистера Барнарда я сначала зачитал суду письмо, которое я отправил премьер-министру с требованием созвать национальное Конституционное собрание с участием всех южноафриканцев для составления новой конституции, исключающей расовую дискриминацию.

«Нельсон Мандела: Вы передали это письмо премьер-министру?

Свидетель: Да.

Нельсон Мандела: Был ли дан премьер-министром какой-либо ответ на это письмо?

Свидетель: Нет, он не ответил автору этого письма.

Нельсон Мандела: Он не ответил на письмо. Согласны ли вы с тем, что в этом письме поднимаются вопросы, являющиеся жизненно важными для подавляющего большинства граждан нашей стране?

Свидетель: Нет, я не согласен с этим.

Нельсон Мандела: Вы не согласны? Вы не согласны с тем, что вопросы защиты прав человека и гражданских свобод являются жизненно важными для африканского народа?

Свидетель: Да, эти вопросы, действительно, важны.

Нельсон Мандела: И эти вопросы упомянуты в письме?

Свидетель: Я думаю, что да.

Нельсон Мандела: …Ранее вы уже согласились с тем, что в этом письме поднимаются такие вопросы, как право на свободу, гражданские свободы и так далее. Это верно?

Свидетель: Да, письмо поднимает эти вопросы.

Нельсон Мандела: И вы, конечно, знаете, что чернокожие африканцы не пользуются теми правами, требование которых содержится в этом письме? Правительство отказало им в этих правах.

Свидетель: В некоторых из этих прав.

Нельсон Мандела: Ни один чернокожий африканец не является членом парламента. Это верно?

Свидетель: Да, это верно.

Нельсон Мандела: Ни один чернокожий африканец не может быть членом Совета провинции или муниципального совета.

Свидетель: Да, это так.

Нельсон Мандела: Чернокожие африканцы не имеют права голоса в нашей стране?

Свидетель: У них нет права голоса в тех вопросах, которые касаются деятельности парламента.

Нельсон Мандела: Да, я как раз именно об этом и веду речь. Я как раз и говорю о парламенте и других государственных органах нашей страны: Советах провинций, муниципальных советах. У чернокожих африканцев в них нет права голоса, так?

Свидетель: Да, это верно.

Нельсон Мандела: Согласны ли вы с тем, что в любой цивилизованной стране мира разразился бы громкий скандал, если бы премьер-министр не ответил на письмо, в котором поднимаются важнейшие проблемы, затрагивающие большинство граждан страны?

Свидетель: Нет, я с этим не согласен.

Нельсон Мандела: Вы не согласны с тем, что было бы неправильно, чтобы премьер-министр проигнорировал письмо, в котором поднимаются жизненно важные вопросы, затрагивающие интересы подавляющего большинства граждан страны?

Свидетель: Это письмо не было проигнорировано премьер-министром.

Нельсон Мандела: Просто ответьте на мой вопрос. Считаете ли вы правильным, чтобы премьер-министр не отвечал на просьбы подавляющего большинства граждан страны по жизненно важным вопросам? Вы утверждаете, что это правильно?

Свидетель: Премьер-министр, в действительности, не оставил без внимания это письмо.

Нельсон Мандела: Мистер Барнард, не хочу показаться грубым, но не могли бы вы ограничиться ответами на мои вопросы? Я вам задал конкретный вопрос: согласны ли вы с тем, что со стороны премьер-министра крайне неприлично не отвечать на просьбы, затрагивающее жизненно важные вопросы, которые касаются подавляющего большинства населения страны?»

Мы с мистером Барнардом так и не пришли к взаимопониманию. В конце концов он просто заявил, что тон моего письма был агрессивным и невежливым, поэтому премьер-министр не ответил на него.

* * *

На протяжении всего судебного процесса прокурор и судья постоянно интересовались у меня, сколько свидетелей я намерен вызвать. Я всегда отвечал им: «Я планирую вызвать столько свидетелей, сколько и обвинение, возможно, немного больше». Когда гособвинение, наконец, завершило вызов своих свидетелей, в зале суда воцарилась тишина в ожидании начала моей защиты. Я встал, но вместо того, чтобы вызвать своего первого свидетеля, совершенно буднично заявил, что вообще никого не планирую вызывать и что тем самым закрываю свою защиту. По залу суда прокатилась волна удивленного гула, а прокурор не удержался от восклицания: «О, Господи!»

Я с самого начала вводил суд в заблуждение в вопросе свидетелей защиты, потому что понимал, что обвинение представит точные и неопровержимые доказательства моей вины. Я не видел смысла в вызове свидетелей для своей защиты. Благодаря моим перекрестным допросам и попыткам заставить магистрата взять самоотвод я сделал те заявления о несправедливости суда, которые и планировал. Я не видел смысла вызывать свидетелей, чтобы попытаться опровергнуть то, что было неопровержимо.

Магистрат оказался застигнутым врасплох моим поступком и переспросил меня с некоторым недоверием:

– Вы хотите еще что-нибудь сказать?

– Ваша честь, я утверждаю, что я не виновен ни в каком преступлении.

– Это все, что вы можете сказать?

– Ваша честь, при всем уважении к вам, если бы мне было что сказать, то я бы это обязательно сказал.

Прокурор был вынужден срочно порыться в своих бумагах, чтобы подготовиться к своему выступлению, к которому (в такие сжатые сроки) он пока еще не был готов. Как результат, он очень кратко обратился к суду и попросил магистрата признать меня виновным по обоим пунктам обвинения. Затем суд был отложен до следующего дня, чтобы у меня была возможность обратиться к суду с ходатайством о смягчении наказания до того, как тот вынесет свой приговор.

На следующее утро перед началом судебного заседания я находился в офисе за пределами зала суда, разговаривая с Бобом Хепплом, который консультировал меня по моему делу. Мы восхищались тем, что накануне Генеральная Ассамблея ООН впервые проголосовала за санкции против Южной Африки. Боб также рассказал мне, что в Порт-Элизабет и Дурбане были проведены диверсионные акты – как в честь голосования в Генеральной Ассамблее ООН, так и в знак протеста против суда надо мной. В самый разгар нашей беседы в офисе появился прокурор, мистер Босх, который со словами извинений попросил Боба оставить нас наедине.

«Мандела, – сказал он после того, как Боб ушел, – я не хотел приходить сегодня в суд. Впервые в своей карьере я презираю то, что делаю. Мне причиняет душевную боль то, что я должен просить суд отправить вас в тюрьму». Затем он пожал мне руку, выразив надежду на то, что для меня все обернется хорошо. Я поблагодарил его за эти слова и заверил его в том, что никогда не забуду их.

В тот день власти находились в полной готовности к немедленным действиям. И для этого у них были веские причины: число собравшихся в зала суда казалось еще больше, чем в первый день рассмотрения моего дела. Все сто пятьдесят мест для «неевропейцев» были заполнены. Среди присутствовавших находилась Винни, которая надела традиционное платье народа коса, и кое-кто из числа моих родственников из Транскея. Сотни демонстрантов заполнили соседний со зданием суда квартал, и складывалось впечатление, что полицейских было ничуть не меньше.

Когда я вошел в зал суда, я поднял правый кулак и воскликнул: «Amandla!» («Власть!») На это весь зал мощно ответил: «Ngawethu!» («Власть – наша!») Магистрат стукнул судейским молотком и призвал к порядку. Когда в зале суде воцарилась тишина, он подытожил обвинения против меня, после чего у меня появилась возможность для выступления с просьбой о смягчении наказания. Мое выступление длилось больше часа, однако это была вовсе не судебная апелляция, а, скорее, политическое завещание. Мне хотелось объяснить суду, каким образом и по каким причинам я стал тем, кем теперь являлся, каким образом и по каким причинам я решился на то, что совершал, и почему, если бы мне дали еще один шанс, я бы снова повторил этот путь:

«Много лет назад, когда я был мальчиком, выросшим в моей деревне в Транскее, я слушал истории старейшин племени о старых добрых временах до прихода белого человека. Тогда наш народ жил мирно, под демократическим правлением своих вождей и их “amapakati” [имеется в виду ближайшее окружение вождя племени], свободно и беспрепятственно передвигаясь по всей стране. Страна полностью принадлежала нам, по своему названию и по нашему праву на нее. Мы пользовались ее землей, ее лесами и реками. Мы пользовались недрами и всеми богатствами этой прекрасной страны. Мы создали свои собственные органы власти и управляли ими. Мы контролировали свои собственные вооруженные отряды, организовали свою торговлю и коммерцию. Старейшины рассказывали истории о войнах, которые вели наши предки, защищая нашу страну, а также о подвигах вождей и рядовых воинов в те эпические дни…

Структура и сами принципы организации ранних африканских обществ в нашей стране очень увлекли меня и оказали сильное влияние на эволюцию моего политического мировоззрения. Земля, которая в то время являлась основным средством производства, принадлежала всему племени, и не существовало в принципе такого понятия, как ”личная собственность“. Не было никаких классов, ни богатых, ни бедных, не существовало также никакой эксплуатации человека человеком. Все люди были свободны и равны, и это было основой управления. Признание этого общего принципа нашло выражение в деятельности Совета (он мог называться «Имбизо», или «Пицо», или «Кготла»), того органа, который управлял всеми делами племени. Совет был настолько демократичным, что все члены племени могли принять участие в его собраниях. Вождь или рядовой член племени, воин или знахарь – все имели право принять участие в собраниях Совета и повлиять на его решения. Это был настолько весомый и влиятельный орган, что племя никогда не предпринимало никаких важных шагов без опоры на его решения.

В таком обществе, безусловно, было много примитивных и не совсем надежных элементов, и оно, конечно же, никогда не могло соответствовать требованиям нынешней эпохи. Однако в таком обществе содержатся семена революционной демократии, которая исключает рабство или подневольное состояние, нищету, нужду и незащищенность. История этого общества и сегодня вдохновляет меня и моих коллег в нашей политической борьбе».

В дальнейшем я рассказал суду, как я вступил в Африканский национальный конгресс и как его политика демократии и отказа от насилия отражает мои собственные убеждения, выстраданные на протяжении всей жизни. Я рассказал также о том, как, работая в качестве юриста, я часто оказывался перед выбором между соблюдением закона и своей совестью:

«Я решился бы утверждать, что любой мыслящий африканец в нашей стране постоянно живет в конфликте между своей совестью, с одной стороны, и законом – с другой. Нельзя считать, что данный конфликт характерен только для этой страны. Он возникает лишь у людей, обладающих совестью, лишь у тех людей в любой стране, которые размышляют над происходящим и глубоко чувствуют. Недавно в Великобритании пэр королевства граф [Бертран] Рассел, вероятно, самый уважаемый философ западного мира, был осужден как раз за те действия, за которые я стою сегодня перед вами, а именно за то, что следовал своей совести вопреки закону, протестуя против политики в отношении ядерного оружия, которую проводило его собственное правительство. Для него его долг перед обществом, его вера в мораль и принципиальную правоту дела, которое он отстаивал, были выше уважения к закону. Он не мог поступить иначе, кроме как выступить против закона и понести за это наказание. Я тоже не могу. Как не могут и многие африканцы в этой стране. Закон в том виде, в каком он применяется, закон в том виде, в каком он разрабатывался на протяжении длительного периода истории нашей страны, и особенно закон в том виде, в каком он написан и разработан националистическим правительством, на наш взгляд, аморален, несправедлив и неприемлем. Наша совесть диктует нам, что мы должны протестовать против него, что мы должны противостоять ему и пытаться изменить его… Я думаю, что люди не могут никак не реагировать на несправедливость, не протестовать против угнетения, не стремиться к лучшему обществу и к лучшей жизни так, как они ее понимают».

Затем я подробно рассказал о тех многочисленных случаях, когда правительство использовало закон, чтобы умышленно создать проблемы в моей жизни, профессиональной карьере и политической деятельности посредством различного рода запретов, ограничений и судебных разбирательств:

«Закон сделал меня преступником не из-за того, что я делал, а из-за того, что я отстаивал, из-за того, что я думал, из-за моей совести. Может ли кого-нибудь удивлять, что такие условия вынуждают человек оказаться вне закона? Можно ли удивляться, что такой человек, объявленный правительством вне закона, должен быть готов вести жизнь преступника, как это делал я в течение нескольких месяцев, согласно свидетельствам, представленным в этом суде?

Это было нелегко для меня в прошедший период расстаться с женой и своими детьми, чтобы отказаться от того старого доброго времени, когда в конце напряженного рабочего дня в офисе я мог с нетерпением ждать воссоединения со своей семьей за обеденным столом, и вместо этого начать жизнь человека, за которым постоянно охотится полиция, жить вдали от самых близких мне людей в своей собственной стране, постоянно сталкиваясь с риском оказаться обнаруженным и арестованным. Эта жизнь была бесконечно труднее, чем отбытие тюремного заключения. Ни один человек в здравом уме не стал бы добровольно выбирать такой образ жизни, отказываясь от нормальной семейной и общественной жизни, существующей в любом цивилизованном сообществе.

Но приходит время, как это было в моей жизни, когда человеку отказывают в праве жить нормальной жизнью, когда ему остается жить лишь как преступник только потому, что правительство решило использовать закон, чтобы навязать ему жизнь вне закона. Я был вынужден принять эту ситуацию, и я нисколько не жалею о тех решениях, которые принял. Я уверен, что и других людей в нашей стране будут точно так же подталкивать полицейским преследованием и различного рода административными действиями со стороны правительства последовать моему курсу».

Я перечислил множество случаев, когда мы обращались к правительству с жалобами на злоупотребления властей и когда все наши обращения были проигнорированы. Я описал нашу акцию по организации забастовки в 1961 году как последнюю меру после того, как правительство не проявило никакой готовности предпринять какие-либо шаги по удовлетворению наших требований либо по началу диалога с нами. Именно правительство спровоцировало насилие, применив силовые методы в ответ на наши ненасильственные акции. Я объяснил, что лишь из-за действий правительства мы заняли более агрессивную позицию. Я заявил, что мне выпала честь на протяжении всей моей политической карьеры вести борьбу бок о бок с теми коллегами, чьи способности и чей вклад в дело освобождения народа были гораздо значимее, чем мои. Многие из них заплатили за свои убеждения высокую цену, и еще многим предстоит сделать это.

Перед вынесением приговора я сообщил суду, что, каким бы он ни был, он никак не сможет изменить мою преданность делу освободительной борьбы:

«Я не верю, Ваша честь, что этот суд, назначая мне наказание за те преступления, которые мне вменяются в вину, должен исходить из убеждения, что наказания способны удержать людей от того курса, который они считают правильным. История показывает, что наказания не останавливают людей, у которых пробудилась совесть, и они вряд ли способны удержать моих коллег, с которыми я раньше сотрудничал, от продолжения освободительной деятельности.

Я готов понести наказание, хотя и знаю, насколько тяжело приходится африканцу в тюрьмах этой страны. Мне приходилось бывать в этих тюрьмах, и я знаю, насколько велика в них дискриминация. Даже за тюремными стенами обращение с африканскими заключенными намного хуже, чем с белыми. Тем не менее эти соображения не могут сбить меня с того пути, который я выбрал, и поколебать моих коллег. Ибо для людей свобода в их собственной стране – это вершина их чаяний, и в необходимости борьбы за эту цель убежденных борцов ничто не может поколебать. Сильнее, чем мой страх перед ужасными тюремными условиями, в которых я окажусь, является моя ненависть к тем ужасным условиям, в которых оказался мой народ за пределами тюремных стен на территории всей нашей страны…

Какой бы приговор, Ваша честь, этот суд ни счел нужным вынести мне за преступления, которые мне вменяются в вину, можно быть уверенным в том, что, когда я отбуду свое наказание, я буду по-прежнему движим своей совестью. Я буду по-прежнему движим своей неприязнью к расовой дискриминации в отношении моего народа, чтобы, выйдя из тюрьмы, продолжить, насколько это будет возможно, борьбу против несправедливости, пока с ней не будет покончено раз и навсегда…

Я выполнил свой долг перед моим народом и Южной Африкой. Я не сомневаюсь, что потомки признают меня невиновным, а преступниками, которые должны предстать перед этим судом, – членов правительства Хендрика Фервурда».

Когда я закончил свое выступление, магистрат объявил десятиминутный перерыв для вынесения приговора. Прежде чем выйти из зала суда, я повернулся и посмотрел на присутствовавших. У меня не было никаких иллюзий по поводу предстоящего мне приговора. Ровно через десять минут магистрат в переполненном зале суда, в котором царило непередаваемое напряжение, огласил приговор: виновен и приговаривается к трем годам тюремного заключения за подстрекательство к забастовке и к двум годам тюремного заключения за выезд из страны без действительных проездных документов, итого пять лет тюремного заключения без возможности условно-досрочного освобождения. Это был суровый приговор, и в зале суда кто-то из присутствовавших заплакал. Когда члены суда стали уходить, я повернулся к галерке, поднял сжатый кулак и трижды прокричал клич Африканского национального конгресса: «Amandla!» После этого собравшиеся в зале суда начали петь наш прекрасный гимн: «Nkosi Sikelel’ iAfrika» («Боже, благослови Африку»). Когда меня уводили, люди пели и танцевали, а женщины причитали. Это заставило меня на какое-то время забыть о том, что я отправлялся в тюрьму, чтобы отбыть самый суровый приговор, вынесенный в Южной Африке за политическое преступление.

Мне разрешили коротко попрощаться с Винни, и на этот раз она не выглядела мрачной. Напротив, она была в приподнятом настроении и не пролила ни слезинки. Она казалась уверенной в себе, полной решимости поддержать меня, моим коллегой по освободительной борьбе. Когда меня увозили в полицейском фургоне, я все еще слышал, как люди снаружи пели: «Nkosi Sikelel’ iAfrika».

52

Тюрьма не только лишает вас свободы, она еще пытается отнять у вас вашу личность. В тюремных стенах все носят одну и ту же форму, едят одну и ту же пищу, живут по одному и тому же расписанию. Тюрьма, по существу, представляет собой авторитарное государство, которое всеми имеющимися силами и средствами борется с любыми проявлениями независимости или индивидуальности. Не только борцу за свободу, но и любому человеку, оказавшемуся в тюрьме, необходимо противостоять попыткам тюремных властей подавить его стремление к независимости и индивидуальности.

Из здания суда меня отвезли прямо в тюрьму «Претория Локал», мрачное чудовище из красного кирпича, которое уже было мне хорошо знакомо. Но теперь я выступал в статусе заключенного, осужденного по приговору суда, а не лица, находящегося в предварительном заключении в ожидании суда, и со мной обращались даже без того небольшого уважения, которое оказывается последнему. С меня сняли одежду, и полковник Джейкобс, наконец-то, смог завладеть моей леопардовой накидкой. Мне выдали стандартную тюремную форму для чернокожих африканцев: пару шорт, грубую рубашку цвета «хаки», холщовую куртку, носки, сандалии и матерчатую шапочку. Тюремные власти по уже заведенной практике выдают шорты только чернокожим африканцам, стремясь тем самым подчеркнуть, что воспринимают их в качестве «бо́ев».

Я сообщил своим тюремщикам, что ни при каких обстоятельствах не надену шорты, и предупредил, что готов обратиться по этому вопросу в суд с протестом. Позже, когда мне принесли на ужин жесткую холодную кашу с половинкой чайной ложки сахара, я отказался это есть. Полковник Джейкобс, поразмыслив, нашел выход из этого положения: он предложил мне носить длинные брюки и иметь собственный стол в том случае, если я соглашусь сидеть в одиночной камере. «Мы собирались поместить тебя с другими политическими заключенными, – сказал он мне, – но теперь тебе придется припухать одному, парень. Надеюсь, тебе это понравится». Я в ответ заверил его, что буду вполне согласен с одиночным заключением, если только смогу носить и есть то, что выберу по своему усмотрению.

Следующие несколько недель я провел в полной изоляции. Я не видел лиц и не слышал голосов других заключенных. Я был заперт в одиночной камере двадцать три часа в сутки, имея возможность совершать две получасовые прогулки: одну – утром, другую – вечером. Я никогда раньше не сидел в одиночной камере, и каждый час казался мне целым годом. В камере не было естественного освещения, единственная лампочка горела над головой двадцать четыре часа в сутки. Мне не полагалось иметь наручных часов, и я часто считал, что сейчас середина ночи, когда на самом деле был лишь ранний вечер. Я был лишен книг, не мог писать, мне не с кем было поговорить. Я понял, что мой разум начинает замыкаться на самом себе, и мне отчаянно хотелось чего-то вне себя, на чем можно было бы сосредоточить свое внимание. Я поверил в истории про заключенных, которые предпочли получить полдюжины ударов плетью, чем сидеть в одиночной камере. Спустя некоторое время я был готов наслаждаться обществом случайно попавших в камеру насекомых и оказался на грани того, чтобы начать разговаривать с тараканом.

Одним из моих надзирателей был чернокожий африканец средних лет, и как-то я попытался подкупить его яблоком, чтобы склонить к разговору со мной. «Баба! – обратился я к нему, что означает ”отец“ и является выражением уважения. – Могу я угостить вас яблоком?» Он отвернулся и на все мои последующие попытки завязать разговор отвечал глухим молчанием. В конечном итоге он сказал: «Парень, ты хотел длинные брюки и еду получше. Теперь у тебя все это есть, но ты все равно чувствуешь себя несчастным». И он был прав: ничто так не деморализует человека, как отсутствие общения с другими людьми. Через несколько недель я был готов поступиться своей гордостью и признаться полковнику Джейкобсу, что променял бы свои длинные брюки на какую-нибудь компанию.

В течение этих недель у меня было достаточно времени, чтобы как следует обдумать свою судьбу. Место борца за свободу – рядом со своим народом, а не за решеткой. Теперь же те знания и связи, которые я недавно приобрел в ходе своей поездки по Африке, оказались заперты вместе со мной в тюремной камере. Я проклинал тот факт, что приобретенный мной опыт не может быть использован для создания освободительной армии.

Вскоре я начал энергично протестовать против условий своего содержания и требовать, чтобы меня поместили вместе с другими политическими заключенными, находившимися в тюрьме «Претория Локал». Среди них был Роберт Собукве. Мою просьбу в конечном счете удовлетворили, однако полковник Джейкобс сопроводил это строгим предупреждением, что новые случаи дерзкого поведения с моей стороны приведут к самым серьезным последствиям. Не думаю, что когда-либо в своей жизни я так сильно мечтал о холодной маисовой каше.

Помимо желания оказаться в компании других заключенных, мне очень хотелось поговорить с Робертом Собукве и другими членами руководства Панафриканского конгресса. Я считал, что в тюрьме мы могли бы объединиться, то есть добиться того, что не смогли сделать на воле. Условия содержания за решеткой зачастую смягчают остроту полемики между политическими оппонентами и способствуют тому, что они начинают находить гораздо больше тех моментов, которые их объединяют, чем тех, которые разъединяют.

Когда меня впервые после изоляции вывели во двор на прогулку вместе с остальными заключенными, мы тепло поприветствовали друг друга. Кроме Роберта Собукве, там были также видный деятель Южноафриканского конгресса профсоюзов Джон Гаэтсью, член АНК Аарон Молет, работавший в издании «Нью Эйдж», и Стивен Тефу, видный коммунист, профсоюзный деятель и член Панафриканского конгресса. Роберт попросил меня рассказать им о моей африканской поездке, и я с удовольствием сделал это. Я был откровенен в оценках того, как Панафриканский конгресс и Африканский национальный конгресс воспринимались в других африканских странах. Завершив свой рассказ, я высказал пожелание в дальнейшем вместе обсудить некоторые вопросы. Однако тюремная администрация, вначале позволив нам с Робертом Собукве немного пообщаться, затем приложила все усилия для того, чтобы изолировать нас друг от друга. Нас с ним разместили в одиночных камерах, находившихся в противоположных концах тюремного коридора.

У нас лишь изредка появлялась возможность поговорить, когда мы сидели рядом друг с другом на земле тюремного двора в то время, как латали изношенные почтовые мешки. Я всегда уважал Роберта Собукве, считая его уравновешенным и разумным человеком. Однако мы резко разошлись во мнениях по такому актуальному вопросу, как отношение к условиям содержания в тюрьме. Роберт Собукве считал, что бороться с плохими условиями содержания политических заключенных означало бы признать право государства держать их в тюрьме. Я возражал ему в том плане, что всегда считалось неприемлемым жить в условиях, унижающих человеческое достоинство, и что политические заключенные полагали своим долгом бороться за улучшение условий содержания в тюрьмах. Собукве отвечал мне, что эти условия не изменятся, пока не изменится сам режим в стране. Я был полностью согласен с этим, однако не понимал, почему это должно мешать нам вести борьбу с властями в той единственной области, которая нам теперь осталась. Мы так и не пришли к какому-либо соглашению по этому вопросу, но, тем не менее, достигли определенного прогресса, когда направили начальнику тюрьмы совместное письмо с изложением наших жалоб на условия содержания.

Тюремное заключение не смогло сломать Роберта Собукве. Однако в тюрьме «Претория Локал» он стал более нервным и вспыльчивым, и я склонен объяснить это его общением со Стивеном Тефу. Тот выступал своего рода подстрекателем, постоянно дразня Собукве и насмехаясь над ним. Стивен Тефу даже в лучшие времена являлся сложным человеком для общения: постоянно находящимся в подавленном состоянии, склонным к спорам, властным. Наряду с этим он был прекрасным оратором, человеком, хорошо осведомленным во многих областях, знатоком русской истории. Он по самому своему характеру относился к числу бойцов, поэтому был готов в любой момент вступить в ожесточенную схватку с любым, даже со своим другом. Как результат, Стивен Тефу и Роберт Собукве ссорились каждый день.

Мне очень хотелось обсудить с Собукве множество политических вопросов, и одним из них был лозунг Панафриканского конгресса «Свободу – в 1963 году». Шел как раз 1963 год, но свободы в нашей стране не было видно. «Брат мой! – сказал я Собукве. – Нет никого опаснее политического лидера, выдвигающего требование, которое, как он сам знает, не может быть выполнено. Это порождает у людей ложные надежды».

Я сказал это в самой уважительной манере, однако Стивен Тефу тут же вскочил на ноги и принялся ругать Собукве: «Боб, в лице Манделы ты встретил достойного противника, и тебе следует признать, что он прав!» Тефу еще долго продолжал в том же духе, пока Собукве не пришел в крайнее раздражение и не воскликнул: «Оставь меня в покое!» Однако и после этого Тефу все никак не мог остановиться: «Боб, люди ждут от тебя ответа! Они готовы расправиться с тобой, потому что ты обманул их! Ты просто дилетант, Боб! Ты не профессиональный политик!»

Тефу делал также все возможное, чтобы побольнее задеть меня. Каждое утро, когда нас навещали надзиратели, он непременно жаловался им на что-либо: на еду, на условия содержания, на жару или холод. Однажды надзиратель заметил ему:

– Послушай, парень, почему ты каждое утро жалуешься?

– Потому что это мой долг – жаловаться, – ответил Стив.

– Но посмотри на Манделу, ведь он не жалуется каждый день!

– Ах, – произнес на это Тефу с явным отвращением, – Мандела – это просто маленький мальчик, который боится белого человека. Я даже не знаю, кто он такой. Однажды утром я проснулся и обнаружил, что во всех газетах напечатано лишь одно: «Мандела! Мандела! Мандела!» И я спросил сам себя: «А кто такой этот Мандела?» Я могу ответить вам на этот вопрос. Мандела – это тот малый, которого вы сами сделали героем, но по какой причине, я никак не могу понять. Вот кто такой Мандела!»

* * *

На две недели к нам в тюрьме «Претория Локал» присоединился Уолтер Сисулу, которого судили в Йоханнесбурге за подстрекательство к забастовке. Его приговорили к шести годам лишения свободы. Нам удалось несколько раз поговорить с ним в тюрьме, пока его ходатайство об освобождении под залог находилось на рассмотрении. Я всем сердцем поддержал его апелляцию. Через две недели его ходатайство было удовлетворено, и его освободили. Руководство АНК велело ему уйти в подполье и уже оттуда продолжать борьбу. Он именно так и поступил.

Вскоре после того, как Уолтер вышел из тюрьмы, я направлялся вместе с Собукве в тюремную больницу, когда заметил во дворе, примерно в двадцати пяти ярдах от нас, Нану Ситу. Это был выдающийся индийский участник освободительного движения, который возглавил кампанию гражданского неповиновения в городе Боксбург в 1952 году. Он только что был осужден магистратом Претории за отказ освободить свой дом, в котором жил более сорока лет и который оказался в районе, объявленном в рамках Закона о групповых областях зоной проживания белого населения. Нана Сита сильно горбился, и тот факт, что он шел босиком, несмотря на острый артрит, заставил меня чувствовать себя, обутого в сандалии, крайне неловко. Я хотел было подойти, чтобы поприветствовать его, но понял, что за нами внимательно наблюдали полдюжины надзирателей.

Внезапно я потерял сознание. Я рухнул на бетон и получил глубокую рану над левым глазом, на которую потребовалось наложить три шва. Еще в тюрьме «Форт» мне поставили диагноз «гипертония» и прописали определенные лекарства. Передозировка этих лекарственных средств, судя по всему, и привела к потере сознания. Проблема была решена, когда мне отменили прием этих лекарств и посадили на диету с низким содержанием соли.

В тот день планировалось, что меня навестит Винни, впервые с тех пор, как мне вынесли приговор. Я не собирался отказываться от нашей встречи, несмотря на свои швы. Винни, конечно же, очень обеспокоилась, увидев меня в таком виде, но я заверил ее, что со мной все в порядке, и объяснил ей, что произошло. Тем не менее после этого случая появились слухи о том, что мое здоровье пошатнулось.

53

В октябре 1962 года, во время моего судебного процесса, Африканский национальный конгресс провел ежегодную конференцию после определенного перерыва – первую с 1959 года. Поскольку власти уже объявили организацию незаконной, конференция состоялась в городе Лобаце, в британском протекторате Бечуаналенд. Этот форум стал важной вехой в истории АНК, поскольку на нем было открыто заявлено о прямой связи между Африканским национальным конгрессом и военизированными формированиями «Умконто ве сизве». Хотя Национальный исполнительный комитет АНК и заявил: «Мы по-прежнему уделяем основное внимание массовым политическим акциям», – он прямо назвал формирования «Умконто ве сизве» «военным крылом нашей борьбы». Этот шаг был предпринят в том числе с учетом тех безответственных террористических актов, которые совершались военным крылом Панафриканского конгресса «Poqo» (в буквальном переводе с языка коса – «независимые» или «только черные»). Эти террористические акты были направлены как против африканских коллаборационистов, так и против белого населения. Руководство АНК хотело, чтобы народные массы увидели более воинственный характер освободительной деятельности организации и одновременно убедились в том, что антирежимные акции «Умконто ве сизве» находятся под полным контролем АНК, который готов нести за них ответственность.

Правительство решило ускорить программу «раздельного развития» страны, чтобы показать миру, что режим апартеида предоставил «свободу» различным расовым группам. Образцом для остальных регионов должен был стать Транскей. В январе 1962 года премьер-министр Хендрик Фервурд объявил, что Южная Африка намерена предоставить Транскею «автономию» (или «самоуправление»). Как результат, в 1963 году Транскей стал формально «автономным» (или «самоуправляющимся») регионом, так называемым бантустаном, или хоумлендом (то есть территорией, отведенной для коренных чернокожих африканцев). Характерно, что в ходе выборов в законодательное собрание Транскея, состоявшихся в ноябре 1963 года, избиратели Транскея с перевесом более чем три к одному проголосовали за депутатов, которые выступали против политики хоумленда.

Тем не менее система бантустанов была введена. Избиратели высказались против нее, но, по существу, поддержали эту систему уже самим фактом участия в голосовании. Хотя я ненавидел систему бантустанов, я осознавал, что АНК должен использовать как саму эту структуру, так и тех, кто был в ней задействован, для проведения нашей политики. Такая практика была особенно актуальна, учитывая тот фактор, что многие из лидеров АНК теперь лишились возможности публичных выступлений, оказавшись в тюрьме, ссылке или под правительственным запретом.

Cопротивление народных масс против реализации положений Закона о содействии самоуправлению банту усилилось, и по мере нарастания актов саботажа росла и ответная реакция правительства. Джон Форстер[59], новый министр юстиции, который сам во время Второй мировой войны находился под арестом за противодействие правительственной политике по поддержке союзников Южной Африки в войне против гитлеровской Германии, являлся человеком, весьма далеким от каких-либо сантиментов. Он считал метод «железного кулака» лучшим и единственным ответом на подрывную деятельность оппозиционных сил.

1 мая 1963 года правительство приняло закон, призванный, как выразился Форстер, «сломать хребет» формированиям «Умконто ве сизве». Закон о поправках к Общему законодательству, более известный как Закон о 90-дневном задержании, отменял право на неприкосновенность личности и разрешал любому сотруднику полиции задерживать любое лицо без ордера, лишь на основании подозрения в политическом преступлении. Подозреваемые могли быть задержаны без суда, без предъявления обвинения, без доступа к адвокату или защиты от самооговора на срок до девяноста дней. Причем, как зловеще объяснил Форстер, власти могли продлевать 90-дневное заключение (путем повторного задержания еще на 90 дней сразу же после освобождения)«практически до бесконечности». Принятый закон способствовал превращению страны в полицейское государство. Ни один диктатор не мог бы возжелать большей власти, чем та, которая предоставлялась посредством Закона о 90-дневном задержании. Как результат, полиция стала проявлять бо́льшую жестокость. Заключенных теперь регулярно избивали, и вскоре до нас дошли сведения о применении электрического тока, удушении и других формах пыток. В парламенте лишь Хелен Сузман, представительница либеральной Прогрессивной партии, одна-единственная из всего депутатского корпуса страны проголосовала против этого закона.

Были ужесточены наказания за членство в незаконных организациях. За «содействие целям» коммунизма или же целям каких-либо запрещенных структур виновным теперь могли быть вынесены приговоры от пяти лет до смертной казни. Политические заключенные арестовывались повторно. Как мне стало известно, когда в мае 1963 года истек трехлетний срок заключения Роберта Собукве, власти вместо того, чтобы освободить его, просто-напросто вновь арестовали без предъявления обвинения и отправили на остров Роббен.

Форстер также внес существенные изменения в Закон о подрывной деятельности, принятый в июне 1962 года. Этот закон изначально предусматривал содержание под домашним арестом и строгие правительственные запреты, не подлежащие опротестованию в суде. Теперь же ограничения гражданских свобод стали аналогичны применяемым при самых жестких фашистских диктатурах. Минимальное наказание за акты саботажа стало составлять пять лет без права досрочного освобождения, максимальное – смертная казнь. Поскольку формулировки этого закона в новой редакции были весьма расплывчатыми, то даже такие действия, как незаконное проникновение на охраняемую территорию или незаконное хранение оружия, могли теперь быть расценены как подрывная деятельность. Другой акт парламента запретил воспроизведение любого заявления, сделанного арестованным или осужденным. Таким образом, теперь в газетах не могло быть опубликовано ничего из того, что я когда-либо произносил. В конце 1962 года было запрещено издание «Нью Эйдж», и хранение запрещенных публикаций стало уголовным преступлением, наказуемым лишением свободы на срок до двух лет. Положение о домашнем аресте также широко применялось, наиболее известно его применение в отношении белой политической активистки Хелен Джозеф.

54

Однажды вечером, где-то в конце мая, в мою камеру вошел надзиратель и приказал мне собрать свои вещи. Я попытался узнать причину этого, однако не получил никакого ответа. Менее чем через десять минут я оказался в приемном отделении тюрьмы, где уже находились трое других политических заключенных: Стивен Тефу, Джон Гаэтсью и Аарон Молет. Полковник Аукамп коротко сообщил нам, что нас переводят в другое место. «Куда?» – поинтересовался Стивен Тефу. «Это весьма красивое место», – ответил Аукамп. «И все же – куда?» – переспросил Тефу. «Die Eiland», – сказал Аукамп. Остров. Для нас это мог быть лишь один остров – остров Роббен.

Нас четверых сковали вместе и посадили в полицейский фургон без окон, в котором было лишь санитарное ведро. Мы всю ночь ехали в направлении Кейптауна и прибыли в городские доки на следующий день уже ближе к вечеру. Можно вообразить себе, насколько нелегко и неприятно мужчинам, скованным вместе, пользоваться санитарным ведром в движущемся фургоне.

Доки Кейптауна были переполнены вооруженными полицейскими и нервными чиновниками. Нас, все еще скованных, поместили в трюм старого деревянного парома, где нам пришлось стоять, в то время как его раскачивало на прибрежных волнах. Маленький иллюминатор наверху являлся единственным для нас источником света и воздуха. Он служил и другой цели: надзирателям нравилось мочиться на нас сверху. Было еще светло, когда нас вывели на палубу, и мы впервые увидели остров. Зеленый и красивый, он больше походил на курорт, чем на тюрьму.

Esiguithini («тот остров») – вот как народ коса называет узкий, продуваемый всеми ветрами скалистый холм, находящийся в восьми милях от побережья Кейптауна. И как только они произносят это слово, все сразу понимают, о каком именно острове идет речь. Впервые я услышал о нем еще ребенком. Остров Роббен стал хорошо известен среди народа коса после того, как англичане заключили здесь в тюрьму вождя народа коса Маканну Нкселе, который был ростом шесть футов шесть дюймов[60]. В ходе Четвертой пограничной войны, известной также как «Война Нкселе»[61], вождь Маканна, возглавляя отряды численностью десять тысяч воинов, в 1819 году попытался взять город Грэхэмстаун[62], однако потерпел поражение и попал в плен. Он пытался бежать с острова Роббен на лодке, но утонул, не добравшись до берега. Память об этом горестном событии осталась в языке моего народа в фразе «Ukuza kuka Nxele», что означает «отчаянное предприятие», или «надежда, которой вряд ли суждено сбыться».

Маканна Нкселе был не первым африканским героем, заключенным на острове Роббен. В 1658 году Аутшумао[63], известный европейским историкам как Гарри де Страндлопер, был сослан на этот остров Яном ван Рибеком во время войны между голландцами и готтентотами, южноафриканской этнической общностью. Я несколько утешился воспоминаниями об Аутшумао, поскольку тот считается первым и единственным человеком, который когда-либо сбежал с острова Роббен, добравшись до материка на маленькой лодке.

Остров Роббен получил свое название от голландского слова, означающего «тюлень». Сотни этих животных когда-то резвились в холодном Бенгальском течении, омывающем западные берега Африки. Позже остров служил местом для поселения прокаженных, сумасшедшего дома и военно-морской базы. Правительство лишь недавно вновь превратило этот остров для размещения здесь тюрьмы.

* * *

Нас встретила группа белых надзирателей крепкого телосложения, которые кричали нам: «Dis die Eiland! Hier gaan julle vrek!» («Это и есть Остров! Здесь все вы сдохнете!») Перед нами находился тюремный комплекс, окруженный караульными помещениями. Вдоль дорожки, ведущей к комплексу, выстроились вооруженные охранники. Обстановка была чрезвычайно напряженной. Высоченный краснолицый надзиратель крикнул нам: «Hier is ek jou baas!» («Здесь я – твой босс!») Это был один из печально известных братьев Клейнханс, известных своей крайней жестокостью по отношению к заключенным. Надзиратели здесь всегда говорили только на африкаанс. Если бы вы рискнули ответить им по-английски, то в ответ услышали бы: «Ek verstaan nie daardie kafferboetie se taal nie» («Я не понимаю этого языка кафров-любовников»).

Когда мы двинулись, было, к тюрьме, охранники начали кричать нам: «Два-два! Два-два!» Это означало, что мы должны идти двумя парами: двое впереди, двое сзади. Я, перестроившись, встал в пару со Стивеном Тефу. После этого охранники подали команду: «Haas! Haas!» Слово haas на африкаанс означает «двигаться», и обычно оно используется для крупного рогатого скота.

Таким образом, надзиратели требовали, чтобы мы побежали трусцой. Я повернулся к Стивену Тефу и вполголоса сказал, что мы сейчас должны подать всем остальным пример, поскольку, если только мы сейчас сдадимся, то полностью окажемся во власти тюремщиков. Стивен Тефу кивнул головой в знак согласия. Мы должны были продемонстрировать, что мы не рядовые уголовники, а политические заключенные, которых осудили за их убеждения.

Я жестом показал Стивену Тефу, что мы с ним должны идти первыми, и мы двинулись впереди других заключенных. Оказавшись в первой паре, мы пошли подчеркнуто неторопливо. Охранники не поверили своим глазам. «Послушайте! – закричал Клейнханс. – Это вам не Йоханнесбург, это не Претория, это остров Роббен, и мы не потерпим здесь никакого неповиновения. Хаас! Хаас!» Однако мы продолжали идти своим неторопливым размеренным шагом. Клейнханс приказал всем остановиться, встал перед нами со Стивеном Тефу и пригрозил мне: «Послушай, парень, мы убьем тебя, мы не шутим! И твои жены, дети и родители никогда не узнают, что с тобой случилось. Это последнее предупреждение. Хаас! Хаас!»

На это я сказал: «Вы выполняете свой долг, а мы – свой». Я был полон решимости не сдаваться, и мы этого не сделали, потому что находились уже рядом с тюрьмой. Нас провели в прямоугольное каменное здание, в большое помещение без крыши. Его пол был покрыт водой глубиной в несколько дюймов. Охранники закричали: «Trek uit! Trek uit!» («Раздевайся! Раздевайся!») Когда мы снимали с себя свою одежду, охранники хватали ее, быстро обыскивали, а затем бросали в воду. С моей одеждой, включая куртку, поступили точно так же. Затем нам приказали одеться. Предполагалось, что нам придется надеть свою совершенно промокшую одежду.

После этого в помещение вошли два офицера. Младшим из них был капитан Герик. С самого начала по одному его виду нам стало понятно, что он намеревался поиздеваться над нами. Капитан указал на Аарона Молета, самого младшего из нас четверых, очень мягкого и доброго человека, и спросил: «Почему это у тебя такие длинные волосы?» Аарон ему ничего не ответил. Тогда капитан закричал: «Я с тобой разговариваю! Почему у тебя такие длинные волосы? Это противоречит правилам. Твои волосы должны были быть подстрижены, как…» Он сделал паузу, посмотрел на меня и завершил, показав на меня: «…как у этого боя!»

Здесь я попытался вступить в разговор: «Послушайте, длина наших волос определяется правилами…» Прежде чем я успел закончить, он выкрикнул: «Никогда так со мной не разговаривай, бой!» После этого он стал наступать на меня, и я испугался: неприятно сознавать, что кто-то собирается тебя ударить, когда ты не в состоянии защититься.

Когда он был всего в нескольких футах от меня, я сказал так твердо, как только мог: «Если вы только прикоснетесь ко мне, я обращусь в Верховный суд, и после окончания судебного процесса вы станете бедны как церковная мышь». В тот момент, когда я начал говорить, он остановился и к концу моей фразы уставился на меня с немалым удивлением. Я и сам был удивлен не меньше него. Я, действительно, всерьез испугался и заговорил, понимая, что в такие моменты нужно проявить смелость вне зависимости от того, что чувствуешь в душе.

– Где твоя тюремная карточка? – потребовал он, и я протянул ее ему.

Было видно, что он нервничает.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Я кивнул в сторону тюремной карточки и ответил:

– Там написано.

Он продолжил расспрашивать:

– На какой срок тебя посадили?

Я повторил, указывая на карточку:

– Там все написано.

Он взглянул на нее и воскликнул:

– На пять лет! Тебя посадили на пять лет, а ты такой самонадеянный! Да знаешь ли ты, что значит отсидеть пять лет?

Я ответил:

– Это уж мое дело. Я готов отсидеть пять лет, но я не готов к тому, чтобы надо мной издевались. Вы должны действовать в рамках закона.

Он не знал, кто мы такие. Он оказался не в курсе дела, что мы – политические заключенные, а я – адвокат.

Занятый разговором с капитаном, я не заметил, как другой офицер, высокий, спокойный мужчина, исчез во время нашего конфликта. Позже я узнал, что это был полковник Стейн, один из руководителей тюремной администрации.

Когда после общения со мной капитан Герик уходил, он выглядел заметно более притихшим, чем в начале нашего разговора.

Когда мы остались одни, Стивен Тефу, у которого нервы были на пределе, разразился тирадой в мой адрес: «Мы спровоцировали буров! Теперь нас ждут трудные времена!» В это время появился коренастый парень, лейтенант Преториус. К нашему удивлению, он заговорил с нами на языке коса, который знал довольно хорошо. «Мы просмотрели отчеты обо всех вас, и они не так уж плохи. У всех, кроме тебя, – сказал он, кивнув в сторону Стива. – Отчет о тебе просто отвратительный».

Стивен взорвался:

– Как вы можете так со мной разговаривать? Вы утверждаете, что отчет обо мне отвратительный. Значит, вы читали его? Если вы читали мое досье, то должны были увидеть, что все мои приговоры были вынесены за то, что я боролся за права своего народа. Я не преступник. Если кто из нас двоих и преступник, так это вы.

После этого лейтенант предупредил Стивена, что предъявит ему обвинение, если тот еще раз позволит себе высказываться подобным образом. Перед уходом Преториус заявил, что намерен разместить нас в одной большой камере с окнами, выходящими наружу, а затем добавил довольно зловеще: «Однако мне бы не хотелось, чтобы вы разговаривали с кем-либо через эти окна. Это касается в первую очередь тебя, Мандела».

Камера, в которую нас отвели, оказалась одной из лучших, которые я когда-либо видел. Окна были большими, и до них можно было легко дотянуться. Мы могли видеть других заключенных и надзирателей, когда они проходили мимо. В целом наша камера была просторной, достаточно большой для нас четверых, с туалетами и душевыми.

Этот день выдался весьма утомительным, и вскоре, поужинав холодной кашей, мы все отправились спать. Я лежал на своем одеяле на полу, когда неожиданно услышал стук в окно. Я поднял глаза и увидел белого мужчину, подзывавшего меня к себе с той стороны окна. Я вспомнил предостережение лейтенанта и решился остаться на своем месте.

Однако затем я услышал, как тот парень снаружи прошептал: «Нельсон, подойди сюда». То, что он знал мое имя, заинтриговало меня, и я решил рискнуть. Когда я подошел к окну, он, должно быть, понял, что я принял его за белого, потому сразу же объяснил шепотом: «Я цветной надзиратель из Блумфонтейна». Затем он сообщил мне новости о моей жене. В газетах Йоханнесбурга было напечатано, что она приезжала навестить меня в тюрьме «Претория Локал», однако ей не сообщили о том, что меня перевели в тюрьму на острове Роббен. Я поблагодарил его за эту информацию.

«Ты куришь?» – спросил он. Я ответил, что нет, и он был явно разочарован этим. Затем я вспомнил: «Но мои товарищи курят!» Он весь просиял и обещал вернуться через несколько минут с табаком и бутербродами. Теперь все в камере проснулись. Я отдал кисет с табаком Стивену Тефу и Джону Гаэтсью, которые курили, а бутерброды разделил между всеми остальными.

В течение следующих нескольких недель цветной надзиратель почти каждый вечер приносил нам табак и бутерброды, и я делил это богатство между своими сокамерниками. Надзиратель шел на большой риск, и он предупредил меня, что готов иметь дело только непосредственно со мной.

Когда мы прибыли на остров Роббен, то понятия не имели, сколько там находится заключенных. Через несколько дней мы узнали, что в этой тюрьме насчитывается около тысячи человек, все – африканцы, все переведены сюда недавно. Большинство из них были осужденными по преступлениям, предусмотренным общим правом, но я знал, что среди них находятся и политические заключенные. Я хотел связаться с ними, однако нас полностью изолировали. Первые несколько дней нас держали взаперти в нашей камере, не разрешая покидать ее. Мы потребовали, чтобы нас отправили на работы, как и других заключенных. Вскоре наше требование было удовлетворено, но нас вывели на работы одних под присмотром Клейнханса. Нам предстояло закопать какую-то недавно проложенную трубу, для этого нас привели на небольшой холм, с которого мы могли видеть часть острова. Природа там была дикой и прекрасной.

В тот первый день мы усердно работали, однако с каждым последующим днем Клейнханс все сильнее давил на нас. Он делал это весьма грубо, словно подгонял лошадь или корову: «Nee, man! Kom aan! Gaan aan!» («Нет, парень, не так! А ну-ка, быстрее! Поторопись!») В какой-то момент Стивен Тефу, который был старше всех нас, положил лопату, на что Клейнханс тут же пригрозил ему наказанием. Тогда Стивен ответил ему на африкаанс: «Вы просто невежда, который не умеет даже правильно говорить на своем родном языке. И вы не можете указывать мне, что делать. Я буду работать в своем собственном темпе. Это то, что я готов сделать. И это все, что я могу сделать». Затем он с большим достоинством взял лопату и продолжил работу. Стивен был преподавателем языка африкаанс и прекрасно изъяснялся не только на нем, но и на его предшественнике, верхненемецком языке. Стивен всегда разговаривал с надзирателями покровительственно и высокопарно, и они вряд ли понимали нюансы его речи. Зато они уяснили для себя, что с ним лучше не вступать в словесную перепалку.

Как я уже упоминал, в тюрьме на острове Роббен работали два брата Клейнханс, которые весьма жестоко обращались с заключенными. За нами присматривал старший брат, которого, должно быть, предупредили, чтобы он проявлял некоторую сдержанность в отношении нас, потому что он вел себя соответствующим образом. Младший же брат был не в курсе этого предостережения. Однажды мы, возвращаясь с работы, проходили мимо зоны, где несколько сотен заключенных возили песок в тачках. Это не были политические заключенные. Братья начали беседовать, и обеим нашим группам было велено на это время остановиться и ждать. Младший Клейнханс в процессе беседы приказал одному заключенному из своей группы почистить ему ботинки. Этой паузы оказалось достаточно, чтобы я узнал среди заключенных его группы тех, кто был в свое время приговорен к смертной казни за участие в антиправительственных выступлениях сельскохозяйственных рабочих в Сехухунеленде в 1958 году. Я повернулся, чтобы получше рассмотреть их, и младший Клейнханс, заметив это, грубо приказал мне смотреть в другую сторону. Не знаю, как бы я отреагировал в другой ситуации, но сейчас я находился на виду у других заключенных, и на карту была поставлена моя гордость, поэтому я отказался делать это. Младший брат двинулся ко мне с явным намерением расправиться со мной, но, когда он был уже буквально в нескольких шагах от меня, к нему подбежал старший Клейнханс, прошептал ему несколько слов – и инцидент был исчерпан.

Однажды нас посетил Терон, начальник тюрьмы, который также отвечал за все происходящее на острове Роббен. Он пришел спросить, есть ли у нас жалобы на содержание в тюрьме. Терон отличался угрюмым характером и не особенно любил лично встречаться с заключенными. Мне совершенно не хотелось ссориться с ним, но и проявлять подобострастие я также не собирался. Выступая от всей нашей группы, я сказал ему: «Мы признательны вам за то, что вы навестили нас, потому что у нас есть ряд проблем, которые, я уверен, вы можете решить». И затем я перечислил эти проблемы. На это он ответил: «Я посмотрю, что могу сделать».

Возможно, Терон решил, что проявил при всех излишнюю мягкость, потому что, выходя, он повернулся к Стивену Тефу, у которого просматривался животик, и сказал ему на африкаанс: «Jou groot pens sal in die plek verdwyn» («Здесь, в тюрьме, твой большой живот исчезнет»). При этом для слова «живот» он намеренно употребил выражение pens, которое используется, когда речь идет о животных, например о крупном рогатом скоте или же об овцах. В отношении человека существует другое слово – maag.

Стивену Тефу не понравился сарказм начальника тюрьмы, и он решил не оставлять его выпад без ответа: «Знаете, начальник, вы ведь не можете по-настоящему оскорбить меня, поскольку я являюсь членом самой революционной политической организации в мире, Коммунистической партии, у которой высокая репутация во всем мире как защитника угнетенных. Когда мы будем править миром, вы и ваша несчастная Национальная партия окажетесь на свалке истории. Меня лучше знают в международных кругах, чем вашего безмозглого главу государства. А кто вы? Всего лишь мелкий чиновник, на которого не стоит обращать внимания. Когда я выйду из тюрьмы, я даже забуду, как вас звать». На это Терон лишь развернулся на каблуках и вышел.

Ночные визиты нашего цветного надзирателя во многом смягчали суровость тюремной обстановки на острове Роббен. Но даже при таком удачном стечении обстоятельств Стивен Тефу все равно проявлял недовольство по разным поводам. Он был заядлым курильщиком и зачастую расходовал свою порцию табака буквально в течение ночи, ничего не оставляя на следующий день. Что же касается Джона Гаэтсью, то он берег свой табак и расходовал его весьма экономно, чтобы растянуть на весь день. Однажды вечером, находясь в состоянии повышенной раздражительности, Стивен набросился на меня со словами: «Нельсон, ты обманываешь меня! Ты даешь Гаэтсью больше табака, чем мне!»

Это было неправдой, но я решил немного схитрить и ответил ему так: «Хорошо, давай поступим следующим образом. Каждый раз, когда я буду получать табак, я буду сначала делить его на две части, а затем позволю тебе выбрать ту, которую ты решишь взять себе».

Я именно так и поступил. В первую же ночь я разделил принесенный табак на две равные кучки и сказал Стивену: «Выбирай!» Тот оказался в нерешительности. Он смотрел попеременно на обе порции табака и колебался. Его голова поворачивалась то к одной порции, то к другой. Наконец, он в отчаянии схватил одну из порций, ушел к себе и тут же принялся курить. Такая процедура теперь повторялась каждую ночь. Хотя она представлялась мне в высшей степени справедливой (как, впрочем, и забавной), Тефу все равно оставался недоволен. Когда надзиратель передавал мне свои дары через окно, он стал слоняться поблизости, чтобы убедиться, что я не прячу табак. Как результат, мой надзиратель ощущал неловкость, смешанную с тревогой. «Послушай, – сказал он мне, – мы же договорились, что я имею дело только с тобой. Это вопрос безопасности». Я ответил, что прекрасно понимаю его, и попросил Тефу не находиться рядом с окном, когда я принимаю передачу от надзирателя.

Однако на следующую же ночь, когда надзиратель вновь подошел к окну, Тефу неожиданно появился рядом с нами и обратился прямо к нашему тайному помощнику: «С этого момента я хочу сам забирать свой табак. Отдай мне его!» Надзиратель запаниковал. «Мандела! – сказал он мне. – Ты нарушил наш уговор. Считаем, что между нами больше нет никакой договоренности. Я больше не буду ничего приносить тебе». Я прогнал Тефу прочь и постарался объясниться с надзирателем: «Послушай, этот старикан (я имел в виду Тефу) уже не совсем нормальный». Я для пущей выразительности покрутил пальцем у своего виска и продолжил: «Поэтому прости уж его. Сделай на этот раз исключение». Мой тайный помощник смягчился и отдал мне принесенные с собой припасы, но предупредил, что, если такой инцидент еще раз повторится, между нами все будет кончено.

В ту ночь я счел необходимым наказать Тефу. Я сказал ему: «Послушай, ты поставил под угрозу наше доппитание. Ты чуть не лишил всех нас наших случайно появившихся редких привилегий. Поэтому сегодня у тебя не будет ни табака, ни бутербродов. И ты не увидишь их до тех пор, пока не исправишься». Тефу в ответ осталось лишь промолчать.

В ту ночь, когда мы ели свой доппаек в виде бутербродов и читали газету (которую также передал нам наш надзиратель), Стивен Тефу скромно сидел один в противоположном от нас углу. В конце концов мы задремали. Около полуночи я вдруг почувствовал, как мне на плечо легла чья-то рука: «Нельсон… Нельсон…» Это был Тефу.

«Нельсон, – произнес он тихо, – ты ударил меня в уязвимое место. Ты лишил меня моего табака. А ведь я старик. Я пострадал за преданность своему народу. Но ты здесь, в этой камере, главный, и ты решил наказать меня таким образом. Это несправедливо, Нельсон».

Тефу нащупал у меня слабую сторону, поскольку я, конечно же, после его слов почувствовал себя так, словно злоупотребил своей властью. Я осознал, что он, действительно, пострадал в жизни гораздо больше, чем я. Я съел лишь половину своего бутерброда, поэтому остаток тут же отдал ему. Затем я разбудил Гаэтсью, которому в этот раз отдал весь табак, и спросил его, готов ли он поделиться им с Тефу. Со Стивеном всегда было достаточно трудно общаться, однако после этого случая его поведение изменилось в лучшую сторону.

Как только мы начали работать, я смог получить некоторое представление о том, какой была жизнь других заключенных на острове Роббен. Кроме того, власти перевели группу молодых политических заключенных из Панафриканского конгресса в камеры напротив нашей, и ночью мы могли разговаривать с ними через зарешеченную дверь. Среди этих молодых людей оказался Нкабени Менье, мой племянник из Мэкезвени, которого я последний раз видел еще ребенком в 1941 году.

Мы поговорили с ним о Транскее и об истории нашей семьи. Однажды ночью, когда его друзья собрались вместе с нами во время беседы, он спросил меня: «Дядя, а к какой организации ты принадлежишь?» «К Африканскому национальному конгрессу, конечно же», – ответил я. Мой ответ вызвал у молодых людей ужас, и они стремительно исчезли из поля моего зрения. Через некоторое время мой племянник вновь появился со своими друзьями и спросил меня, являлся ли я когда-либо членом Панафриканского конгресса. Я ответил ему отрицательно. Он переспросил меня, сказав, что слышал, будто бы во время своей поездки по африканским странам я присоединился к Панафриканскому конгрессу. Я повторил ему, что всегда был членом АНК и всегда им останусь. Это снова вызвало у них смятение, и они исчезли.

Позже я узнал, что пропагандистские средства Панафриканского конгресса распространили слухи о том, что я вступил в эту организацию, когда совершал поездку по Африканскому континенту. Хотя мне было неприятно это слышать, меня это, в принципе, не удивило. В политике никогда нельзя недооценивать того фактора, что люди крайне мало знают о реальной ситуации. Спустя какое-то время мой племянник вновь вернулся к разговору и спросил меня, встречался ли я с Робертом Собукве в тюрьме «Претория Локал». Я ответил, что там у нас с ним состоялись очень плодотворные дискуссии. Им всем понравился мой ответ, и они при расставании дружески пожелали мне спокойной ночи. Это был последний раз, когда я их видел.

В ту же ночь спустя несколько часов в нашу камеру пришел капитан и приказал всем собирать свои вещи. Вскоре моих товарищей увели, оставив меня в камере одного. В тюрьме каждый заключенный считает себя счастливчиком, если может нормально проститься со своими товарищами. Можно в течение нескольких месяцев тесно подружиться со своим сокамерником, а затем больше никогда не увидеть этого человека. Это очень жестоко и заставляет человека приспосабливаться в тюремных обстоятельствах, становясь более замкнутым.

Теперь, когда я остался один, у меня появилось чувство тревоги за себя. Когда ты находишься в окружении других людей, это до определенной степени означает твою безопасность. Когда же ты остаешься один, это означает, что у тебя нет никаких свидетелей. Вскоре я понял, что этим вечером меня не кормили. Я постучал в дверь: «Надзиратель, я не получил свой ужин!» В ответ он крикнул мне: «Ты должен обращаться ко мне ”баас“!» В ту ночь я так и остался голодным.

На следующий день ранним утром меня отвезли обратно в Преторию. При этом Департамент исправительных учреждений опубликовал заявление для прессы о том, что меня вывезли с острова Роббен в интересах обеспечения моей безопасности, потому что заключенные, являвшиеся членами Панафриканского конгресса, планировали напасть на меня. Это было явной ложью. Власти привезли меня обратно в Преторию в своих собственных интересах, которые вскоре стали мне ясны.

Меня разместили в одиночной камере в тюрьме «Претория Локал». Заключенные, однако, весьма находчивы, и вскоре я стал получать записки и другие сообщения от активистов Африканского национального конгресса, которые также содержались в этой тюрьме. Я, в частности, получил сообщение от Генри Фаззи, одного из членов формирований «Умконто ве сизве», которые прошли военную подготовку в Эфиопии и были арестованы при попытке вернуться в Южную Африку. Они были, по существу, первыми членами наших формирований, которых должны были судить по Закону о подрывной деятельности.

Через свои тюремные контакты я попытался помочь организовать их защиту на предстоящем судебном процессе, предложив им, в частности, связаться с Гарольдом Вольпе. Позже я узнал, что Вольпе также был арестован. Это было для меня первым сигналом о том, что ситуация стала весьма серьезной. Однажды, когда меня уводили с тюремного двора после прогулки, я увидел там Эндрю Млангени. В последний раз я видел его в сентябре 1961 года, когда он уезжал из страны для прохождения военной подготовки. Гарольд Вольпе, Эндрю Млангени – кто еще числился в списке арестованных?

В начале 1961 года власти ввели для Винни двухлетний правительственный запрет. Сидя в тюрьме «Претория Локал», я узнал от другого заключенного, что Винни недавно обвинили в нарушении этого запрета, что могло привести к ее тюремному заключению или домашнему аресту. Я знал, что Винни была упрямой и именно по этой причине запретительные меры могли разозлить ее. Я нисколько не сомневался в том, что она была способна нарушить правительственный запрет. Я бы никогда не отговаривал ее от такого шага, однако меня очень беспокоило то, как она могла чувствовать себя в тюрьме.

Однажды утром в июле 1963 года, когда я шел по тюремному коридору к своей камере, я увидел Томаса Машифейна, бригадира на ферме Лилислиф. Я тепло поздоровался с ним, хотя и понял, что власти, несомненно, специально подстроили нашу встречу, чтобы посмотреть, признаю ли я его. Но я не мог поступить по-другому. Его присутствие в тюрьме могло означать только одно: власти обнаружили наше конспиративное место в Ривонии.

Где-то через день или два меня вызвали в тюремную канцелярию, где я обнаружил всех своих коллег: Уолтера Сисулу, Гована Мбеки, Ахмеда Катраду, Эндрю Млангени, Боба Хеппла, члена Национального высшего командования формирований «Умконто ве сизве» Раймонда Млабу, который недавно вернулся после военной подготовки в Китае, члена наших формирований Элиаса Мотсоаледи, членов Конгресса демократов Денниса Голдберга и Расти Бернштейна и адвоката Джеймса Кантора, являвшегося шурином Гарольда Вольпе. Всех нас обвинили в подрывной деятельности, на следующий день мы должны были предстать перед судом. Я к этому времени отсидел из своего пятилетнего срока всего девять месяцев.

По крупицам я смог собрать общую картину того, что произошло. Днем 11 июля на подъездную дорожку фермы Лилислиф въехал фургон компании химчистки. Никто в Лилислифе не заказывал никакой химчистки. Молодой чернокожий охранник остановил фургон и был буквально ошеломлен, когда из машины выскочили десятки вооруженных полицейских вместе с полицейскими собаками. Они окружили ферму, и несколько офицеров полиции вошли в главное здание и его флигель. В последнем они обнаружили десяток мужчин, которые обсуждали за столом какой-то документ. Уолтер Сисулу выпрыгнул из окна, но рядом с ним немедленно оказалась рычавшая полицейская собака. Был арестован также Артур Голдрайх, который во время полицейского рейда заехал на ферму.

Полиция обыскала всю ферму и конфисковала сотни документов и бумаг. Оружия она не смогла найти. Один из самых важных из конфискованных документов лежал во время полицейского рейда прямо на столе – это был план партизанской войны в Южной Африке «Операция ”Майибуйе“». Одним махом полиция смогла захватить все Национальное высшее командование «Умконто ве сизве». Все его руководители были задержаны в соответствии с новым Законом о 90-дневном задержании.

К счастью, на ферме во время полицейского рейда не было Джо Слово и Брэма Фишера, хотя они часто ездили туда, порой по два-три раза в день. Оглядываясь назад, остается только удивляться, что наше конспиративное место на ферме Лилислиф не было обнаружено раньше. Власти стали использовать более изощренные методы для борьбы со своими противниками. Прослушивание телефонных разговоров стало теперь вполне обычным делом, как и круглосуточное наблюдение. Состоявшийся полицейский рейд явился решительным шагом режима по разгрому оппозиционных сил.

В наш первый день в суде нам не дали возможности посоветоваться с адвокатом. Мы предстали перед магистратом и были обвинены в подрывной деятельности. Через несколько дней нам разрешили встретиться с Брэмом Фишером, Верноном Берранже, Джоэлем Джоффе, Джорджем Бизосом и Артуром Часкалсоном, которые действовали от нашего имени. Меня все еще держали в тюрьме отдельно, поскольку я ранее уже был осужден, и эти встречи стали для меня первой возможностью поговорить со своими коллегами.

Брэм Фишер был весьма мрачен. Свойственным ему тихим голосом он сказал нам, что предстоит чрезвычайно серьезный судебный процесс и что власти официально сообщили ему о намерении просить для нас высшую меру наказания, разрешенную законом, – смертную казнь. По оценке Брэма, учитывая ситуацию, сложившуюся к этому времени в стране, такой вариант являлся вполне реальной возможностью. Таким образом, с этого момента мы жили в тени виселицы. Сама возможность вынесения нам смертного приговора все существенно изменила. Мы сами с самого начала считали такой приговор наиболее вероятным исходом судебного разбирательства. Гораздо менее тяжкие преступления, чем наши, еще совсем недавно карались пожизненным заключением.

Тюремная администрация не позволяла нам забыть, что нас могут повесить. В первый же вечер надзиратель постучал в дверь моей камеры перед самым отбоем и прокричал мне: «Мандела, тебе не нужно беспокоиться о сне! Ты скоро будешь спать долго, очень долго!» Я подождал немного, а затем ответил: «Все мы, включая и вас, будем спать долго, очень долго». Но это было, конечно, слабым утешением.

55

9 октября 1963 года нас погрузили в полицейский фургон с усиленной защитой, по центру которого шла стальная перегородка, отделявшая белых заключенных от чернокожих, и отвезли во Дворец правосудия в Претории, в котором проходят заседания Верховного суда, для открытия судебного процесса «Государство против Национального верховного командования и других». Позже этот процесс стал известен под названием «Государство против Нельсона Манделы и других» или же как «Судебный процесс в Ривонии». Весьма характерная деталь: рядом со зданием суда находился памятник Паулю Крюгеру, президенту Южно-Африканской Республики (или Республики Трансвааль)[64], который боролся против британского империализма в XIX веке. На памятнике этому герою африканеров выбита цитата из одной из его речей: «Мы заявляем перед Господом, который читает в наших сердцах, и перед всем миром, что, победим мы или нет, свобода неизбежно взойдет в Африке, как всходит солнце из утренних облаков».

Наш фургон двигался в центре колонны полицейских машин. Впереди этого кортежа ехали лимузины с высокопоставленными полицейскими чиновниками. Дворец правосудия был забит вооруженными полицейскими. Чтобы избежать огромной толпы наших сторонников, которые собрались перед зданием суда, наш фургон подъехал к его тыльной части через большие железные ворота. По всему зданию навытяжку стояли полицейские с автоматами. Когда мы вышли из фургона, то услышали, как наши сторонники поют и скандируют различные лозунги в нашу поддержку. В самом Дворце правосудия нас провели сначала в камеры под залом судебных заседаний, где мы находились до момента открытия судебного процесса, который был назван в прессе Южной Африки и во всем мире как «самый значительный политический процесс в истории Южной Африки».

Когда нас вывели из камер, каждого из обвиняемых сопровождали два вооруженных надзирателя. Войдя в богато украшенный, с высокими потолками зал судебных заседаний, каждый из нас повернулся к присутствовавшим в зале и поднял сжатый кулак – приветствие Африканского национального конгресса. На галерке для зрителей наши сторонники выкрикивали: «Amandla!» («Власть!»), «Ngawethu!» («Власть – наша!») и «Mayibuye Afrika!» («Да здравствует Африка!»). Это очень сильно воодушевляло нас, но для наших сторонников представлялось достаточно рискованным шагом, поскольку полиция записала имена и адреса всех зрителей на галерке и фотографировала их, когда они покидали зал суда. На судебном заседании присутствовало также множество отечественных и международных журналистов и десятки сотрудников разных загранпредставительств в Южной Африке.

После того как мы вошли, группа полицейских образовала плотный кордон между нами и присутствовавшими в зале суда. Мне было крайне неприятно появляться в суде в тюремной одежде (шортах цвета «хаки» и легких сандалиях), однако у меня как у осужденного просто не было другого выбора. Многие позже отмечали, что я выглядел весьма плохо – и не только из-за своей одежды. Я провел в одиночной камере несколько месяцев и потерял более двадцати пяти фунтов[65]. Вой дя в зал суда, я постарался максимально собраться и улыбнуться галерке для зрителей. Встреча, пусть даже и в таком формате, со сторонниками нашего дела освобождения была для меня лучшим лекарством.

Были приняты повышенные меры безопасности, так как всего за несколько недель до этого Артур Голдрайх, Гарольд Вольпе, Мози Мула и Абдулхай Йассат, подкупив молодого охранника, сбежали из тюрьмы. Артур Голдрайх и Гарольд Вольпе смогли переправиться в Свазиленд, переодевшись священниками, а оттуда улететь в Республику Танганьика. Их побег пришелся на время правительственной истерии по поводу подпольной деятельности активистов Африканского национального конгресса и был широко освещен в средствах массовой информации. Это стало позором для правительства Национальной партии и укрепило наш моральный дух.

Председательствующим судьей на процессе в Ривонии был мистер Куарт де Вет, верховный судья провинции Трансвааль. Он сидел на судебном процессе в ниспадающей красной мантии под деревянным балдахином. Куарт де Вет был одним из последних судей, назначенных на свою должность Объединенной партией до прихода к власти африканеров-националистов, и не относился к числу проводников политики правительства Национальной партии. Он считался невозмутимым судьей, который проводил судебные заседания с совершенно непроницаемым выражением лица и без всякого снисхождения относился к чужой глупости. Главным прокурором был Перси Ютар, заместитель генерального прокурора провинции Трансвааль, который мечтал стать генеральным прокурором Южной Африки. Это был парень небольшого роста, лысый, щеголеватый. Когда он сердился или волновался, его голос становился писклявым. У него была склонность к драматическим и высокопарным фразам, которые порой грешили недостаточной точностью.

Открывая судебное заседание, Перси Ютар встал и обратился к суду: «Ваша честь, я начинаю дело ”Государство против Национального верховного командования и других“!» Я был обвиняемым номер один. Перси Ютар передал суду обвинительное заключение, обратившись к нему с просьбой немедленно предъявить нам обвинения и провести судебное разбирательство в упрощенном порядке. Таким образом, нам первый раз представили обвинительное заключение, которое до этого момента держалось от нас в строгой тайне, хотя сторона обвинения передала его изданию «Рэнд Дейли Мейл» и то опубликовало его в тот же день в своем свежем номере. Согласно этому заключению, одиннадцать из нас обвинялись в соучастии в более чем двухстах актах подрывной деятельности, направленных на содействие насильственной революции и вооруженному вторжению в страну иностранных войск. Государственное обвинение утверждало, что мы являлись участниками заговора с целью свержения правительства.

Нас обвинили в подрывной деятельности и заговоре, а не в государственной измене, потому что, согласно закону, для подтверждения фактов ведения подрывной деятельности и организации заговора не требуется столь обширной доказательной базы, какая необходима для подтверждения фактов государственной измены. Но высшая мера наказания (смертная казнь через повешение) предусмотрена в обоих случаях. При рассмотрении дела о государственной измене обязанность сбора доказательной базы ложится на сторону обвинения. Она должна привести неопровержимые доказательства своей правоты, представив не менее двух свидетелей для дачи показаний по каждому пункту обвинения. Согласно Закону о подрывной деятельности, бремя доказательства невиновности обвиняемого лежит на стороне защиты.

Когда очередь дошла до стороны защиты, то Брэм Фишер встал и попросил суд отложить слушание дела на том основании, что у защиты не было времени подготовиться к нему. Он отметил, что некоторые обвиняемые содержались в одиночном заключении в течение неоправданно длительного времени. Гос обвинение имело возможность для подготовки к судебному процессу в течение трех месяцев, а защита получила обвинительное заключение лишь в день начала этого процесса. С учетом этого заявления судья Куарт де Вет объявил трехнедельный перерыв до 29 октября.

Мне было крайне неприятно обнаружить, что Винни не смогла прийти на первое судебное заседание. Из-за введенного против нее правительственного запрета, который означал ограничение на выезд из Йоханнесбурга, ей требовалось разрешение полиции, чтобы попасть во Дворец правосудия в Претории. Она обратилась за таким разрешением – и получила отказ. Я также узнал, что полиция провела в нашем доме обыск и задержала молодого родственника Винни. Винни была не единственной среди жен наших коллег, которую власти стали преследовать. Пользуясь положениями Закона о 90-дневном задержании, полиция арестовала Альбертину Сисулу и Кэролайн Мотсоаледи, а также младшего сына Уолтера Сисулу, Макса. Заключение в тюрьму жен и детей борцов за свободу являлось одним из самых варварских методов государственного давления на нас. Многие мужчины в тюрьме были способны справиться со всеми испытаниями, которым они подвергались, но вынести мысль о том, что власти точно так же поступают с их семьями, им было крайне сложно.

Впоследствии Винни обратилась к министру юстиции, который разрешил ей присутствовать на судебном процессе над нами при условии, что она откажется от традиционной одежды. По иронии судьбы, то же самое правительство, которое рекомендовало нам поддерживать и развивать свои культурные традиции в отведенных нам хоумлендах, запретило Винни носить в зале судебных заседаний традиционное платья народа коса.

Власти разрешили нам проводить последующие три недели вместе, чтобы иметь возможность подготовиться к защите. Таким образом, я оказался среди своих коллег-обвиняемых, и их окружение приободряло меня. В качестве заключенных, ожидавших суда, мы имели право на два получасовых свидания в неделю, один раз в день нам можно было передавать питание извне. Как результат, вскоре я снова набрал потерянный вес благодаря вкусным обедам миссис Пиллэй.

Пока мы готовили нашу защиту, правительство стремилось придать огласке наше дело (в благоприятном для себя свете, разумеется) в средствах массовой информации. Как правило, существует запрет на публичные комментарии (в том числе в прессе) в отношении дел, находящихся на этапе судебного рассмотрения. Но поскольку лица, арестованные в рамках процесса в Ривонии, находились под стражей в соответствии с положениями Закона о 90-дневном задержании и, следовательно, формально не обвинялись в совершении преступления, власти решили закрыть глаза на этот судебный принцип. Чиновники всех рангов, начиная с министра юстиции, публично заклеймили нас как революционеров, склонных к жестокости. Газеты регулярно появлялись с броскими заголовками вроде: «Революция с использованием военной силы».

29 октября мы вновь оказались во Дворце правосудия. Нас вновь ожидала возбужденная толпа наших сторонников, усиленная охрана вокруг здания и внутри него, множество высокопоставленных персон из иностранных посольств. После трех недель, проведенных вместе со своими товарищами, я почувствовал себя помолодевшим. Кроме того, на этот раз мне было гораздо комфортнее появиться в зале суда в нормальном костюме. Наши адвокаты заявили протест против того, чтобы нас привозили в суд в тюремной одежде, и отстояли для нас право носить обыкновенные костюмы. Мы снова, повернувшись к галерке для зрителей, подняли вверх сжатые кулаки, после чего нас предупредили, что, если это еще раз повторится, нас будут привозить на судебный процесс в наших тюремных робах. Чтобы предотвратить подобные инциденты, власти изменили обычный порядок организации судебного заседания, при котором обвиняемые появлялись в зале суда перед судьей. Теперь судья входил первым, чтобы суд уже был готов начинать заседание после нашего появления.

Мы немедленно перешли в атаку. Брэм Фишер подверг резкой критике обвинительное заключение главного прокурора как низкопробный, плохо составленный документ, содержащий ряд совершенно абсурдных утверждений. В качестве примера он привел утверждение о том, что я участвовал в подрывных актах в дни, когда я находился в тюрьме «Претория Локал». Перси Ютар был просто ошеломлен. Судья Куарт де Вет настойчиво посмотрел на него, давая понять, что тому необходимо ответить на аргументы защиты, и вместо того, чтобы отстаивать свою позицию на конкретных примерах, Перси Ютар неожиданно принялся произносить то, что судья высмеял как «политическую речь». Куарт де Вет был явно недоволен невнятными политическими фразами главного прокурора и прямо сообщил ему об этом: «Как я понимаю, мистер Ютар, вся суть ваших аргументов сводится к тому, что вы хотели бы, чтобы обвиняемые были признаны виновными». После этого судья Куарт де Вет квалифицировал обвинительное заключение как располагающее недостаточной доказательной базой, на этом основании отменил его и объявил судебное заседание закрытым.

Таким образом, на тот момент формально мы были свободны, и в суде началось настоящее столпотворение и хаос. Однако нас немедленно арестовали вновь еще до того, как судья Куарт де Вет встал со своего места. Лейтенант Свейнпол похлопал каждого из нас по плечу и произнес: «Я арестовываю вас по обвинению в подрывной деятельности!» И нас повели обратно в наши камеры. Тем не менее это был серьезный удар по правительству, поскольку ему теперь предстояло тщательно и очень продуманно выстроить новую линию обвинения, чтобы покончить с нами и нашими сторонниками раз и навсегда.

Власти скорректировали свое обвинительное заключение, и судебный процесс возобновился в начале декабря. Мы сразу же почувствовали, что теперь судья Куарт де Вет стал относиться к нам более враждебно. Мы подозревали, что его прежняя независимая позиция вызвала гнев правительства, и на него было оказано серьезное давление. Главный прокурор зачитал новые обвинения: мы якобы вербовали людей для проведения диверсий и организации партизанской войны с целью начать революцию с использованием мер насилия; мы якобы вступили в сговор, чтобы оказать содействие иностранным войскам вторгнуться на территорию Южно-Африканской Республики для поддержки коммунистической революции; и, наконец, для достижения этих целей мы якобы запрашивали и получали средства из-за рубежа. Как мелодраматично заявил Перси Ютар, запаса боеприпасов, заказанных обвиняемыми, было достаточно, чтобы взорвать город размером с Йоханнесбург.

Затем секретарь суда принялся опрашивать нас. Мы заранее договорились отвечать в нетрадиционной манере и использовать эту возможность, чтобы продемонстрировать свое презрение к этому судебному процессу.

– Обвиняемый номер один, Нельсон Мандела, признаете ли вы себя виновным?

Я поднялся и ответил:

– На скамье подсудимых должно находиться правительство, а не я. Я не признаю себя виновным.

– Обвиняемый номер два, Уолтер Сисулу, признаете ли вы себя виновным?

Уолтер Сисулу, поднявшись, ответил:

– Правительство несет ответственность за то, что произошло в этой стране. Я не признаю себя виновным.

Судья Куарт де Вер, остановив на время секретаря, заявил, что ему неинтересно слушать речи на политические темы, и призвал нас просто признать себя невиновными или виновными. Но его указание было проигнорировано. Каждый из обвиняемых прежде, чем признать себя невиновным, отмечал, что преступником являлось правительство.

Чтобы усилить драматизм судебного разбирательства, власти организовали прямую трансляцию выступления Перси Ютара по каналам Южноафриканской вещательной корпорации. Для этого на столе обвинения, а также перед судьей были установлены микрофоны. Однако как раз в тот момент, когда Перси Ютар прочистил горло, поднялся Брэм Фишер и обратился к суду с ходатайством убрать микрофоны на том основании, что такая трансляция может неправомерно сформировать предвзятое отношение к рассматриваемому делу и тем самым нанесет ущерб репутации суда. Несмотря на отчаянные просьбы Перси Ютара оставить микрофоны, судья Куарт де Вет распорядился убрать их из зала суда.

В своем вступительном слове прокурор утверждал, что с тех пор, как власти загнали Африканский национальный конгресс в подполье, организация стала проводить политику насилия, направленную на то, чтобы перейти от диверсий к партизанской войне, а затем – и к поддержке иностранного вооруженного вторжения в страну. Он подчеркнул, что мы планировали развернуть по всей стране тысячи обученных партизанских отрядов и что они должны были возглавить восстание, за которым должно было последовать вооруженное вторжение иностранной державы. «В разгар возникшего хаоса, всеобщего смятения и неразберихи, – красочно описывал Перси Ютар, – обвиняемые планировали создать Временное революционное правительство, которое должно было взять на себя контроль за ситуацией в стране и управление страной». По его утверждению, движущей силой этого грандиозного плана было командование «Умконто ве сизве» под политическим руководством АНК и Коммунистической партии, а штаб-квартира формирований «Умконто ве сизве» находилась в Ривонии.

В своем высокопарном выступлении Перси Ютар описал суду, как мы набирали членов для «Умконто ве сизве», как планировали в 1963 году организовать национальное восстание (здесь он спутал нас с Панафриканским конгрессом), как установили в Ривонии мощный радиопередатчик. Он заявил, что мы несли коллективную ответственность за двести двадцать два диверсионных акта. По его утверждению, Элиас Мотсоаледи и Эндрю Млангени отвечали за набор новых членов в военизированные формирования, а Деннис Голдберг руководил специальной школой для обучения новобранцев в Капской провинции. Он подробно описал, как мы создавали различные взрывные устройства и выпрашивали за рубежом финансовые средства для своих целей.

В течение следующих трех месяцев гособвинение представило сто семьдесят три свидетеля и внесло в протокол суда тысячи документов и фотографий, включая обычные книги по марксизму, по истории партизанских войн, различные карты и чертежи, а также паспорт, выданный на имя Дэвида Моцамайи. Первым свидетелем со стороны обвинения был полицейский фотограф, который сделал снимки Ривонии, следующими свидетелями были вызваны слуги, работавшие в семье Голдрайха, которые все это время содержались под стражей, хотя и не имели никакого отношения к тому, чем занималась эта семья. Слуги опознали большинство из нас, увидев на скамье подсудимых. При этом следует отдать должное старому мистеру Джеллиману, который в смелой попытке помочь мне притворился, будто не узнает меня, когда его попросили указать на обвиняемого номер один. «Посмотрите еще раз, – обратился к нему прокурор, – изучите внимательно все лица». «Не думаю, что вижу его здесь», – тихо ответил Джеллиман.

Мы задавались вопросом, какими доказательствами располагает гособвинение, чтобы доказать мою вину. Когда в Ривонии осуществлялось планирование большинства наших операций, я находился либо за пределами страны, либо в тюрьме. Когда я встретился с Уолтером Сисулу в тюрьме «Претория Локал» сразу же после вынесения мне приговора, я настоятельно просил его убедиться в том, чтобы все мои книги, записи, пометки, чертежи были вывезены с фермы. Однако уже на первой неделе судебного процесса, когда Расти Бернштейн обратился к суду с ходатайством об освобождении под залог, Перси Ютар в свойственной ему драматичной манере представил сделанный моей рукой эскиз тюрьмы «Форт» и сопроводительную записку о моем решении отказаться от побега. Продемонстрировав эти вещественные доказательства, прокурор воскликнул, что они подтверждают склонность всех обвиняемых к побегу и их готовность совершить его. Для меня же этот факт стал свидетельством того, что ничего из моих вещей в Ривонии не было ни уничтожено, ни вывезено. Позже мне рассказали, что мои коллеги в Ривонии решили сохранить мою записку в отношении побега, посчитав, что в будущем она должна стать историческим документом. Однако в настоящее время это стоило Расти Бернштейну его освобождения под залог.

Главным свидетелем обвинения был Бруно Мтоло, или «мистер Икс», как его называли в суде. Представляя мистера Икса, Перси Ютар сообщил суду, что его допрос займет три дня, а затем театральным тоном добавил, что свидетель находится «в смертельной опасности», и обратился к суду с просьбой, чтобы показания были даны при закрытых дверях, при этом представители прессы могли остаться при условии, что они не опознают этого свидетеля.

Бруно Мтоло был высоким, хорошо сложенным зулусом с отличной памятью. Он был родом из Дурбана и стал руководителем формирований «Умконто ве сизве» в провинции Наталь. Бруно Мтоло являлся опытным диверсантом и часто присутствовал на совещаниях в Ривонии. Я встречался с ним только один раз, когда выступал перед членами его отрядов, действовавшими в провинции Наталь, после своего возвращения из поездки по Африканскому континенту. Его показания, которые касались и меня, заставили понять, что у прокурора имеются неопровержимые доказательства для того, чтобы осудить меня.

Бруно Мтоло начал с признания того, что он является специалистом «Умконто ве сизве» по проведению диверсионных акций и что он принимал непосредственное участие в подрыве муниципального офиса, опор линий электропередач и линий связи. С впечатляющей точностью он объяснил действие взрывных устройств, фугасов и гранат, а также рассказал о деятельности формирований «Умконто ве сизве» в условиях подполья. Мтоло объяснил, что он всегда верил в идеалы Африканского национального конгресса, однако потерял веру в организацию, когда понял, что она и ее военизированные формирования являлись инструментами Коммунистической партии.

Мтоло давал свои показания с подкупающей простотой и, казалось бы, полной искренностью, однако я смог заметить, что он изо всех сил старался приукрасить их. Мне стало ясно, что он, вне всякого сомнения, действовал под контролем полиции и по ее инструкциям. Так, он сообщил суду, что во время моего выступления перед региональным командованием провинции Наталь я якобы заявил, что все кадры формирований «Умконто ве сизве» должны быть хорошими коммунистами, но при этом не раскрывать своих политических взглядов. На самом деле, я никогда ничего подобного не говорил, однако эти показания должны были связать меня и командование «Умконто ве сизве» с Коммунистической партией. В результате показаний Мтоло у присутствовавших в зале суда складывалось впечатление, что у него отличная память и что он досконально помнит все детали, факты и события и добросовестно рассказывает о них, ничего не убавляя и не прибавляя. Но это было не так.

Я был просто потрясен предательством Бруно Мтоло. Я никогда не исключал возможности того, что даже руководители Африканского национального конгресса могут сломаться под полицейскими пытками. Но, судя по всему, Мтоло не тронули даже пальцем. Выступая в суде, он изо всех сил старался обвинить в антирежимной деятельности даже тех, кто не имел к нашей борьбе никакого отношения. Я понимал, что можно поменять свои политические принципы, но предавать других, многие из которых были совершенно невиновны, казалось мне непростительным шагом.

Во время перекрестного допроса мы узнали, что Бруно Мтоло до зачисления в формирования «Умконто ве сизве» являлся мелким уголовником и трижды сидел в тюрьме за кражу. Однако, несмотря на эти факты, он был чрезвычайно опасным свидетелем, поскольку судья счел его показания, которые изобличали почти всех нас, надежными и правдивыми.

Краеугольным камнем обвинений прокурора против нас являлся шестистраничный план действий «Операция ”Майибуйе“», конфискованный во время полицейского рейда в Ривонии. Руководители Национального высшего командования держали этот документ перед собой на столе, обсуждая его, когда полиция осуществила штурм фермы Лилислиф. Операция «Майибуйе» в общих чертах обрисовывала план возможного начала партизанской войны и то, как она может способствовать массовому вооруженному восстанию против правительства. Этот план предусматривал первоначальное сосредоточение небольших партизанских отрядов в четырех различных районах Южной Африки и их нападение на заранее выбранные цели. В документе была поставлена цель набрать в стране в ряды формирований «Умконто ве сизве» семь тысяч новобранцев, которые действовали бы под началом ста двадцати опытных экспертов в вопросах ведения партизанской войны, обученных за рубежом.

Доводы гособвинения в значительной степени основывались на его утверждении о том, что план действий «Операция ”Майибуйе“» был одобрен исполнительным комитетом Африканского национального конгресса и, таким образом, стал оперативным планом командования «Умконто ве сизве». Мы настаивали на том, что план действий «Операция Майибуйе» еще не был официально принят руководителями АНК и во время их арестов все еще находился на этапе обсуждения. Что касается меня, то я вообще считал, что этот план являлся лишь черновым проектом будущего документа, поскольку ставил совершенно нереалистичные цели и требовал серьезной корректировки. Я не верил, что на том этапе партизанская война могла быть жизнеспособным вариантом.

План действий «Операция ”Майибуйе“» был составлен в мое отсутствие, так что я очень мало знал о его деталях. Даже среди участников процесса в Ривонии не было согласия относительно того, был ли этот план принят в качестве документа АНК. Гован Мбеки, который разработал проект документа вместе с Джо Слово, настаивал на том, что он был согласован и, таким образом, было бы неправильным утверждать в суде, что он находился на этапе обсуждения. Однако все остальные обвиняемые утверждали, что, хотя этот документ и был разработан Национальным верховным командованием, он не был одобрен исполнительным комитетом АНК и даже не был представлен вождю Альберту Лутули.

Хотя вероятность вынесения нам высшей меры наказания являлась для нас тяжелым психологическим испытанием, в целом наше настроение было приподнятым. Мы даже позволяли себе юмор висельника. Деннис Голдберг, самый молодой из обвиняемых, обладал совершенно необузданным чувством юмора и часто вынуждал нас смеяться, когда этого не следовало делать. Когда один из свидетелей обвинения описал, как Рэймонд Мхлаба для маскировки носил колоратку, белый воротник католического священнослужителя, Деннис стал называть его «преподобным Мхлабой».

В своей консультационной комнате в здании Дворца правосудия мы часто общались с помощью записок, которые затем сжигали, а пепел выбрасывали в мусорную корзину. К нам был приставлен один из офицеров спецотдела полиции, лейтенант Свейнпол, дородный краснолицый парень, который был убежден в том, что мы постоянно стараемся обмануть его. Однажды, когда Свейнпол наблюдал за нами, стоя в дверях консультационной комнаты, Гован Мбеки начал писать записку, делая вид, что пытается скрыть это. Так же якобы скрытно он протянул ее мне. Прочитав, я глубокомысленно кивнул головой и передал ее Ахмеду Катраде, который достал спички, словно собирался сжечь этот вещдок. Свейнпол бросился к нему и выхватил из его рук записку, заявив что-то об опасности открытого огня в помещениях. Затем он вышел из комнаты, чтобы ознакомиться со своим трофеем. Через несколько секунд он ворвался к нам обратно с криком: «Я прикончу вас всех за это!» Как оказалось, Гован Мбеки написал заглавными буквами: «Ведь Свейнпол – красивый парнишка, не так ли?»

Нас заперли в тюремных стенах и судили, решая, оставить ли в живых, а за пределами тюрьмы в это время жизнь продолжалась. Жена Джеймса Кантора должна была со дня на день родить. Джеймс являлся адвокатом, которого привлекли к суду лишь по той причине, что он был шурином Гарольда Вольпе.

Однажды утром, когда мы сидели на скамье подсудимых, с другого ее конца мне передали записку:

«Мы с Барбарой составили подробный список возможных крестных отцов и пришли к выводу, что, независимо от того, будет ребенок девочкой или мальчиком, мы сочли бы за честь, если бы вы согласились на эту должность в качестве дополнения к должностям, пользующимся более дурной репутацией, которые вы занимали в прошлом».

Я отправил в ответ Джеймсу записку следующего содержания:

«Я чрезвычайно польщен этим предложением, и это будет честь для меня, а не для ребенка. Теперь меня вряд ли посмеют повесить».

56

Рассмотрение нашего судебного дела продолжалось в течение рождественского периода 1963 года и завершилось 29 февраля 1964 года. У нас было чуть больше месяца, чтобы изучить представленные доказательства и подготовить свою защиту. Против каждого из нас были выдвинуты различные обвинения. Не нашлось никаких серьезных доказательств виновности Джеймса Кантора, он даже не являлся членом нашей организации и вообще не должен был предстать перед судом. Что касается Расти Бернштейна, Рэймонда Мхлабы и Ахмеда Катрады, то доказательства их причастности к подрывной деятельности были весьма ограниченными, и мы решили, что они не должны свидетельствовать против самих себя. В случае с Расти Бернштейном улики вообще были ничтожны, поскольку его просто застали в Ривонии вместе со всеми остальными. Остальные шестеро из нас решили признать себя виновными по отдельным пунктам обвинения.

Брэм Фишер был настроен весьма пессимистично. Он признал, что, даже если мы докажем, что решение об организации партизанской войны не было одобрено и наша политика проведения диверсионных акций не предусматривала человеческих жертв, суд все равно может вынести смертный приговор. Команда защиты разделилась по вопросу о том, должны ли мы давать показания и свидетельствовать против себя. Некоторые из наших адвокатов утверждали, что если мы дадим показания, то это навредит нам. Джордж Бизос, однако, предположил, что если мы откажемся от показаний и не убедим судью в том, что не принимали решения об организации партизанской войны, то он, безусловно, назначит нам высшую меру наказания.

Мы с самого начала ясно дали всем понять, что намерены использовать судебный процесс не как проверку нашей судебной системы, а как платформу для пропаганды наших убеждений. Например, мы решили признать свою ответственность за акты подрывной деятельности. Мы решили также признать, что некоторые из нас отказались от принципа ненасильственных действий. Мы были озабочены не своим освобождением или смягчением предстоящего нам наказания, а тем, чтобы этот судебный процесс послужил укреплению дела, за которое мы все боролись, даже ценой наших собственных жизней. Мы были полны решимости защищать себя не столько в юридическом отношении, сколько в моральном. Мы рассматривали этот судебный процесс как продолжение нашей освободительной борьбы другими средствами. Мы приняли решение признаться в том, что и так было хорошо известно властям, но при этом отказаться от показаний, которые, по нашему мнению, могли нанести вред другим борцам за свободу.

Мы решили оспорить ключевое утверждение гособвинения о том, что мы организовали партизанскую войну. Наш замысел состоял в том, чтобы признать: да, мы подготовили резервный план по организации партизанской войны на тот случай, если диверсионные акции не решат поставленных задач. Наряду с этим мы были намерены утверждать, что считали: эти акции пока еще не достигли поставленных целей по той причине, что просто не были организованы с достаточной эффективностью. Мы планировали опровергнуть утверждения гособвинения об убийствах невинных свидетелей и об умышленном причинении вреда их здоровью, поскольку либо эти утверждения были откровенной ложью, либо такие инциденты являлись делом рук других лиц. Само собой разумеется, мы были намерены категорически отрицать то, что рассматривали возможность поддержки вторжения в страну иностранных вооруженных сил. Чтобы решить все эти задачи, мы полагали, что нам придется объяснить суду суть плана действий «Операция ”Майибуйе“».

Что касается меня, то у суда было достаточно доказательств для вынесения мне обвинительного приговора. Документы, написанные моей рукой, свидетельствовали о том, что я незаконно покинул страну, организовал военную подготовку для активистов Африканского национального конгресса и стоял за созданием формирований «Умконто ве сизве». В деле фигурировал также написанный моей рукой текст под названием «Как быть хорошим коммунистом», который, по мнению гособвинения, являлся доказательством того, что я состоял в Коммунистической партии. На самом деле это название было позаимствовано мной из работы китайского теоретика коммунизма Лю Шаоци, а сам текст я написал, чтобы доказать свою точку зрения Мозесу Котане. Мы с ним непрерывно спорили о том, привлекателен ли коммунизм для обычных южноафриканцев. Я утверждал, что коммунистическая литература по большей части скучна, заумна, доступна лишь посвященным и ориентирована на страны Запада, в то время как для африканских масс она должна быть простой, ясной и актуальной. Мозес настаивал на том, что это невозможно. Чтобы доказать свою точку зрения, я взял эссе Лю Шаоци и переписал его для африканской аудитории.

Мне предстояло стать первым обвиняемым, дававшим свидетельские показания, следовательно, я задавал тон всей стороне защиты. В южноафриканских судах показания со свидетельской скамьи могут быть только в форме ответов на вопросы. Я не хотел ограничиваться этим форматом, поэтому мы решили, что вместо дачи показаний я зачитаю свое заявление со скамьи подсудимых, в то время как остальные обвиняемые будут давать показания и подвергаться перекрестному допросу.

Поскольку свидетель, зачитывающий свое заявление со скамьи подсудимых, не подвергается перекрестному допросу или вопросам со скамьи подсудимых, его заявление не имеет такого же юридического веса, как обычные показания. Те, кто решаются сделать такое заявление, обычно стремятся тем самым избежать перекрестного допроса. Наши адвокаты предупредили меня, что это поставит меня в более опасное правовое положение, поскольку все, что я скажу в своем заявлении относительно своей невиновности, может быть проигнорировано судьей. Но у нас был другой приоритет, мы стремились добиться другой цели. Мы считали важным начать выступление защиты заявлением о нашей политике и идеалах, чтобы тем самым обеспечить основу для дальнейших действий защиты. Мне очень хотелось лично скрестить мечи с Перси Ютаром, однако более важным представлялось использовать трибуну суда для того, чтобы заявить о претензиях АНК к властям.

Мы согласовали все эти действия в ходе своих консультаций, в основном с помощью записок, потому что комната для консультаций прослушивалась. Мы даже постарались использовать факт ее прослушивания в своих интересах, предоставив властям дезинформацию. В ходе своих переговоров мы создали впечатление, что я собираюсь давать показания, чтобы гособвинение потратило свое время на планирование перекрестного допроса. Кроме того, я дал ясно понять нашему адвокату Джоэлю Иоффе, что мне для подготовки своих показаний понадобится протокол судебного процесса по делу о государственной измене. Мы улыбнулись при мысли о том, что Перси Ютару придется корпеть над сотней (или около того) томов протоколов судебных заседаний этого процесса.

Я потратил около двух недель на составление своей речи, работая в основном в своей камере по вечерам. Когда я закончил, то сначала прочитал ее своим товарищам и коллегам по судебному процессу. Они одобрили ее, предложив внести лишь несколько изменений. Затем я попросил Брэма Фишера также взглянуть на этот текст, и он, прочитав его, забеспокоился. У него был знакомый адвокат Хэл Хансон, который, ознакомившись с этой речью, сказал Брэму: «Если Мандела прочтет это в суде, его сразу же выведут во двор суда и там вздернут». Это подтвердило опасения Брэма, и он, придя ко мне на следующий день, попытался убедить меня изменить свое выступление. Я, однако, считал, что нас, скорее всего, приговорят к смертной казни независимо от наших выступлений, поэтому лучше было сказать то, во что мы верили и что считали действительно необходимым. Атмосфера в то время была чрезвычайно мрачной, газеты регулярно высказывали предположения, что нам вынесут смертный приговор. Брэм Фишер умолял меня не читать в суде последний абзац, чтобы не спровоцировать судью вынести смертный приговор, однако я был непреклонен.

В понедельник, 20 апреля, под серьезной охраной нас отвезли во Дворец правосудия, где на этот раз было намечено выступление стороны защиты. Там была и Винни вместе с моей матерью, и я кивнул им, когда мы вошли в зал суда, который снова был полон.

Брэм Фишер объявил, что обвиняемые признают себя виновными по отдельным пунктам обвинения, и в зале суда поднялся шум. Однако затем наш адвокат отметил, что защита намерена опровергнуть ряд утверждений гособвинения, в том числе утверждение о том, что формирования «Умконто ве сизве» являлись военным крылом Африканского национального конгресса. Он заявил: «Руководители ”Умконто ве сизве“ и Африканского национального конгресса делали все возможное, чтобы эти две организации действовали отдельно друг от друга. Им не всегда это удавалось, но… для достижения этой цели были приложены все усилия». Брэм Фишер также категорически опроверг утверждения, что руководство АНК выполняло указания Коммунистической партии. Наряду с этим он подчеркнул, что защита намерена оспорить утверждение о том, что Деннис Голдберг, Ахмед Катрада, Расти Бернштейн и Рэймонд Мхлаба входили в состав командования «Умконто ве сизве». Кроме того, Брэм Фишер заявил о готовности стороны защиты доказать, что командование «Умконто ве сизве» на самом деле не одобрило план действий «Операция Майибуйе» и что формирования «Умконто ве сизве» не приступили к подготовке к партизанской войне.

– Защита намерена опровергнуть эти утверждения? – недоверчиво спросил судья Куарт де Вет.

– Да, она намерена опровергнуть это, – ответил Брэм. – Она намерена представить доказательства того, что, хотя велась предварительная подготовка к организации партизанской войны, никакого плана так и не было принято. Все это время мы надеялись, что такого шага можно будет избежать.

Затем своим мягким голосом Брэм Фишер продолжил:

– Ваша честь, сторона защиты намерена начать свои доказательства с заявления со скамьи подсудимых обвиняемого номер один, который лично принимал участие в создании формирований «Умконто ве сизве» и который сможет проинформировать суд о зарождении этой структуры.

При этих словах прокурор Перси Ютар вскочил со своего места и воскликнул: «Ваша честь! Ваша честь!» Он был явно огорчен тем, что я не буду давать показания, так как он, несомненно, подготовился к моему перекрестному допросу.

– Ваша честь, – попытался протестовать прокурор, – заявление со скамьи подсудимых имеет гораздо меньше веса, чем показания под присягой.

– Я думаю, господин прокурор, – сухо ответил ему судья Куарт де Вет, – что адвокаты стороны защиты обладают достаточным опытом, чтобы проконсультировать своих клиентов без вашей помощи.

Перси Ютар сел.

– И нам, и нашим клиентам известны положения Уголовного кодекса, – ответил Брэм. – Я вызываю Нельсона Манделу!

Я встал, повернулся лицом к залу суда и принялся медленно читать:

«Я – первый обвиняемый.

У меня степень бакалавра гуманитарных наук, я несколько лет практиковал в качестве адвоката в Йоханнесбурге в партнерстве с мистером Оливером Тамбо. Я осужден и отбываю пять лет тюремного заключения за незаконный выезд из страны и подстрекательство к забастовке в конце мая 1961 года.

Я сразу же признаюсь в том, что являюсь одним из основателей формирований ”Умконто ве сизве“ и играл заметную роль в их деятельности, пока не был арестован в августе 1962 года.

Я хотел бы с самого начала заявить, что утверждение, прозвучавшее во вступительной речи прокурора, о том, что борьба в Южной Африке находится под влиянием иностранцев или коммунистов, совершенно не соответствует действительности. Все, что я делал и как личность, и как лидер своего народа, было продиктовано опытом моей жизни в Южной Африке и моей гордостью от сознания, что я – африканец, а не указаниями каких-либо иностранцев.

В юности в Транскее я слушал истории старейшин моего племени о былых временах. Среди этих историй были рассказы о войнах, которые вели наши предки, защищая свои земли. Дингане и Бамбаты, Хинца и Маканны, Скунгти и Даласиле, Мошвешве и Сехухуне были воспеты как гордость и слава всей африканской нации. В то время я надеялся, что жизнь даст мне возможность послужить своему народу и внести свой скромный вклад в его борьбу за свободу. Именно это мотивировало меня на то, в чем меня сейчас обвиняют в ходе этого судебного процесса.

Упомянув этот аспект, я должен немедленно и достаточно подробно рассмотреть вопрос о насилии. Кое-что из того, что до сих пор говорилось суду, является правдой, но кое-что не соответствует действительности. Я, тем не менее, не отрицаю, что планировал диверсионные акты. Однако я не планировал их в духе безрассудства, потому что я не испытываю никакой любви к насилию. Я планировал диверсии после спокойной и трезвой оценки политической ситуации, возникшей после многих лет тирании, эксплуатации и угнетения белыми моего народа».

Я хотел, чтобы суд понял, что мы действовали не безответственно, что мы тщательно обдумывали все последствия принятия нами решительных мер. Я особо подчеркнул нашу решимость не причинять вреда человеческим жизням:

«Мы, члены Африканского национального конгресса, всегда выступали за демократию без расовых различий, и мы избегали любых действий, которые могли бы отдалить расовые группы друг от друга еще больше. Но суровые факты свидетельствовали о том, что пятьдесят лет отказа от насилия не принесли африканскому народу ничего, кроме все более и более подавляющего нас законодательства и все меньших и меньших прав. Возможно, этому суду сложно понять, но это факт: в течение долгого времени африканцы говорили о насилии, о том дне, когда они будут сражаться с белым человеком и отвоюют свою страну, а мы, лидеры АНК, тем не менее всегда убеждали их избегать насилия и использовать мирные методы. Хотя некоторые из нас обсуждали сложившуюся ситуацию в мае и июне 1961 года, нельзя было отрицать, что наша политика построения государства без расовых различий ненасильственными методами ничего не дала и что наши последователи стали терять доверие к этой политике и развивать тревожные идеи терроризма…

Формирования ”Умконто ве сизве“ были образованы в ноябре 1961 года. Когда мы приняли это решение и впоследствии сформулировали наши планы, сохранение принципов ненасилия и расовой гармонии АНК было очень важно для нас. Мы понимали, что страна катится к гражданской войне, в которой черные и белые будут воевать друг против друга, и с тревогой думали о создавшемся положении. Гражданская война означала бы разрушение того, за что выступал АНК. С гражданской войной достичь расового мира будет труднее, чем когда-либо. В истории Южной Африки у нас уже были примеры результатов такой войны. Потребовалось более пятидесяти лет, чтобы исчезли шрамы южноафриканской [англо-бурской] войны. Сколько же времени потребуется, чтобы избавиться от шрамов межрасовой гражданской войны, которую невозможно вести без больших человеческих жертв с обеих сторон?»

Я заявил, что диверсионные акты дали определенный толчок для развития будущих отношений между расовыми группами. Реакция властей в лице представителей белого населения на наши первые диверсионные акты была быстрой и жестокой: диверсии были объявлены преступлением, караемым смертной казнью. Я подчеркнул, что мы не хотели гражданской войны, но, если она окажется неизбежной, мы хотели быть к ней готовыми:

«Исторический опыт убедил нас в том, что народное восстание предоставит правительству неограниченные возможности для поголовной резни нашего народа. Но именно потому, что земля Южной Африки уже обильно полита кровью невинных африканцев, мы сочли своим долгом начать длительную по времени подготовку к применению силы для того, чтобы защитить самих себя от силовых методов. Если бы война стала неизбежна, мы бы хотели, чтобы она велась на условиях, наиболее благоприятных для нашего народа. Наиболее перспективным методом борьбы, который обеспечивал нам наиболее широкие возможности наряду с наименьшим риском для человеческих жизней с обеих сторон, являлась партизанская война. Поэтому мы решили, готовясь к предстоящему противостоянию, предусмотреть именно такую возможность, возможность организации партизанской войны.

Все белые проходят обязательную военную подготовку, но африканцы такой возможности лишены. На наш взгляд, было крайне важно в качестве костяка наших будущих военизированных формирований подготовить обученные кадры, которые были бы способны обеспечить командование партизанскими отрядами в случае начала партизанской войны. Мы должны были должным образом подготовиться к такой ситуации, пока не стало слишком поздно».

Я объяснил, что на данном этапе наших дискуссий я покинул страну, чтобы принять участие в работе конференции Панафриканского движения за свободу Восточной, Центральной и Южной Африки и пройти военную подготовку. Я рассказал, что прошел курс военной подготовки, потому что в случае начала партизанской войны хотел сражаться вместе со своим народом. Несмотря на это, я считал, что возможности подрывной деятельности еще далеко не исчерпаны и что нам следует активно продолжать проводить диверсионные акты.

Я рассказал суду о различии между Африканским национальным конгрессом и формированиями «Умконто ве сизве» и о том, как мы добросовестно пытались обеспечить самостоятельную деятельность каждой из этих структур. Мы поставили перед собой такую задачу, однако в действительности все оказалось не так просто. Из-за правительственных запретов и многочисленных арестов активистов АНК нашим сторонникам зачастую приходилось принимать участие в деятельности обеих этих организаций. Хотя этот фактор, возможно, иногда и размывал грань между двумя этими структурами, но он не отменял ее. Я оспорил утверждения гособвинения о том, что у Африканского национального конгресса и Коммунистической партии были одни и те же цели и задачи:

«Идеологическим кредо Африканского национального конгресса является, и всегда было, кредо африканского национализма. Но это не концепция африканского национализма, выраженная в призыве ”сбросить белого человека в море“. Африканский национализм, за который выступает АНК, построен на концепции свободы, обеспечения прав и самореализации африканского народа на его собственной земле. Самым важным политическим документом, когда-либо принятым Африканским национальным конгрессом, является Хартия свободы. Однако она ни в коем случае не представляет собой план построения социалистического государства… АНК никогда, ни на каком этапе своей истории не выступал за революционное изменение экономической структуры страны и, насколько я помню, никогда не осуждал капиталистический строй.

Африканский национальный конгресс, в отличие от Коммунистической партии, принимал в свои ряды только чернокожих африканцев. Его главной целью являлось и остается достижение африканским народом единства и обеспечение в полном объеме его политических прав. Главная же цель Коммунистической партии – это свержение капиталистического строя и замена его правительством рабочего класса. Коммунистическая партия строит свою политику на существовании классовых различий, в то время как АНК стремится их гармонизировать.

Примечательно, что история знает примеры тесного сотрудничества между АНК и Коммунистической партией. Однако такое сотрудничество – это всего лишь доказательство общности одной из их целей (в данном случае это прекращение угнетения народа Южной Африки белыми), оно не является доказательством полной общности их интересов. Мировая история полна подобных примеров. Возможно, самой яркой иллюстрацией является сотрудничество между Великобританией, Соединенными Штатами Америки и Советским Союзом в борьбе с Гитлером. Никто (кроме Гитлера) не осмелился бы предположить, что такое сотрудничество превратило Черчилля или Рузвельта в коммунистов или слепые инструменты коммунистического строя либо что Британия и Америка стремились распространить коммунизм по всему миру…

Белым южноафриканцам с их укоренившимся предубеждением против коммунизма очень трудно понять, почему умудренные африканские политики так охотно воспринимают коммунистов в качестве своих друзей. Но для нас причина этого очевидна. Теоретические разногласия между теми, кто борется против угнетения, являются роскошью, которую мы не можем позволить себе на данном этапе. Более того, в течение многих десятилетий коммунисты были единственной политической группой в Южной Африке, готовой относиться к чернокожим африканцам как к обычным полноправным людям. Коммунисты готовы общаться с нами, разговаривать с нами, жить с нами, работать с нами. Как результат, многие африканцы сегодня склонны считать свободу и коммунизм единым целым».

Я сообщил суду, что не являюсь и никогда не был членом Коммунистической партии и что всегда считал себя африканским патриотом. Я не отрицал, что меня привлекала идея бесклассового общества или что на меня оказала влияние марксистская идеология. Это справедливо для многих лидеров новых независимых государств Африканского континента, которые признали необходимость той или иной формы социалистического строя, чтобы их народы смогли догнать развитые страны Запада и преодолеть полученную в наследство крайнюю нищету:

«Из чтения марксистской литературы и бесед с марксистами у меня сложилось впечатление, что коммунисты считают парламентскую систему Запада недемократичной и реакционной. Я же, напротив, отношусь к числу поклонников такой системы.

”Великая хартия вольностей“, ”Петиция о праве“, ”Билль о правах“ – это документы, которые почитаются сторонниками демократии во всем мире. Я испытываю большое уважение к британским политическим институтам и к системе правосудия этой страны. Я рассматриваю британский парламент как наиболее демократический в мире институт, а независимость и беспристрастность системы правосудия Англии всегда вызывали мое искреннее восхищение. Американский конгресс, доктрина разделения власти, так же, как и независимость системы правосудия США, вызывают у меня аналогичные чувства».

Я подробно описал громадные различия между жизнью представителей черного и белого населения в Южной Африке. В области образования, здравоохранения, благосостояния – во всех аспектах жизни чернокожие африканцы едва дотягивали до прожиточного минимума, в то время как у белых были самые высокие стандарты качества жизни в мире, и белое население стремилось сохранить такое положение дел. Как я отметил, белые часто утверждают, что чернокожие африканцы в Южной Африке живут лучше, чем африканцы на остальной части континента. В этой связи я подчеркнул: наши претензии заключаются не в том, что мы бедны по сравнению с коренным населением в других африканских странах, а в том, что мы были бедны по сравнению с белым населением в нашей собственной стране и что законодательство Южной Африки не позволяет исправить этот дисбаланс:

«Отсутствие человеческого достоинства, с которым сталкиваются африканцы, является прямым результатом политики превосходства белых. Превосходство белых подразумевает неполноценность чернокожих. Законодательство, направленное на сохранение превосходства белых, закрепляет это положение дел. Всю самую грязную работу в Южной Африке неизменно выполняют чернокожие африканцы. Когда что-нибудь нужно перенести или убрать, белый человек всегда оглядывается в поисках чернокожего африканца, чтобы тот сделал это за него, независимо от того, работает этот африканец у него или же нет…

Нищета и распад семей неизбежно имеют свои последствия. Дети бродят по улицам поселков, потому что нет школ, в которые им можно было бы ходить, или же нет денег, чтобы они могли ходить в школу, или же родители не могут проследить за тем, чтобы их дети ходили в школу, потому что оба родителя (если их двое) должны работать, чтобы обеспечить семью. Это приводит к нарушению моральных норм, к тревожному росту преступности и насилия, которое вспыхивает повсеместно…

Африканцы хотят для себя справедливой доли в Южной Африке, они хотят для себя безопасности и равноправного участия в жизни общества. Прежде всего, мы хотели бы получить равные политические права, поскольку без них мы так и останемся ущемленными. Я знаю, что для белого населения этой страны подобные слова звучат революционно, поскольку большинство избирателей оказались бы африканцами. Это заставляет белых бояться демократии…

Именно за это борется Африканский национальный конгресс. Его борьба имеет поистине национальный характер. Это борьба африканского народа, на которую вдохновили его страдания и опыт. Это борьба за право жить».

После этих слов я положил свои бумаги на стол и повернулся лицом к судье. В зале суда стало очень тихо. Не сводя глаз с судьи Куарта де Вета, я по памяти произнес последние строчки своей речи:

«Я всю свою жизнь посвятил борьбе за африканский народ. Я боролся против господства белой расы и против господства черной расы. Я хранил в душе идеал свободного демократического общества, в котором все люди живут в гармонии и обладают равными правами. Это идеал, которого я стремлюсь добиться и до которого я надеюсь дожить. Но если потребуется, то за этот идеал я готов умереть».

Это был последний раз, когда судья Куарт де Вет смотрел мне в глаза. В зале суда воцарилась полная тишина, и я сел. Я не повернулся лицом к галерке, хотя чувствовал на себе взгляды находившихся там зрителей. Наступившее молчание казалось бесконечным. На самом деле оно длилось, вероятно, не более тридцати секунд, а затем я услышал на галерке глубокий эмоциональный вздох, за которым последовали женские всхлипывания.

Я читал свою речь больше четырех часов. Был уже пятый час, в это время суд обычно объявлял перерыв. Однако на этот раз судья Куарт де Вет, как только в зале воцарился порядок, попросил вызвать следующего свидетеля. Тем самым он стремился преуменьшить воздействие моей речи на присутствовавших на процессе. Он не хотел, чтобы я оказался в этот день единственным выступавшим. Однако все его усилия были напрасны.

Моя речь получила широкую огласку в результате публикаций о ней как в местных, так и зарубежных средствах массовой информации, а газета «Рэнд Дейли Мэйл» напечатала ее на своих страницах практически целиком (и это притом, что публиковать мои выступления было запрещено). Она обозначила нашу линию защиты и одновременно обезоружила сторону обвинения, которая выстроила свою тактику, исходя из предположения, что я буду давать показания, в которых попытаюсь снять с себя ответственность за подрывную деятельность. Теперь же всем стало ясно, что мы не будем прибегать к различным юридическим уловкам, чтобы избежать ответственности за те действия, которые совершали и в которых, как оказалось, были готовы с гордостью признаться.

Следующим после меня был обвиняемый номер два, Уолтер Сисулу. На него легла основная тяжесть перекрестного допроса, который Перси Ютар предназначал для меня. Уолтер выдержал шквал враждебных вопросов прокурора и воспользовался представившейся ему возможностью, чтобы объяснить политику Африканского национального конгресса ясными и простыми словами. Он заявил, что план действий «Операция ”Майибуйе“» и тактика партизанской войны не были приняты руководством АНК. Уолтер, в частности, сообщил суду, что лично он выступал против одобрения этого плана, считая его принятие преждевременным.

За Уолтером Сисулу место свидетеля занял Гован Мбеки, который с гордостью сообщил суду о своем давнем членстве в Коммунистической партии. Прокурор поинтересовался у Гована, почему, признавшись в деятельности, перечисленной в четырех пунктах обвинения против него, тот не признал себя виновным по этим четырем пунктам? «Во-первых, – ответил Гован, – я считал необходимым объяснить под присягой те причины, которые побудили меня присоединиться к АНК и компартии. Это мой моральный долг. А во-вторых, признание себя виновным, на мой взгляд, означало бы, что я испытываю чувство моральной вины, а я такого чувства не испытываю».

Как и Гован Мбеки, Ахмед Катрада с Расти Бернштейном также подтвердили свое членство в Коммунистической партии и в АНК. Хотя Расти Бернштейн был схвачен в Ривонии во время полицейского рейда, единственным прямым доказательством его виновности у обвинения был лишь тот факт, что он помогал в установке радиоантенны на ферме. Что касается Ахмеда Катрады, тот он в своих показаниях отрицал, что принимал участие в диверсионных актах или же в подстрекательстве к этому других лиц, но при этом заявил, что готов поддержать такие действия, если только они способствуют освободительной борьбе.

Мы все были удивлены, что вместе с нами был арестован и проходил на судебном процессе в качестве обвиняемого номер восемь, Джеймс Кантор. Если только не считать того, что он являлся шурином и юридическим партнером Гарольда Вольпе, который оформил для нас через свой офис ряд финансовых операций, во всем остальном он не имел никакого отношения ни к АНК, ни к формированиям «Умконто ве сизве». Против него не было практически никаких улик, и я предположил, что единственная причина, по которой власти преследовали его, заключалась в том, чтобы тем самым запугать прогрессивных юристов.

В тот день, когда судья Куарт де Вет должен был вынести решение по вопросу о виновности Джеймса (мы в ожидании этого решения находились в камерах суда), я предложил ему: «Давай обменяемся на счастье галстуками!» Увидев широкий старомодный галстук, который я ему подарил (он, в свою очередь, дал мне прекрасный шелковый галстук), он, вероятно, подумал, что я просто решил обновить свой гардероб. Джеймс в моем галстуке выглядел достаточно странно, тем не менее он пошел в нем в зал суда, и, когда судья Куарт де Вет отклонил выдвинутые против него обвинения, он, глядя на меня, поднял вверх конец моего галстука в знак приветствия и прощания.

Рэймонд Мхлаба являлся одним из ведущих деятелей филиала Африканского национального конгресса и формирований «Умконто ве сизве» в восточных районах Капской провинции, однако, поскольку у гособвинения не было серьезных доказательств его виновности, он решил отрицать, что входил в состав наших формирований и что-либо знал о подрывной деятельности. Мы все решили, что ни Элиас Мотсоаледи, обвиняемый номер девять, ни Эндрю Млангени, обвиняемый номер десять, также не должны свидетельствовать против себя. Они были членами наших формирований невысокого уровня и мало что могли добавить к тому, что уже было сказано другими обвиняемыми. Власти не смогли сломать Элиаса Мотсоаледи, хотя его избивали и пытали в тюрьме, о чем он сделал заявление в суде. Эндрю Млангени, последний обвиняемый, сделал заявление не под присягой, признав, что он передавал сообщения и инструкции для формирований «Умконто ве сизве», переодевшись для этого священником. Он также сообщил суду, что в тюрьме его избивали и пытали электрическим током. Эндрю был последним свидетелем. Стороне защиты больше было нечего добавить, она завершила давать свои показания. Теперь осталось только выслушать заключительные речи сторон, а затем предстояло решение суда.

20 мая Перси Ютар раздал журналистам дюжину томов своей заключительной речи, которая была переплетена в синюю кожу. Стороне защиты достался один экземпляр. Хотя оформление этого документа было прекрасным, сама речь представляла собой искаженное резюме вступительной речи прокурора. Она не объясняла обвинительного заключения, не содержала оценок приведенных доказательств. Вместо этого она была насыщена эмоциональными оскорблениями и личными выпадами. В какой-то момент Перси Ютар, в частности, заявил: «Обман обвиняемых просто поразителен. Хотя их народности представляют едва ли один процент группы народов банту, обвиняемые взяли на себя смелость поведать всему миру, что африканцы в Южной Африке подавляются, угнетаются и жестоко эксплуатируются». Даже судья Куарт де Вет, казалось, был озадачен речью прокурора. В какой-то момент он прервал его:

– Мистер Ютар, признаете ли вы, что вам не удалось доказать, что решение об организации партизанской войны когда-либо было принято?

Перси Ютар был ошеломлен, он предполагал как раз обратное. Мы тоже были крайне удивлены, потому что вопрос судьи вселил в нас некоторую надежду. Прокурор, запинаясь, сообщил суду, что доказана подготовка к организации партизанской войны.

– Да, я знаю это, – нетерпеливо ответил Куарт де Вет, – и защита это признает. Наряду с этим обвиняемые утверждают, что до своего ареста они не принимали никакого решения по организации партизанской войны. Я так понимаю, что у вас нет доказательств, способных опровергнуть их утверждение. Вы признаете это?

– Как пожелает Ваша честь, – произнес Перси Ютар сдавленным голосом.

Прокурор завершил свою заключительную речь заявлением, что речь идет не только «преимущественно» о государственной измене, но и об убийствах и покушениях на убийства (ни то, ни другое не упоминалось в обвинительном заключении). В порыве вдохновения он добавил: «Я беру на себя смелость заявить, что каждое конкретное утверждение в обвинительном заключении было доказано». Хотя он знал, что это было явной ложью.

Адвокат стороны защиты Артур Часкалсон поднялся первым, чтобы ответить на некоторые юридические вопросы, поднятые обвинением. Он отверг утверждение Перси Ютара о том, что в ходе судебного процесса рассматривались какие-либо вопросы, имеющие отношение к убийствам, и напомнил суду о четкой установке командования «Умконто ве сизве», которая заключалась в том, чтобы при проведении любых акций исключить вероятность человеческих жертв. Когда Артур начал объяснять, что, таким образом, к тем диверсионным актам со смертельным исходом, в которых обвинялись мы, причастны другие структуры, Куарт де Вет прервал его, заявив, что он уже принял это как факт. Это была еще одна наша неожиданная победа.

Следующим выступил Брэм Фишер, который был готов ответить на два самых серьезных утверждения гособвинения: что мы приняли решение об организации партизанской войны и что Африканский национальный конгресс и «Умконто ве сизве» являлись единой структурой. Хотя Куарт де Вет уже заявил, что, по его мнению, решение по ведению партизанской войны не было принято, мы, тем не менее, не хотели рисковать. Однако когда Брэм приступил к первому пункту, Куарт де Вет несколько раздраженно прервал его: «Я полагал, что достаточно ясно выразил свою мысль. Я согласен с тем, что по организации партизанской войны не было принято никакого решения и не было определено никакой даты по ее началу».

Когда Брэм приступил по второму пункту, Куарт де Вет вновь прервал его, сказав, что он уже согласился и с тем фактом, что эти две организации представляют собой разные структуры. Брэм, который обычно готов ко всему, на сей раз был застигнут репликой судьи врасплох. Он сел, поняв, что Куарт де Вет признал его аргументы еще до того, как он их высказал. Мы буквально ликовали – если только можно так выразиться про тех, которым грозит смертный приговор. Суд был отложен на три недели, пока судья Куарт де Вет принимал решение в отношении приговора.

57

Весь мир внимательно следил за процессом в Ривонии. Ради нас были проведены всенощные бдения в соборе Святого Павла в Лондоне. Студенты Лондонского университета заочно избрали меня президентом своего Студенческого союза. Эксперты ООН призвали к созыву национального Конституционного собрания Южной Африки для обеспечения создания парламента страны с представительством всех расовых групп и рекомендовали объявить амнистию для всех противников системы апартеида. За два дня до того, как судья Куарт де Вет должен был вынести свое решение, Совет Безопасности ООН (при четырех воздержавшихся, включая Великобританию и Соединенные Штаты) призвал южноафриканское правительство прекратить судебное разбирательство в отношении нас и объявить амнистию всем подсудимым.

За несколько дней до вынесения нам приговора я написал экзаменационные работы для поступления в Лондонский университет и получения степени бакалавра права. Этот шаг окружающим мог показаться странным. Мои охранники не преминули съязвить по этому поводу, заметив, что там, куда я отправлюсь, мне не понадобится диплом юриста. Однако я в течение всего судебного процесса продолжал готовиться к поступлению и хотел сдать экзамены. Я проявил настойчивость в этом вопросе. Уже позже я понял, что для меня это был способ избежать негативных мыслей и депрессии. Я отдавал себе отчет в том, что в ближайшей перспективе мне не придется заниматься юридической практикой, но не хотел рассматривать какие-либо другие альтернативные варианты. Экзамены я сдал успешно.

В четверг, 11 июня 1964 года, мы собрались во Дворце правосудия на оглашение приговора. Мы осознавали, что по крайней мере для шестерых из нас не может быть иного вердикта, кроме как «виновен». Вопрос заключался лишь в тяжести наказания.

Судья Куарт де Вет, не теряя времени, приступил к оглашению приговора. Он говорил негромко и довольно быстро:

– Мной записаны причины, по которым я пришел к окончательному решению по тому или иному обвиняемому, проходящему по данному делу. Предлагаю отказаться от их оглашения и сразу же перейти к вынесенному мной приговору. Обвиняемый номер один признан виновным по всем четырем пунктам обвинения. Обвиняемый номер два признан виновным по всем четырем пунктам обвинения. Обвиняемый номер три признан виновным по всем четырем пунктам обвинения…

Судья Куарт де Вет признал каждого из главных обвиняемых виновным по всем пунктам обвинения. Ахмед Катрада был признан виновным только по одному из четырех пунктов обвинения, а Расти Бернштейна признали невиновным и освободили.

– Предлагаю сегодня воздержаться от оглашения степени наказания, – заявил Куарт де Вет. – Стороне обвинения и стороне защиты предоставляется возможность подать любое представление, которое они сочтут необходимым подать, завтра утром в десять часов.

После этого заседание суда было отложено.

Мы надеялись, что Ахмед Катрада и Рэймонд Мхлаба будут признаны полностью невиновными, но оглашенный приговор в очередной раз свидетельствовал о том, что власти заняли в отношении нас жесткую позицию. Если уж Рэймонд Мхлаба был осужден по всем четырем пунктам обвинения с минимальной доказательной базой, то как могли избежать смертного приговора те из нас, против кого улики были неопровержимы?

В тот же вечер, обсудив этот вопрос между собой, мы вместе с Уолтером Сисулу и Гованом Мбеки сообщили своим адвокатам, что, какие бы приговоры нам ни были вынесены, включая смертный приговор, мы не будем их обжаловать. Наше решение ошеломило наших юристов. Мы с Уолтером и Гованом считали, что апелляция подорвет нашу репутацию с моральной точки зрения. Мы с самого начала утверждали, что то, чем занимались, делали по моральным соображениям и гордимся этим. Мы не могли в апелляциях утверждать, что изменили свои принципы. Если бы были вынесены приговоры, предусматривающие смертную казнь, мы могли рассчитывать на массовую общественную кампанию протеста. С учетом той смелой и отчасти даже вызывающей линии защиты, которой мы придерживались все это время, апелляции вызвали бы у наших сторонников большое разочарование. Мы стремились донести до широких слоев общественности мысль о том, что в борьбе за свободу оправданны любые жертвы.

Адвокаты были недовольны нашим решением и настаивали на подаче апелляций. Однако мы с Уолтером и Гованом хотели вначале понять, какой на следующий день будет процедура вынесения приговора. Если нас, действительно, приговорят к смертной казни, то как это будет происходить? Нам ответили: после того как судья Куарт де Вет огласит смертный приговор, он спросит меня, обвиняемого под номером один: «Есть ли у вас основания утверждать, что существуют какие-либо причины, по которым вам не должен быть вынесен смертный приговор?» Я сообщил Брэму Фишеру, Джоэлю Иоффе и Вернону Беранже, что в таком случае мне будет что сказать в ответ. Я бы ответил судье, что готов умереть, зная, что моя смерть сможет способствовать нашему делу, за которое я отдаю свою жизнь. Моя смерть (или же наша смерть) не будет напрасной: в этом случае я (или же мы) мог бы послужить нашему делу в качестве мученика более весомо, чем если бы мне была сохранена моя жизнь. Адвокаты заявили, что такая речь вряд ли будет полезной для апелляции, и я подтвердил, что мы не будем ее подавать.

Если же нам не вынесут смертный приговор, то тем более существовали веские причины не подавать апелляцию. Прежде всего, мы можем проиграть. Апелляционный суд может решить, что судья Куарт де Вет был слишком снисходителен к нам и что мы заслуживаем смертной казни. Кроме того, подача нами апелляции сбила бы волну протеста международной общественности и сократила бы масштабы международного давления на власти Южной Африки с требованием освободить нас.

Для правительства Национальной партии смертный приговор нам был бы наиболее подходящим решением. Как мы слышали, Джон Форстер, министр юстиции, как-то заявил своим друзьям, что величайшей ошибкой премьер-министра Яна Смэтса во время Второй мировой войны было то, что его, Джона Форстера, в свое время не повесили за государственную измену. По его выражению, националисты-африканеры не допустили бы такой ошибки.

Я был готов к смертной казни. Чтобы быть по-настоящему готовым к чему-то, нужно, действительно, ожидать, что произойдет именно это. Нельзя быть готовым к чему-то, втайне веря, что этого не случится. Мы все были готовы не потому, что являлись безумными храбрецами, а потому, что относились к числу реалистов. Я вспомнил строчку из Шекспира: «Готовься к смерти, а тогда и смерть и жизнь – что б ни было – приятней будет»[66].

58

В пятницу, 12 июня 1964 года, мы в последний раз оказались в зале судебных заседаний Дворца правосудия. Со времени наших судьбоносных арестов в Ривонии прошел почти год. Власти приняли совершенно беспрецедентные меры безопасности. Наш конвой мчался по улицам под непрекращающийся вой сирен. Все дороги, ведущие к Дворцу правосудия, были для обычного транспорта перекрыты. Полиция проверяла личность любого, кто пытался приблизиться к Дворцу правосудия. Контрольно-пропускные пункты были установлены даже на местных автобусных и железнодорожных станциях. Несмотря на кампанию властей по запугиванию наших сторонников, около двух тысяч человек собрались перед зданием суда, держа в руках различные транспаранты и плакаты, такие как «Мы поддерживаем наших лидеров». Галерка для зрителей была переполнена, стоячие места были предусмотрены лишь для представителей местных и зарубежных средств массовой информации.

Я помахал в знак приветствия Винни и своей маме. Мне было приятно увидеть их. Моя мать проделала неблизкий путь из Транскея. Должно быть, это очень странное ощущение – находиться в зале суда, где на твоих глазах будет решаться, приговорят ли твоего сына к смертной казни. Хотя я подозревал, что мама не понимала в полном объеме всего происходящего, ей следовало отдать должное: она никогда не переставала поддерживать меня. Винни осталась такой же стойкой, как и раньше, и эта стойкость придала мне сил.

Секретарь суда объявил: «Государство против Манделы и других».

До оглашения приговора было заслушано два ходатайства о смягчении наказания. С первым выступил наш адвокат Га рольд Хансон, со вторым – Алан Пэйтон, президент Либеральной партии Южной Африки.

Выступление Гарольда Хансона было очень ярким и эмоциональным. Он заявил, что народное недовольство не может быть принудительно подавлено, поскольку люди всегда найдут способ выразить его. Хансон подчеркнул: «Противоправными были не цели обвиняемых, а только средства, к которым они прибегли». Он отметил также, что судье следовало бы вспомнить, что его собственный народ, африканеры, яростно боролся за свою свободу.

Что же касается Алана Пэйтона, то он, осудив сам принцип использования насильственных методов, заявил при этом: «У обвиняемых было только два возможных пути: либо склонить головы и беспрекословно подчиниться, либо сопротивляться с применением силы». Он высказался за помилование подсудимых, иначе, по его выражению, «будущее Южной Африки будет мрачным».

Однако судья Куарт де Вет, казалось, не слушал ни того, ни другого выступавшего. Он не поднимал глаз, не делал никаких записей, пока они говорили, и казался погруженным в свои собственные мысли. Складывалось впечатление, что он уже принял окончательное решение и теперь просто ждал момента, чтобы объявить о нем.

Когда наступило время оглашения приговора, судья Куарт де Вет сделал нам знак, чтобы мы встали. Я попытался поймать его взгляд, но он даже не посмотрел в нашу сторону. Его глаза смотрели куда-то вдаль, лицо было очень бледным, сам он тяжело дышал. Мы посмотрели друг на друга и, как нам показалось, все поняли: нас ожидал смертный приговор. Иначе какая другая причина заставила бы этого обычно спокойного человека так нервничать?

Затем судья Куарт де Вет начал говорить:

«В ходе этого судебного процесса много говорилось о недовольстве неевропейского населения нашей страны и его горестях. Как рассказали мне обвиняемые и их адвокаты, подсудимые, являвшиеся лидерами неевропейского населения, были мотивированы желанием улучшить положение своего народа. Я не могу быть полностью уверен в том, что мотивы обвиняемых были столь альтруистичными, как они хотели бы представить это суду. Те, кто организует революцию, обычно в результате этого приходят к власти, и личные амбиции в качестве мотива их действий не могут быть полностью исключены».

Судья Куарт де Вер на какое-то мгновение сделал паузу, словно для того, чтобы перевести дыхание. Его голос, который и раньше был приглушен, теперь стал едва слышен:

«Задача этого суда, как и любого другого суда в любой другой стране, заключается в обеспечении правопорядка и соблюдении законов государства, в котором он функционирует. Преступление, в котором обвиняются подсудимые, относится к числу тяжких преступлений, преступлений по сговору, и оно, по существу, является государственной изменой. Однако прокурор решил не предъявлять обвинения в совершении преступления именно в такой формулировке. Принимая это во внимание и придавая этому вопросу очень серьезное значение, я решил не применять высшей меры наказания, смертной казни, которая в таких случаях обычно является наиболее соответствующей мерой наказания. Однако это единственное снисхождение, которое я могу проявить к подсудимым. Приговор в отношении всех обвиняемых – пожизненное заключение».

Мы посмотрели друг на друга и широко улыбнулись. Одновременно по всему залу суда пронесся общий вздох. Однако некоторые зрители не смогли расслышать слов Куарта де Вета, поэтому испугались. Жена Денниса Голдберга встревоженно окликнула его: «Деннис, что?!»

– Жизнь! – крикнул он ей в ответ, улыбаясь. – Жизнь! Я живу!

Я повернулся к галерке для зрителей, широко улыбаясь и ища взглядом Винни и мою мать, но в зале суде стояла полная сумятица, все кричали, полиция выталкивала присутствовавших наружу. Я так и не смог их увидеть. Я поднял сжатый кулак с большим пальцем вверх, жест Африканского национального конгресса. Многие зрители побежали на улицу, чтобы сообщить собравшейся там толпе наших сторонников о вынесенном приговоре. Охранники начали выталкивать нас со скамьи подсудимых к двери, ведущей в камеры суда. Я вновь обернулся в поисках Винни, но так и не увидел ее.

В камерах суда нас держали в наручниках. Полиция проявляла нервозность, опасаясь толпы снаружи. Нас не выводили на улицу больше получаса, надеясь, что вскоре все разойдутся. Затем нас провели через задний двор судебного комплекса и посадили в черный фургон. Когда нас повезли, мы могли слышать рядом эскорт мотоциклистов. Судя по всему, фургон поехал объездной дорогой, чтобы избежать толпы перед входом во Дворец правосудия, но мы даже на удалении могли слышать восторженные возгласы: «Amandla!» («Власть!») Они перемежались медленным красивым распевом: «Nkosi Sikelel’ iAfrika» («Боже, благослови Африку»). Мы просунули сквозь решетку окна свои руки, сжав их в кулаки и надеясь, что наши сторонники смогут заметить нас, хотя и не были в этом уверены.

Теперь мы все являлись осужденными заключенными. Нас разделили с Деннисом Голдбергом, потому что он был белым, и его перевезли в другую тюрьму. Всех же остальных заперли в камерах тюрьмы «Претория Локал», подальше от других заключенных. Вместо восторженных криков и красивых песен нам теперь был слышен только лязг тюремных дверей и ворот.

* * *

В ту ночь, лежа на циновке на полу своей камеры, я обдумывал возможные причины, по которым судья Куарт де Вет принял свое решение в отношении нас. Несомненно, он находился под психологическим воздействием демонстраций протеста, начавшихся по всей Южной Африке, и нараставшего международного давления на правительство Национальной партии. Против судебного разбирательства выступили международные профсоюзы. Профсоюзы докеров по всему миру пригрозили бойкотом грузов из Южной Африки. Российский руководитель Леонид Брежнев написал премьер-министру Южной Африки Хендрику Фервурду письмо с просьбой помиловать нас. Члены Конгресса США выразили протест действий южноафриканских властей. Пятьдесят членов британского парламента организовали в Лондоне демонстрацию протеста. Ходили слухи о том, что премьер-министр Великобритании Александр Дуглас-Хьюм проводил негласные переговоры, стараясь помочь нашему делу. Эдлай Стивенсон, постоянный представитель США в ООН, написал открытое письмо, в котором говорилось, что правительство США сделает все возможное, чтобы предотвратить вынесение нам смертного приговора. Как я понимаю, как только Куарт де Вет признал, что мы еще не приступали к практическим действиям по организации партизанской войны и что Африканский национальный конгресс и формирования «Умконто ве сизве» являются разными структурами, ему после этого было уже чрезвычайно проблематично вынести нам смертный приговор. Это показалось бы чрезмерным.

Отчитываясь перед парламентом, Хендрик Фервурд сообщил, что на решение суда не повлияли телеграммы протеста, приходившие в правительство Национальной партии со всего мира. Он похвастался, что выбрасывал в мусорную корзину все соответствующие телеграммы из социалистических стран.

Ближе к концу судебного процесса судья Куарт де Вет мимоходом заметил Брэму Фишеру, что сторона защиты смогла организовать масштабную пропагандистскую кампанию международного уровня. Возможно, тем самым он признавал, что испытывает сильное давление при ведении нашего дела. Он осознавал, что, если бы он вынес нам смертный приговор, многие сочли бы его нашим убийцей.

И все же самое большое давление он испытывал со стороны своего собственного народа. Он являлся белым африканером, результатом комплексного воздействия всей общественно-политический системы и психологической атмосферы в Южной Африке. У него не было ни малейшего желания идти против той системы убеждений, которая сформировала его личность. Поэтому, с одной стороны, он поддался этому давлению, приговорив нас к пожизненному заключению, а с другой стороны, оказал этому давлению сопротивление, отказавшись вынести нам смертный приговор.

Я был удивлен и крайне раздосадован тем приговорами, которые Куарт де Вет вынес Ахмеду Катраде, Элиасу Мотсоаледи и Эндрю Млангени. Я ожидал, что он освободит Ахмеда и вынесет более мягкий приговор Элиасу и Эндрю. Последние двое были членами формирований «Умконто ве сизве» достаточно невысокого ранга. Вину этих троих по совокупности преступлений, которые им вменялись, вряд ли можно было сравнить с той, которую несли все остальные. Следует признать, что именно наш отказ от апелляции негативно отразился на судьбе Ахмеда, Эндрю и Элиаса, поскольку апелляционный суд наверняка сократил бы им тюремный срок.

Каждый вечер в тюрьме «Претория Локал» перед тем, как тушили свет, раздавалось эхо песен африканских заключенных. Это были песни свободы. И мы тоже принимали участие в этом замечательном хоре. И каждый вечер за несколько секунд до того, как наступала темнота, словно повинуясь какой-то безмолвной команде, гул голосов прекращался, и вся тюрьма погружалась в тишину. Затем из десятков мест по всей тюрьме раздавалось восклицание: «Amandla!» («Власть!») Вслед за этим раздавался ответ сотен голосов: «Ngawethu!» («Власть – наша!») Впоследствии мы сами начинали и сами же продолжали эту перекличку, но в тот первый вечер после вынесения нам приговора другие безымянные заключенные взяли инициативу в свои руки, и голоса по всей тюрьме казались необычно сильными. Они словно готовили нас к тому, что нам предстояло.

Часть восьмая. Остров Роббен: мрачные годы

59

Посреди ночи я проснулся и уставился в потолок. Сцены судебного процесса все еще крутились у меня в голове и не давали мне крепко уснуть. Внезапно я услышал шаги в коридоре. Я насторожился: меня поместили в одиночную камеру, находившуюся вдали от остальных. В дверь моей камеры стукнули, и я увидел сквозь решетку лицо полковника Аукампа.

– Мандела, – поинтересовался он хриплым шепотом, – ты не спишь?

– Нет, – ответил я.

– Ты просто счастливчик, – заявил он. – Тебя везут туда, где ты обретешь свою свободу. Ты сможешь там передвигаться и будешь видеть океан и небо, а не только серые стены.

В его словах не было никакого сарказма, однако я прекрасно понимал, что место, о котором он вел речь, не даст мне той свободы, к которой я стремился. Затем полковник Аукамп бросил довольно загадочную реплику:

– Если только ты не будешь создавать там никаких проблем, то получишь все, что захочешь.

После этого он разбудил всех остальных из нас (каждый находился в одиночной камере) и приказал собирать свои вещи. Пятнадцать минут спустя мы уже передвигались по железному лабиринту тюрьмы «Претория Локал» с ее бесконечной чередой лязгающих металлических дверей, эхом отдававшихся в наших ушах.

Когда мы выбрались наружу, нас, всех семерых (Уолтера Сисулу, Рэймонда Мхлабу, Гована Мбеки, Ахмеда Катраду, Эндрю Млангени, Элиаса Мотсоаледи и меня), заковали в наручники и погрузили в полицейский фургон. Было уже далеко за полночь, но никто из нас не чувствовал усталости, и атмосферу нельзя было назвать мрачной. Мы сидели на пыльном полу, пели и скандировали, заново переживая последние моменты нашего суда. Надзиратели снабдили нас бутербродами и холодными напитками. Вместе с нами в фургоне сидел лейтенант Ван Вик, достаточно приятный парень. Во время одного из перерывов в нашем пении он решил высказать свое независимое мнение о нашем будущем: «Вы, ребята, в тюрьме долго не просидите. Слишком активно все требуют освободить вас. Через год или два вы выйдете – и станете национальными героями. Вас будут приветствовать восторженные толпы, все захотят стать вашими друзьями, все женщины будут желать вас. Да, ребята, у вас это получилось!» Мы слушали его молча, но, не буду скрывать, его реплика меня очень приободрила. Его предсказание относительно конечного результата оказалось верным, только вот задержалось оно почти на три десятилетия.

* * *

Менее чем через полчаса посреди ночи под усиленным полицейским эскортом мы оказались на небольшом военном аэродроме за городом. Нас втолкнули в «Дакоту», большой военно-транспортный самолет, знававший лучшие времена. Он не отапливался, и мы дрожали от холода в его брюхе. Некоторые из нас никогда раньше не летали, поэтому они больше беспокоились о перелете, чем о нашей конечной цели. Подпрыгивать в самолете в воздушных ямах на высоте пятнадцати тысяч футов им казалось гораздо более рискованным, чем оказаться запертыми в тюремных камерах за высокими глухими стенами.

Примерно через час после нашего взлета рассвет осветил местность под нами. Как только стало возможно что-то разглядеть в свете наступавшего утра, мы прильнули к иллюминаторам. Мы летели на юг над сухими плоскими равнинами провинции Оранжевое Свободное государство и зеленым гористым Капским полуостровом. Я тоже вытянул шею, чтобы рассмотреть в иллюминатор местность под нами, однако я изучал открывавшийся перед нами пейзаж не как турист, а как военный стратег, выискивая те районы, где могли бы укрыться партизанские отряды.

С момента создания формирований «Умконто ве сизве» между нами шел непрерывный спор о том, может ли сельская местность Южной Африки обеспечить партизанскую деятельность. Бо́льшая часть Национального высшего командования считала это невозможным. Когда мы пролетали над лесистой горой Матросберг на Капском полуострове, я крикнул своим коллегам, что это именно та местность, где мы могли бы разместить свои партизанские отряды. Все заволновались и вытянули шеи, чтобы получше рассмотреть окрестности под нами. Действительно, этот густо поросший лесом район вполне мог укрыть зарождающиеся партизанские силы.

Через несколько минут мы подлетели к окраинам Кейптауна. Вскоре мы увидели крошечные, похожие на спичечные коробки дома в городском районе Кейп-Флэтс, сверкающие небоскребы центра города и плоскую вершину Столовой горы. Затем в Столовой бухте, в темно-синих водах Атлантики, мы смогли разглядеть туманные очертания острова Роббен.

Мы приземлились на взлетно-посадочной полосе на одной из оконечностей острова. Выдался хмурый, пасмурный день. Когда мы вышли из самолета, холодный зимний ветер[67] насквозь пронизывал нашу тонкую тюремную робу. Нас встретили охранники с автоматами. Атмосфера была напряженной, но все же относительно спокойной, в отличие от того бурного приема, который я получил по прибытии на остров два года назад.

Нас отвели к старой тюрьме, изолированному каменному зданию, где перед тем, как зайти внутрь, нам пришлось раздеться. Одним из ритуальных унижений тюремной жизни является то, что, когда тебя переводят из одной тюрьмы в другую, первое, что ты делаешь, – это меняешь робу прежней тюрьмы на робу новой. После того как мы разделись, каждому из нас бросили униформу заключенного тюрьмы острова Роббен цвета «хаки».

Правила апартеида распространялись даже на одежду заключенных. Все мы, кроме Ахмеда Катрады, получили тюремные шорты, тонкий свитер и холщовую куртку. Ахмеду Катраде, единственному индийцу среди нас, выдали длинные брюки. Чернокожие африканцы, как правило, получали в тюрьме сандалии, сделанные из автомобильных шин, но здесь нам дали обычные башмаки. Ахмед Катрада, в отличие от нас, получил еще и носки. Шорты для африканцев должны были напоминать им, что они «бо́и». Я был вынужден надеть шорты, но в тот день я поклялся, что не стану долго терпеть их.

Надзиратели указывали своими пистолетами, в каком направлении нам следовало двигаться, и выкрикивали свои приказы простыми односложными командами: «Пошел!.. Молчать!.. Стой!..» Они уже не угрожали нам в той развязной манере, в какой они делали это во время моего предыдущего пребывания на острове, и не выказывали никаких эмоций.

Старая тюрьма стала для нас лишь временным пристанищем. Власти завершали создание предназначенного для политических заключенных полностью изолированного тюремного комплекса с максимальными мерами безопасности. Предполагалось, что, находясь там, мы не сможем выходить за пределы этого комплекса или вступать в какие-либо контакты с другими заключенными.

На четвертое утро на нас надели наручники и отвезли в крытом грузовике в тюрьму внутри тюрьмы. Это новое сооружение представляло собой одноэтажную прямоугольную каменную крепость с голым цементным двором посередине размером примерно сто футов на тридцать футов[68]. Три стороны этого сооружения занимали тюремные камеры, четвертая сторона представляла собой стену высотой в двадцать футов[69] с помостом, по которому прохаживались охранники с немецкими овчарками.

Тюремные камеры в соответствии с тремя сторонами этого комплекса были обозначены как секции А, В и С. Нас поместили в секцию В, располагавшуюся на восточной стороне тюремного комплекса. Каждого из нас посадили в одну из одиночных камер, которые размещались по обе стороны длинного коридора секции В. Таким образом, половина камер выходила во внутренний двор. Всего насчитывалось около тридцати камер. Общее число заключенных, содержавшихся в одиночных камерах, обычно составляло около двадцати четырех человек. В каждой камере было одно окно площадью около квадратного фута, забранное железной решеткой, и двойная дверь: внутри – железная решетчатая дверь, снаружи – толстая деревянная. Днем запиралась только внутренняя дверь, на ночь запирали и деревянную.

Камеры построили в спешке, поэтому стены были все время влажными. Когда я поднял этот вопрос в разговоре с одним из представителей тюремной администрации, тот ответил мне, что наши тела должны впитать всю влагу. Каждому из нас выдали по три одеяла, таких тонких и изношенных, что они были практически прозрачными. Наше постельное белье состояло из одной циновки из сизаля[70] или соломы. Позже нам дали еще войлочную циновку, и можно было положить ее поверх сизалевой, чтобы сделать эту условную постель хоть как-то помягче. В это время года в камерах было настолько холодно, а одеяла давали так мало тепла, что мы всегда спали полностью одетыми.

Мне отвели одиночную камеру в начале коридора секции В. Она выходила во внутренний двор и имела небольшое окно на уровне глаз. В длину своей камеры я мог сделать три шага. Когда я лег поперек нее и уперся ногами в стену, то моя голова стала касаться противоположной бетонной стены. Таким образом, в ширину камера была около шести футов[71]. Толщина стен составляла по меньшей мере два фута[72]. Снаружи каждой камеры была вывешена белая карточка с именем заключенного, находящегося в ней, и присвоенным ему тюремным номером. На моей карточке было написано: «Н Мандела 466/64», что означало, что я был 466-м заключенным, доставленным на остров в 1964 году. Мне было сорок шесть лет, я являлся политическим заключенным, отбывающим пожизненный срок, и эта тесная одиночная камера должна была стать моим домом на неопределенно длительный срок.

Тюремные власти сразу же присоединили к нам группу заключенных, которые до этого содержались в общем сегменте тюрьмы, приземистом кирпичном здании недалеко от секции В. В общем сегменте, который состоял из секций F и G, содержалось около тысячи заключенных, осужденных в основном за преступления, предусмотренные общим правом. Около четверти из них являлись политическими заключенными, и некоторых из них поместили вместе с нами в секцию В. Мы были изолированы от других заключенных по двум причинам. Во-первых, тюремная администрация считала, что в отношении нас следует применять повышенные меры безопасности. Кроме того, она проявляла обеспокоенность в связи с тем, что мы, по ее мнению, можем «заразить» других заключенных своими политическими взглядами.

Среди тех, кого перевели в нашу секцию, был Джордж Пик, один из основателей Южноафриканской организации цветного населения, обвиняемый в государственной измене, а до этого, совсем еще недавно, – член городского совета Кейптауна. Он был осужден за установку взрывного устройства вблизи городской тюрьмы Кейптауна. Деннис Брутус, еще один цветной политический активист, поэт и писатель из города Порт-Элизабет, был заключен в тюрьму за нарушение правительственных запретов. К нам перевели также Билли Наира, давнего члена Индийского конгресса провинции Наталь, осужденного за диверсионные акты, которые он осуществлял в качестве члена формирований «Умконто ве сизве».

В течение нескольких дней к нашей компании присоединился также Невилл Александер, видный цветной интеллектуал и член Движения за неевропейское единство Южной Африки[73], который сформировал в Кейптауне небольшую радикальную группу, известную как «Клуб Юй Чи Чань»[74], которая изучала методы партизанской войны. Невилл получил степень бакалавра немецкой филологии и истории в Кейптаунском университете и докторскую степень по немецкой литературе в Тюбингенском университете в Германии. Вместе с Невиллом Александером к нам были переведены также Фикиле Бам, студент юридического факультета Кейптаунского университета и еще один член «Клуба Юй Чи Чань», и Зефания Мотопенг, член Национального исполнительного комитета Панафриканского конгресса. Зефания Мотопенг был учителем в Орландо и являлся убежденным противником Закона о расширении университетского образования, а также одним из самых уравновешенных и трезвомыслящих лидеров Панафриканского конгресса. Кроме того, к нам в секцию B перевели трех пожилых крестьян из Транскея, осужденных за заговор с целью убийства К. Д. Матанзимы, ныне главного министра «автономного» бантустана Транскей.

С учетом тех, кого я упомянул, в секторе B сформировалась группа примерно из двадцати политических заключенных. Некоторых я знал лично, о других только слышал, а были и такие, кого я вообще не знал. Обычно в тюрьме одним из редких радостных моментов является встреча со старыми друзьями и новыми лицами, однако меры безопасности в нашем секторе в первые несколько недель были настолько строгими, а атмосфера – настолько гнетущей, что мы не имели возможности даже поприветствовать друг друга. Охранников насчитывалось столько же, сколько и заключенных, и они добивались выполнения всех тюремных правил с помощью угроз и запугивания.

В первую же неделю нашего пребывания в новом тюремном комплексе мы приступили к работам, которые продолжались в течение последующих нескольких месяцев. Каждое утро у входа во двор сгружали кучу камней размером с волейбольный мяч. Мы на тачках перевозили эти камни в центр двора. Нам выдавали молотки весом четыре либо четырнадцать фунтов[75] (в зависимости от размера камней, с которыми приходилось работать). Наша работа состояла в том, чтобы дробить камни в гравий. Разделившись на четыре ряда, примерно в полутора ярдах друг от друга, мы садились на землю, скрестив ноги. Перед каждым из нас лежало толстое резиновое кольцо, сделанное из автомобильных шин, внутрь которого помещались камни. Оно должно было спасать нас от разлетавшихся каменных осколков, но мало помогало, поэтому мы надевали самодельные проволочные маски, чтобы защитить свои глаза.

Между нами ходили надзиратели, следя за тем, чтобы мы не разговаривали друг с другом. В первые недели надзиратели из других секций и даже других тюрем приходили посмотреть на нас, как на коллекцию редких животных в клетке. Работа была утомительной и трудной. Она не согревала нас, но все наши мышцы от нее болели.

Июнь и июль были на острове Роббен самыми мрачными месяцами. Стояла зима, начинались холодные дожди. Казалось, температура не поднималась выше плюс сорока градусов по Фаренгейту[76]. Даже на солнце я в своей холщовой куртке цвета «хаки» постоянно дрожал от холода. Именно тогда я впервые понял выражение: «Холод пробирает до костей». В полдень мы делали перерыв на обед. В первую неделю нам давали только суп, который ужасно вонял. Во второй половине дня нам разрешали, выстроившись в ряд по одному, в течение получаса прогуливаться по двору под строгим контролем надзирателей.

В один из первых дней наших каменных работ надзиратель скомандовал Ахмеду Катраду отвезти тачку, наполненную гравием, к грузовику, припаркованному у входа. Ахмед был щуплым парнем, не привыкшим к тяжелому физическому труду. Он не смог даже сдвинуть с места нагруженную до краев тачку. Надзиратели, увидев это, закричали: «Laat daardie kruiwa loop!» («Двигай эту тачку!») Когда Ахмеду, наконец, удалось стронуть тачку с места, она чуть не опрокинулась, и надзиратели начали издевательски смеяться. Я видел, что Ахмед был полон решимости не давать им повода для веселья. Я знал, как следует правильно обращаться с тачкой, и вскочил, чтобы помочь Ахмеду. Прежде чем мне велели вернуться на свое место, я успел сказать ему, чтобы он катил тачку медленно, что это вопрос равновесия, а не силы. Он кивнул, а затем осторожно покатил тачку через двор. Надзиратели прекратили свой смех.

На следующее утро тюремная администрация поставила во дворе огромный чан и объявила, что к концу недели он должен быть наполовину заполнен. Мы усердно работали и смогли выполнить это требование. На следующей неделе дежурный надзиратель объявил, что теперь мы должны заполнить этот чан на три четверти. Мы работали с еще бо́льшим усердием – и решили эту задачу. После этого нам приказали наполнить чан доверху. Мы поняли, что больше нельзя такого терпеть и поддаваться на провокации, но промолчали. Нам даже удалось наполнить чан до краев, однако украдкой мы, перешептываясь, договорились друг с другом: никаких норм. На следующей неделе мы, по существу, начали нашу первую «неторопливую» забастовку на острове: мы работали вдвое медленнее, чем раньше, в знак протеста против чрезмерных требований к нам. Охранники сразу же увидели это и пригрозили нам, однако мы не стали увеличивать темп и продолжили свою тактику.

* * *

Остров Роббен существенно изменился с тех пор, как я провел там две недели в 1962 году. В то время там содержалось мало заключенных, и остров больше походил на место проведения какого-то эксперимента, чем на полноценную тюрьму. Два года спустя остров Роббен, без сомнения, стал самым суровым, самым жестоким форпостом в пенитенциарной системе Южной Африки. Заключенным приходилось теперь весьма тяжело в ней хотя бы с учетом изменений, произошедших в тюремном персонале. Исчезли цветные надзиратели, которые снабжали сигаретами и в целом сочувствовали им. Теперь все надзиратели были белыми, которые в подавляющем большинстве говорили на африкаанс и добивались, чтобы мы относились к ним, как слуги относятся к своим хозяевам. Так, например, они требовали, чтобы мы называли baas, чему мы энергично сопротивлялись. Расовое разделение на острове Роббен стало абсолютным: здесь не было ни чернокожих надзирателей, ни белых заключенных.

Перевод из одной тюрьмы в другую всегда требует периода адаптации. Однако переместиться на остров Роббен было все равно что оказаться в другой стране. Его изолированное расположение превращало его не просто в очередную тюрьму, но в совершенной иной мир, живущий по своим собственным правилам, резко отличавшимся от норм вашего прежнего мира. Приподнятое настроение, с которым мы покинули тюрьму «Претория Локал», было подавлено суровой атмосферой тюремных порядков на острове Роббен. Мы со всей очевидностью для себя осознали, что наша жизнь здесь будет безнадежно мрачной. В тюрьме «Претория Локал» мы чувствовали связь со своими сторонниками и семьями – на острове Роббен мы ощущали себя полностью отрезанными от всего остального мира, и так оно и было на самом деле. Нам оставалось утешаться лишь общением друг с другом, но это было единственное наше утешение. Тем не менее мое смятение и растерянность быстро сменились ощущением, что для меня началась новая борьба.

С первого же дня своего заключения на острове Роббен я протестовал против того, что меня заставляли носить шорты. Я потребовал встречи с начальником тюрьмы и составил список своих жалоб. Надзиратели проигнорировали мои протесты, однако к концу второй недели я обнаружил пару старых брюк цвета «хаки», бесцеремонно брошенных на пол моей камеры. Никакой костюм-тройка в тонкую полоску никогда не доставлял мне такого удовольствия. Однако прежде, чем надеть эти брюки, я проверил, выдали ли их и моим товарищам.

Как оказалось, брюки выдали лишь мне одному, и я велел надзирателю забрать их обратно. Я настаивал на том, чтобы у всех африканских заключенных были длинные брюки. Надзиратель в ответ проворчал: «Мандела, вначале ты требуешь себе длинные брюки, а когда мы их тебе даем, оказывается, что они тебе не нужны». Он отказался прикасаться к брюкам, которые мог носить чернокожий заключенный, и в конечном итоге в мою камеру забрать их пришел представитель тюремной администрации, который заявил мне: «Очень хорошо, Мандела! Раз так, то у тебя будет такая же одежда, как и у всех остальных». Я поинтересовался: если мне готовы дать длинные брюки, то почему не могут выдать их и всем остальным? У него не было ответа на этот вопрос.

60

Через две недели нашего пребывания на острове Роббен нам сообщили, что наши адвокаты Брэм Фишер и Джоэль Иоффе собирались навестить нас на следующий день. Когда они прибыли, нас отвели в зону для посещений для встречи с ними. Цель их визита была двоякой: посмотреть, как мы устроились, и убедиться, что мы все еще отказываемся от обжалования своих приговоров. Прошло всего несколько недель с тех пор, как я видел Брэма Фишера и Джоэля Иоффе в последний раз, но мне показалось, что с тех пор прошла целая вечность. Они казались пришельцами из другого мира.

Мы сидели в пустой комнате, за нами наблюдал представитель тюремной администрации в чине майора, стоявший прямо в дверях. Мне захотелось обнять Брэма и Джоэля, но меня сдерживало присутствие майора. Я сообщил, что все мы здоровы, и объяснил, что мы по-прежнему выступаем против апелляции по тем причинам, которые ранее уже изложили, включая тот факт, что мы не хотели, чтобы наша апелляция повлияла на дела других обвиняемых активистов Африканского национального конгресса. Брэм и Джоэль, похоже, уже смирились с нашим решением, хотя я знал наверняка, что Брэм все же продолжал выступать за подачу нами апелляции.

Когда мы уже заканчивали наш разговор, я поинтересовался у Брэма о Молли, его жене. Едва я произнес ее имя, как Брэм резко встал, повернулся и быстро вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся, успокоившись, и возобновил разговор, однако на мой вопрос так и не ответил.

Вскоре после этого наша встреча закончилась. Когда майор сопровождал нас обратно в камеры, он спросил: «Мандела, тебя не удивило поведение Брэма Фишера?» Я ответил утвердительно. И тогда тюремщик сообщил мне, что Молли погибла в автомобильной катастрофе на прошлой неделе. По его словам, Брэм Фишер находился за рулем, резко повернул машину, чтобы избежать столкновения с животным на дороге, и та упала в реку. Молли утонула.

Мы были ошеломлены этой новостью. Молли была замечательной женщиной, щедрой и бескорыстной, совершенно без предрассудков. Она всегда поддерживала Брэма во всех его делах и начинаниях. Она являлась исключительной женой, коллегой и товарищем. Хуже всего было то, что Брэм уже пережил в своей жизни трагедию: его сын умер от муковисцидоза[77] в подростковом возрасте.

То, что Брэм повернулся и вышел из комнаты, когда я спросил его о Молли, было весьма свойственно ему. Он относился к числу стоиков, к числу тех людей, которые никогда не обременяют своих друзей собственной болью и различными проблемами. Как человек, чья совесть заставила его отвергнуть историческое прошлое своего народа и стать изгоем в сообществе африканеров, он проявил крайнее мужество и самопожертвование, которые трудно было переоценить. Нас с ним отличало то, что я боролся только против несправедливости, а не против своего собственного народа.

Я сказал майору, что хотел бы написать Брэму письмо с соболезнованиями, и он ответил, что я могу это сделать. Правила, регулирующие отправку нами писем, были чрезвычайно строгими. Нам разрешали писать только своим ближайшим родственникам, одно письмо объемом не более пятисот слов один раз в полгода. Поэтому я удивился и обрадовался разрешению майора. Он, однако, не выполнил своего обещания. Я написал письмо Брэму и передал его майору, но оно так и не было отправлено адресату.

Через несколько месяцев наша жизнь стала напоминать безупречно отлаженный механизм. Тюремная жизнь – это рутина: каждый день похож на предыдущий, каждая неделя – на предыдущую, так что месяцы и годы сливаются друг с другом. Все, что нарушает эту схему, чрезвычайно расстраивает тюремную администрацию, поскольку рутина – это признак хорошо управляемой тюрьмы.

Рутина приносит заключенному успокоение, вот почему она может стать ловушкой для него. Рутину можно сравнить с приятной любовницей, перед которой трудно устоять, потому что в тюрьме она ускоряет время. На острове Роббен были запрещены любые часы, поэтому мы никогда не знали точно, сколько сейчас времени. Мы зависели от тюремного колокола, означавшего подъем, свиста и команд надзирателей. С каждой неделей, похожей на предыдущую, нам приходилось прилагать все больше усилий, чтобы вспомнить, какой сегодня день и месяц. Первое, что я сделал в тюрьме, – это обозначил на стене своей камеры календарь. Потерять чувство времени – это самый простой способ утратить контроль над ситуацией и над самим собой, здравый ум и душевное равновесие.

В тюрьме время замедляется, дни кажутся бесконечными. Клише о том, что время течет медленно, обычно связано с бездельем и бездействием. Но на острове Роббен все было по-другому. Мы почти все время были заняты различными работами, обучением чему-то, разрешением споров и конфликтов. И тем не менее время ползло как черепаха. Отчасти это объясняется тем, что на какие-либо действия, которые на воле занимают несколько часов или дней, в тюрьме уходят месяцы или годы. Запрос на новую зубную щетку может занять шесть месяцев или год. Ахмед Катрада как-то сказал, что в тюрьме минуты могут казаться годами, однако годы летят, как минуты. Звук дробления заключенными камней во дворе может казаться бесконечным, но внезапно год кончается, и ты не понимаешь, куда ушли все эти месяцы.

Задача каждого заключенного, особенно политического, состоит в том, чтобы выжить в тюрьме, выйти из нее невредимым, сохранив или даже укрепив при этом свои убеждения. Чтобы решить эту задачу, требуется понять, что именно нужно делать, чтобы выжить. Для этого необходимо знать цель твоего врага, это поможет разработать стратегию, чтобы помешать ему достичь этой цели. Тюрьма создана для того, чтобы сломать дух заключенного, подорвать его мужество. Для этого тюремные власти пытаются использовать любую слабость заключенного, подавить любую его инициативу, свести на нет все проявления его индивидуальности – и все это с целью погасить в нем ту искру, которая делает каждого из нас человеком, личностью, тем, кто мы есть.

Наше выживание зависело от понимания того, что власти пытались с нами сделать. Этим пониманием мы обменивались друг с другом. Устоять в одиночку всегда очень трудно, а порой и невозможно. Не знаю, смог бы я все это выдержать, если бы был один. Поэтому самой большой ошибкой тюремных властей стало то, что они держали нас вместе, поскольку, когда мы были вместе, наше мужество окрепло. Мы поддерживали друг друга, каждый из нас черпал силы в мужестве своих товарищей. Что бы мы ни узнавали, чему бы мы ни научились, мы всегда делились этим друг с другом, приумножая тем самым то мужество, которым обладали по отдельности. Это не значит, что все мы одинаково переносили тюремные трудности. У каждого человека своя мера стойкости, каждый по-своему реагирует на стресс. Однако более сильные поддерживали более слабых, и все мы становились в результате сильнее. В конечном счете, в тюрьме нам пришлось самим создавать свою новую жизнь. Таким образом, даже тюремные власти признавали, что порядок в тюрьме поддерживался не надзирателями, а нами самими.

Лидеру порой приходится предпринимать действия, которые не пользуются популярностью или результаты которых станут известны лишь через несколько лет. Иногда только тот, кто одержал победу, знает, что ему положена слава победителя. Это особенно верно в отношении тюрьмы, где человек должен находить утешение в том, чтобы оставаться верным своим идеалам, даже если никто другой об этом не знает.

Теперь я остался в стороне от общей борьбы за свободу, но я знал, что не откажусь от нее. Я дрался на меньшем по размеру ринге, на котором мерились силами лишь мы, политические заключенные, и наши тюремщики. Однако мы рассматривали свою борьбу в тюрьме как микрокосм общей борьбы. Мы сражались здесь, в тюремных стенах, так же, как и на воле. Расизм и репрессии везде были одинаковыми, нам просто приходилось теперь вести борьбу в других условиях.

Тюремные власти и правительство по взаимному согласию добивались того, чтобы растоптать достоинство политических заключенных. Таким образом, это означало, что я должен был выжить, поскольку любому чиновнику или учреждению, которые поставили целью растоптать мое достоинство, предстояло проиграть, потому что я готов был отстаивать его любой ценой. Я никогда всерьез не рассматривал возможность того, что так и останусь в тюрьме. Я никогда не предполагал, что пожизненное заключение, действительно, означает пребывание в тюрьме всю жизнь и что я умру, находясь за решеткой. Возможно, я отрицал такую перспективу потому, что размышлять об этом было слишком неприятно. Но я всегда знал, что когда-нибудь я снова почувствую траву под ногами и буду гулять под солнцем как свободный человек.

Я по сути своей оптимист. Не могу сказать, от самой моей природы это или от воспитания. Иногда оптимизм заключается в том, чтобы, радуясь солнцу, продолжать двигаться вперед. Было много мрачных моментов, когда моя вера в человечество подвергалась жестокому испытанию, но я не хотел и не мог предаваться отчаянию. Такой путь приводил к поражению – и смерти.

61

Каждое утро в 5:30 нас будил ночной надзиратель, который звонил в медный колокол в начале нашего коридора и кричал: «Word wakker! Staan op!» («Просыпайтесь! Вставайте!») Я всю свою жизнь вставал достаточно рано, и эта утренняя побудка не была для меня обременительна. Несмотря на подъем в такой ранний час, нас не выпускали из камер до 6:45. К этому времени мы должны были прибраться и свернуть наши циновки и одеяла. В камерах не было водопровода, а вместо туалетов стояли железные санитарные ведра, известные как «отхожие ведра». Они были диаметром десять дюймов[78] и имели вогнутую керамическую крышку, которая была наполнена водой. Вода в этой крышке предназначалась для бритья и помывки.

В 6:45 нас выпускали из камер, и первое, что мы делали, – это опустошали свои «отхожие ведра». Их нужно было тщательно промыть в специальных мойках в конце коридора, в противном случае они создавали невыносимое зловоние. Единственной приятной вещью в очистке своего «отхожего ведра» было то, что (по крайней мере, в первые дни заключения) это был единственный момент, когда мы могли пошептаться со своими коллегами. Надзирателям не нравилось самим заниматься этим делом, так что нам предоставлялась возможность спокойно поговорить друг с другом.

В течение первых месяцев завтрак нам в камеры приносили заключенные из общих секций. Он состоял из маисовой каши, которую заключенные общего режима наливали из бачка в миску, а ту, в свою очередь, просовывали нам через решетку камеры. Это действие требовало достаточной ловкости, чтобы не пролить кашу.

Через несколько месяцев завтрак нам стали доставлять в тюремный двор в старых металлических бочках из-под масла. Мы сами накладывали себе маисовую кашу в металлические миски, затем каждый из нас получал кружку того, что называлось кофе, но на самом деле было измельченной кукурузой, запеченной до черноты и заваренной горячей водой. Когда нас выпускали во двор, чтобы мы получили свой завтрак, я бегал трусцой по периметру, пока не подходила моя очередь.

Как и все остальные аспекты тюремной жизни, пища для нас также имела дискриминационный характер. Цветные заключенные и индийцы получали еду немного лучшего качества, чем чернокожие африканцы, хотя разница была и небольшой. Тюремные власти любили говорить, что мы получали сбалансированное питание. Оно, действительно, было сбалансированным – между несъедобным и неудобоваримым. Мы постоянно протестовали против качества нашей пищи, однако в первое время надзиратели отвечали нам: «Вы, кафры, едите в тюрьме лучше, чем ели у себя дома!»

В самый разгар завтрака охранникам нравилось кричать нам: «Val in! Val in!» («Строиться! Строиться!») По этой команде нам следовало выходить из своих камер для осмотра. У каждого заключенного куртка цвета «хаки» должна была быть застегнута на все три пуговицы. Когда надзиратель проходил мимо заключенного, тот должен был снять свою шапочку. Если пуговицы у заключенного были расстегнуты, шапочка не снята или у него в камере царил беспорядок, то его обвиняли в нарушении тюремных порядков и наказывали либо одиночным заключением, либо лишением еды.

После осмотра мы работали в тюремном дворе, разбивая до полудня камни на гравий. Перерывов на отдых не было. Если мы начинали работать чуть медленнее, надзиратели, заметив это, криками подгоняли нас. В полдень звенел колокол к обеду, и в тюремный двор ввозили металлический бак с едой. Для чернокожих африканцев обед состоял из вареных маисовых зерен. Индийцы и цветные заключенные получали маисовую кашу, похожую на суп. Им такое блюдо иногда давали вместе с овощами, в то время как нам, чернокожим африканцам, без них.

На обед мы иногда получали напиток под названием phuzamandla, что означало «напиток силы». Он представлял собой порошок, приготовленный из маисовой муки с добавлением дрожжей, который надо было размешать в воде или молоке. В густом состоянии он был вкусным, но тюремные власти давали нам этого порошка так мало, что он едва окрашивал воду. Обычно я старался в течение нескольких дней сохранять свои порции, накапливая их, чтобы затем приготовить подходящий напиток. Но если тюремщики обнаруживали такие запасы, то забирали их, а заключенного наказывали.

После обеда мы возвращались к работе до четырех часов, затем охранники пронзительно свистели, и мы вновь выстраивались в ряд, чтобы нас пересчитали и проверили. Затем нам давали полчаса, чтобы мы привели себя в порядок. В конце нашего коридора находилось два душа с морской водой, один кран (тоже с морской водой) и три больших оцинкованных металлических ведра, которые использовались в качестве ванн. Горячей воды не было. Мы стояли или же сидели на корточках в этих ведрах, смывая с себя морской водой грязь и пыль после рабочего дня. Мыться холодной водой в морозную погоду было неприятно, однако мы делали все возможное, чтобы привести себя в порядок. Иногда во время мытья мы пели, отчего вода казалась менее ледяной. В первые дни это была одна из редких возможностей для нас поговорить друг с другом.

Ровно в 4:30 раздавался громкий стук в деревянную дверь в конце нашего коридора, который означал, что доставлен ужин. Заключенные из общих секций раздавали нам еду, и мы возвращались с ней в свои камеры. На ужин мы снова получали маисовую кашу, иногда с небольшим кусочком моркови, капусты или свеклы, которые предстояло еще найти. Если мы все-таки получали себе на ужин овощи, то обычно одни и те же в течение нескольких недель подряд, пока морковь, свекла или капуста не становились настолько заплесневелыми, что от них просто тошнило. Через день в маисовую кашу нам на ужин добавляли небольшой кусочек мяса, который, как правило, состоял в основном из хрящей.

Цветные заключенные и индийцы на ужин получали четверть буханки хлеба (такая буханка называлась katkop, то есть «кошачья голова», так как она по форме напоминала ее) и кусочек маргарина. Чернокожим африканцам хлеб не полагался, поскольку, как предполагалось, им была непривычна эта «европейская» еда.

Как правило, мы получали даже меньше, чем полагавшийся нам по тюремным правилам скудный рацион, потому что на тюремной кухне открыто воровали. Повара из числа обычных заключенных утаивали лучшую еду для себя или своих друзей. Часто они откладывали самые вкусные кусочки для надзирателей в обмен на те или иные услуги или хорошее обращение с их стороны.

Около 8 часов вечера ночной надзиратель запирался вместе с нами в коридоре нашей секции и передавал ключ через небольшое отверстие в двери другому надзирателю снаружи. После этого он ходил взад и вперед по коридору, командуя нам ложиться спать. Команды «Погасить свет!» на острове Роббен не существовало в принципе, потому что единственная забранная сеткой лампочка в каждой камере горела круглосуточно, днем и ночью. Спустя какое-то время тем, кто проходил в тюрьме какие-либо образовательные курсы, разрешили читать до десяти или одиннадцати вечера.

В нашей секции была достаточно хорошая акустика, и мы старались немного поболтать друг с другом перед сном. Однако зачастую надзиратель слышал наш шепот. В этих случаях он кричал: «Stilte in die gang!» («Всем – тишина!») Пройдясь несколько раз по коридору, ночной надзиратель убеждался в том, что мы не читаем и не пишем. Через несколько месяцев мы догадались насыпать на пол коридора горсть песка, чтобы более отчетливо слышать шаги надзирателя и иметь время замолчать или спрятать что-либо из числа запрещенного. Когда наступала полная тишина, ночной надзиратель усаживался в маленьком кабинете в конце коридора и засыпал там до утра.

62

Однажды утром, через несколько дней после моей встречи с Брэмом Фишером и Джоэлем Иоффе, нас отвели в помещение канцелярии тюрьмы. Канцелярия находилась всего в четверти мили от основного здания тюрьмы и представляла собой простое каменное сооружение, похожее на нашу собственную секцию. Когда мы оказались там, нас выстроили в очередь, чтобы снять у нас отпечатки пальцев (это было обычным делом для тюремной администрации). Но пока я ждал, заметил надзирателя с фотоаппаратом. После того как у нас сняли отпечатки пальцев, главный надзиратель приказал нам выстроиться в очередь для фотографирования. Я жестом велел своим коллегам остановиться и обратился к этому надзирателю: «Я хотел бы, чтобы вы предъявили документ от министра полиции и тюрем, разрешающий делать наши фотографии». Фотографирование заключенных требовало такого разрешения.

Всегда полезно знать тюремные правила, потому что сами надзиратели часто не знали о них и могли считать, что им все и так уже известно. В данном случае надзиратель был ошеломлен моей просьбой и не смог с ходу дать никаких объяснений или представить что-либо в письменном виде от министра полиции и тюрем. Он пригрозил наказать нас, если мы не согласимся сфотографироваться, но я сказал, что если не будет такого разрешения, то не будет и фотографий – и на этом мы расстались.

Как правило, мы возражали против того, чтобы нас фотографировали в тюрьме, на том основании, что унизительно выглядеть заключенным. Но была одна фотография, на которую я согласился, – единственная, на которую я когда-либо соглашался, находясь на острове Роббен.

Однажды утром, несколько недель спустя после этого случая, главный надзиратель вместо того, чтобы вручить нам молотки и направить на работы во дворе, дал каждому из нас иголки, нитки и стопку поношенных тюремных роб, чтобы починить их. Мы обнаружили, что большинство этой одежды было изношено до крайности и не подлежало штопке. Это заинтриговало нас, и мы задались вопросом, что вызвало такую необходимость. Немного позже тем же утром, около одиннадцати часов, распахнулись главные ворота и появился представитель тюремной администрации с двумя мужчинами в костюмах. Нам объявили, что эти посетители являлись репортером и фотографом лондонской газеты «Дейли телеграф». Нам сообщили об этом так, словно посещение тюрьмы на острове Роббен представителями международной прессы было для нас обычным делом.

Хотя эти посетители были первыми официальными представителями международной общественности, которых мы увидели на острове Роббен, мы отнеслись к ним достаточно скептически. Во-первых, они встречались с нами под жестким контролем властей, а во-вторых, мы знали, что «Дейли телеграф» – это консервативная газета, которая вряд ли будет сочувствовать нашему делу. Нам было хорошо известно, что во всем мире существует большая озабоченность ситуацией вокруг нас и что в интересах правительства было показать, что с нами обращались нормально, в рамках международных норм.

Двое журналистов медленно обошли двор, наблюдая за нами. Мы опустили головы, сосредоточившись на своей работе. После того, как они сделали один круг, один из охранников схватил меня за плечо и сказал: «Мандела, подойди, сейчас с тобой будут разговаривать». В те дни я часто говорил от имени своих товарищей по заключению, хотя в правилах тюремной службы четко указано, что каждому заключенному разрешается говорить только за себя. Это было сделано для того, чтобы всячески игнорировать организации, ведущие освободительную борьбу, и нейтрализовать наш коллективизм. Мы противились этому правилу как могли, однако мало преуспели в достижении своей цели. Нам даже не разрешалось использовать слово «мы», когда подавали жалобы. Тем не менее тюремные власти остановили свой выбор на мне для тех случаев, когда им требовался заключенный, который выступал бы от имени других.

Я около двадцати минут беседовал с репортером, которого звали Ньюман, откровенно рассказав как о тюрьме на острове Роббен, так и о судебном процессе в Ривонии. Репортер оказался приятным парнем. В конце нашего разговора он изъявил желание, чтобы фотограф сделал мой снимок. Я решил отойти от своих правил и согласился, потому что знал, что фотография будет опубликована только за границей и может помочь нашему делу, если в статье будет ощущаться хоть какое-то сочувствие к нам. Я лишь поставил условием, чтобы ко мне присоединился Уолтер Сисулу. На снимке было запечатлено, как мы с ним вдвоем разговариваем в тюремном дворе на какую-то тему, которой я уже не помню. Я никогда не видел этой статьи и ничего о ней не слышал. Едва журналисты скрылись из виду, как надзиратели забрали у нас починенные нами тюремные робы и вернули нам наши молотки.

Журналисты из «Дейли телеграф» были не единственными посетителями на острове Роббен в первые месяцы моего тюремного заключения. Учитывая, что широкие слои общественности еще хорошо помнили судебный процесс в Ривонии, правительство стремилось продемонстрировать международному сообществу, что с нами обращаются должным образом. В прессе публиковались истории о нечеловеческих условиях на острове Роббен, о том, что нас здесь избивали и пытали. Власти, конечно же, были весьма недовольны такими обвинениями и, чтобы опровергнуть их, старались привлечь независимых наблюдателей со стороны.

В этих целях нас, в частности, посетил один британский адвокат, который выступал в поддержку независимости Намибии в Международном суде ООН. После этого тюремные власти сообщили, что нас намерен навестить некий мистер Хиннинг, представитель Коллегии адвокатов США. Американцы в то время редко приезжали в Южную Африку, и мне было любопытно встретиться с персоной из американского юридического сообщества.

В день визита мистера Хиннинга нас провели в тюремный двор. Американец прибыл в сопровождении генерала Стейна, специального уполномоченного по исправительным учреждениям, который редко появлялся на острове Роббен. Генерал Стейн был весьма необычным явлением в тюремных кругах. Он отличался изысканными и утонченными манерами, его костюмы всегда были хорошего качества и модного покроя. Он был вежлив в обращении с нами, называл нас джентльменами и даже снимал перед нами головной убор, чего никто другой из тюремщиков никогда не делал. И все же мы относились к генералу Стейну отрицательно за его бездействие. Он, как правило, закрывал глаза на то, что происходило на острове Роббен. Его чрезвычайно редкие визиты придали смелости жестоким тюремщикам, которые, таким образом, получали полную свободу действий и могли вести себя как хотели.

Генерал Стейн в своей обычной любезной манере представил нашего гостя и предложил: «Джентльмены, пожалуйста, выберите своего представителя». Несколько заключенных выкрикнули мое имя.

Генерал Стейн кивнул в мою сторону, и я встал. В отличие от генерала Стейна, мистер Хиннинг был грузным, неопрятным мужчиной. Я поблагодарил его за то, что он посетил нас, и сказал, что его присутствие – большая честь для нас. Затем я кратко изложил наши жалобы, начиная с главной: мы были политическими заключенными, а не преступниками, поэтому с нами следует обращаться соответственно. Я перечислил также наши жалобы по поводу еды, условий нашего содержания и привлечения к работам. Мистер Хиннинг постоянно перебивал меня. Так, когда я высказал мнение о долгих часах бессмысленной работы, он заявил, что мы, являясь заключенными, обязаны работать, а не лениться. Когда я начал подробно описывать проблемы, касавшиеся тюремных камер, он заявил, что условия содержания в американских тюрьмах в глубинке намного хуже, чем в тюрьме на острове Роббен, которая по сравнению с ними, как он выразился, была просто раем. Он добавил, что мы были осуждены справедливо, в полном соответствии с законом, и что нам очень повезло, что нас не приговорили к смертной казни, которую мы, по всей видимости, заслужили.

Мистер Хиннинг во время встречи с нами сильно вспотел, и многие из нас подумали, что он не совсем трезв. Как мне показалось, он говорил с южноамериканским акцентом, и у него была достаточно странная привычка сплевывать во время своей речи, чего никто из нас никогда раньше не встречал.

В конечном итоге я прервал его: «Нет, сэр, вы неправильно поняли то, что я сказал вам». На эти слова мистер Хиннинг явно обиделся. Что же касается генерала Стейна, то он просто молча наблюдал за всем происходившим, не вдаваясь в какие-либо комментарии. Поведение мистера Хиннинга вызвало у нас чувство гнева, который нам было трудно сдержать. Мы были возмущены его замечаниями и раздосадованы тем, что ему вообще позволили встретиться с нами. Обычно визит любого рода всегда поднимал нам настроение, но посещение мистера Хиннинга нас просто деморализовало. Нельзя исключать, что власти преследовали именно такую цель. Встретить представителя такой важной организации и с таким слабым знанием своего дела было весьма удручающе. В конце концов мистер Хиннинг просто повернулся и ушел, даже не попрощавшись с нами. Мы нисколько не пожалели, что он покинул нас.

Еще много лет после этой встречи мы обсуждали мистера Хиннинга. Многие из заключенных ради смеха подражали его манере говорить. Мы больше никогда о нем не слышали, и он, конечно же, не приобрел на острове Роббен друзей Коллегии адвокатов США.

63

В тюрьме все заключенные классифицируются властями по четырем категориям: A, B, C и D. A – это самая высокая категория, которая предусматривает больше всего привилегий; D – самая низкая, означающая отсутствие каких-либо привилегий в принципе. Все политические заключенные (тюремные власти называли их еще осужденными по вопросам безопасности) при поступлении в тюрьму автоматически классифицировались по категории D. К числу привилегий, предусмотренных более высокими категориями, относилась возможность посещений, отправки и получения писем, организации обучения, приобретения продуктов питания, каких-либо непредвиденных расходов – всего того, что придает силы любому заключенному. Обычно политическому заключенному требовались годы, чтобы повысить свой статус с D до C.

Мы презирали эту систему классификации и, насколько это было возможно, пренебрегали ей. Она была коррумпирована и лишена смысла, выступала в качестве очередного средства подавления заключенных, в том числе политических. Мы требовали, чтобы все политические заключенные были отнесены к одной категории. Критикуя эту систему, мы не могли полностью игнорировать ее, поскольку она являлась неотъемлемым элементом тюремной жизни. Если ты протестовал против того, что, являясь заключенным категории D, можешь получать и отправлять только одно письмо каждые шесть месяцев, то тюремные власти отвечали: «Улучши свое поведение, стань заключенным категории C, и тогда ты сможешь получать и отправлять два письма каждые шесть месяцев». Если ты жаловался на нехватку еды, власти напоминали тебе, что если бы ты относился к категории A, то мог бы получать денежные переводы и покупать в тюремной столовой дополнительное питание. Даже борец за свободу мог бы извлекать выгоду из возможности покупать продукты и книги.

Категории заключенных, как правило, соотносились со сроками их заключения. Если тебя приговорили к восьми годам тюрьмы, то, как правило, в течение первых двух лет ты относился к категории D, в течение следующих двух лет – к категории C, последующие два года – к категории B и в течение последних двух лет – к категории A. Однако тюремные власти использовали систему классификации как средство давления на политических заключенных, угрожая понизить наши с трудом завоеванные категории, чтобы жестко контролировать наше поведение.

Хотя я провел в тюрьме почти два года, прежде чем меня перевезли на остров Роббен, я все еще относился к категории D. Несмотря на то что я желал привилегий, которые обеспечивали более высокие категории, я отказался идти на компромиссы в своем поведении. Самый быстрый способ повысить свою категорию – это быть послушным и ни на что не жаловаться. «Мандела, ты нарушитель спокойствия, – говорили мне надзиратели. – Похоже, ты будешь оставаться в категории D до конца своей жизни».

Каждые шесть месяцев заключенных вызывали на Тюремный совет для оценки их категории. Этот совет должен был оценивать наше поведение с точки зрения соблюдения нами тюремных правил, но мы обнаружили, что он предпочитает действовать как политический трибунал, а не как орган, выносящий оценку поведению. Во время моей первой встречи с Тюремным советом мне задавали вопросы об Африканском национальном конгрессе и моих убеждениях. Хотя это не имело никакого отношения к системе классификации, я оказался достаточно тщеславен, чтобы отвечать на эти вопросы, считая, что мог бы обратить тюремщиков в свою веру. Это был один из немногих случаев, когда к нам относились как к нормальным людям, интересуясь нашими политическими взглядами. Позже я понял, что это просто один из способов со стороны тюремных властей получить от нас какую-то информацию, и я попался на эту удочку. Вскоре после этого мы договорились между собой не обсуждать с Тюремным советом никаких политических вопросов.

Как заключенный категории D, я имел право на одного посетителя и на одно письмо (получить и отправить) каждые шесть месяцев. Я находил это одним из самых бесчеловечных ограничений тюремной системы. Общение со своей семьей – это неотъемлемое право каждого человека, оно не должно ограничиваться искусственными градациями тюремной системы. Тем не менее, тюремные правила предусматривали именно такую меру.

Круг лиц, которым можно было навещать нас, которым мы имели возможность писать и получать от них письма, был ограничен родственниками первой степени родства. Мы считали это ограничение не только возмутительным, но и расистским по самой своей сути. Понятие и ощущение родственных связей у африканцев сильно отличается от таких же понятий и ощущений у европейцев или американцев. Наши семейные структуры крупнее по своим масштабам и более всеобъемлющи. Любые африканцы, имеющие общего предка, считаются членами одной семьи.

В тюрьме хуже плохих новостей о своей семье может быть только отсутствие новостей о ней вообще. Всегда гораздо труднее справиться с воображаемыми бедствиями и трагедиями, чем с реальными, какими бы огромными они ни были. Мы всегда считали, что уж лучше письмо с дурными вестями, чем вообще никакого письма.

Но даже этим жестким ограничением тюремные власти зачастую злоупотребляли. Ожидание почты для нас всегда было просто нестерпимым. Выдача почты происходила раз в месяц, и порой за все шесть месяцев никакого письма так и не приходило. Иметь право на одно письмо в течение шести месяцев и при этом не получить его – это серьезный психологический удар. У тебя неизбежно возникали вопросы: не случилось ли что-либо с моей женой и детьми, с моей матерью и моими сестрами? Когда я не получал очередного письма, я чувствовал себя таким же безжизненным, как пустыня Карру. Часто тюремные власти намеренно задерживали выдачу мне почты. Так, надзиратели могли заявить мне: «Мандела, мы получили письмо для тебя, но не можем его тебе передать». При этом они не давали никаких объяснений, по какой причине его не передают или же от кого оно. В такие моменты требовалась вся моя самодисциплина, чтобы не взорваться. Я зачастую протестовал по этому поводу – и тогда мне, как правило, передавали задержанное письмо.

Когда письма все-таки приходили, мы их всячески берегли. Письмо было подобно летнему дождю, который мог заставить расцвести даже пустыню. Когда тюремщики вручали мне письмо, я не бросался вперед и не хватал его, как мне хотелось бы сделать, а брал его неторопливо, без спешки. Хотя мне всякий раз очень хотелось прочитать его прямо на месте, я не хотел доставлять тюремщикам удовольствие видеть мое нетерпение. Я медленно возвращался в свою камеру, как будто у меня было множество дел, которые мне предстояло переделать, прежде чем открыть письмо от своей семьи.

В течение первых месяцев я получил от Винни всего одно письмо, но и то было настолько сильно подвергнуто цензуре, что от него осталось практически одно лишь приветствие. Вначале тюремные цензоры закрашивали подозрительные пассажи чернилами, но позже, поняв, что мы можем смыть их и посмотреть, что было написано, они стали использовать бритвы, вырезая целые абзацы. Поскольку большинство писем было написано на обеих сторонах листа, текст с другой стороны также оказывался вырезан. Казалось, тюремщикам доставляло удовольствие передавать нам письма в одних лохмотьях. Доставка почты порой задерживалась из-за того, что некоторые цензоры не владели английским языком, и им могло потребоваться до месяца, чтобы прочитать и понять текст на английском. Письма, которые мы писали, также подвергались цензуре, и зачастую они были иссечены бритвой так же, как и те письма, которые мы получали.

В конце августа, после того как я пробыл на острове Роббен менее трех месяцев, тюремные власти сообщили, что на следующий день у меня будет посетитель. Они не уточнили, кто именно. Уолтера Сисулу тоже проинформировали, что его навестят. Я предполагал, искренне надеялся и верил, что нам предстоит встретиться с Винни и Альбертиной.

С того момента, как Винни узнала, что нас привезли на остров Роббен, она постоянно пыталась организовать визит к нам. Как лицо, находившееся под правительственным запретом, она должна была получить специальное разрешение от министра юстиции, поскольку формально ей запрещалось общаться со мной.

Даже после получения соответствующего разрешения посещение острова Роббен было сопряжено с массой неудобных моментов. Свидания длились максимум тридцать минут, и политическим заключенным не разрешались контактные встречи, при которых посетитель и заключенный находились в одной комнате. Информация о разрешении на визит приходила внезапно. Власти могли связаться с твоей женой и сообщить ей:

«У вас есть возможность завтра навестить вашего мужа». Это было невероятно неудобно и зачастую приводило к тому, что такой визит становился физически невозможным. Иногда власти намеренно откладывали выдачу разрешения до тех пор, пока самолет рейсом в Кейптаун не улетал. Поскольку большинство членов семей заключенных жили далеко от Кейптауна и располагали небольшими финансами, такие визиты порой были им просто не по средствам. Некоторые заключенные из бедных семей не видели своих жен в течение многих лет, если вообще видели их. Я знал заключенных, которые провели на острове Роббен десять и более лет, и их ни разу не навестили.

Комната для бесконтактных свиданий была тесной, без окон. Со стороны заключенных были в один ряд расположены пять кабинок с маленькими квадратными стеклами, которые выходили на аналогичные кабинки со стороны посетителей. Во время такого свидания надо было смотреть сквозь толстое, запачканное стекло, в котором было просверлено несколько маленьких отверстий, чтобы можно было разговаривать. Говорить, чтобы быть услышанным, нужно было очень громко. Позже в этих кабинках установили микрофоны и динамики, но это лишь незначительно улучшило ситуацию.

Нас с Уолтером Сисулу вызвали в комнату для посетителей поздним утром, и мы заняли места в ее дальнем конце. Я с беспокойством ждал – и вдруг по другую сторону стекла увидел прекрасное лицо Винни. Она всегда наряжалась во время посещения тюрьмы, стараясь надеть что-нибудь новое и элегантное. Было крайне неприятно не иметь возможности нежно прикоснуться к своей жене, ласково поговорить с ней, побыть наедине. Нам приходилось общаться на расстоянии под взглядами тех, кого мы презирали.

Я сразу понял, что Винни находится в сильном напряжении. Разговаривать ей со мной в таких обстоятельствах было весьма непросто. Даже добраться до острова Роббен было крайне трудно, к этому добавилось напряжение от суровых тюремных правил, несомненных унижений со стороны надзирателей и обезличенности нашей встречи.

Позже я узнал, что против Винни недавно были повторно введены запретительные меры правительства. В результате ее уволили с работы в Службе защиты детей. Незадолго до увольнения полиция обыскала ее рабочее место. Власти были убеждены, что она тайно поддерживала со мной связь. Винни любила свою работу социального работника. Ей нравилось устраивать детей к приемным родителям, трудоустраивать безработных, обеспечивать медицинскую помощь для тех, кто был лишен медицинской страховки. Теперь всему этому пришел конец. Меня сильно обеспокоил новый правительственный запрет против моей жены и ее преследование со стороны властей. Я в своих обстоятельствах не мог позаботиться о ней и наших детях, а государство мешало ей заботиться о себе. Мое бессилие и безысходность сложившейся ситуации изводили меня.

Поначалу наш разговор не складывался, и делу совершенно не помогало присутствие двух надзирателей, стоявших прямо за Винни, и трех – позади меня. Их задача заключалась не только в том, чтобы контролировать нашу беседу, но еще и в том, чтобы оказывать давление на нас. Тюремные правила требовали, чтобы разговор с посетителем велся либо на английском языке, либо на африкаанс (использование африканских языков запрещалось) и касался только семейных дел. Если беседа отклонялась от семейных тем и начинала затрагивать политику, надзиратели имели право немедленно прекратить визит. Если в ходе разговора упоминалось имя, незнакомое надзирателям, они прерывали разговор и уточняли, кто этот человек и каков характер отношений заключенного с ним. Это случалось достаточно часто, поскольку надзирателям, как правило, были незнакомы разнообразные африканские имена. Нам было крайне обидно тратить драгоценные минуты нашего общения на разъяснения надзирателям различных цепочек своего генеалогического древа. Однако мы могли использовать их невежество также себе на пользу: мы придумывали условные имена для тех, о ком мы хотели поговорить, и делали вид, что имеем в виду членов своей семьи.

Первый визит Винни был крайне важен, потому что она беспокоилась о моем здоровье: она наслушалась историй о том, что мы подвергаемся в тюрьме физическому насилию. Я успокоил ее, заверив, что со мной все в порядке. Она смогла воочию убедиться в том, что я в хорошей форме, хотя и немного похудел. Она тоже похудела, что я приписал тому стрессу, который она испытывала, а ее лицо выглядело осунувшимся.

Я посоветовал ей отказаться от диеты, на которой она привыкла сидеть. Я постарался как можно подробнее расспросить Винни обо всех наших детях, о моей матери и сестрах, а также о ее собственной семье.

Внезапно надзиратель позади меня прокричал: «Время вышло! Свидание закончилось!» Я повернулся и посмотрел на него с недоверием. Невозможно было поверить, что полчаса уже прошло. Однако надзиратель был прав: время свиданий всегда летело стремительно. За все годы, проведенные в тюрьме, я никогда не переставал удивляться, когда раздавался крик надзирателя: «Время вышло!» Мы с Винни встали и помахали друг другу на прощание. Мне всегда хотелось хоть ненадолго задержаться после ухода Винни, чтобы сохранить у себя ощущение ее присутствия, но я не мог позволить, чтобы надзиратели видели мои чувства. Возвращаясь в камеру, я вспоминал то, о чем мы говорили. В течение следующих дней, недель и месяцев я снова и снова мысленно повторял все детали нашей беседы. Я знал, что не увижу свою жену по крайней мере в течение шести месяцев. Как оказалось, Винни не сможет навестить меня еще целых два года.

64

Однажды утром в начале января мы выстроились, чтобы нас, как обычно, пересчитали перед началом работы в тюремном дворе, но вместо этого нас вывели наружу и приказали сесть в крытый грузовик. Мы первый раз покидали тюремные стены. Нам не стали сообщать, куда нас везут, однако я смог предположить, каков пункт нашего назначения. Вскоре нас доставили в то место, которое я впервые увидел, когда был на острове Роббен в 1962 году: это был известняковый карьер.

Он выглядел как огромный белый кратер, вырезанный в скалистом склоне холма. И склон, и подножие холма были ослепительно белыми. На зеленой от травы вершине карьера росли пальмы, а у его основания была поляна с несколькими старыми цинковыми сараями.

Нас встретил представитель тюремной администрации, полковник Весселс, ничем не примечательный парень, который заботился только о строгом соблюдении тюремных правил. Он заставил нас стать навытяжку, после чего сообщил, что нам предстоит работать здесь шесть месяцев, а затем до конца своего срока получим более легкую работу. Он, однако, существенно ошибся в своих расчетах: мы добывали в этом карьере известь в течение следующих тринадцати лет.

Нам вручили кирки и лопаты и провели краткий инструктаж, как добывать известь. Это оказалось далеко не простым делом. В первый день мы были крайне неуклюжи со своими новыми орудиями труда и извести добыли мало. Известь, представляющая собой мягкий, кальцинированный остаток от морских раковин и кораллов, находится в скальной породе, и к ее слою вначале нужно пробиться, работая киркой, и только после этого извлекать этот слой лопатой. Это было гораздо изнурительнее, чем дробление камней в тюремном дворе, и в первые дни работы на известняковом карьере мы проваливались в тяжелый сон сразу же после ужина в 4:30. На следующее утро мы просыпались разбитыми и плохо отдохнувшими.

Тюремная администрация так и не объяснила нам, почему нас перевели на работу в карьер. Возможно, для нанесения разметки на дорогах на острове понадобилась дополнительная известь. Вместе с тем мы предположили, что это был очередной способ оказать давление на нас, показать нам, что мы ничем не отличаемся от обычных заключенных на острове Роббен, которые работали здесь на каменных карьерах, и что мы должны расплачиваться за свои преступления так же, как и они. Это была очередная попытка сломить наш дух.

Однако первые несколько недель работы на известняковом карьере оказали на нас совсем другое воздействие. Несмотря на то, что руки у нас покрылись волдырями и кровоточили, мы были полны сил. Мне нравилось находиться на природе, видеть траву и деревья, наблюдать за птицами над головой, чувствовать дуновение ветра с моря. Было приятно напрягать свои мышцы, когда солнце светило тебе в спину. Я испытывал удовольствие от самого процесса создания насыпей из камня и извести.

Через несколько дней нас стали водить к карьеру пешком, а не возить на грузовике, и это тоже приободряло нас. Во время наших двадцатиминутных походов мы расширили свое представление об острове. Можно было наслаждаться видом густого кустарника и высоких деревьев, которые росли на острове, чувствовать запах цветущих эвкалиптов, замечать антилоп, пасущихся вдалеке. Хотя некоторые из заключенных считали такие походы обременительными, я не был согласен с ними.

Хотя наша работа в известняковом карьере должна была показать нам, что мы ничем не отличаемся от других заключенных, власти по-прежнему относились к нам как к прокаженным, которые когда-то населяли остров. Иногда мы видели заключенных, работавших на обочине дороги, и надзиратели, следившие за ними, приказывали им зайти за кусты, чтобы они не смогли заметить нас, когда мы проходили мимо. Тюремщики словно опасались, что один наш вид был способен как-то повлиять на дисциплину остальных заключенных. Иногда краем глаза мы могли видеть, как кто-нибудь из тех, от кого нас прятали, поднимал вверх сжатый кулак – приветствие Африканского национального конгресса.

Рядом с известняковым карьером грунтовая дорога расходилась, и обычные заключенные направлялись по ее правому ответвлению к каменоломне. Этот перекресток позже станет местом, где мы организовали связь с ними. В кустах рядом с перекрестком можно было различить небольшую белую хижину, в которой жил Роберт Собукве. Ее построили много лет назад для чернокожего надзирателя (в то время, когда такие надзиратели еще работали на острове), и теперь ее занимал Роберт Собукве. Место было неухоженным и заросшим, и никто даже не знал, что в этой хижине кто-то обитает, кроме охранника, который находился поблизости.

Срок тюремного заключения Собукве закончился в 1963 году, но в соответствии с принятым в том же году парламентом страны новым пунктом Закона о поправках к общему законодательству (стал известен как «Поправка Собукве») министр юстиции теперь мог ежегодно продлевать срок заключения политических заключенных без предъявления каких-либо обвинений. Именно так и поступили с Робертом: ему шесть лет продлевали его срок, и он в течение шести лет вел на острове Роббен странное существование свободного человека, которому было отказано в свободе[79]. Иногда нам удавалось мельком увидеть его на участке рядом с хижиной, но не более того, поскольку ему было строжайше запрещено контактировать с другими заключенными.

Прибыв утром на известняковый карьер, мы забирали свои кирки, лопаты, молотки и тачки из цинкового сарая, после чего выстраивались вдоль склона карьера группами по три-четыре человека. Со специальных помостов за нами следили охранники с автоматами. Надзиратели без оружия ходили среди нас, подгоняя нас криками «Gaan aan! Gaan aan!» («Продолжать! Продолжать!»), словно мы были быками.

К одиннадцати часам, когда солнце стояло высоко, мы начинали терять силы. К этому времени я уже был весь в поту. Надзиратели же принимались подгонять нас еще активнее: «Nee, man! Kom aan! Kom aan!» («Нет, не стоять! Продолжать! Продолжать!») Незадолго до полудня, когда у нас был перерыв на обед, мы накладывали добытую известь в тачки и везли ее к грузовику, который увозил ее.

В полдень раздавался свисток, мы спускались к подножию холма и усаживались под цинковый навес, который защищал нас от солнца. Надзиратели обедали в большом сарае, оборудованном столами и скамейками. Нам привозили бачки с вареным маисом. Сотни чаек, громко крича, кружили над нами, пока мы ели, и порой исхитрялись своим метким попаданием испортить кому-нибудь из нас обед.

Мы работали до четырех часов, после чего снова отвозили известь в поджидавший нас грузовик. К концу дня наши лица и тела были покрыты сплошной белой пылью. Мы выглядели как белые призраки с грязными струйками пота. Вернувшись в свои камеры, мы мылись холодной морской водой, которая не могла полностью смыть приставшую к нам пыль.

Гораздо хуже жары для нас в карьере был солнечный свет. Свои спины мы защищали от солнца рубашками, но солнечные лучи били нам прямо в глаза, отражаясь от извести. Яркий солнечный свет буквально резал глаза и вместе с пылью мешал различать что-либо. Как результат, наши глаза постоянно слезились, а на лицах застыл неизбывный прищур. После каждого рабочего дня глаза еще долгое время привыкали к тусклому тюремному свету.

После первых нескольких дней работы в карьере мы обратились с официальной просьбой о солнцезащитных очках. Власти отказали нам. Это не явилось для нас неожиданностью, потому что нам не разрешали иметь даже очки для чтения. Я как-то сказал представителю тюремной администрации, что нет смысла запрещать нам читать книги, если достаточно лишь запретить нам читать их в очках.

В течение следующих недель и месяцев мы неоднократно обращались с просьбой о солнцезащитных очках, однако прошло почти три года, прежде чем нам разрешили их носить – и то только после того, как сочувствующий нам врач согласился, что такие очки, действительно, необходимы для сохранения нашего зрения. Но приобретать их нам все равно пришлось за свой счет.

Для нас такая борьба – за солнцезащитные очки, длинные брюки, возможность учиться, нормальное питание – являлась продолжением той борьбы, которую раньше мы вели за пределами тюрьмы. Наши усилия улучшить условия содержания в тюрьме являлись частью нашей общей борьбы с апартеидом. Мы боролись с несправедливостью, где бы мы с ней ни встречались и независимо от того, каковы были ее масштабы. Мы боролись с несправедливостью, чтобы сохранить в самих себе человеческую сущность.

Вскоре после того, как мы начали работать на известняковом карьере, в нашей секции B появились новые политические заключенные, хорошо известные широкой общественности. Некоторые из них входили в состав Национального высшего командования «Умконто ве сизве», были арестованы в июле 1964 года и осуждены в ходе так называемого маленького судебного процесса в Ривонии за организацию более чем пятидесяти диверсионных актов. Среди них был член Южноафриканской организации цветного населения и один из самых мудрых руководителей освободительного движения Мак Махарадж, мой верный коллега Лалу Чиба, который в дальнейшем оказывал мне в тюрьме неоценимую помощь, а также Уилтон Мквайи, которого судили по обвинению в государственной измене и по ошибке отпустили во время хаоса, возникшего после объявления в стране чрезвычайного положения в 1960 году. Он тайно покинул Южную Африку, прошел в Китае военную подготовку и после судебного процесса в Ривонии на какое-то время принял общее командование формированиями «Умконто ве сизве». К нам в нашей тюремной секции присоединился также Эдди Дэниэлс, член Либеральной партии, представитель цветного населения, которого осудили за диверсионные операции Африканского движения сопротивления, небольшой диверсионной группы, состоявшей из членов Либеральной партии. Впоследствии Эдди стал одним из моих лучших друзей в тюрьме на острове Роббен.

Чтобы как-то нейтрализовать появление в нашей секции заключенных из числа видных политических деятелей, тюремные власти поместили к нам также группу уголовников. Это были закоренелые преступники, осужденные за убийства, изнасилования, вооруженные ограбления. Они являлись членами печально известных в тюрьме на острове Роббен преступных банд, таких как «Большие пятерки» или «Двадцать восемь», которые терроризировали других заключенных. Они были накачанными и мрачными, а их лица были изуродованы шрамами от поножовщины – обычное явление среди членов таких банд. Их задача заключалась в том, чтобы действовать как провокаторы. Они пытались помыкать нами, отбирать у нас еду и мешать любым политическим дискуссиям между нами. Один из этих бандитов был известен как Богарт. Он взял себе такую кличку в честь американского киноактера Хамфри Богарта, игравшего в гангстерских фильмах роли крутых парней. Его камера находилась напротив камеры Уолтера Сисулу, и Уолтер часто жаловался на то, что каждое утро тот требовал у него завтрак, а Уолтер был слишком напуган, чтобы ответить ему отказом.

Члены банды работали на известняковом карьере своей собственной группой отдельно от нас. Однажды они начали петь известную рабочую песню, текст которой они изменили. В результате у них получился такой куплет: «Что вы хотели в Ривонии? Вы думали, что станете властью?» Они пели весело и насмешливо. Судя по всему, их поощряли надзиратели, которые надеялись, что эта песня может спровоцировать нас на конфликт.

Хотя самые горячие из нас как раз были готовы пойти на конфликт, мы решили вместо этого ответить нашим оппонентам их же оружием. Среди нас было гораздо больше хороших певцов, чем у них, и мы, собравшись вместе, через несколько минут запели зажигательную песню «Стимела» о поезде, направляющемся из Южной Родезии. Эта песня не относится к числу политических, но в контексте наших обстоятельств она невольно стала такой, поскольку подразумевалось, что в поезде находились партизаны, направлявшиеся для вооруженной борьбы с южноафриканской армией.

Несколько недель наши две группы пели, соревнуясь, во время работы. Постоянно расширяя свой репертуар, мы вскоре добрались до явно политических песен, таких как Amajoni. Это песня о партизанах, а ее название соответствует английскому жаргонному слову «Джонни», обозначающему необстрелянного новобранца. Среди песен, которые мы исполняли, была Tshotsholoza – песня, которая сравнивает освободительную борьбу с движением встречного поезда (если повторять название этой песни снова и снова, то получится имитация стука колес поезда). Мы пели также песни о Хартии свободы и о Транскее. В последней были такие строчки: «Есть две дороги, одна из них – дорога Матанзимы, другая – дорога Манделы. По какой из них ты пойдешь?»

Пение делало нашу работу легче. У некоторых заключенных были необыкновенные голоса, и мне часто хотелось отложить свою кирку в сторону и просто слушать их пение. Члены банды в этом отношении не были для нас конкурентами. Они вскоре замолкали, а мы продолжали петь. Однако, к сожалению, один из надзирателей хорошо знал язык коса. Он понял содержание наших песен, и нам приказали прекратить пение. Свистеть нам также было запрещено. С того дня мы работали в тишине.

Я рассматривал членов банды не как соперников, а как исходный материал, над которым необходимо работать в интересах нашего дела. Так, среди заключенных был один уголовник по прозвищу Джо-мой-малыш, который вначале совершенно не интересовался политикой, а позже присоединился к Африканскому национальному конгрессу и стал оказывать неоценимую помощь в том, чтобы передавать необходимые нам материалы в тюрьму и из тюрьмы.

Как-то мы узнали о том, что Богарт был жестоко избит надзирателем во время работ в каменоломне. Я не присутствовал при этом инциденте, однако мог видеть его результаты. Богарт со следами сильных побоев на лице сам подошел ко мне в нашем коридоре и попросил меня о помощи. Я сразу же согласился взяться за его дело.

Мы всегда искали способы противостоять тюремным властям, и факт избиения заключенного как раз относился к числу тех инцидентов, которые мы могли обсуждать с тюремной канцелярией. Незадолго до этого мы узнали, что один из членов Панафриканского конгресса по имени Ганья был избит надзирателем. Я в качестве адвоката написал письмо специальному уполномоченному по исправительным учреждениям генералу Стейну с протестом от имени Ганьи. Вскоре после этого меня привели в тюремную канцелярию, где тюремщики, не переводя дыхания, принялись отрицать, что избиение имело место, и одновременно добивались от меня признания в том, как я мог узнать об этом. Я настаивал на том, чтобы надзирателя, избившего Ганью, перевели с острова Роббен. Тюремная администрация отказалась, заявив, что против него нет никаких улик и что он, таким образом, невиновен. Однако вскоре после этого надзирателя, о котором идет речь, мы перестали видеть в нашей тюрьме.

Исход того дела меня весьма ободрил, поэтому, когда Богарт попросил помочь ему, я тут же потребовал встречи с представителем тюремной администрации. На следующий день меня вызвали в тюремную канцелярию, где сотрудник администрации вежливо сообщил мне, что данное дело расследовано и закрыто.

– Это является нарушением правил! – сказал я. – Это дело должно быть обязательно рассмотрено!

– Нет, – ответил тюремщик, – мы попытались взять показания у так называемого заявителя, однако он отрицает, что на него кто-либо когда-либо нападал.

– Это совершенно невозможно! – воскликнул я. – Я говорил с ним по этому вопросу только вчера!

Сотрудник администрации дал соответствующее указание лейтенанту и сказал мне:

– Тогда посмотрите сами!

Лейтенант провел в канцелярию Богарта, все лицо которого было перебинтовано. На вопрос представителя тюремной администрации, избивали ли его, Богарт тихо ответил, не встречаясь со мной взглядом:

– Нет, баас, меня никто никогда не избивал.

После этого его увели.

– Ну, Мандела, – издевательски поинтересовался у меня сотрудник администрации, – теперь ты убедился в том, что дело закрыто?

Ему удалось унизить меня. Нельзя исключать, что он подкупил Богарта, пообещав ему дополнительные порции еды и табак, чтобы тот отказался от своих обвинений.

С этого момента я всякий раз требовал от заключенных подписанного письменного заявления, прежде чем браться за какое-либо дело с жалобой против действий тюремных властей.

65

Однажды летом 1965 года мы обнаружили в нашей каше на завтрак немного жира, а в кашице на ужин – кусочки мяса. На следующий день некоторые заключенные получили новые тюремные робы. Охранники на известняковом карьере и надзиратели в нашей секции неожиданно стали чуть более почтительными к нам. Все это было весьма подозрительно, поскольку мы прекрасно знали, что в тюрьме никакое улучшение содержания не происходит без той или иной причины. На следующий день нас уведомили о том, что на остров Роббен прибудет представитель Международного комитета Красного Креста.

Это было крайне важное событие, более важное, чем предыдущие визиты к нам различных международных представителей. Международный комитет Красного Креста являлся ответственной и независимой международной организацией, к мнению которой прислушивались западные державы и Организация Объединенных Наций. Тюремные власти тоже уважали Международный комитет Красного Креста. Под уважением я в данном случае подразумеваю страх, потому что тюремная администрация уважала только то, чего она боялась. В целом тюремные власти не доверяли никаким организациям и структурам, которые могли повлиять на мировое общественное мнение, и рассматривали их не как законных дознавателей, с которыми необходимо честно сотрудничать, а как незваных гостей, назойливых нарушителей тюремного спокойствия, которых (если только имеется такая возможность) следует обмануть. Главной целью тюремной администрации было избежать осуждения своих действий (и действий правительства) со стороны международной общественности.

В те годы Международный комитет Красного Креста был единственной организацией, которая не только выслушивала наши жалобы, но и реагировала на них. С учетом того что тюремные власти просто игнорировали нас, это было крайне важно. Тюремные правила требовали, чтобы администрация предусмотрела определенную официальную процедуру для приема жалоб заключенных. Тюремная администрация разработала такую процедуру, которая, однако, отличалась полным формализмом. Каждую субботу утром главный надзиратель приходил в нашу секцию и выкрикивал: «Klagtes en Versoeke! Klagtes en Versoeke!» («Жалобы и просьбы! Жалобы и просьбы!») Те из нас, у кого были эти самые klagtes и versoeke (а они были практически у всех заключенных), выстраивались в очередь к главному надзирателю. Один за другим мы подавали официальные жалобы на еду, одежду, количество посещений. Каждому из нас главный надзиратель кивал головой и просто отвечал: «Да, да», – а затем вызывал: «Следующий!» Он даже не записывал наших жалоб. Если же мы пытались выступить от имени наших организаций, то надзиратели кричали в ответ: «Здесь нет ни Африканского национального конгресса, ни Панафриканского конгресса! Verstaan?» («Понятно?»)

Незадолго до визита представителя Международного комитета Красного Креста мы представили официальный список своих претензий специальному уполномоченному по исправительным учреждениям. В то время нам разрешали писать карандашом на бумаге только свои личные письма. Тем не менее, тайно посоветовавшись друг с другом в карьере и в туалете, мы составили на бумаге такой список. Однако главный надзиратель отказался брать его, обвинив нас в нарушении существующих тюремных правил. В качестве одной из жалоб в Международный комитет Красного Креста мы указали, что тюремные власти не прислушиваются к нашим претензиям.

Для встречи с представителем Международного комитета Красного Креста меня вызвали в тюремную канцелярию. Международным представителем оказался мистер Сенн, бывший директор исправительных учреждений в своей родной Швеции, который затем эмигрировал в Родезию (в последующие годы он неоднократно посещал нас). Это был довольно нервный мужчина лет пятидесяти пяти, который, казалось, чувствовал себя не совсем комфортно в роли представителя международной организации.

На нашей встрече не было сотрудников тюремной администрации острова Роббен, что являлось принципиальным отличием от всех остальных наших посещений. Мистер Сенн попросил изложить все наши жалобы и претензии и выслушал их очень внимательно, делая подробные заметки. Он был очень вежлив и поблагодарил меня за все, что я ему рассказал. Тем не менее его первый визит отличался напряженной атмосферой. Никто из нас двоих не знал, чего можно ожидать друг от друга.

Я воспользовался этим случаем, чтобы пожаловаться на тюремные правила в отношении нашей одежды. Я заявил, что мы не хотим носить шорты и нуждаемся в надлежащей одежде, включая носки и нижнее белье, которых мы тогда были лишены. Я высказал также жалобы по поводу качества еды, количества посещений и писем, учебы, физических занятий, тяжелых работ и поведения надзирателей. Наряду с этим я упомянул некоторые просьбы, которые, как я знал, власти никогда не удовлетворят. Речь шла, например, о возможности перевода в тюрьмы поближе к нашим домам.

После нашей встречи мистер Сенн переговорил со специальным уполномоченным по исправительным учреждениям и его сотрудниками (я в это время ждал в тюремной канцелярии). По моему предположению, в ходе консультации с генералом Стейном мистер Сенн передал тому наши жалобы, отметив те из них, которые, по его мнению, были обоснованными. Вскоре после этого визита нам, действительно, выдали длинные брюки вместо шорт. Однако вряд ли мистера Сенна можно было отнести к числу прогрессивных парней. Судя по всему, за годы, проведенные им в Родезии, он неизбежно проникся духом расизма. Так, прежде чем вернуться в свою камеру, я напомнил ему о нашей жалобе на то, что заключенные из числа чернокожих африканцев не получали хлеба. Мистер Сенн выглядел слегка обескураженным. Он взглянул на полковника, начальника тюрьмы, и ответил мне: «Знаешь, Мандела, хлеб очень вреден для ваших зубов. Блюда из маиса для них гораздо полезнее. Они делают их крепче».

В последующие годы Международный комитет Красного Креста направлял к нам более либеральных представителей, которые всей душой болели за улучшение нашего содержания. Эта организация играла также значимую роль в той области, которая, на первый взгляд, казалась второстепенной, но на самом деле являлась крайне важной для нас: она часто предоставляла финансовые средства тем женам и родственникам, которые не имели возможности оплатить свою поездку на остров Роббен.

После того как мы оказались на острове Роббен, среди наших сторонников возникло беспокойство, разрешат ли нам там учиться. Через несколько месяцев после нашего перевода на остров власти объявили, что желающие учиться могут подать соответствующее заявление. Большинство из нас так и сделало. Хотя мы относились к заключенным категории D, власти дали нам такое разрешение. Очевидно, после судебного процесса в Ривонии правительство Национальной партии чувствовало себя уверенно и считало, что предоставление нам прав на образование не сможет причинить ему какого-либо вреда. Позже оно пожалело об этом. Тюремными правилами не предусматривалась учеба в аспирантуре, но в моем случае сделали исключение, поскольку я создал прецедент, находясь в заключении в тюрьме «Претория Локал».

Очень немногие из заключенных в нашей тюремной секции имели степень бакалавра, и многие записались на курсы университетского уровня. Довольно многие не имели аттестатов о среднем образовании и выбирали соответствующие курсы, чтобы обеспечить себе хотя бы этот уровень образования. Некоторые из заключенных уже были высокообразованными людьми (например, Гован Мбеки и Невилл Александер), однако другие не продвинулись выше стандарта V или VI. Долгие месяцы практически все мы учились на ту или иную степень. Ночью наша тюремная секция больше походила на читальный зал, чем на тюрьму.

Однако право продолжать учебу в тюрьме обговаривалась целым рядом условий. Были запрещены к изучению некоторые предметы, такие как политика и история военного дела и войн.

В течение многих лет нам разрешалось получать деньги только от своих семей, поэтому заключенные, не имевшие финансовых средств, не могли выделить достаточно денег на приобретение книг или оплату образовательных курсов. По этому признаку сразу же можно было определить уровень благосостояния заключенного. Нам также не разрешалось одалживать книги другим заключенным, чтобы предоставить возможность учиться нашим менее состоятельным коллегам.

Между нами постоянно возникали споры насчет того, следует ли нам принимать от властей право на образование. Некоторые члены движения «Единство», например, настаивали на том, что мы тем самым принимаем подачку от правительства, что ставит под угрозу чистоту наших помыслов. Они утверждали, что образование должно являться не условной привилегией, а неограниченным правом для всех граждан. Соглашаясь с последним утверждением, я наряду с этим считал, что мы, тем не менее, не должны отказываться от учебы. Как борцы за свободу и политические заключенные, мы были обязаны совершенствоваться и расширять свой кругозор, и учеба как раз обеспечивала нам такую возможность.

Заключенным разрешалось поступать либо в Университет Южной Африки, либо в Колледж быстрых результатов, который предназначался для тех, кто готовился к получению аттестата средней школы. В моем случае обучение под эгидой Лондонского университета имело как плюсы, так и минусы. С одной стороны, мне в рамках обучения предоставлялись такие замечательные учебники, найти которые в Южной Африке было практически невозможно; с другой стороны, власти считали многие из этих учебников «неподобающими» и поэтому запрещали передачу их мне.

Получение нами учебников в тюремных условиях вообще было большой проблемой. Ты мог подать заявку в какую-нибудь южноафриканскую библиотеку на учебник по договорному праву. Твой запрос обрабатывали, а затем учебник отправляли тебе по почте. Но из-за причуд почтовой системы, удаленности острова и, как правило, умышленной медлительности тюремных цензоров учебник попадал к тебе после той даты, когда его нужно было вернуть в библиотеку. Если эти сроки прошли, то надзиратели имели право отправить учебник обратно, даже не показав его тебе. Таким образом, можно было получить штраф за промедление с возвратом учебника, даже не получив его на руки.

Кроме учебников, теоретически нам было разрешено также заказывать публикации, необходимые для нашей учебы. Тюремные власти проявляли чрезвычайную строгость в этом отношении, и единственной публикацией, которая могла бы пройти их проверку, был бы ежеквартальный журнал по актуарной науке[80] для заключенных, изучающих бухгалтерский учет. Как-то Мак Махарадж предложил своему коллеге, который изучал экономику, подать заявку на издание «Экономист». Мы в ответ рассмеялись и сказали, что с таким же успехом можно запросить журнал «Тайм», потому что «Экономист» тоже являлся новостным еженедельником. Однако Мак Махарадж улыбнулся и предположил, что тюремные власти этого не поймут, так как они судят об издании лишь по его названию. Мы целый месяца получали журнал «Экономист» и жадно читали публиковавшиеся в нем новости. Однако тюремная администрация вскоре обнаружила свою ошибку и прекратила эту подписку.

Как только большинство заключенных начали учиться, мы обнаружили, что лишены минимальных удобств, необходимых для учебы, таких как столы и стулья. Я подал соответствующую жалобу в Международный комитет Красного Креста, после чего тюремные власти соорудили в каждой камере что-то вроде конторки в виде простой деревянной доски, которая выступала из стены примерно на уровне груди.

Это было не совсем то, что нам требовалось. После утомительного рабочего дня в карьере у нас уже просто не оставалось сил стоять за такой конторкой. Многие из нас жаловались на этот предмет мебели, и Ахмед Катрада в том числе. Он заявил представителю тюремной администрации, что смонтированные у нас в камерах конторки не только неудобны сами по себе, но они еще и наклонены так круто, что учебники падают с них. Вскоре после этого в камеру к Ахмеду Катраде неожиданно зашел сотрудник администрации, попросил у него учебник и бросил его на конторку. Учебник остался лежать на доске, вмонтированной в тюремную стену. Тюремщик попросил Ахмеда еще один учебник и положил его поверх первого – и снова ничего не произошло. Наконец, соорудив на доске стопку из четырех книг, тюремщик повернулся к сконфуженному Ахмеду и сказал: «Видишь, с этими столами все в порядке», – и вышел. Правда, где-то через полгода тюремные власти все же смягчились, и нам предоставили трехногие деревянные табуреты, а столы-конторки опустили по уровню.

Одна из жалоб, которую я озвучил Международному комитету Красного Креста, касалась того, что надзиратели практикуют необоснованные обвинения в наш адрес. В частности, надзиратель мог заявить, что заключенный нарушил определенное правило, что наказывалось изоляцией, сокращением порции еды или ограничением наших прав. Надзиратели, как правило, относились к такой практике достаточно осторожно, поскольку, когда заключенному предъявлялось такого рода обвинение, он мог инициировать судебное слушание, и в зависимости от серьезности его проступка из Кейптауна вызывался магистрат. В то же время тюремные власти зачастую отказывались организовывать судебные слушания по таким вопросам. Вскоре после того, как я пожаловался в Международный комитет Красного Креста по этому поводу, мне самому довелось столкнуться с этой проблемой. Правда, этот инцидент спустя какое-то время был исчерпан.

По выходным в течение нашего первого года пребывания на острове Роббен нас весь день держали в камерах, разрешая лишь полчаса заниматься в тюремном дворе физическими упражнениями. Однажды в субботу, возвратившись к себе в камеру после таких физических занятий, я заметил, что надзиратель оставил газету на скамейке в конце тюремного коридора. Этот надзиратель довольно дружелюбно относился к нам, и я предположил, что эту газету он оставил там не случайно.

Газеты были для политических заключенных дороже всех богатств мира, более желанны, чем еда или табак. Они были самой ценной контрабандой на острове Роббен. Новости о событиях в нашей собственной стране и в других странах мира являлись информационной основой освободительной борьбы. Нас принципиально лишали каких-либо новостей, и мы очень страдали без них. Уолтер Сисулу, например, чувствовал себя без информации о последних событиях еще хуже, чем я, он казался просто опустошенным. Власти попытались создать вокруг нас полный информационный вакуум. Они не хотели, чтобы мы узнавали что-либо, что могло поднять наш боевой дух или подтвердить, что наши соратники и широкие слои общественности все еще помнят о нас.

Мы считали своим долгом быть в курсе событий политической жизни страны и упорно боролись за право получать газеты. В последующем за долгие годы тюремного заключения на острове Роббен мы изобрели множество способов получать их в свое распоряжение, однако в первое время мы еще не были такими искусными. Одним из преимуществ выходов на работу на известняковый карьер являлось то, что надзиратели завертывали свои бутерброды в газету, и когда они выбрасывали эти газетные обрывки в мусорное ведро, мы тайком забирали их оттуда. Мы отвлекали внимание надзирателей, вытаскивали клочки газет из мусора и засовывали их в свои тюремные робы.

Одним из самых надежных способов получения газет являлся подкуп надзирателей, и это была единственная сфера деятельности, где я был вынужден смириться с неэтичным способом получения информации. Надзиратели постоянно нуждались в деньгах, и их бедность обеспечивала нам возможность решать свои задачи.

Когда мы, в конце концов, добывали очередную газету, было слишком рискованно передавать ее по кругу для чтения. Хранение печатных изданий считалось серьезным нарушением тюремных правил. В этой связи газету, как правило, читал один человек (обычно это был Ахмед Катрада или же, чуть позже, Мак Махарадж). Поскольку Ахмед Катрада отвечал в нашем тюремном сообществе за связь между заключенными, он придумал разные хитроумные способы передачи информации. Он просматривал газету и делал вырезки с разными статьями, которые затем тайно распространялись среди политических заключенных. Каждый из нас должен был написать краткое изложение своей статьи, которую он получил. Эти резюме мы пускали у себя по кругу для чтения, а позже контрабандой передавали в общую секцию тюрьмы. Когда тюремные власти проявляли особую бдительность, Ахмед Катрада или Мак Махарадж сами записывали краткое изложение новостей, а затем уничтожали газету, как правило, разрывая ее на мелкие кусочки и выбрасывая эти клочки в свои отхожие ведра, которые надзиратели никогда не проверяли.

Когда я заметил газету, лежавшую на скамейке, я быстро вышел из своей камеры, прошел в конец коридора, осмотрелся, а затем взял газету и сунул ее себе под рубашку. В других случаях я бы спрятал газету где-нибудь в своей камере и достал бы ее только перед сном. Однако на этот раз я, как ребенок, который предпочитает попробовать сладкое перед основным блюдом, так жаждал новостей, что, вернувшись в камеру, немедленно развернул газету и принялся читать ее.

Не знаю, как долго я читал. Я был настолько поглощен новостями, что не слышал никаких шагов. Внезапно появился офицер и двое других надзирателей. Я даже не успел сунуть газету под кровать. Таким образом, меня поймали с поличным. «Мандела, – сказал офицер, – у тебя то, что запрещено тюремными правилами, и тебе придется ответить за это». После этого надзиратели тщательно обыскали мою камеру, чтобы убедиться в том, что в ней больше нет ничего незаконного.

Через день или два из Кейптауна привезли городского магистрата, и меня отвели в комнату при тюремной канцелярии, которая использовалась в качестве зала суда на острове Роббен. В данном случае тюремные власти согласились вызвать магистрата, потому что знали, что располагают против меня неопровержимыми уликами. Я не стал оправдываться и был приговорен к трем дням карцера и лишения пищи.

Как я считаю, вряд ли меня подставил надзиратель, который оставил газету на скамейке, хотя некоторые из заключенных и предполагали, что это именно так. На судебном слушании тюремные власти допытывались у меня о том, каким образом я смог получить газету, но я отказался отвечать на этот вопрос. Если бы против меня выдвинули ложное обвинение, в таком случае я бы рассказал все как есть.

Карцеры находились в том же тюремном комплексе, где и наши камеры, но в другом его крыле. Хотя они располагались буквально через двор, у заключенных в карцерах возникало впечатление, что они оказались невероятно далеко. В карцере заключенный был лишен компании, физических упражнений и даже еды: три дня он получал только рисовый отвар три раза в день (рисовый отвар – это просто вода, в которой был сварен рис). По сравнению с этим отваром наш обычный тюремный рацион, состоявший из маисовой каши, казался просто пиршеством.

Первый день в карцере всегда бывает самым тяжелым. Человек (в том числе и заключенный) все же привык регулярно питаться, и лишение его еды переносится весьма болезненно. Тем не менее я обнаружил, что ко второму дню более или менее приспособился к такому режиму, без пищи, а на третий день уже и не хотел есть в принципе. Для чернокожих африканцев такие лишения не редкость в их повседневной жизни. Я сам в первые годы жизни в Йоханнесбурге порой был вынужден несколько дней подряд обходиться без еды.

Как я уже упоминал, я считал одиночное заключение самым неприятным аспектом тюремной жизни. При одиночном заключении размываются границы конца и начала, остается только твой собственный разум, который может начать играть с тобой злые шутки. Начинаешь задавать сам себе вопросы: «Это был сон или это произошло на самом деле?» Начинаешь сомневаться во всем: «Было ли это решение правильным? Стоила ли того моя жертва?» В одиночном заключении эти навязчивые мысли и вопросы постоянно преследуют тебя.

Однако человеческий организм обладает огромной способностью приспосабливаться к любым тяжелым обстоятельствам. Я обнаружил, что человек может вынести любые тяготы, если он сохранит свой дух сильным. Он способен вынести все, даже те испытания, которым подвергается его тело. Уверенность в своей правоте – вот секрет выживания в условиях лишений. Ваш дух может быть силен даже при пустом желудке.

В первые годы нашего тюремного заключения на острове Роббен отправка нас в карцер стала широко распространенной практикой. Нас регулярно обвиняли в малейших нарушениях и приговаривали к карцеру. Заключенного могли лишить еды из-за косого взгляда или отправить в карцер за то, что он недостаточно быстро встал, когда в его камеру вошел надзиратель. Некоторые заключенные из числа активистов Панафриканского конгресса, которые зачастую нарушали тюремные правила просто из принципа, проводили в карцере много времени. Тюремные власти считали, что карцер – это хорошее лекарство от нашего неповиновения и бунтарского духа.

Вскоре после того, как я оказался в карцере первый раз, меня отправили туда вновь. Как я уже упоминал, нам было очень трудно добиться того, чтобы тюремная администрация прислушивалась к нашим жалобам и хоть как-то реагировала на них. Удаленность тюрьмы на острове Роббен позволяла тюремщикам считать, что они могут безнаказанно игнорировать наши претензии. Они полагали, что если продолжат наплевательски относиться к нашим жалобам, то мы рано или поздно, отчаявшись, сдадимся, а общественность просто забудет о нас.

Однажды мы работали на известняковом карьере, когда к нам подошел представитель тюремной администрации в сопровождении человека, которого мы сначала не узнали. Один из моих коллег прошептал мне, что это был бригадир Аукамп из Главного офиса Департамента исправительных учреждений, начальник нашей тюремной администрации (не следует путать его с Аукампом из тюрьмы «Претория Локал», который присматривал за нами во время судебного процесса в Ривонии). Двое тюремных чиновников стояли поодаль, наблюдая за нами.

Бригадир Аукамп был невысоким, коренастым парнем в гражданском костюме, а не в военной форме. Обычно он приезжал на остров Роббен с инспекциями раз в два года. В таких случаях нам приказывали стоять навытяжку у решеток наших камер и предъявлять свои тюремные карточки, когда он проходил мимо.

Я решил, что неожиданное появление бригадира Аукампа являлось возможностью изложить наши претензии тому, кто обладал властью отреагировать на них. Я отложил кирку и направился к нему. Надзиратели сразу же встревожились и двинулись ко мне. Я знал, что нарушаю тюремные правила, но надеялся, что надзиратели будут застигнуты врасплох моим поступком и не успеют остановить меня. Так оно и оказалось.

Когда я подошел к двум тюремным чиновникам, представитель тюремной администрации острова Роббен велел мне: «Мандела, возвращайся на свое место. Тебя никто не звал». Я проигнорировал его и обратился к Аукампу, заявив, что решился нарушить тюремные правила и подойти к нему, потому что все наши жалобы игнорировались администрацией.

Местный чиновник прервал меня: «Мандела, я приказываю тебе вернуться на свое место!» Я повернулся к нему и ответил спокойным тоном: «Я уже здесь, и я не вернусь». Я надеялся, что бригадир Аукамп согласится выслушать меня, однако он лишь холодно изучил меня, а затем повернулся к надзирателям и спокойно сказал им: «Накажите его!»

Я продолжал говорить, когда охранники повели меня прочь. «Отведите его обратно в камеру», – велел им представитель тюремной администрации. Мне предъявили обвинение в нарушении тюремных правил, и я (вновь) не стал оправдываться и защищаться. Наказание на этот раз заключалось в четырех днях карцера. Я извлек для себя из этого урок. Я и раньше знал этот принцип, но нарушил его от безысходности: никому (и меньше всего тюремным чиновникам) не нравится, когда его авторитет публично оспаривается. Если бы бригадир Аукамп ответил мне, то он бы унизил своего подчиненного. Тюремные чиновники гораздо чаще реагировали на наши просьбы, когда мы обращались к ним лично. Лучший способ добиться перемен на острове Роббен состоял в том, чтобы обращаться к тюремным чиновникам в частном порядке, а не публично. Иногда меня осуждали за то, что я порой о чем-то договаривался с тюремщиками, и я был готов признать эту критику справедливой, но при этом добиться улучшения тех или иных условий своего (или нашего) содержания.

66

Самый важный человек для любого заключенного – это не министр юстиции, и не специальный уполномоченный по исправительным учреждениям, и не генеральный директор Департамента исправительных учреждений, и даже не начальник тюрьмы, а надзиратель своей секции. Если ты мерзнешь и тебе нужно дополнительное одеяло, то ты можешь, конечно, обратиться с петицией к министру юстиции, но никакого ответа не получишь. Если ты обратишься к специальному уполномоченному по исправительным учреждениям, то он ответит тебе: «Извини, это противоречит тюремным правилам». Начальник тюрьмы скажет: «Если я выдам тебе дополнительное одеяло, то ко мне с такой просьбой будут обращаться все заключенные». Если же подойти к надзирателю своей секции, с которым ты находишься в хороших отношениях, то он просто пойдет на склад и принесет тебе это одеяло.

Я всегда старался быть вежливым с надзирателями своей секции. Не было никакого смысла иметь постоянных врагов среди надзирателей, поскольку враждебные отношения с ними приносили только проблемы. Политика Африканского национального конгресса заключалась в том, чтобы просвещать всех людей, даже наших врагов. Мы верили, что все люди, даже тюремные надзиратели, способны измениться, и делали все возможное, чтобы попытаться повлиять на них.

В целом, мы относились к надзирателям так же, как они относились к нам. Если к нам проявляли внимание и уважение, то мы в ответ также были внимательны и вежливы. Не все наши надзиратели являлись чудовищами. Мы сразу заметили, что среди наших тюремщиков встречались и те, кто верил в справедливость. Следует признаться, что быть дружелюбным с надзирателями – это нелегкое дело, поскольку они, как правило, не считали нужным проявлять вежливость по отношению к чернокожим африканцам. Учитывая ту пользу, которую могли принести надзиратели, доброжелательно настроенные к нам, я часто просил некоторых заключенных завязывать хорошие отношения с ними. Надо сказать, что никому не нравилось браться за такую работу.

Во время работ на известняковом карьере за нами присматривал один надзиратель, который относился к нам с особой враждебностью. Это было весьма некстати, потому что в каменоломне мы часто устраивали между собой различные дискуссии, и надзиратель, который постоянно пресекал наши разговоры, являлся для нас большой помехой. Я попросил одного из заключенных подружиться с ним, чтобы он не прерывал наши беседы. Вскоре после приложенных нашим коллегой усилий этот надзиратель стал вести себя с ним уже не так грубо, как раньше. Однажды он попросил у нашего товарища его куртку, чтобы он мог положить ее на траву и сесть на нее. Хотя я знал, что наш коллега был бы против такого жеста, я кивнул ему, чтобы он согласился на это.

Спустя несколько дней, когда мы обедали под своим навесом, к нам подошел этот надзиратель. У него оказался лишний бутерброд, и он бросил его на траву рядом с нами, коротко сказав: «Вот!» Это был его способ проявить свое дружеское отношение к нам.

Его поступок поставил нас перед дилеммой. С одной стороны, он продемонстрировал, что надзиратель расценивает нас как животных, которым можно бросить остатки своей еды. Я понимал, что если мы возьмем его бутерброд, то это опорочит нас. С другой стороны, мы были голодны. Кроме того, наш отказ от предложенной еды унизил бы того, с кем мы пытались подружиться. Я видел, что наш коллега был готов взять этот бутерброд, и кивнул ему, чтобы он именно так и поступил.

Наша стратегия сработала, потому что этот надзиратель стал менее враждебен к нам. Как-то он даже начал задавать нам вопросы об Африканском национальном конгрессе. Тому, кто работал в тюремной службе, наверняка промыли мозги правительственной пропагандой, и он был уверен в том, что мы являемся террористами и коммунистами, которые хотят сбросить белых людей в море. Однако после того, как мы спокойно объяснили ему нашу политику, которая заключалась в отказе от принципов расовых различий, наше стремление к равноправию всех граждан и наши планы по перераспределению национального богатства, он почесал в затылке и сказал: «В этом, черт возьми, больше смысла, чем у парней из Национальной партии».

Сочувствие к нам со стороны некоторых надзирателей облегчало решение одной из самых важных задач в тюрьме на острове Роббен: общение между политическими заключенными. Мы считали своим долгом поддерживать связь со своими коллегами в тюремных секциях F и G, где содержались в основном осужденные не по политическим мотивам. В качестве политических деятелей мы были полны решимости укреплять нашу организацию в тюрьме так же, как мы делали это и на свободе. Связь была нам необходима, чтобы скоординировать наши протесты и жалобы. Кроме того, поскольку в остальной части тюрьмы новые заключенные поступали, а отсидевшие свой срок освобождались гораздо чаще, чем у нас, наши коллеги в секциях F и G, как правило, имели более свежую информацию не только о том, что происходит в стране и в рядах освободительного движения, но также о наших друзьях и семьях.

Контакты между тюремными секциями считались серьезным нарушением тюремных правил. Мы нашли много эффективных способов обойти существовавшие запреты. Нам доставляли бачки с едой заключенные из общих секций, осужденные не по политическим мотивам, и в первые месяцы нам удавалось разговаривать с ними шепотом. В ходе этих коротких бесед мы передавали такие же короткие послания своим коллегам. Мы сформировали тайный комитет по обеспечению связи, состоявший из Ахмеда Катрады, Мака Махараджа, Лалу Чибы и некоторых других политических заключенных, и их работа заключалась в организации необходимых практик.

Один из первых методов был разработан Ахмедом Катрадой и Маком Махараджем, которые заметили, что во время наших выходов на работы на известняковый карьер надзиратели часто выбрасывали пустые спичечные коробки. Им пришла в голову идея тайно собирать эти коробки и сооружать в них фальшивое дно, в которое помещать небольшое письменное сообщение. Лалу Чиба, который когда-то учился на портного, писал эти крошечные закодированные сообщения. Джо Габи, бывший член формирований «Умконто ве сизве», находившийся в нашей секции, нес эти модифицированные спичечные коробки, когда нас отводили на работы в карьер, и выбрасывал их на том самом стратегическом перекрестке, где, как мы знали, будут проходить обычные заключенные. Во время доставки нам еды мы шепотом объяснили свой план. Заключенные из секций F и G при выходе на свои работы подбирали эти спичечные коробки, а мы точно так же получали ответные сообщения. Этот метод был далек от совершенства. В наши планы, например, мог разрушительным образом вмешаться дождь. С учетом этого мы вскоре разработали более эффективные методы связи.

Мы искали моменты, когда надзиратели проявляли невнимательность. Такие моменты случались, в частности, во время приема нами пищи и сразу же после этого. Мы разработали схему, в соответствии с которой сочувствовавшие нам заключенные из общих секций, работавшие на кухне, закладывали письма и записки, завернутые в пластик, на дно пищевых бачков. Мы отправляли ответные сообщения аналогичным образом, заворачивая записки в тот же пластик и помещая их под груду грязной посуды, возвращавшейся на кухню. Чтобы гарантированно скрыть от посторонних глаз свои записки, мы делали все возможное, создавая полный беспорядок и разбрасывая остатки еды по всем тарелкам. Надзиратели даже жаловались на этот хаос, но никогда не утруждали себя расследованием его причин.

Еще один метод обеспечения контактов между нами был связан с использованием туалетов. Наши туалеты и душевые находились рядом с секцией карцеров. Заключенные из общих секций также сидели в карцерах и пользовались теми же туалетами, что и мы, хотя и в разное время. Мак Махарадж разработал метод, согласно которому наши записки заворачивались в пластик, а затем приклеивались скотчем за край унитаза. Мы уведомляли наших коллег из числа политических заключенных, сидевших в общих секциях, что им надо по тому или иному обвинению оказаться в карцере, чтобы получить эти записки и отправить нам ответные. Само собой разумеется, надзиратели никогда не утруждали себя поисками нашей переписки в этом месте.

Чтобы тюремные власти не смогли прочесть наши записки в случае их обнаружения, мы разработали разные способы написания текста, который было нелегко рассмотреть или расшифровать. Один из способов заключался в использовании молока. Оно быстро высыхало, и бумага выглядела пустой. Текст проявлялся после того, как на бумагу с высохшим молоком наносили дезинфицирующее средство, которое нам выдавали для уборки наших камер. Проблема заключалась в том, что молоко мы получали достаточно редко. Тем не менее мы смогли регулярно использовать этот способ после того, как у одного из нас диагностировали язву.

Другой метод состоял в том, чтобы писать крошечным закодированным шрифтом на туалетной бумаге. Эту бумагу можно было легко спрятать, поэтому такой метод стал достаточно популярным для тайной передачи записок. Когда тюремные власти смогли обнаружить ряд таких записок, они приняли чрезвычайные меры по нормированию туалетной бумаги. Гован Мбеки в то время был болен и освобожден от работ на карьере, и тюремная администрация поручила ему отсчитывать по восемь лоскутов туалетной бумаги в день на каждого заключенного.

Однако при всех этих хитроумных методах обеспечения связи один из лучших способов оказался одновременно и самым простым: попасть в тюремную больницу. На острове Роббен была одна больница на всех, и тюремная администрация физически не могла отделить там политических заключенных от обычных. Иногда заключенные из разных секций даже находились в одной палате, и, таким образом, осужденные из секции B могли свободно общаться и обмениваться информацией о деятельности различных политических организаций, забастовках и других актуальных политических событиях с осужденными из секций F и G вне зависимости от строгости тюремных запретов.

Контакты с внешним миром осуществлялись нами двумя способами: через заключенных, которые уже отбыли свой срок заключения и покидали остров Роббен, и при встречах с посетителями. Заключенные, которые уезжали, тайком выносили наши письма и записки в своих вещах или одежде. Что касается посетителей, то ситуация была более рискованной, потому что в случае обнаружения нашей переписки это могло отразиться также и на посетителе. Когда нас посещали адвокаты, надзирателям не разрешалось входить в комнату для встреч, и нам иногда удавалось передать письмо на волю. Адвокаты не подвергались обыску. Кроме того, на этих встречах мы могли общаться в письменной форме, как это уже было во время судебного процесса в Ривонии. Поскольку комната для встреч прослушивалась, я, например, говорил: «Пожалуйста, передайте…», – а затем делал паузу и писал на листе бумаги: «О.Т.», – имея в виду Оливера Тамбо. Затем я продолжал: «…что мы одобряем его план по сокращению…», – и дописывал: «…Национального исполнительного комитета».

Из записки, спрятанной в пластиковой упаковке в наших пищевых бачках, в июле 1966 года мы узнали, что заключенные общих секций в знак протеста против плохих условий содержания объявили голодовку. В записке не было каких-либо деталей, поэтому мы не могли знать ни ее конкретных целей, ни времени ее начала, ни ее хода. Мы были готовы поддержать любую забастовку заключенных, по какой бы причине они ни бастовали, поэтому решили начать забастовку сочувствия, начиная со следующего приема пищи. Голодовка означала, что надо было делать только одно: отказываться от пищи.

Из-за временной задержки в нашем общении заключенные общих секций не смогли узнать о нашей поддержке их акции где-то в течение суток. Тем не менее мы были уверены, что эта новость их обязательно обрадует. Мы при этом допускали, что тюремные власти заявят им о нашем отказе от забастовки, о том, что в то время, как они голодали, мы объедались изысканными блюдами. Это была стандартная практика: в кризисных обстоятельствах тюремные власти всегда начинали кампанию по дезинформации, чтобы натравить одну секцию на другую. В данном конкретном случае, хотя члены Африканского национального конгресса единодушно поддержали забастовку, некоторые активисты Панафриканского конгресса, отбывавшие заключение в общей секции, отказались присоединиться к ней.

В первый день нашей забастовки нам выдали наши обычные пайки, и мы отказались их есть. На второй день мы заметили, что наши порции стали больше, и к нашей маисовой каше добавилось несколько кусочков овощей. На третий день на ужин вместе с кашей были поданы сочные кусочки мяса. На четвертый день наша каша блестела от жира, а сверху дымились большие куски мяса и разные овощи. Все это выглядело чрезвычайно аппетитно. Надзирателям оставалось лишь недоуменно усмехнуться, когда мы отказались и от этой еды. Искушение было велико, однако мы устояли, хотя на известняковом карьере с нами обращались предельно жестко, не позволяя нам ни минуты передышки. Мы, однако, слышали, что заключенные общих секций падали в обморок от голода и их увозили на тачках, – и мы продолжали держаться.

Вскоре меня вызвали в тюремную канцелярию для беседы с полковником Весселсом. Такие встречи всегда носили весьма деликатный характер. Мы все понимали, что тюремные власти попытаются оказать на меня давление, чтобы я прекратил голодовку политических заключенных. Полковник Весселс был прямым человеком и сразу же без обиняков потребовал объяснить, почему мы начали свою акцию. Я объяснил ему, что, являясь политическими заключенными, мы рассматриваем протест против условий содержания в тюрьмах как продолжение нашей общей борьбы с апартеидом. «Но вы даже не знаете, по какой причине заключенные секций F и G объявили голодовку!» – заявил он. Я ответил, что это не имеет значения, поскольку заключенные в секциях F и G являются нашими братьями и что наша борьба нераздельна. Он фыркнул на это и отпустил меня.

На следующий день мы узнали, что события приняли весьма неожиданный поворот: голодовку объявили надзиратели. Они отказались ходить в свою столовую на прием пищи. Это не была акция в нашу поддержку, просто надзиратели подумали: «Если заключенные могут пойти на такой шаг, то почему бы и нам так не поступить?» Как результат, они потребовали от тюремной администрации лучшего питания и улучшения условий своей жизни. Сочетание сразу двух акций протеста оказалось непосильным для тюремных властей. Вначале они урегулировали все вопросы с надзирателями, а затем, спустя день или два, как нам стало известно, они обратились к заключенным общих секций с предложением выделить трех представителей для обсуждения выдвинутых требований. Заключенные общих секций объявили о своей победе и прекратили голодовку. Мы последовали их примеру днем позже.

* * *

Это была первая – и самая успешная – из голодовок, объявленных заключенными на острове Роббен. В целом, голодовки как форма протеста в основном не имели большого успеха, и они всегда казались мне неоправданными. Для того чтобы голодовка увенчалась успехом, о ней должна узнать широкая общественность. В противном случае заключенные рискуют просто умереть от голода, и об этом никто никогда так и не узнает. Утечка информации о голодовке, объявленной заключенными в тюрьме, должна обязательно вызвать шквал публикаций в газетах, что, в свою очередь, приводит к давлению на правительство со стороны правозащитных групп и организаций. Проблема, особенно в первые годы моего заключения на острове Роббен, заключалась в том, что было практически невозможно проинформировать общественность о наших голодовках.

Я всегда считал голодовки пассивной формой борьбы. Мы, борцы за свободу, уже и так терпели лишения, подвергали риску свое здоровье и даже саму жизнь. Я выступал за более активные, наступательные формы протеста, такие как забастовки, отказ от выхода на работу или отказ от уборки, то есть такие акции, которые наносили вред тюремным властям, а не самим нам. Им нужен гравий – а мы отказываемся дробить камни. Они желают видеть тюремный двор чистым – а он захламлен. Такие действия с нашей стороны раздражают тюремщиков, в то время как, наблюдая за нашей голодовкой, они, по моему мнению, втайне только наслаждаются картиной наших страданий.

Однако когда дело доходило до принятия решения, я часто оказывался в меньшинстве. Мои коллеги даже в шутку обвиняли меня в том, что я не хочу пропускать обед. Сторонники голодовок утверждали, что это традиционная, повсеместная форма протеста, к которой прибегали такие выдающиеся лидеры международного уровня, как Махатма Ганди. Тем не менее, как только решение о голодовке принималось, я всегда поддерживал его так же искренне, как и любой из ее сторонников. При этом во время наших акций я часто оказывался в положении, когда мне приходилось спорить с некоторыми своенравными коллегами, которые отказывались соблюдать нашу общую договоренность. Помню, как один из политических заключенных недоуменно заявил мне: «Мадиба, я хочу есть! Не понимаю, почему я должен отказываться от еды. Я ведь много лет служил делу освободительной борьбы!»

Некоторые из наших товарищей по заключению иногда во время объявленной нами голодовки втайне принимали пищу. Мы узнавали это по одной простой причине: ко второму дню голодовки ее участникам уже нет необходимости ходить в туалет. И если утром ты видел парня, идущего в туалет, это означало, что он нарушал нашу договоренность. У нас была собственная служба внутренней разведки, поэтому мы совершенно точно знали, что некоторые заключенные проявляли в этом отношении слабость.

67

В самый разгар голодовки, организованной нами в июле 1966 года, меня во второй раз навестила моя жена. Это произошло почти через два года после ее первого визита в 1964 году, которого, казалось, словно и не было вообще. С тех пор Винни подвергалась постоянным преследованиям властей. На ее сестер и брата оказывалось давление со стороны полиции, власти пытались запретить членам ее семьи жить вместе с ней. Кое-что об этом мне стало известно во время нашей встречи, другие подробности ее жизни я узнал несколько позже. Я был в курсе дела некоторых безобразных действий правительства, потому что, возвращаясь из известнякового карьера, я часто находил аккуратно вырезанные газетные заметки о Винни, которые охранники анонимно клали мне на кровать.

Прибегая к разным подлым способам, власти делали все возможное, чтобы воспретить визиты Винни ко мне либо сделать их максимально дискомфортными. В течение предыдущих двух лет ее визиты срывались в результате прямых запретов местных магистратов и введенных против нее правительственных запретов, которые лишали ее возможности выехать за пределы Йоханнесбурга. Как я узнал от своего адвоката, полиция проинформировала Винни, что она может посещать меня только при наличии пропуска для чернокожих африканцев. Винни, которая с 1950 года протестовала против политики правительства в отношении пропусков для женщин, справедливо отказалась носить этот ненавистный документ. Она понимала, что власти явно пытались унизить и ее, и меня. Однако я решил, что нам все же важнее увидеться, чем сопротивляться подлым маневрам правительственных чиновников, и в конечном итоге Винни согласилась носить этот пропуск. Я ужасно скучал по ней, мне крайне необходимо было знать, что смогу увидеть ее, а еще нам нужно было обсудить жизненно важные семейные дела.

Правила, регулировавшие каждый из визитов Винни ко мне, были многочисленными и весьма обременительными. Ей, например, запрещалось пользоваться поездом или автомобилем, поэтому оставался только самолет, что сделало ее поездку намного дороже. От нее требовалось после прилета в Кейптаун доехать кратчайшим маршрутом из аэропорта до городского полицейского участка Кейптауна «Каледон-сквер» для того, чтобы подписать там различные документы. На обратном пути ей также пришлось явиться в этот полицейский участок и подписать еще несколько документов.

Я также узнал из одной из газетных вырезок, что сотрудник спецподразделения полиции ворвался в наш дом в Орландо в то время, когда Винни одевалась, и она сердито вытолкнула офицера из спальни. Лейтенант выдвинул против нее обвинение в нападении на него, поэтому я обратился к своему другу и коллеге Джорджу Бизосу с просьбой обеспечить ее защиту на суде, что он и сделал весьма умело. Мы читали статьи в газетах на эту тему, и некоторые заключенные даже шутили со мной по поводу воинственности Винни. «Ты не единственный боксер в семье, Мадиба», – улыбались они.

Второй визит Винни, как предусматривалось тюремными правилами, длился всего полчаса, а нам нужно было многое обсудить. Винни была немного взвинчена грубым обращением с ней в полицейском участке Кейптауна. Кроме того, ей стало слегка нехорошо от дизельного выхлопа, когда она находилась в трюме парома. Она приложила максимум усилий, чтобы принарядиться для меня, но выглядела худой и изможденной.

Мы обсудили с ней образование наших детей, здоровье моей матери, которое ухудшилось в последнее время, и наши финансовые дела. Важнейшим вопросом было образование Зенани и Зиндзи. Винни устроила обеих девочек в школу, которая называлась индийской, и власти стали преследовать директора школы на том основании, что зачисление в школу учеников-африканцев являлось нарушением закона. В этой связи мы приняли трудное решение отправить Зенани и Зиндзи в школу-интернат в Свазиленде. Это было тяжелое решение для Винни, которая находила в своих двух девочках большую поддержку. Меня утешал тот факт, что они должны были получить в Свазиленде достойное образование. Наряду с этим я беспокоился о Винни. Одинокая, она могла стать легкой добычей для тех, кто попытался бы очернить ее репутацию под видом ее друзей. Винни всегда слишком доверяла людям.

Чтобы обойти тюремные ограничения на обсуждение вопросов, не относящихся к семье, мы использовали имена и слова, значение которых было понятно только нам. Когда я захотел знать, как у Винни, в действительности, складывались дела, то спросил ее: «Ты недавно узнала кое-то новенькое о Нгутьяне. С ней все в порядке?» Нгутьяна – одно из клановых имен Винни, но тюремные власти об этом не знали. И Винни смогла откровенно, без утайки, рассказать о том, как себя чувствовала эта самая «Нгутьяна» и чем она занималась. Если бы надзиратель поинтересовался, кто такая Нгутьяна, мы бы ответили, что она – двоюродная сестра Винни. Когда же я захотел узнать о том, как продвигается работа по созданию представительств Африканского национального конгресса за рубежом, то задал Винни вопрос: «Как обстоят дела в церкви?» Винни подробно изложила мне (в соответствующих выражениях), какая ситуация складывалась в «церкви», на что я поинтересовался: «А как поживают священнослужители? Есть ли у них какие-нибудь новые проповеди?» Мы импровизировали как могли и сумели таким образом обменяться большим количеством новостей.

Как всегда, когда надзиратель крикнул: «Время вышло!» – я удивился, считая, что прошло всего несколько минут. Я хотел поцеловать на прощание стекло между нами, но сдержался. Я всегда предпочитал, чтобы Винни уходила первой, чтобы ей не пришлось видеть, как меня уводят надзиратели. Я мог различить, как она прошептала мне слова прощания, скрывая свою боль от надзирателей.

После ее визита я, как всегда, долго прокручивал в голове все его детали: во что была одета Винни, что она сказала мне и что сказал ей я. Затем я написал ей письмо, в котором изложил некоторые дополнительные детали из того, что мы обсуждали. Я еще раз повторил, как беспокоюсь о ней, как крепки наши отношения, похвалил ее за заботу о детях. Я рассматривал свои письма Винни и как любовные послания, и как единственный способ оказать ей эмоциональную поддержку, в которой она так нуждалась.

Вскоре после этого визита я узнал, что Винни обвинили в том, что она по прибытии в Кейптаун не явилась в полицейский участок, а также в том, что она, уезжая с острова Роббен, отказалась сообщить полиции свой адрес. Суть заключалась в том, что она уже дала свой адрес, направляясь на пароме на остров, и когда ее вновь спросили его при возвращении, она ответила, что уже предоставила эту информацию раньше.

В результате Винни была арестована и после этого освобождена под залог. Ее судили и приговорили к году тюремного заключения с отсрочкой исполнения приговора (за исключением четырех дней, которые она уже отсидела после ареста). Впоследствии из-за этого инцидента Винни была уволена со своей второй работы социального работника и потеряла свой основной источник дохода.

Государство делало все возможное, чтобы оказывать давление на меня, считая, что у меня не было возможности сопротивляться. В конце 1966 года Юридическое общество провинции Трансвааль по наущению министра юстиции, ссылаясь на то, что я был осужден в ходе судебного процесса в Ривонии, подало ходатайство об исключении меня из списка практикующих адвокатов. Судя по всему, эта организация осталась недовольна провалом своей предыдущей попытки исключить меня из этого списка после моего осуждения за участие в Национальной кампании гражданского неповиновения и решила на этот раз все же добиться своего.

Я узнал об акции Юридического общества провинции Трансвааль только после того, как их ходатайство было подано. Эта организация отличалась крайне консервативными взглядами и решила наказать меня, воспользовавшись тем, что во время моего заключения, по ее предположению, я не смогу защитить себя. Заключенному на острове Роббен, действительно, нелегко защищать себя в суде, но именно это я и собирался сделать.

Я сообщил тюремной администрации, что намерен оспорить эту акцию и обеспечить свою собственную защиту. Я предупредил, что для надлежащей подготовки мне потребуется освобождение от работ на известняковом карьере, а также подходящий стол, стул и настольная лампа, чтобы иметь возможность работать над своей речью. Мне также был нужен доступ к библиотеке юридической литературы, поэтому я потребовал, чтобы меня отвезли в Преторию.

Моя стратегия состояла в том, чтобы забросать тюремные власти и суды правомерными ходатайствами, которые, как я знал, им будет трудно удовлетворить. Тюремная администрация всегда начинала беспокоиться, когда я проявлял готовность защищать себя в суде, потому что в ходе таких судебных процессов выявлялось (и предавалось гласности), что я продолжаю бороться за прежние ценности. Их первой реакцией всегда было: «Мандела, а не лучше ли тебе нанять адвоката для своей защиты? Он сможет справиться с твоим делом должным образом. Зачем выставлять себя напоказ?»

На этот раз я пошел еще дальше и подал заявление в регистратуру Верховного суда для получения там необходимых мне протоколов, документов и книг. Я запросил также список свидетелей стороны обвинения и резюме данных ими показаний. В ответ я получил письмо, в котором сообщалось, что для удовлетворения моей просьбы Верховному суду необходимо знать линию моей защиты. Это было просто невероятно. Запрашивать линию защиты адвоката до начала судебного процесса? Ни одного обвиняемого нельзя принудить раскрыть линию своей защиты до того, как он предстанет перед судом. Я написал в ответ, что линия моей защиты станет им ясна, когда я подам свои документы, но никак не раньше.

Это стало началом активной переписки между мной и регистратурой Верховного суда и государственным прокурором, который представлял Юридическое общество провинции Трансвааль. Я не отказался ни от одного из своих запросов. Столь же непримиримы были и тюремные власти: они отказались освобождать меня от работ на известняковом карьере и обеспечить меня столом и стулом. Согласно их заявлению, я также ни при каких обстоятельствах не мог поехать в Преторию, чтобы воспользоваться там библиотекой юридической литературы.

Я продолжал досаждать Юридическому обществу провинции Трансвааль и регистратору Верховного суда требованиями, которые они упорно продолжали отклонять. Наконец, спустя несколько месяцев и после множества писем без какой-либо публичной огласки, а простым кратким уведомлением мои оппоненты известили меня об отказе от своего ходатайства. Они не ожидали, что дело повернется таким образом. Они рассчитывали, что у меня не хватит сил и желания защитить себя, однако они ошиблись.

Я мог детально и оперативно знакомиться с официальной реакцией на свои шаги в отношении Юридического общества провинции Трансвааль, поскольку мы ежедневно получали свежую газету, как если бы ее доставлял почтальон к нашей двери. В сущности, так оно и было.

Следить за нами по ночам вменялось в обязанность тихому пожилому надзирателю, являвшемуся последователем религиозной организации «Свидетели Иеговы», с которым подружился Мак Махарадж. Как-то ночью он подошел к камере Мака и сказал ему, что хочет принять участие в конкурсе, который организовала одна газета. Для участия в конкурсе требовалось прислать эссе. Надзиратель поинтересовался, не поможет ли ему Мак написать это эссе, и намекнул, что готов отблагодарить за такую помощь. Мак согласился, и эссе получилось весьма неплохим. Две недели спустя старик пришел к Маку очень взволнованным. Оказывается, он стал финалистом конкурса. Последовал вопрос: не напишет ли Мак ему еще одно эссе? Надзиратель пообещал Маку взамен целую курицу на ужин. Мак ответил, что должен подумать над этим предложением.

На следующий день Мак Махарадж пришел ко мне и Уолтеру Сисулу и рассказал нам о сложившейся ситуации. В то время как Уолтер выступил за то, чтобы Мак принял еду в качестве поощрения за свою помощь, я поддержал его сомнения насчет такой возможности, понимая, что в таком случае у всех могло возникнуть предположение, что к нему сложилось особое отношение. В тот вечер Мак ответил надзирателю, что готов написать эссе в обмен на пачку сигарет. Старый надзиратель согласился и на следующий вечер принес Маку только что купленную пачку сигарет.

На следующий день Мак сказал нам, что теперь у него есть рычаги влияния на старого надзирателя. «Какие же?» – поинтересовались мы. «У меня есть его отпечатки пальцев на пачке сигарет, – объяснил Мак, – и я могу, таким образом, шантажировать его этим». Уолтер воскликнул, что это аморально. Я не стал критиковать Мака, но поинтересовался, что же он собирается требовать в обмен на свое молчание. Мак в ответ поднял бровь и сказал: «Газеты!» Мы с Уолтером посмотрели друг на друга. Все дело в том, что Уолтер, пожалуй, был единственным заключенным на острове Роббен, который так же, как и я, любил читать газеты. Мак обсудил свой план с комитетом по коммуникациям, и, хотя у нас с Уолтером были определенные сомнения по поводу его проекта, мы не стали останавливать его.

Тем же вечером Мак сообщил надзирателю, что у него есть его отпечатки пальцев на пачке сигарет и что, если старик откажется от сотрудничества с нами, он разоблачит его перед представителем тюремной администрации. В ужасе от того, что его могут уволить и он, таким образом, потеряет пенсию, надзиратель согласился делать все, что захочет Мак. В течение следующих шести месяцев, пока нашего ночного надзирателя не перевели на другой объект, он тайно передавал Маку свежие газеты. Получив их, Мак обобщал последние новости и излагал это резюме на маленьком листочке бумаги, который затем передавался среди нас. Следует отметить, что несчастный надзиратель не смог выиграть конкурс, объявленный газетой.

Трудно было определить, чем мы больше занимались на работах на известняковом карьере: добывали известь или беседовали друг с другом. К 1966 году наши надзиратели заняли позицию невмешательства: мы могли говорить столько, сколько хотели, находясь на работе. Мы собирались небольшими группами, по четыре-пять человек, и дискутировали под солнцем в течение всего рабочего дня на различные темы как серьезного характера, так и совершенно пустяковые.

В том, что ты отбываешь тюремное заключение, нет никаких плюсов, кроме одного: у тебя появляется время подумать. В водовороте борьбы за свободу, когда ты вынужден постоянно реагировать на стремительно меняющиеся обстоятельства, у тебя редко бывает возможность тщательно обдумать все последствия своих решений или детально проанализировать выбранную тактику действий. Тюрьма дает время – причем очень много времени, больше, чем достаточно, – чтобы поразмыслить о том, что ты уже успел сделать, а что тебе еще только предстоит.

Мы постоянно организовывали политические дебаты. Некоторые политические темы мы прорабатывали буквально за один день, для других требовались целые годы, при этом их острота не притуплялась с течением времени. Мне нравились наши политические дискуссии, и я всегда был готов принять в них участие. Наша самая острая и продолжительная дискуссия касалась отношений между Африканским национальным конгрессом и Коммунистической партией. Некоторые из заключенных, особенно те члены «Умконто ве сизве», которые прошли подготовку в социалистических странах, считали, что между АНК и компартией нет принципиальных различий. Даже такие видные представители руководства АНК, как Гован Мбеки и Гарри Гвала, поддерживали эту теорию.

Компартия не существовала на острове Роббен в качестве отдельно взятой структуры. В условиях тюремного заключения не было смысла проводить различие между АНК и компартией, как это обычно делалось вне тюремных стен. Мои собственные взгляды по этому вопросу не изменились за многие годы. В любом случае, Африканский национальный конгресс являлся массовым освободительным движением, которое приветствовало все те политические партии, организации и структуры, чьи цели совпадали с нашими.

Со временем дебаты, касающиеся АНК и компартии, становились все более ожесточенными. Некоторые из нас предложили следующий способ решения этой проблемы: задать данный вопрос руководству АНК, находившемуся в изгнании в Лусаке. Мы подготовили соответствующий секретный документ на двадцати двух страницах с моим сопроводительным письмом и отправили его в Лусаку. Это был достаточно рискованный шаг – тайно подготовить и тайно передать такой документ в другую страну. В конце концов, лидеры АНК в Лусаке подтвердили, что Африканский национальный конгресс и Коммунистическая партия – это разные структуры, и споры на эту тему в конце концов утихли.

Еще одна острая политическая дискуссия между нами касалась вопроса о том, должно ли руководство АНК состоять исключительно из представителей трудовых слоев населения. Некоторые утверждали, что поскольку АНК является массовой организацией, состоящей в основном из обыкновенных трудящихся, то и его руководство должно состоять из них же. Я считал требование, чтобы лидеры АНК происходили из трудящихся, таким же недемократичным, как заявление о том, что они должны быть буржуазными интеллектуалами. Если бы мы ориентировались на такой принцип, то нам следовало бы большинство его лидеров, таких как вождь Альберт Лутули, Мозес Котане, Юсуф Даду, исключить из рядов нашей организации. Революционеры формируются во всех социальных классах.

Не все наши дебаты носили политический характер. Одним из вопросов, который вызвал много споров, была целесообразность обрезания. Некоторые из нас утверждали, что обрезание, практикуемое народом коса и другими племенами, являлось не только ненужным увечьем, но и возвращением к традициям трайбализма, которые Африканский национальный конгресс стремился преодолеть. Это был вполне разумный аргумент, но среди нас все же преобладало мнение (с которым я был согласен), что обрезание относилось к числу культурных ритуалов и приносило не только пользу для здоровья, но и важный психологический эффект. Это был обряд, который укреплял групповую идентификацию и прививал позитивные ценности.

Дебаты на эту тему продолжались в течение многих лет, и некоторые заключенные поддержали идею обрезания самым прямым образом. Один из осужденных, работавший в больнице, который ранее практиковал в качестве ингчиби, специалиста по обрезанию, негласно создал ритуальную школу, и несколько молодых заключенных из нашей тюремной секции сделали себе в ней обрезание. После этого мы устроили для них небольшую вечеринку с чаем и печеньем, и они провели день или два, гуляя в одеялах, как это и было принято.

Одной из тем, к которой мы в ходе наших дискуссий постоянно возвращались, был вопрос о том, водятся ли в Африке тигры. Некоторые утверждали, что это миф и что эти звери встречаются только в Азии и на Индийском субконтиненте. По их мнению, в Африке много леопардов, но тигров нет вообще. Их оппоненты утверждали, что тигры родом как раз из Африки и что некоторые из них еще остались здесь. Они уверяли, что видели собственными глазами эту сильную и красивую кошку в джунглях Африки.

Я считал, что, хотя в современной Африке тигров не водилось, необходимо принять во внимание, что на языке народа коса существует слово «тигр», которое отличается от слова «леопард». Если такое слово в нашем языке существует, значит, и такой зверь тоже должен был когда-то водиться в Африке. По какой другой причине могло появиться это слово? В ходе этого спора все мы по очереди высказывали свое мнение, и я помню, как Мак Махарадж возразил мне, заявив, что сотни лет назад, задолго до того, как был изобретен самолет, на хинди существовало слово для обозначения летательного аппарата, однако это не означает, что в древней Индии были самолеты.

68

Зитулеле, или Тихоня, относился к числу тихих, доброжелательно настроенных к нам надзирателей, который следил за нами во время наших работ на известняковом карьере. Он обычно стоял на большом расстоянии от нас, пока мы работали, и совершенно не заботился о том, чем мы занимались, если только мы не нарушали тюремных правил. Он никогда не ругал нас, когда видел, что мы вместо работы опираемся на лопаты и разговариваем.

Мы отвечали ему тем же. Однажды в 1966 году он пришел к нам и сказал: «Дожди смыли разметку на дорогах, поэтому для того, чтобы восстановить ее, сегодня нужно двадцать килограммов извести. Можете ли вы помочь в этом?» Хотя в то время мы добывали очень мало извести, он обратился к нам по-человечески, и мы согласились помочь ему.

Той весной мы почувствовали некоторое смягчение отношения к себе со стороны властей, ослабление требований железной дисциплины для заключенных на острове Роббен. Ранее царившее здесь напряжение между заключенными и надзирателями несколько спало.

Однако это затишье оказалось недолгим и закончилось внезапно одним сентябрьским утром. Мы только что оставили свои кирки и лопаты на склоне карьера и приготовились к обеду, как вдруг один из заключенных, доставивший нам бачок с едой, прошептал: «Фервурд мертв». Больше он ничего не добавил. Эта новость быстро распространилась среди нас. Мы недоверчиво переглядывались и посматривали на надзирателей, которые, казалось, не подозревали, что произошло что-то чрезвычайно важное.

В тот день мы еще не знали, как именно умер премьер-министр. Позже, когда нам стало известно, что какой-то белый депутат парламента зарезал Фервурда, мы задались вопросом о его мотивах. Хотя Фервурд считал, что чернокожие африканцы ниже животных, его смерть не доставила нам никакого удовольствия. Никто из руководителей Африканского национального конгресса, включая меня, никогда не поддерживал политическое убийство. Мы всегда считали, что это примитивный способ борьбы с противником.

Хендрик Фервурд зарекомендовал себя как главный идеолог и архитектор апартеида. Он выступал за создание бантустанов и являлся автором ключевого акта апартеида – Закона о расширении университетского образования (так называемого Закона об образовании банту), который жестко ограничил право чернокожих африканцев на образование. Незадолго до своей смерти он возглавил Национальную партию, которая под его руководством на всеобщих выборах 1966 года существенно укрепила свои позиции, получив в парламенте 126 мест, в то время как Объединенная партия смогла получить всего лишь 39 мест, а Прогрессивная партия – одно место.

Как это часто случалось на острове Роббен, мы узнали важные политические новости раньше наших собственных тюремщиков. Однако уже на следующий день стало очевидно, что надзиратели тоже стали осведомлены о случившемся, потому что они принялись вымещать на нас свой гнев. Напряжение между двумя сторонами, на ослабление которого ушли месяцы, внезапно набрало полную силу. Тюремные власти начали репрессии против политических заключенных, как будто это мы держали тот нож, которым ударили Фервурда.

Власти почему-то всегда считали, что мы тайно связаны со всевозможными могущественными внешними силами. Волна успешных партизанских нападений на южноафриканские полицейские силы в Намибии со стороны Народной организации Юго-Западной Африки (СВАПО), являвшейся союзником Африканского национального конгресса, также взбесила их. Мы должны были быть польщены тем, что правительство считало наши зарождающиеся военные структуры достаточно развитыми для того, чтобы успешно устранить главу государства. Однако его подозрения просто отражали неуверенность узких, недальновидных чиновников, которые винили в своих проблемах не собственную ошибочную политику, а противника, которого звали Африканский национальный конгресс.

Официально не было объявлено, что мы подлежим наказанию, но негласно об этом свидетельствовало возобновление той суровой атмосферы, которая царила на острове Роббен непосредственно после нашего прибытия сюда. Надзирателя Тихоню заменили злобным солдафоном, которого звали ван Ренсбург. Он прибыл на остров Роббен через двадцать четыре часа после убийства премьер-министра. Его слава жестокого мерзавца бежала впереди него, поскольку его имя являлось притчей во языцех среди заключенных.

Ван Ренсбург был крупным, неуклюжим, грубым парнем, который не говорил, а кричал. В первый же день его работы мы заметили, что у него на предплечье вытатуирована маленькая свастика. Однако этого зловещего символа и не требовалось для того, чтобы доказать его жестокость. Его цель состояла в том, чтобы сделать нашу жизнь как можно более тяжелой, и он добивался этого с большим энтузиазмом.

Каждый день в течение последующих нескольких месяцев ван Ренсбург обвинял одного из нас в неподчинении, игнорировании тюремных порядков или притворстве в целях отлынивания от работы. Каждое утро он вместе с другими надзирателями обсуждал, кому после обеда будет предъявлено обвинение в этом. Это была политика избирательного запугивания, и решение о том, кому будет предъявлено обвинение, принималось независимо от того, насколько усердно этот заключенный работал в тот день. Когда мы после работ на карьере плелись обратно в свои камеры, ван Ренсбург зачитывал из списка очередное имя: «Мандела [или Сисулу, или Катрада], ты должен немедленно предстать перед начальником тюрьмы!»

Административный тюремный суд на острове Роббен начал работать сверхурочно. В ответ мы сформировали наш собственный юридический комитет, состоявший из меня, Фикиле Бама и Мака Махараджа. Мак в свое время изучал юриспруденцию и был весьма искусен в том, чтобы выдвигать обоснованные обвинения против тюремных властей. Фикиле Бам, которому вскоре предстояло завершить свое юридическое образование, был умным, находчивым парнем, который стал главой комитета заключенных в нашей тюремной секции. Работа нашего юридического комитета заключалась в том, чтобы консультировать наших товарищей о том, как вести себя в административном тюремном суде.

Ван Ренсбург не относился к числу умных парней, поэтому, хотя был безусловным властелином в известняковом карьере, мы могли перехитрить его в суде. Наша стратегия состояла не в том, чтобы вступать с ним в споры на месте, а в том, чтобы оспорить его обвинения в наш адрес в суде, где у нас была возможность изложить свое дело перед чуть более просвещенными офицерами. Хотел бы привести простой пример на этот счет. В административном тюремном суде председательствующий судья зачитывает обвинение, выдвинутое ван Ренсбургом: «Симулировал в карьере неспособность работать». Присутствовавший на суде ван Ренсбург самодовольно ухмылялся. После того как обвинение зачитывалось полностью, я всегда советовал своим коллегам поступать следующим образом: запрашивать у суда «дополнительные подробности». Это являлось правом каждого заключенного как ответчика. Хотя такой запрос является вполне обычным явлением, ван Ренсбург почти всегда оказывался поставленным в тупик. С учетом этого суд откладывался до тех пор, пока ван Ренсбург не соберет «дополнительные подробности».

Ван Ренсбург был злобен и мстителен как в большом, так и в малом. Когда на известняковый карьер доставляли наш обед и мы садились есть (теперь у нас был простой деревянный стол), ван Ренсбург неизбежно выбирал этот момент, чтобы помочиться поблизости от нас. Полагаю, мы должны были быть благодарны ему за то, что он не мочился прямо на нашу еду. Мы подали протест в тюремную администрацию против такой практики.

Одним из немногих способов, которым заключенные могут отомстить надзирателям, является юмор. Ван Ренсбург стал объектом наших постоянных шуток. Между собой мы называли его Чемоданом. Коробки для обеда надзирателей тоже были известны как «чемоданы», и обычно надзиратель поручал какому-нибудь заключенному (как правило, своему любимцу) нести его «чемодан», а затем в награду отдавал ему половину бутерброда. Мы всегда отказывались нести «чемодан» ван Ренсбурга, отсюда и пошло его прозвище. Надо отметить, что любому надзирателю всегда унизительно самому нести свою упаковку с обедом.

Однажды Уилтон Мквайи случайно упомянул имя Чемодан в присутствии ван Ренсбурга.

– Кто такой Чемодан? – рявкнул ван Ренсбург.

Уилтон Мквайи выдержал паузу, а затем выпалил:

– Это вы!

– Почему ты называешь меня Чемоданом? – спросил ван Ренсбург.

Уилтон Мквайи молчал.

– Ну, давай же, парень! – настаивал ван Ренсбург.

– Потому что вы носите свой собственный «чемодан», – нерешительно ответил Уилтон. – Заключенные общих секций носят «чемоданы» своих надзирателей, но мы не будем носить ваш, поэтому мы и называем вас Чемоданом.

Ван Ренсбург на мгновение задумался над услышанным, а затем вместо того, чтобы рассердиться, объявил:

– Меня называют не Чемодан, а Дик Нек.

На мгновение воцарилась тишина, а затем все мы разразились смехом. Дело в том, что на африкаанс Дик Нек буквально означает «толстая шея», то есть какого-то упрямого человека с норовом. Чемодан, как я подозреваю, был слишком толстокожим, чтобы понять, что этим прозвищем его оскорбили.

Как-то на работах на известняковом карьере мы возобновили нашу дискуссию о том, водится ли тигр в Африке. Теперь, когда за нами следил ван Ренсбург, мы уже не могли разговаривать во время работы так свободно, как раньше, тем не менее иногда мы могли себе это позволить.

Основным сторонником идеи о том, что тигр не водился в Африке, был Эндрю Масондо, один из лидеров АНК в Капской провинции, который также работал лектором в Форт-Хэйре. Масондо был вспыльчивым парнем, и он с пеной у рта отстаивал свою точку зрения о том, что тигры никогда не водились в Африке. Наш спор разгорался. Заключенные, увлеченные им, положили свои кирки и лопаты. Это привлекло внимание надзирателей, и они крикнули нам, чтобы мы возвращались к работе. Однако мы были настолько поглощены дискуссией, что не обратили на это внимания. Несколько надзирателей низшего ранга вновь приказали нам вернуться к работе, но мы опять проигнорировали их. В конце концов, к нам приблизился Чемодан и рявкнул на английском, который он знал довольно плохо: «Вы слишком много разговариваете, но работаете вы так же, как и разговариваете, слишком мало!»

Теперь уже заключенные не смогли взять в руки свои инструменты потому, что согнулись от смеха. Грамматическая ошибка Чемодана была слишком комична и поразила всех нас. Не смеялся лишь Чемодан, который тут же послал за майором Келлерманом, представителем тюремной администрации.

Келлерман прибыл на место происшествия через несколько минут и застал нас в том же состоянии, в каком мы находились и раньше. Келлерман являлся новичком на острове Роббен и был полон решимости навести здесь надлежащий порядок. Когда один из надзирателей сообщил ему, что мы с Эндрю Масондо не работали, это означало, что против нас должны были выдвинуть обвинение в симуляции и неподчинении. По распоряжению Келлермана на нас надели наручники и отвезли в карцер.

С этого момента Чемодан затаил на меня особую обиду. Однажды, когда он контролировал наши работы на известняковом карьере, я работал в паре с Фикиле Бамом вне основной группы заключенных и в отдалении от нее. Мы работали достаточно усердно, но так как в то время мы оба изучали юриспруденцию, то одновременно обсуждали то, что прочитали накануне вечером. В конце рабочего дня ван Ренсбург заявил нам: «Фикиле Бам и Нельсон Мандела, вам следует предстать перед начальником тюрьмы».

Нас привели к начальнику тюрьмы, лейтенанту, и ван Ренсбург объявил: «Эти заключенные весь день отлынивали от работы. Я обвиняю их в игнорировании тюремных порядков». Лейтенант спросил, не хотим ли мы что-нибудь сказать. «Лейтенант, – ответил я, – мы намерены оспорить это обвинение. Мы усердно работали, и у нас есть доказательства того, что это так. Это важный аргумент в нашу пользу». Лейтенант на это усмехнулся: «Все вы, парни, всегда говорите одно и то же. Какие доказательства вы можете представить?» Я объяснил, что мы с Фикиле Бамом работали отдельно от остальных и поэтому можем показать, какой объем работы нами проделан. Чемодан по своей наивности тут же подтвердил, что мы, действительно, работали одни, и лейтенант согласился взглянуть на наши доказательства. Мы поехали обратно в карьер.

Оказавшись там, мы с Фикиле Бамом отправились в тот сектор, где мы работали. Я указал на внушительную груду камней и кучу извести, которые мы насыпали, и сказал: «Вот это то, что мы наработали сегодня». Чемодан до того, как обвинить нас, даже не удосужился взглянуть на результаты наших трудов, поэтому сейчас он был потрясен тем, что увидел. «Нет, – сказал он лейтенанту, – неправда, это результат недельной работы». Лейтенант, однако, теперь был склонен скептически отнестись ко всем его утверждениям. «Хорошо, – ответил он Чемодану, – тогда покажите мне тот незначительный результат, который Мандела и Бам, как вы утверждаете, наработали сегодня». Чемодан не смог этого сделать, и тогда лейтенант поступил так, как при мне еще никогда не поступал какой-либо тюремный начальник: он отчитал своего подчиненного в присутствии заключенных. «Вы лжете», – сказал он и снял с нас все обвинения.

Однажды утром в начале 1967 года, когда Чемодан все еще работал в тюрьме на острове Роббен, перед выходом в карьер Чемодан сообщил нам, что майор Келлерман отдал приказ, запрещающий нам разговаривать. Мало того, что разговоры были запрещены во время наших прогулок, отныне и в карьере теперь не разрешалось никаких разговоров. «С этого момента – полная тишина!» – рявкнул он.

Этот приказ был встречен с нашей стороны искренним возмущением. Разговоры между собой и обсуждение различных проблем были единственной вещью, которая делала нашу работу в карьере хоть как-то сносной. Мы не могли обсудить новую ситуацию по дороге в карьер, потому что нам было приказано не разговаривать, однако во время нашего обеденного перерыва руководителям АНК и других политических групп удалось тайно разработать определенный план, учитывающий новые обстоятельства.

Пока мы тайком разрабатывали этот план, появился сам майор Келлерман, который вошел к нам в сарай, где мы обедали. Это было крайне необычно, поскольку у нас в нашем скромном сарае пока еще никогда не было такого высокопоставленного посетителя. Смущенно кашлянув, он объявил, что его приказ был ошибкой и что и мы могли вернуться к практике наших разговоров в карьере, если только будем делать это тихо. Затем он, велев нам продолжать работать, развернулся на каблуках и ушел. Безусловно, мы были рады, что этот одиозный приказ был отменен, однако отнеслись к этому факту с подозрением.

В течение оставшейся части рабочего дня нас не заставляли работать слишком усердно. Кроме того, Чемодан делал все возможное, чтобы выглядеть дружелюбным, и заявил, что в качестве жеста доброй воли решил снять все выдвинутые против нас обвинения.

В тот день я обнаружил, что был переселен из камеры номер четыре, которая находилась недалеко от входа в коридор, в камеру номер 18 в самом конце коридора. Все мои вещи были свалены в эту новую камеру. Как обычно, никаких объяснений не было.

Тем не менее мы догадались, что к нам должен был поступить новый заключенный, и меня перевели, потому что тюремные власти не хотели, чтобы новый заключенный имел возможность контактировать со мной. Кроме того, было учтено то, что если бы каждый заключенный в нашей секции по очереди высказывал свои жалобы, то власти могли бы обозначить: «Время истекло!» – до того, как очередь дойдет до камеры номер 18. Мы решили, что в интересах нашего единства каждый заключенный при наличии каких-либо жалоб должен передать их в камеру номер 18, а я уже изложу их за всех вместе.

На следующее утро сразу после завтрака Чемодан сообщил нам, что в этот день мы не будем работать в карьере. Затем майор Келлерман проинформировал, что нас должна посетить госпожа Хелен Сазман, единственный представитель в парламенте от Либерально-прогрессивной партии, которая являлась реальной оппозиционной силой националистам. Менее чем через пятнадцать минут миссис Сазман (ростом пять футов и два дюйма[81]) вошла в наш коридор в сопровождении генерала Стейна, специального уполномоченного по исправительным учреждениям. Когда ее представляли каждому заключенному, она спрашивала его, имеются ли у него какие-либо жалобы. Каждый заключенный отвечал одинаково: «У меня много жалоб, но все они переданы нашему представителю Нельсону Манделе, камера которого находится в конце коридора». К ужасу генерала Стейна, миссис Сазман вскоре оказалась в моей камере. Она крепко пожала мне руку и радушно представилась.

В отличие от судей и магистратов, которым автоматически разрешался доступ в тюрьмы, члены парламента должны были для этого запрашивать специальное разрешение, и госпожа Сазман была одной из немногих (если не единственной) членов парламента, которые интересовались судьбой политических заключенных. Об острове Роббен ходило много историй, и миссис Сазман приехала, чтобы провести свое собственное расследование.

Поскольку это был первый визит миссис Сазман на остров Роббен, я решил вначале подготовить ее к этому. Но она была совершенно уверена в себе и не обращала внимания на окружающую ее обстановку. Она предложила нам немедленно приступить к делу. Генерал Стейн и представитель тюремной администрации во время нашей встречи находились рядом с нами, однако я не стеснялся в выражениях. Я рассказал ей о нашем желании улучшить свое питание, чтобы оно стало соответствовать питанию остальных заключенных, иметь более качественную одежду, располагать средствами для обучения, пользоваться правом на информацию (в качестве газет) и многое другое. Я рассказал ей также о жестокости надзирателей и, в частности, упомянул ван Ренсбурга. Я указал на то, что у него на предплечье была татуировка со свастикой. Хелен отреагировала как истинный адвокат. «Мистер Мандела, – сказала она, – мы не должны заходить слишком далеко. Ведь мы не знаем, когда она была сделана. Может быть, ее сделали его родители». Я заверил ее, что это не так.

В других обстоятельствах я бы не стал жаловаться на отдельно взятого надзирателя. В тюрьме заключенный понимает, что лучше бороться за общие принципы, чем прояснять правомерность каждого отдельного случая. Каким бы бессердечным ни был надзиратель, обычно он просто проводит общую тюремную политику. Однако ван Ренсбург был просто уникальным надзирателем по своей жестокости, и мы верили, что с его уходом нам стало бы гораздо легче.

Госпожа Сазман внимательно выслушала меня, записала все, что я рассказал ей, в маленькую записную книжку и пообещала обсудить все эти вопросы с министром юстиции. Затем она осмотрела наши камеры и поговорила с другими заключенными. Было странно видеть, как эта мужественная женщина заглядывает в наши камеры и прогуливается по тюремному двору. Она была первой и единственной женщиной, когда-либо побывавшей в наших камерах.

Ван Ренсбург очень нервничал во время визита госпожи Сазман. По словам Ахмеда Катрады, пока мы с госпожой Сазман разговаривали, ван Ренсбург признал всю неправоту нареканий в наш адрес. Однако его раскаяние длилось недолго. На следующий же день он сообщил нам, что восстанавливает все обвинения против нас. Позже мы узнали, что миссис Сазман, действительно, занялась нашим делом в парламенте – и через несколько недель после ее визита Чемодан уехал с острова Роббен.

69

Я никогда не считал, что наша борьба будет короткой или легкой. Первые несколько лет на острове Роббен были трудным временем как для всей организации АНК, так и для тех из нас, кто оказался в тюрьме. После судебного процесса в Ривонии основная часть нашего подполья была уничтожена. Наши подпольные структуры были обнаружены и вырваны с корнем. Те, кто не был арестован, изо всех сил старался быть на шаг впереди врага. Практически все высшие руководители АНК находились либо в тюрьме, либо в изгнании.

В первые годы после судебного процесса в Ривонии внешние миссии АНК, которые ранее отвечали за сбор средств, дипломатию и обучение по военной программе, взяли в свои руки бразды правления организацией в целом. Перед внешними миссиями ставилась задача не только обеспечить деятельность организации в изгнании, но и попытаться оживить подпольную деятельность АНК в Южной Африке.

Нам следовало учитывать ряд новых факторов. Государство под управлением Национальной партии стало сильнее. Полиция стала более могущественной, ее методы – более безжалостными и изощренными. Южноафриканские силы обороны заметно выросли. Экономика страны отличалась стабильностью, белый электорат не видел для себя никаких проблем. У южноафриканского правительства были могущественные союзники в лице Великобритании и Соединенных Штатов, которые были согласны сохранять существующий статус-кво.

Однако на международной арене борьба с империализмом шла полным ходом. В середине и конце 1960-х годов в южной части Африканского континента повсеместно велась вооруженная борьба. В Намибии (до 1968 года она называлась Юго-Западная Африка) Народная организация Юго-Западной Африки начала первые вооруженные акции в полосе Каприви. В Мозамбике и Анголе неуклонно росло партизанское движение. В Зимбабве (до 1980 года – Южная Родезия) ширилась борьба против правящего белого меньшинства. Поскольку Силы обороны Южной Африки поддерживали белое правительство Южной Родезии во главе с Яном Смитом, руководство Африканского национального конгресса рассматривало освободительную борьбу в Южной Родезии как продолжение нашей общей борьбы. В 1967 году мы узнали, что руководители АНК, оставшиеся на свободе, заключили союз с Союзом африканского народа Зимбабве (ЗАПУ) во главе с Джошуа Нкомо.

В том же году отряд «Умконто ве сизве», члены которого прошли военную подготовку в Танзании и Замбии, пересек реку Замбези и переправился в Южную Родезию с намерением в дальнейшем вернуться на родину. Этот первый отряд «Умконто ве сизве» назвали «подразделением Лутули», которое стало действовать на самом острие нашей вооруженной борьбы. В августе, когда подразделение Лутули в сопровождении военизированных отрядов ЗАПУ выдвигалось на юг, его заметили родезийские войска. В течение последующих нескольких недель между ними шли ожесточенные бои, обе стороны понесли существенные потери. В конечном итоге наш отряд был разгромлен превосходящими силами родезийских войск. Некоторые его бойцы были захвачены в плен, другие отступили в Бечуаналенд, который с 1966 года стал независимой Ботсваной. К началу 1968 года еще один крупный отряд «Умконто ве сизве» перешел в Южную Родезию, на территории которой сражался не только с родезийской армией, но и с подразделениями южноафриканской полиции, которые были развернуты в этом британском колониальном владении.

Слухи об этом до нас дошли спустя несколько месяцев, но все подробности этой истории мы смогли узнать, когда некоторые бойцы «Умконто ве сизве» из числа сражавшихся в составе этого отряда были заключены в тюрьму на острове Роббен и оказались в нашей тюремной секции. Хотя наши военизированные формирования не смогли одержать победы, мы отпраздновали то событие, что бойцы «Умконто ве сизве» вступили в бой с врагом на своих собственных условиях. Это была крупная веха в нашей освободительной борьбе. Джастис Панза, один из командиров подразделения Лутули, позже также был заключен в тюрьму вместе с нами. Он рассказал нам о военной подготовке бойцов подразделения, их политическом воспитании и их храбрости на поле боя. Как бывший главнокомандующий «Умконто ве сизве», я по праву гордился нашими бойцами.

* * *

Еще до того как мы получили новости о тех боях, которые вели отряды «Умконто ве сизве», до нас дошло печальное известие о кончине вождя Альберта Лутули. Обстоятельства его смерти были весьма любопытными: в июле 1967 года его сбил поезд в том районе недалеко от его фермы, где он часто гулял. Мне разрешили написать письмо его вдове. Смерть Альберта Лутули привела к определенному вакууму в руководстве Африканского национального конгресса. Он являлся лауреатом Нобелевской премии мира «За усилия по утверждению справедливости между людьми и народами», всемирно известной фигурой, человеком, которого уважали как чернокожие африканцы, так и белые. Поэтому он был просто незаменим. Тем не менее в Оливере Тамбо, который стал исполнять обязанности генерального президента АНК, наша организация нашла человека, который достойно занял место Лутули. Как и Лутули, он был прекрасным оратором, стремящимся избегать показушных эффектов, демонстрировал уверенность в себе, оставаясь при этом скромным. Кроме того, он воплощал в себе заповедь вождя Альберта Лутули: «Пусть твоя храбрость растет вместе с опасностью».

Мы организовали небольшую поминальную службу, поскольку надзиратель, отвечавший за тюремную секцию B, разрешил всем желающим выступить с речью. Это было тихое, спокойное мероприятие, на котором мы отдали дань уважения скончавшемуся. К сожалению, на нем не обошлось без одного неприятного момента. Когда начал выступать Невилл Александер из движения «Единство», стало очевидно, что он намерен не благодарить вождя за все сделанное им, а предавать забвению память о нем. Даже не выразив формального сожаления по поводу кончины нашего лидера, он сразу же обвинил Альберта Лутули в том, что тот был «полезным идиотом» для белых людей. Основанием для такого обвинения послужил тот факт, что Альберт Лутули принял Нобелевскую премию мира.

Помимо того что речь Невилла Александера исказила многие события, перевернув все с ног на голову, она полностью противоречила тому климату сотрудничества между освободительными организациями, который мы пытались создать на острове Роббен. С момента моего прибытия на остров я поставил перед собой задачу найти компромисс в диалоге с нашими соперниками в освободительной борьбе. Я рассматривал вынужденное совместное пребывание на острове Роббен как возможность уладить давние и зачастую достаточно резкие разногласия между Африканским национальным конгрессом и Панафриканским конгрессом. Если бы мы смогли сблизиться с руководителями Панафриканского конгресса, отбывавшими свои сроки на острове, то это создало бы основу для объединения наших двух организаций в целом.

Однако с самого начала наши отношения с представителями Панафриканского конгресса оказались ориентированы скорее на соперничество, чем на сотрудничество. Когда нас привезли на остров, там уже находились в заключении некоторые из членов Панафриканского конгресса, и они расценили наше появление как вторжение на их территорию. Мы слышали от некоторых наших коллег, что ряд представителей Панафриканского конгресса руководящего звена даже вслух выражал сожаление по поводу того, что нас не повесили.

В 1962 году, когда я впервые оказался на острове, Панафриканский конгресс значительно превосходил по численности Африканский национальный конгресс. В 1967 году это соотношение изменилось на противоположное. Тем не менее наши оппоненты придерживались прежних взглядов и отказывались идти на какие-либо компромиссы с нами. Они сохранили (и даже ужесточили) политику полного отказа от сотрудничества с коммунистами и индийцами. В первые годы своего пребывания на острове Роббен я пытался вести переговоры с Зефом Мотопенгом, членом Национального исполнительного комитета Панафриканского конгресса. Тот утверждал, что его организация более воинственная, чем Африканский национальный конгресс, и что по этой причине в условиях тюремного заключения члены АНК должны следовать примеру заключенных из числа панафриканистов. Сторонники Панафриканского конгресса утверждали, что переговоры с тюремными властями являлись предательством нашего дела, однако это не мешало им пользоваться теми льготами, которых мы добились в результате этих переговоров.

В 1967 году я провел переговоры с Селби Нгендейном по вопросу нашего единства. За пределами тюремных стен он яростно выступал против Хартии свободы, но в тюрьме, оказавшись в нашей тюремной секции, существенно смягчил свою позицию. В конце концов мы с ним написали записки нашим коллегам, отбывавшим срок в общей секции, в которых продвигали идею единства.

Руководители АНК также весьма плодотворно контактировали с Кларенсом Маквету, который позже стал президентом Панафриканского конгресса. Кларенс Маквету, который когда-то являлся членом Молодежной лиги АНК, отбывал срок в нашей секции и был уравновешенным, здравомыслящим человеком. У нас с ним состоялось много полезных дискуссий о возможном единстве наших двух организаций. Однако после того, как Кларенса Маквету на посту руководителя группы заключенных Панафриканского конгресса на острове Роббен сменил Джон Покела, наши переговоры прекратились.

Опасения панафриканистов по вопросам своей безопасности иногда приводила к комичным результатам. В какой-то момент из Претории поступила команда полностью изолировать меня от всех остальных заключенных при работах на известняковом карьере. Я работал отдельно, питался отдельно, ко мне были приставлены отдельные охранники. Мы заметили, что это новшество вызвало заметное волнение среди панафриканистов. Несколько дней спустя группа заключенных из числа членов Панафриканского конгресса решила, что их лидер, Зеф Мотопенг, также будет изолирован, и они сами вынудили его работать и питаться отдельно от всех остальных – до тех пор, пока соответствующая команда в отношении меня не была отменена.

Панафриканисты часто отказывались участвовать в собраниях, на которых обсуждались вопросы, не имевшие прямого отношения к партийной тематике. Когда мы созывали собрания, чтобы обсудить наши проблемы, а затем поговорить о последних новостях, о которых мы узнавали из газет, члены Панафриканского конгресса бойкотировали их. Меня это очень раздражало. Мы обнаружили, что заключенные из числа панафриканистов не знали об изменениях политической платформы своей собственной организации. Так, члены Панафриканского конгресса, отбывавшие срок на острове Роббен, отказались верить нашим утверждениям о том, что руководство их организации в изгнании открыло двери для членства в ней как белых, так и индийцев. Они сочли это за ересь. Тем не менее мы прочитали в газетах, что белый активист Патрик Дункан стал членом Национального исполнительного комитета Панафриканского конгресса. Панафриканисты высмеяли это как пропагандистский трюк АНК.

* * *

Члены Африканского национального конгресса, отбывавшие срок на острове Роббен, сформировали здесь свой собственный руководящий орган, который стал называться «Высшее командование», или, более официально, «Высший орган». Он состоял из высокопоставленных лидеров АНК, находившихся в заключении на острове Роббен и являвшихся членами Национального исполнительного комитета. В его состав вошли Уолтер Сисулу, Гован Мбеки, Рэймонд Мхлаба и я. Главой Высшего органа местного филиала АНК выбрали меня.

Мы с самого начала решили, что Высший орган не будет пытаться влиять на политический курс, проводимый руководителями АНК, оставшимися на свободе. У нас не было надежного способа оценить ситуацию, складывающуюся в стране, поэтому мы пришли к выводу, что с нашей стороны будет неразумно предлагать какие-либо рекомендации по вопросам, о которых мы не были осведомлены. Вместо этого мы принимали решения по вопросам, касавшимся повседневных забот тюремной жизни: жалобы заключенных, организация голодовок, обеспечение переписки, проблемы питания. Мы намеревались, когда это было возможно, созывать общие собрания членов АНК, считая это жизненно важным для функционирования местного филиала нашей организации на острове Роббен. С учетом того что проведение таких собраний являлось чрезвычайно рискованным делом, они созывались достаточно редко. Высший орган часто принимал решения, которые затем доводились до сведения всех остальных членов АНК на острове Роббен. Кроме того, к задачам Высшего органа относилось руководство ячейками АНК, каждая из которых состояла из трех членов нашей организации.

В первые несколько лет после своего создания Высший орган также выступал в качестве представительской структуры АНК для всех политических заключенных в нашей тюремной секции. В 1967 году мы составили петицию с требованием улучшения обращения с нами, которую подписали практически все политические заключенные, включая членов Панафриканского конгресса, движения «Единство» и Либеральной партии, представленной Эдди Дэниэлсом. Такая практика была приемлема для всех до тех пор, пока Невилл Александер не заявил, что Высший орган не имеет демократического характера и не может выполнять представительских функций и что следует создать какую-то другую руководящую структуру.

В конечном итоге был сформирован комитет заключенных, состоящий из представителей всех политических партий. Среди других политических организаций существовали опасения, что члены АНК попытаются доминировать в нем, поэтому правила комитета заключенных были разработаны таким образом, чтобы его деятельность имела чисто консультативный характер, а его решения не имели обязательной силы. И даже в этом случае нам было все еще трудно договориться об общем подходе к различным проблемам. Мы предложили, чтобы на собраниях комитета заключенных председательствовал Фикиле Бам, член «Клуба Юй Чи Чань». Была предусмотрена также ротация руководства комитета заключенных. В конце концов комитет заключенных стал известен под названием «Улунди». Он действовал в качестве регуляторного органа для всех политических заключенных.

Высший орган был источником определенных разногласий из-за своего этнического состава: все его четыре постоянных члена относились к народу коса. Это было скорее случайностью, чем результатом злого умысла, поскольку все высокопоставленные представители руководства АНК из числа членов Национального исполнительного комитета АНК (как раз эти четверо), отбывавшие срок на острове Роббен, совершенно случайно оказались представителями народа коса. Было бы неверно включить в состав Высшего органа активиста АНК ниже рангом просто потому, что он относился к другому народу, а не к народу коса. Следует отметить, что факт доминирования в Высшем органе представителей народа коса, действительно, беспокоил меня, потому что в результате складывалось ошибочное представление о том, что мы являлись структурой народа коса.

Я всегда находил эту критику досадной, основанной как на незнании истории АНК, так и на злом умысле. Я всегда опровергал подобные утверждения, указывая, что президентами АНК являлись зулусы, представители народов басото, педи, цвана, а в состав Национального исполнительного комитета АНК всегда входили представители различных племенных групп. Я помню, как однажды солнечным днем работал на тюремном дворе в то время, как на крыше тюремного блока надо мной работали заключенные из общей секции. Один из них крикнул мне: «Эй, mdala [старик]! Почему ты разговариваешь только с людьми из коса?» Такое обвинение задело меня. Я поднял глаза и ответил: «Как ты можешь обвинять меня в дискриминации? Мы все – один народ». Заключенные, казалось, были удовлетворены моим ответом, однако я не мог забыть их обвинения в мой адрес. С тех пор всякий раз, когда я знал, что иду перед заключенными из общей секции, я старался заговорить с Ахмедом Катрадой, или Эдди Дэниэлсом, или с кем-то еще, кто не был представителем народа коса.

Впоследствии мы решили, что в составе Высшего органа должен быть пятый, сменяемый член, который бы не принадлежал народу коса. Как результат, Ахмед Катрада был пятым членом Высшего органа более пяти лет. Лалу Чиба тоже какое-то время входил в состав Высшего органа. В конце концов критика в наш адрес постепенно стихла.

Будет ошибочным утверждать, что я безраздельно главенствовал в Высшем органе. Если уж на то пошло, то мои коллеги отклонили целый ряд предложений, в которые я вложил много сил. Это было вполне нормально, но иногда меня такой поворот событий очень расстраивал. Было два вопроса, касающихся тюремных властей, по поводу которых я никак не мог убедить своих коллег. Первый вопрос относился к тюремному правилу о том, что заключенные должны стоять в присутствии представителей тюремной администрации. Я выступал за то, чтобы мы оставались на своих местах, поскольку было унизительно признавать старшинство своего противника, тогда как он не признавал нас политическими заключенными. Мои товарищи полагали, что это совершенно пустяковый вопрос, а негативные последствия нашего противодействия этому правилу перевесят любые иллюзорные выгоды.

Мое второе предложение было отклонено Высшим органом на тех же основаниях. Надзиратели называли нас либо по фамилиям, либо по нашим христианским именам. Мне казалось, что оба этих варианта унизительны для нас, и считал, что мы должны настаивать на уважительном обращении «мистер». Я добивался принятия положительного решения по данному вопросу в течение многих лет, однако безуспешно. Позже это стало притчей во языцех, и мои коллеги иногда даже в шутку называли меня «мистер Мандела».

70

Могло сложиться впечатление, что время остановилось для тех, кто находился в тюрьме, но для тех, кто остался вне тюремных стен, оно неумолимо продолжало идти. Я подумал об этом, когда моя мать навестила меня весной 1968 года. Я не видел ее с тех пор, как закончился судебный процесс в Ривонии. Человек меняется постепенно, и, когда он живет в своей семье, члены семьи редко замечают эти изменения. Но когда человек не видит свою семью в течение многих лет подряд, произошедшие перемены могут оказаться просто поразительными. Моя мать внезапно показалась мне очень старой.

Она проделала ко мне путь от Транскея в сопровождении моего сына Макгато, моей дочери Маказиве и моей сестры Мейбл. С учетом того что у меня было сразу четверо посетителей и что они приехали издалека, тюремные власти продлили время посещения с получаса до сорока пяти минут.

Я не видел моих детей с момента суда, за это время они стали совсем взрослыми, и выросли они без меня. Я смотрел на них с удивлением и гордостью. Но, хотя они выросли, я все еще относился к ним как к детям, которыми они были, когда я попал в тюрьму. Возможно, они и изменились, но не для меня.

Моя мать сильно похудела, и это меня очень беспокоило. Ее лицо казалось изможденным. Только моя сестра Мейбл, казалось, совершенно не изменилась. Хотя мне было очень приятно увидеть всех их и обсудить наши семейные вопросы, я в первую очередь беспокоился о здоровье своей матери.

Я поговорил с Макгато и Мейбл об их намерении продолжить учебу, расспросил Мейбл о ее родственниках в Транскее. Время, как всегда, пролетело слишком быстро. Самое большое удовольствие от посещений часто заключается в воспоминании о них, но на этот раз я не мог перестать беспокоиться о своей матери. Я боялся, что это будет последний раз, когда я ее вижу.

Несколько недель спустя, когда я вернулся из известнякового карьера, мне велели пройти в тюремную канцелярию, чтобы забрать телеграмму. Она была от Макгато, который сообщал мне, что моя мать умерла от сердечного приступа. Я немедленно обратился к тюремной администрации с просьбой разрешить мне присутствовать на похоронах в Транскее, но она отклонила ее. «Мандела, – сказали мне, – хотя известно, что вы – человек слова и не попытаетесь бежать, имеются опасения, что члены АНК могут похитить вас». Таким образом, я не смог похоронить свою мать, являясь ее старшим ребенком и единственным сыном.

В течение следующих нескольких месяцев я много думал о ней. Ее жизнь была отнюдь не легкой. Я мог как-то поддерживать ее, когда у меня была практика адвоката, но с того момента, как я попал в тюрьму, я ничем не мог ей помочь. Я никогда не был так внимателен к ней, как следовало бы.

Смерть матери заставляет каждого оглянуться назад и оценить свою прожитую жизнь. Те проблемы, с которыми она сталкивалась, ее трудности, ее бедность заставили меня в очередной раз усомниться в том, что я выбрал правильный путь. Для меня всегда стоял вопрос: «Сделал ли я правильный выбор, поставив благополучие всех людей выше благополучия моей собственной семьи?» В течение долгого времени моя мать не имела ни малейшего понятия о том, что я борец за свободу. Моя семья не хотела принимать участия в освободительной борьбе, однако в результате моего участия в ней она оказалась наказанной за это.

Однако вернусь к отправной точке. В Южной Африке трудно игнорировать нужды народа, даже за счет собственной семьи. Я сделал свой выбор, и в конце концов моя семья его поддержала. Однако это не уменьшило той горечи и той печали, которые я испытывал из-за того, что не смог сделать ее жизнь более комфортной. Это также не смогло уменьшить моей боли от того, что я не смог похоронить ее.

Ранним утром 12 мая 1969 года служба безопасности разбудила Винни в нашем доме в Орландо и задержала ее без предъявления обвинения в соответствии с Законом о подрывной деятельности 1967 года, который предоставил правительству беспрецедентные полномочия на арест любого гражданина и содержание его под стражей без судебной санкции. Позже я узнал, что этот рейд стал лишь частью общенациональных репрессий, в ходе которых были задержаны десятки других людей, включая сестру Винни. Когда Винни уводили, Зенани и Зиндзи цеплялись за ее юбки. Ее поместили в одиночную камеру в тюрьме «Претория Локал», где ей было отказано в освобождении под залог и каких-либо посещениях. В течение последующих недель и месяцев ее жестоко допрашивали.

Когда Винни наконец-то (спустя шесть месяцев!) предъявили обвинение, я постарался устроить так, чтобы ее интересы защищал Джоэл Карлсон, наш знакомый адвокат, который принимал активное участие в борьбе с апартеидом. Винни и еще двадцати двум арестованным в соответствии с Законом о подавлении коммунизма предъявили обвинение в попытке возродить структуры Африканского национального конгресса. Позже Джордж Бизос и Артур Часкалсон (оба – члены стороны защиты на судебном процессе в Ривонии) присоединились к ее защите. В октябре, через семнадцать месяцев после ее ареста, правительство отозвало свое обвинение без какого-либо объяснения причин, и Винни была освобождена. Через две недели ее снова арестовали и поместили под домашний арест. Она немедленно обратилась за разрешением навестить меня – и получила отказ.

Для меня в тюрьме не было ничего более мучительного, чем мысль о том, что Винни тоже оказалась за тюремными стенами. Я всячески храбрился, однако на самом деле был глубоко встревожен сложившейся ситуацией. Ничто так не тревожило меня, как мысль о том, что Винни находится в одиночном заключении. Хотя я часто просил других не беспокоиться о нас, у меня при этом не получалось следовать своему собственному совету. Я провел множество бессонных ночей, спрашивая сам себя: «Как власти обращались с моей женой? Как она выдерживает все это? Кто присматривает за нашими дочерями? Кто будет платить за квартиру и за проживание?» Постоянно мучиться подобными вопросами и не иметь возможности ответить на них – это настоящая душевная пытка.

Бригадир Аукамп разрешил мне отправлять письма Винни и передал мне одно или два письма от нее. Обычно заключенным, ожидающим суда, переписка запрещена, однако Аукамп разрешил нам ее в качестве одолжения мне. Я был благодарен ему, хотя и прекрасно понимал, что тюремные власти пошли на этот шаг вовсе не по доброте душевной, а потому что они тем самым получили возможность читать наши письма в надежде получить полезную для себя информацию, в том числе ту, которая помогла бы им выдвинуть против Винни обоснованные обвинения.

В то время я пережил еще одну тяжелую потерю. Как-то холодным июльским утром 1969 года, через три месяца после того, как я узнал об аресте Винни, меня вызвали в тюремную канцелярию и передали телеграмму, которая содержала всего одно предложение. Это было сообщение от моего младшего сына Макгато о том, что его старший брат и мой первый сын Мадиба Тембекиле, которого все мы звали Темби, погиб в автомобильной катастрофе в Транскее. Темби было двадцать пять лет, и у него осталось двое маленьких детей.

Что можно сказать об этой трагедии? Я сильно переживал по поводу своей жены, я горевал в связи со смертью своей матери, а теперь на меня свалилось новое горе… У меня просто не было слов, чтобы выразить всю ту безмерную боль, которую я испытывал. Пустоту, возникшую в моей душе, невозможно было ничем заполнить. Эта страшная новость разбила мое сердце.

Я вернулся в свою камеру и лег на кровать. Не знаю, как долго я так пробыл. К обеду я не вышел. Кто-то из заключенных заглянул ко мне и о чем-то спросил, но я ничего не сказал. Наконец ко мне подошел Уолтер Сисулу. Когда он опустился на колени у моей кровати, я протянул ему телеграмму. Он ничего не сказал, а только взял меня за руку. Я не знаю, как долго он оставался со мной. В такие моменты нет таких слов, которые были бы способны приглушить скорбь.

Я обратился к тюремным властям за разрешением присутствовать на похоронах своего сына. Как отец, я нес ответственность за то, чтобы его душа упокоилась с миром. Я заявил тюремной администрации, что меня можно отправить в сопровождении целого отряда полицейских и что я готов дать слово чести, что вернусь в тюрьму. Мне, однако, было отказано. Мне разрешили лишь написать письмо матери Темби, Эвелин, в котором я постарался сделать все возможное, чтобы утешить ее и заверить, что разделяю ее страдания.

Я вспомнил один день, когда Темби, еще совсем мальчик, пришел навестить меня на конспиративной квартире в Сирилдене, пригороде Йоханнесбурга. Из-за моих судебных процессов и подпольной деятельности я некоторое время не имел возможности встречаться с ним. Я застал его врасплох за тем, что он надел мою старую куртку, которая доходила ему до колен. Должно быть, он испытал утешение и гордость, надев одежду своего отца. Я точно так же когда-то носил одежду своего собственного отца. Перед тем как попрощаться со мной, он выпрямился во весь рост, стараясь казаться как можно более взрослым, и сказал мне: «Я присмотрю за нашей семьей, пока тебя не будет с нами».

Часть девятая. Остров Роббен: проблеск надежды

71

Улучшение условий нашего содержания в тюрьме на острове Роббен происходило крайне медленно. Порой в этом вопросе намечался какой-то прогресс, за которым, как правило, следовал период очередного спада и полного провала всех наших усилий. Мы могли потратить годы на то, чтобы одержать скромные победы по ряду вопросов, а затем в одночасье все возвращалось в прежнее состояние. Это был поистине сизифов труд: мы толкали камень по склону горы на ее вершину только для того, чтобы он затем скатился вниз. Тем не менее условия нашего содержания, действительно, отчасти улучшились. Мы выиграли много небольших сражений за свои права, которые в целом привели к изменению общей ситуации на острове Роббен. Хотя не мы являлись правителями острова, тюремные власти не могли управлять им без нас, и после отъезда ван Ренсбурга наша жизнь здесь стала более или менее терпимой.

В течение первых трех лет нашего пребывания на острове Роббен нам всем выдали длинные брюки. С 1969 года каждый из нас стал носить свою собственную тюремную униформу (раньше нам каждую неделю выдавали новый комплект). Эта униформа была по размеру подогнана под каждого заключенного, и нам позволили самим стирать ее. В выходные дни нам разрешалось в любое время выходить в тюремный двор. Хотя существенных изменений в нашем питании не произошло, чернокожие африканцы, тем не менее, стали иногда получать по утрам хлеб. Поскольку нам разрешили совместно получать свои порции, различия в питании отдельных групп заключенных перестали иметь значение. Нам позволили иметь настольные игры, в том числе карты, и теперь мы часто играли в них по субботам и воскресеньям. Во время работ на известняковом карьере мы могли свободно разговаривать друг с другом. Если появлялся представитель тюремной администрации, то дежурный надзиратель свистел в свисток, чтобы предупредить нас, – и мы демонстрировали строгое соблюдение тюремных правил. Мы смогли нейтрализовать самых злобных надзирателей и подружиться с самыми адекватными представителями тюремного персонала. Тюремные власти, конечно же, прекрасно понимали это и старались менять надзирателей каждые несколько месяцев.

Мы могли встречаться друг с другом практически в любое время, когда захотим. Заседания Высшего органа, собрания заключенных общих тюремных секций и совещания Улунди проводились без каких-либо проблем, от нас требовалось лишь, чтобы эти мероприятия не слишком бросались в глаза тюремному персоналу. Казалось, тюрьмой управляли заключенные, а не тюремная администрация.

Суровый и богобоязненный африканер всегда серьезно относится к религии. Именно поэтому единственным обязательным мероприятием в нашем еженедельном тюремном графике являлись утренние религиозные службы по воскресеньям. Тюремная администрация настаивала на неукоснительном участии в них. Складывалось впечатление, что наши тюремщики опасались подвергнуть смертельной опасности свои души, если они лишат нас возможности помолиться в воскресенье.

Каждое воскресное утро для нас проводил службу священнослужитель той или иной конфессии. Один раз это был представитель англиканской церкви, на следующее воскресенье – священник Голландской реформатской церкви, в следующий раз – священник методистской церкви. Тюремная администрация приглашала священнослужителей проводить воскресные службы, ставя при этом единственное условие: подниматься должны исключительно религиозные темы. На службах присутствовали надзиратели, и, если это правило нарушалось, такой нарушитель больше не приглашался.

В течение первых двух лет тюремного заключения на острове Роббен нам было запрещено покидать свои камеры даже для воскресной службы, и священнослужители вели проповеди, стоя в начале тюремного коридора. К третьему году воскресные службы стали проходить в тюремном дворе, и это нам больше нравилось. В то время это было единственной причиной, по которой нам разрешалось выходить во двор по воскресеньям (за исключением получаса физических занятий). Мало кто из заключенных был религиозен, однако никто не возражал против длинных воскресных проповедей: нам нравилось бывать на улице.

Когда воскресные службы стали проводиться в тюремном дворе, нам была предоставлена возможность выбора. Некоторые заключенные посещали только те службы, которые проводились священнослужителями их конфессии. Хотя я относился к методистской церкви, но посещал службы всех религиозных конфессий.

Одним из первых священников, которые проводили у нас воскресные службы, был представитель англиканской церкви отец Хьюз, грубоватый, дородный валлиец, служивший во время Второй мировой войны на подводном флоте. Когда он впервые оказался на острове Роббен, его встревожила необходимость проповедовать, стоя в тюремном коридоре. По его мнению, это противоречило размышлениям о Боге. Во время своего первого визита он вместо проповеди прекрасным баритоном читал нам отрывки из выступлений Уинстона Черчилля по радио во время войны: «Мы будем сражаться на побережье, мы будем сражаться в портах, на суше, мы будем сражаться в полях и на улицах, мы будем биться на холмах; мы никогда не сдадимся»[82].

Вскоре тюремная администрация позволила отцу Хьюзу проповедовать нам во дворе, и мы находили его проповеди великолепными. Он взял за правило незаметно вставлять в них обрывки новостей, что мы очень ценили. Он, например, мог упомянуть в своей проповеди, что, подобно фараону Древнего Египта, премьер-министр Южной Африки наращивал мощь своей армии.

В конце воскресной службы мы всегда пели церковные гимны, и, как мне кажется, отец Хьюз так часто навещал нас только для того, чтобы послушать наше песнопение. Он привозил с собой портативный орган и играл на нем для нас. Он хвалил нас, утверждая, что только наше песнопение было похоже на церковный хор в его родном Уэльсе.

От методистской церкви к нам приходил преподобный Джонс, нервный и мрачный парень, который жил в Конго во время революции в этой стране[83]. Судя по всему, горький опыт пребывания в Конго являлся источником его неизбывной меланхолии. В своих проповедях он постоянно обращался к важности примирения, подразумевая, что это именно нам нужно примириться с белыми людьми. Как-то во время очередной воскресной проповеди преподобного Джонса Эдди Дэниэлс беспокойно заерзал на своем месте, а затем, не выдержав, выкрикнул: «Вы проповедуете примирение не тому, кому следует! Мы искали примирения в течение последних семидесяти пяти лет!» Больше мы преподобного Джонса никогда не видели на острове Роббен.

Преподобный Джонс был не единственным священником, которого отпугнул Эдди Дэниэлс. В свое время нас навещал священник из числа цветных, известный среди заключенных как брат Септембер. Однажды во время воскресной службы заключенный Хенни Феррис, который отличался своим ораторским искусством, вызвался прочесть молитву. Брат Септембер был рад встретить такое религиозное рвение. Хенни Феррис начал говорить возвышенным тоном и в какой-то момент попросил всех присутствующих закрыть глаза и сосредоточиться на молитве. Все, включая брата Септембера, именно так и поступили – за исключением Эдди Дэниэлса, который на цыпочках пробрался вперед, открыл портфель брата Септембера и достал из него свежий номер газеты «Санди Таймс». В тот раз никого ни в чем не заподозрили, однако брат Септембер больше никогда не приносил с собой свежих газет.

Преподобный Андре Шеффлер был священником Голландской реформатской миссионерской церкви в Африке, структуры Голландской реформатской церкви. Последней принадлежали практически все африканеры, а миссионерская церковь вела работу только среди чернокожих африканцев. Преподобный Шеффлер был грубым, консервативным парнем, который обычно читал проповеди только для заключенных общей секции. Как-то в одно из воскресений он случайно зашел в нашу тюремную секцию, и мы поинтересовались у него, почему он не проповедовал нам. «Вы, должно быть, считаете себя борцами за свободу? – презрительно спросил он. – Да вы, должно быть, просто были пьяны в стельку или под кайфом от наркоты, когда вас арестовали. Тоже мне, борцы за свободу! Так я и поверил!» Тем не менее мы бросили ему вызов, пригласив к себе прочесть воскресную проповедь, и в конце 1960-х годов он все же появился у нас.

Преподобный Шеффлер был весьма оригинален в одном отношении: он придерживался строго научного подхода к различным религиозным вопросам. Я нашел это привлекательным. Многие используют науку, чтобы развенчать религию, а преподобный Шеффлер обращался к научным фактам, чтобы подкрепить ими религиозные убеждения. Мне вспоминается одна проповедь, в которой он рассказывал нам о трех мудрецах с Востока, которые следовали за звездой, пока она не привела их в Вифлеем. «Это не просто миф», – подчеркнул он и привел свидетельства астрономов о том, что в то время, действительно, существовала комета, траектория движения которой описана в Библии.

По мере того как преподобный Шеффлер знакомился с нами, он проявлял к нам все больше симпатии и отзывчивости. У него было острое чувство юмора, и он любил подшучивать над нами. «У белого человека в этой стране задача гораздо сложнее, чем у чернокожего африканца, – как-то заявил он нам. – Ведь всякий раз, когда возникает та или иная проблема, мы должны найти ее решение. А когда какие-нибудь проблемы возникают у вас, чернокожих африканцев, вы всегда находите самый простой выход из положения. Вы говорите: “Ingabilungu”». Мы дружно расхохотались – и не только потому, что его произношение было непреднамеренно комичным, но еще и в связи с тем, что нас позабавила сама его идея. Все дело в том, что выражение Ngabelungu на языке коса означает «это все белые виноваты». Преподобный вел речь о том, что мы привыкли сваливать все наши беды на белого человека. Тем самым он хотел донести до нас ту мысль, что мы должны начать сами отвечать за свои действия. И я был с этим полностью согласен.

То, чем воскресенье было для всей недели, Рождество являлось для всей остальной части года. Это был единственный день, когда тюремные власти проявляли к заключенным хоть какую-то доброту. На Рождество нам не нужно было идти на работы в карьер, нам разрешали купить себе немного сладостей. Для нас не устраивалось традиционного рождественского ужина, однако вечером нам выдавали дополнительную кружку кофе.

Тюремная администрация разрешала нам организовать концерт, провести различные турниры и поставить пьесу. Концерт являлся центральным событием. Нашим хормейстером был Селби Нгендейн из Панафриканского конгресса. До того как перейти на сторону панафриканистов, он входил в состав Молодежной лиги Африканского национального конгресса. Он был прирожденным артистом с прекрасным голосом и тонким слухом.

Селби Нгендейн подбирал песни, аранжировал их, выискивал солистов и дирижировал нашим хором. Концерт проводился рождественским утром в тюремном дворе. Мы перемежали традиционные английские рождественские песни с африканскими, вкрапливали в свой репертуар несколько песен протеста. Тюремные власти либо не видели в этом особой крамолы, либо просто не считали нужным углубляться в этот вопрос. Нашей аудиторией выступали надзиратели, и они наслаждались нашим пением так же, как и мы сами.

До того как оказаться в тюрьме, Селби Нгендейн не воспринимался в качестве серьезного политика, однако в заключении он проявил свои лучшие качества и стал заметной личностью. В тюрьме любят тех, у кого жизнерадостный характер, а у Селби он был именно таким. Тюрьма – это всегда испытание для человека, в котором проверяется его характер. Некоторые, попав в тюрьму, закаляют свой характер и раскрываются с лучшей стороны, в то время как другие оказываются совершенно иными, чем казались на свободе.

Кроме концерта, мы организовали также турниры по шахматам и шашкам, играли в слова и бридж. Я каждый год принимал участие в соревнованиях по шашкам и несколько лет подряд выигрывал главный приз, которым обычно являлся шоколадный батончик. Мой стиль игры отличался неторопливостью и продуманностью каждого хода, я проявлял крайнюю осторожность, тщательно просчитывая возможные последствия каждого варианта. Перед каждым ходом мне требовалось много времени на то, чтобы основательно обдумать его. Мне не хотелось бы проводить каких-либо аналогий, но точно так же я предпочитал действовать и в политике.

Большинство моих соперников играли гораздо быстрее и порой просто теряли терпение, оказавшись со мной за одной доской. Чаще всего моим противником оказывался Дон Дэвис, член Движения за неевропейское единство Южной Африки. Он вырос в Кимберли, городе, за которым закрепился статус алмазной столицы страны. Дон Дэвис был суровым, бесстрашным парнем, однако чрезвычайно нервным. Он прекрасно играл в шашки, но его стиль игры разительно отличался от моего. Когда Дон принимал участие в соревнованиях по шашкам, по его лицу струился пот от напряжения и волнения. Он делал свои ходы настолько быстро, словно за скорость начислялись очки. Мы с Доном несколько раз оказывались в финале нашего ежегодного тюремного турнира.

Дон называл меня Кипу из-за одной привычки, которая у меня была при игре в шашки. Я тщательно обдумывал все возможные варианты, после этого, приготовившись перемещать свою шашку, я кричал: «Qhipu!» («Я хожу!») – и затем уже двигал ее. Дона это выводило из себя, и он называл меня Кипу скорее в раздражении, чем по-дружески.

Мы с Доном сыграли во многих турнирах, и даже если он выигрывал, то через несколько минут возвращался и предлагал мне еще одну партию. Дон готов был играть в шашки бесконечно, и он не отставал от меня, пока я в конце концов не соглашался на очередную партию. Вскоре я проводил так много времени, играя с Доном в шашки, что, по существу, забросил все остальные свои занятия. Когда я однажды не смог сдать какой-то экзамен в ходе своей учебы и мои товарищи поинтересовались у меня, в чем причина, я тут же ответил, вызвав всеобщий смех: «Дон Дэвис!»

Наше любительское театральное общество каждый год готовило на Рождество очередную пьесу. Моя театральная карьера, которая приостановилась с тех пор, как я сыграл в Форт-Хэйре Джона Уилкса Бута, убийцу президента Линкольна, на острове Роббен возродилась. Наши постановки сейчас назвали бы минималистичными, поскольку не было ни сцены, ни декораций, ни костюмов. Все, что у нас было, – это слова нашей пьесы.

Мне довелось сыграть лишь в нескольких драматических пьесах, зато у меня была одна весьма запоминающаяся роль: Креонт, правитель Фив в трагедии Софокла «Антигона». В тюрьме я прочел некоторые древнегреческие трагедии и нашел их чрезвычайно воодушевляющими. В них подчеркивалось, что характер человека по-настоящему проявляется в трудных ситуациях и что героем можно по праву считать того человека, которого не способны сломить даже самые тяжелые обстоятельства.

Когда в качестве пьесы для представления ее на Рождество была выбрана «Антигона» Софокла, я сам изъявил готовность принять в ней участие, и меня попросили сыграть Креонта, пожилого царя Фив, который вел гражданскую войну за то, чтобы править своим любимым городом-государством Древней Греции. С самого начала пьесы Креонт предстает перед нами как искренний и патриотичный человек. В его речах сквозит мудрость, когда он утверждает, что правитель всегда проявляется в своих практических действиях и что долг перед своим народом важнее преданности отдельному человеку:

«Я знаю: безрассудно полагать,

Что понял мысль и душу человека,

Покуда власти не отведал он…

И кто отчизны благо ценит меньше,

Чем близкого, – тот для меня ничто»[84].

Креонт безжалостно расправляется со своими врагами. Он принял решение о том, что тело Полиника, брата Антигоны, который предал родные Фивы и погиб в борьбе со своим родным братом Этеоклом, защищавшим город, не заслуживает надлежащего погребения. Антигона, дочь сестры Креонта, однако, выступает против такого решения, считая, что существует более высокий закон, чем закон государства. Креонт не согласен с Антигоной, которая выполнила религиозный обряд погребения своего брата. Он вообще не согласен ни с кем из тех, кто противоречит ему, и готов прислушиваться лишь к своему собственному мнению. Креонт проявляет бескомпромиссность и неуступчивость, в то время как настоящий правитель должен умерять справедливость милосердием. Поэтому именно Антигона, на мой взгляд, олицетворяла нашу освободительную борьбу. Ее вполне можно считать борцом за свободу, поскольку она бросила вызов несправедливому закону государства.

72

Некоторые надзиратели порой вступали с нами в разговор. Я никогда по собственной инициативе не заводил разговоров с надзирателями, но, если они обращались ко мне с тем или иным вопросом, я старался ответить. Когда человек стремится что-то узнать, его бывает легче просветить. Надо признать, что надзиратели обычно задавали свои вопросы с некоторым раздражением: «Мандела, а чего ты на самом-то деле добиваешься?» Или: «Послушай, у тебя была крыша над головой и достаточно еды, зачем ты решил создать себе столько проблем?» Я в любом случае пытался спокойно объяснить надзирателям политику Африканского национального конгресса, избавить их от предрассудков, сложившихся в отношении нашей организации.

В 1969 году на остров Роббен прибыл молодой надзиратель, который проявлял явное стремление познакомиться со мной. Одновременно до меня дошли слухи, что активисты АНК, оставшиеся на свободе, планируют организовать мой побег и что частью их плана является внедрение в тюремный персонал на острове Роббен надзирателя, который должен мне помочь. Спустя некоторое время этот парень связался со мной и сообщил, что, действительно, именно он привлечен к организации моего побега.

Новый надзиратель детально рассказал мне о разработанном плане. Однажды ночью он должен был одурманить наркотиками охранников на маяке, чтобы позволить причалить на берег острова лодке. Он также должен был снабдить меня ключами, чтобы я мог выйти из тюремной секции и пробраться на берег к лодке. Там я получал снаряжение для дайвинга, чтобы доплыть до портовой зоны Кейптауна. Из города меня должны были доставить в местный аэропорт и затем самолетом вывезти из страны.

Я внимательно выслушал этот план и не стал ничего говорить о том, насколько надуманным и ненадежным он мне показался. Я проконсультировался с Уолтером Сисулу, и мы согласились, что новому надзирателю не следовало доверять. Я не стал категорически отказываться от его плана, но вместе с тем не предпринимал никаких действий, необходимых для его осуществления. Должно быть, он понял, что я ему не верю, потому что вскоре его перевели с острова Роббен.

Как оказалось, мое недоверие было вполне оправданно, так как позже мы узнали, что этот надзиратель был агентом Бюро государственной безопасности[85] южноафриканской спецслужбы. Замысел властей состоял в том, чтобы успешно вывезти меня с острова Роббен, но затем убить в драматической перестрелке с силами безопасности в аэропорту при попытке покинуть страну. Бюро государственной безопасности детально разработало весь этот план, включая то, что до меня должны были дойти слухи о подготовке моего побега руководством АНК. Это был не последний раз, когда власти пытались устранить меня.

Срок полномочий начальника тюремной администрации обычно составлял не более трех лет, и к 1970 году мы пережили уже несколько начальников. В этом году на указанной должности находился полковник ван Арде, довольно дружелюбный, безобидный парень, который предоставлял нам полную свободу действий. Однако к концу года власти пришли к выводу, что на острове Роббен требуется совсем другая атмосфера, и новым начальником тюремной администрации на острове был назначен полковник Пит Баденхорст.

Такое развитие событий не предвещало ничего хорошего. Баденхорст слыл одним из самых жестоких и авторитарных офицеров тюремной службы страны. Его назначение однозначно указывало на то, что правительство считало тюремные порядки на острове слишком мягкими, а дисциплину среди заключенных – слишком слабой. Требовалась сильная рука, чтобы держать нас в узде, и полковник Пит Баденхорст вполне годился на эту роль. Его назначение, несомненно, заставило нас тосковать по временам незабвенного Чемодана.

Всякий раз, когда назначался новый начальник тюремной администрации, я просил о встрече с ним. Мне это требовалось для того, чтобы донести до него идею о серьезности того дела, за которое мы боролись, а также чтобы составить о нем предварительное впечатление и попытаться оценить его характер. Когда обратился с просьбой о встрече с полковником Баденхорстом, мне было отказано. Это был первый начальник тюремной администрации, сразу же отклонивший саму возможность такой встречи.

Мы почувствовали результаты вступления в должность полковника Баденхорста еще до того, как смогли увидеть его. Были немедленно отменены последние правила, касавшиеся нашей учебы и свободного времени. Стало очевидно, что он намеревался отказаться от всех привилегий, которых мы добились за эти годы. С острова перевели прежних надзирателей, которых заменили тюремщиками, лично подобранными Баденхорстом. Это были молодые, грубые парни, которые строго следили за неукоснительным соблюдением всех тюремных правил. Их задача заключалась в том, чтобы изводить и деморализовать нас. В первые же дни после назначения Баденхорста наши камеры подверглись тщательному обыску. Все наши книги, учебники, пособия и личные записи были изъяты. Прием пищи теперь могли прекратить без всякого предупреждения. По дороге на работы в карьер заключенных стали грубо толкать.

Баденхорст поставил целью повернуть время вспять, чтобы остров Роббен стал таким, каким был в начале 1960-х годов. На каждую нашу просьбу теперь следовало неизбежное «нет». Заключенных, которые просили о встрече со своими адвокатами, сажали в карцер. Все наши жалобы полностью игнорировались. Посещения были отменены без объяснения причин. Еда стала гораздо хуже, чем прежде. Усилилась цензура нашей переписки.

Примерно через неделю после приезда Баденхорста мы работали на известняковом карьере, как вдруг он подъехал к нам, вышел из машины и издали оглядел нас. Мы остановились, чтобы посмотреть на нашего нового начальника. Баденхорст увидел, что я смотрю в его сторону, и крикнул мне: «Мандела, Jy moet jou vinger uit jou gat trek!» («Вытащи палец из своей задницы!») Мне совершенно не понравилось это выражение, и я, не раздумывая, двинулся в его сторону. Прежде чем я приблизился к Баденхорсту, он вернулся к своей машине и уехал.

Из машины Баденхорст передал по рации команду своему штабу, и через несколько минут прибыл грузовик, чтобы отвезти нас обратно. Нам было велено молчать по дороге назад, а когда нас привезли в тюремный двор, то приказали построиться здесь и стоять навытяжку. Вскоре появился Баденхорст, который принялся расхаживать перед нами взад и вперед. Он, казалось, был неспособен произнести ни одной фразы без ругательства или проклятия. Любимое выражение у него было: «Jou ma se moer» («Твоя мать – моэр»). «Моэр» на африкаанс – это грязное ругательство, означающее интимную часть женского тела.

Своим гортанным голосом полковник Баденхорст сообщил нам, что ему было омерзительно наблюдать за нашей ленью в карьере. Как результат, он решил понизить всех нас в системе классификации заключенных на один уровень. Хотя мы презирали эту систему, большинство заключенных уже успели за последние годы перейти, по крайней мере, на уровень С, который позволял им проходить различные образовательные курсы, в то время как заключенным уровня D не разрешалось учиться. Как мы поняли, власти сожалели о том, что предоставили нам возможность получить в тюрьме образование, и полковник Баденхорст был полон решимости исправить эту ошибку.

Позже, когда мой гнев улегся, я понял, что грубое замечание Баденхорста в мой адрес в карьере было продуманным шагом. Его перевели на остров Роббен, чтобы навести здесь порядок, и он выделил заключенного, которого считал источником смуты. Так учитель, который пытается навести порядок в разбаловавшемся классе, стремится приструнить ученика, которого считает главным нарушителем спокойствия.

73

В конце мая 1971 года в секцию карцеров тюрьмы на острове Роббен были помещены члены Народной организации Юго-Западной Африки (СВАПО), союзника АНК, боровшегося за независимость Намибии. Среди них был Андимба Тойво йа Тойво, основатель СВАПО[86] и непримиримый борец за свободу. Мы узнали, что они объявили голодовку в знак протеста против своей изоляции, и немедленно решили присоединиться к ним. Это возмутило полковника Баденхорста и всю тюремную администрацию, которая расценила наш шаг как возмутительное проявление неповиновения.

Поздно ночью 28 мая нас разбудили крики и яростный стук в двери наших камер. «Подъем! Подъем!» – кричали надзиратели. Нам приказали раздеться, а затем выстроиться в ряд вдоль стены тюремного двора. Надзиратели были явно пьяны, они выкрикивали оскорбления в наш адрес и всячески насмехались над нами. Их возглавлял некий Фурье, парень с садистскими наклонностями, которого мы про себя называли Гангстером.

Ночь была ужасно холодной, и в течение следующего часа, пока мы стояли навытяжку, голые и дрожащие, наши камеры обыскивали одну за другой. Все это время надзиратели продолжали издеваться над нами. Спустя час Гован Мбеки почувствовал сильную боль в груди и упал в обморок. Это, похоже, слегка отрезвило Фурье, который приказал нам вернуться в свои камеры.

Надзиратели перерыли у нас все сверху донизу и ничего не нашли. Этот обыск, похоже, являлся лишь оправданием садистского поведения Фурье, который получал удовольствие от вида наших страданий. На следующий день мы узнали, что Фурье издевался и над заключенными общей секции. Надзиратели жестоко избили там нескольких заключенных общего режима, после этого принялись за нас, а затем избили Андимбу Тойво йа Тойво, который в ответ ударил одного из надзирателей и сбил его с ног. Тойво сурово наказали за это.

Мы подали официальную жалобу на обращение с нами, однако ее проигнорировали. Я надолго запомнил этот инцидент, однако он ни в коем случае не был каким-то из ряда вон выходящим событием. Подобные инциденты являлись скорее правилом, чем исключением во время нахождения полковника Баденхорста в должности начальника тюремной администрации.

Мы были полны решимости не допустить стремительного ухудшения условий нашего содержания при Баденхорсте. Мы переправляли своим коллегами на свободе просьбы организовывать пропагандистские акции с требованием его увольнения. Наряду с этим мы решили создать делегацию из числа заключенных для встречи с Баденхорстом. Мы обсуждали это в течение нескольких месяцев и постепенно определились с составом делегации: мы с Уолтером Сисулу должны были представлять Африканский национальный конгресс, другие политические партии и организации также выделяли по два представителя.

Баденхорст согласился встретиться с нами, и на наших переговорах мы пригрозили прекращением работ на карьерах, голодовками, медленным передвижением по территории тюрьмы – всем арсеналом средств борьбы, имеющихся в нашем распоряжении, если он не изменит своих методов и не восстановит те привилегии, которые он отменил. Он ответил, что подумает над тем, что услышал от нас. Мы расценили это как свою победу, потому что было заметно, что теперь он опасался нас, зная, что общественности стали известны наши жалобы. Наши усилия вскоре принесли свои плоды.

Спустя несколько недель нам стало ясно, что на остров Робен намечен визит важных персон. Это было понятно хотя бы по тому, что, когда пошел сильный дождь, нам разрешили укрыться вместо того, чтобы продолжать работать в карьере. На следующий день нам сообщили, что на остров прибывают три судьи. Тюремные власти попросили нас назначить своего представителя, который изложил бы претензии заключенных, и выбрали меня. Когда я готовился к встрече с судьями, мне из достоверного источника стало известно, что недавно в общей тюремной секции был жестоко избит охранником один из заключенных.

На встречу с нами на остров Роббен прибыли представители судейской коллегии в Верховном суде от Капской провинции Ян Стейн, М. Э. Терон и Майкл Корбетт. Их сопровождали специальный уполномоченный по исправительным учреждениям генерал Стейн и полковник Баденхорст. Я встретил судей в тот же день. Генерал Стейн представил меня и объяснил, что я выбран представлять интересы других заключенных. Судьи подчеркнули, что, само собой разумеется, они готовы поговорить со мной строго наедине. Я ответил, что мне нечего скрывать, я только рад присутствию генерала Стейна и полковника Баденхорста и буду еще более рад, если судьи смогут отреагировать на те претензии, которые я готов изложить. Они явно были ошеломлены моим заявлением.

Я начал с рассказа о недавнем избиении заключенного в общей тюремной секции. Я передал судьям те подробности, о которых мне сообщили, рассказал о жестоком характере этого избиения и о сокрытии его факта. Едва я начал говорить, как полковник Баденхорст явно занервничал. Когда я закончил описывать инцидент, он спросил грубо и агрессивно: «А ты сам-то присутствовал при этом?» Я спокойно ответил, что сам я не был непосредственным свидетелем, однако полностью доверяю тем, кто рассказал мне об этом инциденте. Полковник Баденхорст фыркнул на это и погрозил пальцем мне в лицо: «Будь осторожен, Мандела! Если ты будешь говорить о вещах, которых сам не видел, у тебя будут большие неприятности. Ты знаешь, что я имею в виду».

После этого я повернулся к судьям и сказал им: «Джентльмены, вы сами видите, человек какого типа является начальником тюремной администрации и вершит наши судьбы. Уж если он угрожает мне здесь, в вашем присутствии, то можете представить, что он себе позволяет, когда вас здесь нет». После моих слов Майкл Корбетт повернулся к остальным судьям и сказал: «Заключенный совершенно прав».

Остаток своей встречи с судьями я провел, перечисляя им жалобы на наше питание, работу и допуск к учебе. Внутренне полковник Баденхорст, должно быть, кипел от злости, но внешне он казался пристыженным. В завершение нашей встречи, перед тем как попрощаться, судьи поблагодарили меня.

Я не имею ни малейшего понятия о том, как поступили судьи после встречи со мной, однако после этого полковник Баденхорст не проявлял себя с худшей стороны. А через три месяца нам стало известно, что он должен быть переведен в другое место.

За несколько дней до отъезда полковника Баденхорста с острова Роббен меня вызвали в тюремную канцелярию. Тюрьму посетил генерал Стейн, который хотел знать, имеются ли у нас какие-либо жалобы. Когда я излагал претензии заключенных, полковник Баденхорст присутствовал при этом. Как только я закончил, он обратился ко мне. Сообщив, что собирается покинуть остров, он добавил: «Мне бы хотелось пожелать тебе удачи». Не знаю, выглядел ли я ошарашенным, но я был совершенно точно поражен. Полковник Баденхорст проявил себя с той стороны, с которой мы его никогда не видели. Я поблагодарил его за добрые пожелания и пожелал ему удачи в его начинаниях.

Я потом долго думал об этом моменте. Полковник Баденхорст, скорее всего, являлся самым бессердечным и жестоким начальником тюремной администрации на острове Роббен, которого мы знали. Однако в тот день в тюремной канцелярии он показал, что в нем есть и другая сторона, та, которая была скрыта от нас. Это было для нас напоминанием о том, что у всех людей, даже самых, казалось бы, жестоких и безжалостных, есть крупица порядочности, и если только затронуть их сердце, то они способны измениться к лучшему. В конечном счете, Баденхорста нельзя назвать воплощением зла. Его жестокость была навязана ему жестокой, бесчеловечной системой. Он вел себя жестоко потому, что система поощряла такое отношение к нам.

74

Было официально объявлено, что вместо полковника Баденхорста на должность начальника тюремной администрации на острове Роббен назначен полковник Виллемс. Я сразу же попросил встретиться с ним, и наша встреча состоялась вскоре после его приезда. Хотя его нельзя было отнести к числу прогрессивных людей, он, в отличие от своего предшественника, являлся вежливым и здравомыслящим начальником. Мы искренне надеялись на то, что теперь условия нашего содержания заметно улучшатся.

Вместе с полковником Баденхорстом с острова Роббен ушли и агрессивные молодые надзиратели, и мы смогли вернуться к своей прежней практике дискуссий во время работ на карьере и в нашей тюремной секции. Возможно, полковник Виллемс и был здравомыслящим начальником, но, когда он увидел, что в карьере мы больше разговариваем, чем работаем, он был шокирован.

Через несколько недель после прибытия на остров он вызвал меня в свой кабинет для откровенного разговора. «Мандела, – сказал он, – ты должен помочь мне». Я поинтересовался, в каком именно вопросе и каким образом. Он ответил: «Заключенные не работают. Они нарушают тюремные правила, не подчиняются приказам. Они делают только то, что сами хотят делать. Но ведь это тюрьма. Должна быть какая-то дисциплина. Ее должны соблюдать не только мы, но и вы. В тюрьме должен быть какой-то порядок, иначе сюда вернут кого-нибудь вроде предыдущего начальника тюремной администрации».

То, что сказал полковник Виллемс, имело смысл. Выслушав, я согласился с ним, однако предупредил, что мне нужно встретиться со своими коллегами, прежде чем дать ему какой-то ответ. В то время встречи всех заключенных из одиночных камер были категорически запрещены. Обращаясь к нему с такой просьбой, я, по существу, толкал его на нарушение тюремных правил. С учетом этих обстоятельств он, в свою очередь, заявил, что ему требуется время, чтобы обдумать мое предложение.

Через несколько дней мне сообщили, что полковник Виллемс разрешает нам собраться вместе. Мы все встретились в тюремном дворе, охранников при этом не было. Я передал своим коллегами разговор с начальником тюремной администрации и отметил, что, если мы сейчас пойдем на какой-то компромисс, то в долгосрочной перспективе у нас появится возможность улучшить условия своего содержания. В конечном итоге мы решили, что возвращаемся к работе, но работаем в таком темпе, который нас устраивает. Мы так и стали действовать, и с тех пор начальник тюремной администрации больше не обращался ко мне с какими-либо жалобами.

В начале срока нахождения полковника Виллемса в должности начальника тюремной администрации, то есть в 1971–1972 годах, в тюрьму на острове Роббен постоянно поступали бойцы формирований «Умконто ве сизве». Они принимали непосредственное участие в антиправительственных акциях и были хорошо осведомлены о ситуации вокруг структур Африканского национального конгресса, действовавших на территории других стран. Хотя мне, безусловно, было горько видеть активистов АНК, оказавшихся в тюрьме, наряду с этим мне не терпелось подробно расспросить их о последних новостях. Я хотел узнать как можно больше об Оливере Тамбо, о тренировочных лагерях «Умконто ве сизве», об успехах и неудачах наших военизированных формирований.

Осужденные бойцы «Умконто ве сизве» были настроены чрезвычайно воинственно, они рвались продолжать вооруженную борьбу, и жизнь в тюремных стенах давалась им нелегко. Одним из них был Джимми Эйприл, офицер «Умконто ве сизве», который прошел курс подготовки у Джо Слово и принимал участие в вооруженных акциях в Родезии. Командование «Умконто ве сизве» постепенно перебрасывало членов формирований обратно в Южную Африку, обеспечивая их поддельными документами. Джимми был одним из них, и его арестовали уже на территории нашей страны.

Джимми с удовольствием потчевал нас многочисленными красочными историями о событиях на полях сражений, и мне с немалым трудом удалось в один из дней отвести его в сторонку и расспросить о проблемах, существовавших в «Умконто ве сизве». Поскольку я все же являлся основателем наших военизированных формирований и их первым командующим, Джимми (как и другие члены «Умконто ве сизве») был со мной более откровенен, чем с другими. Он сообщил мне о фактах злоупотреблений со стороны офицерского состава и о проявлениях недовольства в тренировочных лагерях. Я попросил его держать эту информацию при себе, а о том, что узнал, написал Оливеру Тамбо. В своем письме, которое мне удалось передать на волю, я предложил, в частности, провести определенные реформы в системе подготовки бойцов «Умконто ве сизве».

Как-то я встречался с полковником Виллемсом в главном офисе тюремной канцелярии и увидел там Джимми Эйприла у одного из кабинетов. Он был в возбужденном состоянии. Повернувшись ко мне, он выпалил:

– Мне не хотят отдавать письмо для меня!

– Почему? – спросил я.

– Они утверждают, что в нем написано о том, о чем я не должен знать! – ответил он.

Я вошел в кабинет, чтобы обсудить этот вопрос, но не успел и рта открыть, как туда же ворвался Джимми и крикнул тюремному чиновнику: «Отдайте мне мое письмо!» При этом он пытался оттолкнуть меня в сторону, чтобы добраться до стола и схватить свое письмо. Чиновник взял письмо и встал за мной, словно защищаясь от Джимми. Если бы это была сцена из какого-то фильма, то смотрелась бы весьма комично. Однако мне было не до смеха, я очень нервничал. Стараясь не показывать этого, я повернулся к Джимми и тихо, но строго сказал ему: «Пожалуйста, не делай этого. Успокойся. Я разберусь с этим вопросом и прослежу, чтобы ты получил свое письмо. А теперь, пожалуйста, уходи».

Мои слова произвели желаемый эффект, и Джимми вышел из кабинета. После этого я повернулся к тюремному чиновнику, который тоже выглядел взволнованным, чтобы объясниться с ним. Ситуация была весьма парадоксальной: я выступал посредником между своими коллегами по освободительной борьбе и тюремными властями, с которыми мы боролись. После этого инцидента я все чаще оказывался в такой ситуации в результате воинственного настроя новых заключенных, которых доставляли на остров Роббен. С одной стороны, мы были воодушевлены их радикализмом, с другой стороны, они порой доставляли нам множество хлопот и усложняли нашу тюремную жизнь.

Через неделю тюремная администрация вручила мне письмо для Джимми, которое я передал ему.

75

Как-то утром нам велели вместо работ на известняковом карь ере сесть в грузовик, который направился в новом направлении. Через пятнадцать минут мы были на месте. В утреннем свете мы увидели перед собой сверкающий океан, а за ним, вдалеке, – скалистый берег и бликующие на солнце стеклянные высотки Кейптауна. Хотя это, несомненно, была лишь иллюзия, город, за которым маячила Столовая гора, казался совсем близким.

Представитель тюремной администрации объяснил нам, что мы должны будем собирать водоросли – как выброшенные на берег, так и зацепившиеся за камни или кораллы, за которыми приходилось пробираться в воде. Водоросли были длинными, скользкими, коричневато-зеленого цвета. Иногда их пучки достигали шести-восьми футов в длину и тридцати фунтов по весу[87]. Водоросли, выловленные из воды, мы выкладывали рядами на побережье. Когда они высыхали, мы наполняли ими кузов грузовика. Как нам объяснили, затем их должны были отправить в Японию для переработки в удобрение.

Вначале эта работа не казалась нам слишком утомительной, но в ближайшие недели и месяцы мы обнаружили, что она могла быть совсем непростой. Тем не менее, когда мы работали на берегу океана, у нас были свои небольшие радости и развлечения: мы могли наблюдать за тралением рыболовецких судов, медленным перемещением величественных нефтяных танкеров на горизонте, охотой чаек на рыбу и играми тюленей на волнах. Мы смеялись над передвижением пингвинов, которые напоминали колонну неуклюжих, страдавших плоскостопием солдат. Нас поразили ежедневные стремительные изменения погоды над Столовой горой – от грозовых туч до ясного солнца.

Летом морская вода казалась просто чудесной, однако зимой ледяное Бенгельское течение превращало наше погружение в волны в настоящую пытку. Скалы на побережье и морские камни были острыми, и мы часто резали себе ноги в кровь во время работы. Но мы все же предпочитали работать на побережье, чем на известняковом карьере, хотя нас и вывозили туда на несколько дней подряд на каждом этапе.

* * *

Океан оказался для нас сундуком с сокровищами. Я находил множество красивых кораллов и замысловатых раковин, некоторые из которых иногда приносил в свою камеру. Однажды кто-то из нас обнаружил выброшенную на берег целую бутылку вина. Я не стал ее пробовать, но мои коллеги сказали, что на вкус она была похожа на уксус. Джефф Масемола из Панафриканского конгресса был очень талантливым художником и скульптором, и тюремные власти разрешили ему собирать куски плавника, из которых он вырезал различные фантастические фигуры. Некоторые его поделки надзиратели покупали у него. Он соорудил для меня книжный шкаф, которым я пользовался много лет. Власти хвастались посетителям, что это они предоставили его мне.

Работа на побережье была более спокойной, чем в карьере. Кроме того, нам нравилось работать у моря, потому что там мы гораздо лучше питались. Каждое утро, отправляясь на побережье, мы брали с собой большой чан пресной воды. Позже мы стали прихватывать с собой и второй чан, в котором готовили что-то вроде рагу из морепродуктов, для которого собирали моллюсков и мидий. Мы также ловили раков, которые прятались в расщелинах скал. Поймать рака было непросто: нужно было крепко схватить его, чтобы он не вырвался.

Моим любимым блюдом являлись морские ушки (мы называли их «перлемоен»). Морские ушки – это моллюски, которые крепко цепляются за камни, и отрывать их приходится с немалым трудом. Их чрезвычайно трудно открыть, а если их хоть немного переварить, то пережевывать такое блюдо приходится с большим трудом.

Мы собирали наш улов и складывали его во второй чан. Нашим шеф-поваром был Уилтон Мквайи, который готовил нам наше рагу. Когда оно было готово, к нам присоединялись надзиратели. Мы все садились на берегу и устраивали что-то вроде пикника. В 1973 году в одной из газет, которую мы незаконно добыли, мы прочитали о свадьбе принцессы Анны, единственной дочери королевы Елизаветы II, и Марка Филлипса. В газете подробно описывался свадебный обед из редких и деликатесных блюд. В меню были включены мидии, раки и морские ушки, что заставляло нас от души посмеяться: мы ели такие деликатесы каждый день.

Однажды днем мы сидели на берегу и ели свое рагу, когда лейтенант Тербланш (он в то время являлся начальником тюрьмы) нанес нам неожиданный визит. Мы постарались быстро сделать вид, что усердно работаем, однако нам не удалось его обмануть. Вскоре он обнаружил второй чан с булькающими на огне мидиями. Лейтенант открыл его, заглянул внутрь, выловил одну из мидий, съел ее и произнес: «Smaaklik». На африкаанс это означает «вкусно».

76

Среди борцов за освобождение тюрьма на острове Роббен была известна под названием «Университет». Ее так назвали не только из-за того, что мы имели там возможность заказывать себе учебники и книги, или потому, что заключенные могли изучать английский, африкаанс, искусство, географию и математику, или потому, что многие из наших заключенных (Билли Наир, Ахмед Катрада, Майк Дингейк, Эдди Дэниэлс) получили, находясь в тюремных стенах, ученые степени. Тюрьма на острове Роббен была известен как Университет прежде всего потому, что мы там передавали друг другу свои знания. Мы стали нашим, своим собственным образовательным факультетом, со своими собственными профессорами, своей собственной учебной программой, своими учебными курсами.

Наш Университет возник отчасти по необходимости. Когда на остров Роббен стали поступать молодые заключенные, мы поняли, что они очень мало знают об истории Африканского национального конгресса. Уолтер Сисулу, возможно, самый крупный эксперт по истории АНК, стал просвещать их по вопросам, касавшимся возникновения нашей организации и начального этапа ее деятельности. Он доносил свои знания до молодых заключенных очень продуманно, доходчиво, учитывая специфику своей аудитории. Постепенно эти неофициальные, спонтанно возникшие рассказы переросли в учебный курс, разработанный Высшим органом, который стал известен как «Учебная программа А». Она включала рассчитанные на два года лекции об АНК и борьбе за освобождение. Составным элементом «Учебной программы А» являлся курс «История освободительной борьбы индийцев», который вел Ахмед Катрада. Другой наш коллега вел курс истории борьбы цветного населения. Мак Махарадж, который учился в Германской Демократической Республике, читал курс марксизма.

Условия нашего обучения нельзя считать идеальными. Учебные группы во время работ на известняковом карьере располагались вокруг руководителя семинара. Стиль преподавания носил характер сократических диалогов: преподаватели разъясняли какие-либо идеи и теории, а затем задавали аудитории вопросы и в зависимости от ответов учащихся конкретизировали те или иные учебные темы.

В основе всех образовательных курсов, которые велись на острове Роббен, лежали просветительские беседы Уолтера Сисулу. Многие молодые члены АНК, отбывавшие тюремные сроки на острове, даже не подозревали, что АНК является старейшей политической организацией африканского населения ЮАР, что она уже в 1920–1930-е годы не только существовала, но и активно действовала на территории нашей страны. Уолтер Сисулу читал молодым заключенным курс по истории АНК с момента основания организации в 1912 году и до наших дней. Для многих молодых членов АНК это было единственным политическим образованием, которое они когда-либо получали.

Когда заключенные общей тюремной секции узнали о наших образовательных курсах, мы начали получать соответствующие запросы от наших коллег, находившихся там. Это положило начало своего рода заочному курсу для заключенных общей секции. Наши преподаватели негласно передавали им свои лекции, и те отвечали на них вопросами и комментариями.

В такой практике заключалась выгода как для нас, так и для этих заключенных. У этих людей было весьма скромное образование, зачастую совершенно формальное, однако они прекрасно знали обо всех трудностях, проблемах и несправедливостях нашей жизни. Их, как правило, больше интересовали практические аспекты, чем философские. Если, например, в одной из лекций велась речь об основном принципе социализма «От каждого – по способностям, каждому – по потребностям»[88], мы могли получить в ответ вопрос: «Да, но что это означает на практике? Если у меня есть земля, но нет денег, а у моего друга есть деньги, но нет земли, то у кого из нас потребности больше?» Вопросы подобного рода были чрезвычайно ценными и заставляли каждого из нас (как преподавателей, так и учащихся) серьезно задуматься о своих взглядах.

В течение целого ряда лет я преподавал курс политической экономии. Я попытался проследить эволюцию экономики от древнейших времен до настоящего времени, описывая путь человека в этом отношении от древних общин к феодализму, капитализму и социализму. Я ни в коей мере не считаю себя исследователем или ученым и вряд ли могу считаться блестящим преподавателем. Как правило, я предпочитаю отвечать на вопросы, а не читать лекции. Мой подход не был обусловлен какой-либо идеологией, однако я высказывался в пользу социализма, который я рассматривал как наиболее развитую стадию экономической жизни в эволюции экономики человеческого общества.

Кроме своих неофициальных лекций, я также продолжал юридическую практику. Иногда я подумывал о том, чтобы повесить соответствующую табличку на дверях своей камеры, поскольку еженедельно тратил много часов на подготовку судебных апелляций для других заключенные, хотя это и было запрещено правилами тюремной службы. Ко мне за помощью обращались заключенные, осужденные по широкому диапазону обвинений.

Законодательство Южной Африки не гарантирует обвиняемому прав на адвоката, и ежегодно тысячи мужчин и женщин из числа простых африканцев из-за его отсутствия отправлялись в тюрьму. Немногие африканцы могли позволить себе нанять адвоката, и у большинства из них не оставалось иного выбора, кроме как принять любой вердикт, вынесенный судом. Многие заключенные в общей секции были осуждены именно потому, что оказались без квалифицированной юридической защиты, и некоторые обращались ко мне, чтобы подать апелляцию. Большинство из них имели дело с адвокатом первый раз.

Дело обычно происходило следующим образом. Я тайно получал записку от заключенного секций F или G с просьбой о помощи. Затем я запрашивал подробности его дела, включая конкретные пункты обвинения, доказательства, представленные прокурором, и показания в ходе судебного процесса. С учетом негласного характера обмена этой информацией необходимые сведения поступали ко мне достаточно медленно и порционно. Стандартная консультация, которая проходила в моем прежнем офисе юридической компании «Мандела и Тамбо» не более получаса, в тюрьме на острове Роббен могла занять год или даже более того.

Я советовал своим «клиентам» написать письмо в регистратуру Верховного суда с просьбой представить отчет по их делу. Согласно моей рекомендации, заключенным следовало сообщить секретарю регистратуры, что у них весьма ограниченные средства и что они хотели бы получить необходимые документы бесплатно. Иногда регистраторы проявляли любезность и, действительно, предоставляли все материалы судебного дела без оплаты.

Как только в моем распоряжении появлялся отчет судебного дела, я мог подать апелляцию, основанием для которой обычно являлись некоторые судебные нарушения, такие как предвзятость суда, отклонения от процедуры ведения судебного процесса или недостаточность представленных доказательств. Я писал письмо в адрес судьи или магистрата (своей рукой), а затем отправлял его заключенному. Поскольку для меня выступать в качестве адвоката являлось нарушением тюремных правил, я просил заключенного переписать мой текст своей рукой. Если он не умел писать (а многие заключенные не умели), то я подсказывал ему, чтобы он нашел кого-нибудь (кроме меня), кто мог бы это сделать за него.

Мне нравилось поддерживать свои юридические навыки на должном уровне. В некоторых случаях были либо отменены судебные вердикты, либо сокращены вынесенные судебные приговоры. Это я расценивал как весьма отрадные для себя (и для своих негласных подзащитных) победы. Тюрьма создана для того, чтобы заставить человека чувствовать себя беспомощным, а это был один из немногих способов изменить данную систему. Преимущественно я никогда не встречался с теми заключенными, ради которых работал, но иногда, совершенно неожиданно, заключенный, который привозил нам на обед маисовую кашу, шептал мне «спасибо» за все то, что я проделал от его имени.

77

Преследование властями моей жены не прекращалось. В 1972 году полицейские из службы безопасности вышибли дверь дома номер 8115 на Орландо-Уэст. В окна нашего дома летели кирпичи. У его входной двери внезапно раздавались выстрелы. В 1974 году Винни обвинили в нарушении правительственных запретов в отношении нее (речь шла о запрете на посещения кого-либо, кроме ее детей и врача). Она в то время работала в адвокатской конторе, и ее подруга привела Зенани и Зиндзи повидаться с ней во время обеденного перерыва. За это в адрес Винни выдвинули обвинение в нарушении установленных правил, а затем приговорили к шести месяцам лишения свободы. Ее посадили в тюрьму Кроонстада в провинции Оранжевое Свободное государство. Следует признать, что ее опыт пребывания там на этот раз был не таким ужасным, как опыт ее предыдущего нахождения в тюрьме «Претория Локал». Винни написала мне, что чувствует себя теперь в тюрьме совершенно свободной, и это послужило подтверждением ее приверженности борьбе за свободу. Власти разрешили Зиндзи и Зенани навещать ее по воскресеньям.

Когда Винни в 1975 году освободили, нам удалось с помощью писем и наших адвокатов разработать план, как мне встретиться с Зиндзи. Тюремные правила гласят, что заключенного не могут навещать дети в возрасте от двух до шестнадцати лет. Когда я попал в тюрьму на остров Роббен, все мои дети находились в этом состоянии возрастных ограничений. Данное правило обосновывалось тем, что посещение тюрьмы негативно сказывается на чувствительной психике детей. Но отсутствие таких посещений воздействовало на заключенных не менее негативно. Не иметь возможности видеть своих детей – источник глубокой депрессии для осужденного.

В 1975 году Зиндзи исполнилось пятнадцать лет. Наш план состоял в том, чтобы изменить документы о ее рождении, чтобы показать, что девочке уже шестнадцать лет, а не пятнадцать, и поэтому она может встретиться со мной. Записи о рождении чернокожих африканцев ведутся не слишком организованно, и Винни обнаружила, что нетрудно изменить документы Зиндзи, чтобы показать, что она родилась годом раньше. Она подала соответствующее заявление, и оно было одобрено.

За несколько недель до запланированного визита Зиндзи, в декабре 1975 года, у меня было заранее намеченное посещение матери Винни. Когда я сидел напротив нее в зоне для посещений, я сказал ей: «Мама, я очень взволнован, потому что я собираюсь увидеть Зиндзи». Моя свекровь, бывшая учительница, посмотрела на меня с некоторым удивлением, а затем довольно раздраженно заявила: «Нет, Зиндзи не может прийти к тебе, потому что ей еще нет шестнадцати лет».

Я сразу понял, что никто не рассказал ей о нашем проекте. За спиной каждого из нас стоял надзиратель, и я решил, что просто проигнорирую то, что она сказала. Поэтому в ответ я пробормотал: «Ах, ну, мам, это все в порядке вещей».

Но моя свекровь – очень упрямая женщина, и она не позволила мне замолчать этот момент в нашем разговоре. «Ну, Мконианиси [ласковое обращение к зятю на языке народа коса, она всегда меня так называла], ты совершил серьезную ошибку, потому что Зиндзи всего пятнадцать лет».

Я широко раскрыл глаза как знак опасности, и она, надо полагать, поняла это, потому что больше в нашей беседе не упоминала Зиндзи.

Я не видел Зиндзи с тех пор, как ей исполнилось три года. Она была дочерью, которая знала своего отца скорее по старым фотографиям, чем по памяти. В то утро я надел свежую рубашку и больше, чем обычно, позаботился о своей внешности. Пусть это было мое тщеславие, но я не хотел выглядеть для своей младшей дочери стариком.

Не встречаясь с Винни больше года, я был рад увидеть, что она хорошо выглядит. Наряду с этим я был очень обрадован тем, какой прекрасной девушкой стала моя младшая дочь и как она была похожа на свою не менее прекрасную мать.

Поначалу Зиндзи была застенчивой и нерешительной. Я уверен, что ей было нелегко, наконец, увидеть отца, которого она никогда по-настоящему не знала, того отца, который мог любить ее только на расстоянии и, казалось, принадлежал не ей, а всему нашему народу. Где-то в глубине души она, должно быть, таила обиду и гнев на отца, которого не было в ее детстве и юности. Я сразу понял, что она относилась к числу сильных и пылких молодых женщин, таких же, какой являлась ее собственная мать, когда ей тогда было столько же лет, сколько сейчас Зиндзи.

Я прекрасно понимал, что Зиндзи будет чувствовать себя неловко на нашем свидании, и постарался сделать все возможное, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. Когда она появилась в зоне для посещений, я спросил ее: «Встретил ли тебя мой почетный караул?» – указывая на надзирателей, которые повсюду следовали за нами. Я расспросил ее о жизни, учебе, друзьях, а затем попытался вернуть ее в наше общее прошлое, которое она едва помнила. Я рассказал ей, что часто вспоминал, как воскресным утром качал ее на коленях, пока мама была на кухне и готовила нам жаркое. Я вспомнил разные происшествия в Орландо-Уэст, когда она была ребенком, и что она редко плакала, даже когда была маленькой. Сквозь стекло я видел, как она сдерживает слезы, пока я вспоминал все эти истории.

Единственным печальным моментом этого визита было то, что я узнал от Винни о смерти Брэма Фишера, который умер от онкологии вскоре после того, как его выпустили из тюрьмы. Известие о смерти Брэма потрясло меня. Хотя правительство не оставило отпечатков пальцев на этом событии, я уверен, что именно неустанное преследование его со стороны властей привело к тому, что болезнь забрала его так рано. Власти преследовали его даже после смерти: они забрали его прах после кремации.

Брэм был пуританином и после судебного процесса в Ривонии решил, что лучшим вариантом посвятить себя освободительной борьбе для него будет, если он уйдет в подполье. Его тяготило, что те люди, которых он представлял в суде, отправлялись в тюрьму, а он оставался жить на свободе. Во время своего судебного процесса я посоветовал Брэму отказаться от этого пути, подчеркнув, что его самый эффективный метод участия в борьбе за свободу – это присутствие в зале суда, где все могли видеть, как африканер, сын главного судьи провинции Оранжевое Свободное государство, борется за права бесправных чернокожих африканцев. Однако он не мог позволить другим страдать, пока сам оставался на свободе. Как генерал, который сражается бок о бок со своими бойцами на поле боя, Брэм не желал требовать от других жертвы, на которую он сам не мог пойти.

Брэм перешел на нелегальное положение, выйдя после своего ареста под залог, после чего был схвачен в 1965 году и приговорен к пожизненному заключению за заговор с целью совершения подрывной деятельности. Я пытался написать ему в тюрьме, но правила запрещали заключенным переписываться друг с другом. После того как у него был диагностирован рак, правительство под давлением пропагандистской кампании в средствах массовой информации, призывавшей к его освобождению по гуманитарным соображениям, поместило его под домашний арест. Через несколько недель после своего освобождения Брэм, все еще находясь под домашним арестом, скончался в доме своего брата в Блумфонтейне.

Во многих отношениях Брэм Фишер, внук первого и единственного премьер-министра Колонии Оранжевой реки[89], принес величайшую жертву. Вне зависимости от того, что мне пришлось выстрадать в своем стремлении к свободе, я всегда черпал силу в том факте, что сражался вместе со своим народом и за него. Брэм же был человеком исключительной свободы, который боролся против собственного народа, чтобы обеспечить свободу другим гражданам своей страны.

Через месяц после этого визита я получил известие от Винни, что ее последняя просьба о новом посещении была отклонена властями на том абсурдном основании, что я якобы не желал встречаться с ней. Я немедленно договорился о встрече с лейтенантом Принсом, который в то время являлся начальником тюрьмы, чтобы подать протест по данному поводу.

Лейтенанта Принса нельзя было отнести к числу людей с утонченными манерами. Когда я зашел к нему в кабинет, спокойно и без какой-либо враждебности объяснил сложившуюся ситуацию. Я заявил, что данная ситуация абсолютно неприемлема и что моей жене должно быть предоставлено разрешение на посещения.

Начальник тюрьмы, казалось, пропустил мимо ушей все мои аргументы и, когда я закончил, заявил: «Мандела, твоя жена всего лишь ищет огласки». Я ответил ему, что мне это замечание кажется возмутительным. Прежде чем я закончил, он произнес нечто настолько оскорбительное и нелестное в адрес моей жены, что я вышел из себя. Я вскочил со стула и двинулся к лейтенанту вокруг стола. Принс начал отступать, однако я тут же пришел в себя и вместо того, чтобы наброситься на него с кулаками (как мне хотелось сделать), я обрушился на него с проклятьями. Я не из числа тех, кто практикует данный метод, однако в тот день я нарушил свой собственный принцип. Я заявил, что он презренный человек без чести и совести и что, если он когда-нибудь повторит те же самые слова, которые я только что услышал, я уже не буду сдерживаться.

Закончив свою гневную речь, я повернулся и выскочил из его кабинета. Уходя, я увидел в коридоре Ахмеда Катраду и Эдди Дэниэлса, но даже не поздоровался с ними, возвращаясь в свою камеру. Несмотря на то, что я заставил лейтенанта Принса замолчать, он вынудил меня потерять самообладание, и я был склонен считать это своим поражением.

На следующее утро после завтрака в мою камеру вошли двое надзирателей и сообщили, что меня ждут в главном офисе тюремной канцелярии. Когда я добрался до офиса, меня окружили полудюжины вооруженных охранников. В стороне стоял лейтенант Принс, а всем этим действием руководил уорент-офицер, являвшийся тюремным прокурором. Атмосфера была весьма напряженной.

– Ну что ж, Мандела, – сказал тюремный прокурор, – я слышал, что вчера ты славно провел время. Однако сегодня тебе будет уже не так приятно. Я обвиняю тебя в том, что ты оскорблял начальника тюрьмы и угрожал ему. Это серьезное обвинение.

Затем он вручил мне судебную повестку.

– Желаешь что-нибудь сказать? – спросил он.

– Нет, – ответил я. – Вы можете поговорить по этому вопросу с моим адвокатом.

Затем я попросил, чтобы меня отвели обратно в камеру. Лейтенант Принс во время всей этой сцены не произнес ни слова.

Я сразу же понял, что мне следует сделать: подготовить встречный иск с обвинением всех представителей тюремной системы, начиная с лейтенанта и заканчивая министром юстиции, в совершении должностных преступлений. Я собирался обвинить всю тюремную систему в целом как расистское учреждение, которое стремилось увековечить превосходство белых. Я намеревался превратить свое дело в повод для серьезного разбирательства и заставить своих оппонентов пожалеть, что они предъявили мне обвинение.

Я попросил Джорджа Бизоса представлять меня на суде, и вскоре была назначена наша встреча. Перед визитом Джорджа я предупредил тюремные власти, что намерен передать ему письменное заявление. Меня спросили, по какой причине я хочу это сделать, и я откровенно ответил, что предполагаю, что комната для консультаций прослушивается. Тюремная администрация отказала мне в этом, заявив, что наше общение должно проходить исключительно в устной форме. Я в ответ указал, что она не имеет права отказывать мне в передаче письменного заявления и что такой отказ только подтверждает мои подозрения в отношении возможного прослушивания.

Как я предполагал, тюремная администрация опасалась, что Джордж мог передать мое письменное заявление средствам массовой информации. Это, действительно, являлось частью разработанной нами тактики действий. Она также была обеспокоена тем, что я мог использовать Джорджа в качестве посредника для связи с Оливером Тамбо, находившимся в Лусаке, и допускала, что мое письменное заявление будет содержать конфиденциальную информацию для него. Я раньше уже прибегал к помощи Джорджа для таких целей, однако в данном случае отказался от этого.

Была назначена дата дисциплинарного тюремного суда, для участия в котором планировался приезд магистрата из Кейптауна. За день до судебного заседания тюремная администрация подтвердила прибытие моего адвоката и возможность передачи ему моего письменного заявления. Утром я встретился с Джорджем в главном офисе тюремной канцелярии, и мы кратко проконсультировались друг с другом перед началом судебного заседания. Однако, как только магистрат открыл его, тюремный прокурор объявил, что отзывает свое обвинение. Магистрат сразу же объявил судебное заседание закрытым и быстро вышел из зала. Мы с Джорджем удивленно посмотрели друг на друга. Нам осталось только поздравить самих себя с очевидной победой. Я уже стал собирать свои документы, когда ко мне подошел другой уорент-офицер и, указав на мое письменное заявление, сказал: «Прошу передать мне этот документ».

Я отказался, заявив, что это конфиденциальные бумаги, с которыми может ознакомиться лишь мой адвокат. После этого я позвал тюремного прокурора и сказал ему: «Прошу разъяснить этому человеку, что на эти документы распространяется адвокатская тайна, поэтому я не могу отдать их постороннему лицу». Тот мне ответил, что согласен с этим, однако судебное дело уже закрыто, судебное заседание завершено, и единственным представителем власти в зале суда остался этот уорент-офицер. После этого я уже не мог помешать уорент-офицеру забрать со стола мое заявление. Полагаю, что тюремная администрация решила прекратить дело против меня только для того, чтобы заполучить мой документ, который (как им предстояло обнаружить), на самом деле, не содержал ничего, чего бы они уже не знали.

Каким бы маловероятным мне ни представлялся побег с острова Роббен, я, тем не менее, постоянно размышлял о такой возможности. Мак Махарадж и Эдди Дэниэлс, мои храбрые и находчивые коллеги, тоже вынашивали такие планы и изучали возможность их осуществления. Хотя большинство разработанных нами проектов были чрезвычайно рискованными, это не мешало нам обсуждать их.

Нам удалось добиться определенных успехов в этом вопросе. Джефф Масемола, имевший навыки ремесленника, смог изготовить ключ, который отпирал большинство дверей в нашей тюремной секции и за ее пределами. Он воспользовался невнимательностью надзирателя, который оставил свой ключ на столе в кабинете в конце нашего коридора. Джефф быстро взял кусок мыла и сделал отпечаток оставленного ключа, а затем по имеющемуся контуру придал куску металла нужную форму. Этот инструмент обеспечивал нам доступ также к некоторым кладовым за нашими камерами и к секции карцеров. Однако нам так и не пришлось воспользоваться им, поскольку море вокруг острова Роббен оставалось для нас непреодолимым препятствием.

В 1974 году у Мака Махараджа появилась идея, как решить эту проблему. Недавно его отвозили в Кейптаун на прием к дантисту, и он обнаружил, что у этого врача по линии жены имеется родственник из числа известных политических заключенных. В этой связи дантист симпатизировал нам. Он, в частности, отказался лечить Мака, пока у того с ног не сняли кандалы. Мак также заметил, что окно в приемной дантиста на втором этаже находилось невысоко над землей и выходило на небольшой переулок, по которому нам можно было бы сбежать.

Вернувшись с приема врача, Мак Махарадж встретился с некоторыми из нас, чтобы убедить записаться на прием к стоматологу. Мы так и поступили. Для Мака, Уилтона Мквайи, меня и еще одного заключенного был назначен один и тот же день для поездки в Кейптаун. Мы трое были готовы попытаться бежать, однако, когда Мак связался с четвертым заключенным, тот отказался. Он решил вообще не обращаться к стоматологу в тот день. У нас появились сомнения в том, что на этого человека можно положиться. Меня крайне беспокоило то, что он теперь знал о наших планах.

Нас троих отвезли на лодке в Кейптаун, а затем сопроводили под усиленной охраной в кабинет дантиста. Мы все трое прошли военную подготовку, поэтому шансы на то, чтобы совершить удачный побег, у нас были достаточно велики. Кроме того, Мак Махарадж смог пронести с собой нож и был готов при необходимости пустить его в ход. В кабинете врача охранники сначала выставили наружу всех других пациентов. Мы при поддержке дантиста потребовали снять с нас ножные кандалы, и наши охранники сделали это.

Мак подвел нас к окну и указал на тот переулок, по которому нам предстояло сбежать. Однако кое-что в нем обеспокоило Мака: мы находились практически в центре Кейптауна, стояла середина дня, а переулок был совершенно пустынен. Когда Мака привели сюда первый раз, на улице было полно транспорта и пешеходов. «Это подстава», – прошептал Мак. Я согласился с ним: у меня тоже сложилось впечатление, что здесь что-то не так. Однако Уилтон Мквайи, у которого в крови бурлил адреналин, ответил, что мы несем чушь. «Мадиба, у тебя просто сдали нервы», – заявил он. Тем не менее мы в конечном итоге решили проявить осторожность и ограничились осмотром своих зубов. Дантист так и не понял, зачем я пришел к нему на прием, потому что мои зубы были в полном порядке.

Пока Мак Махарадж продумывал наиболее реалистичные планы побега, Эдди Дэниэлс разрабатывал самые экзотичные. В первые годы нашего тюремного заключения на острове Роббен самолетам не разрешался пролет над ним. Однако в середине 1970-х годов мы заметили, что над нашими головами летают не только самолеты, но и вертолеты, направляющиеся к танкерам в прибрежной зоне. Как результат, Эдди поделился со мной планом, который предполагал, что наша организация использует вертолет, окрашенный в камуфлированный цвет южноафриканской армии, чтобы забрать меня с острова и доставить на крышу одного из дружественных АНК дипломатических представительств в Кейптауне, где я запрошу политического убежища. В этом проекте был определенный здравый смысл, и я попросил Эдди тайно передать это предложение Оливеру Тамбо в Лусаку. Эдди удалось это сделать, но мы так и не получили ответа на свою идею.

78

Дни рождения отмечались на острове Роббен весьма незатейливо. Вместо торта и подарков мы, сложившись, дарили имениннику дополнительный кусок хлеба или чашку кофе. Мы с Фикиле Бамом, как оказалось, родились в один и тот же день, 18 июля, и я обычно приберегал несколько конфет, которые покупал на Рождество, чтобы мы вдвоем могли насладиться ими в наш общий праздник. Мой пятидесятилетний юбилей в 1968 году прошел совершенно незаметно, но в 1975 году, когда мне исполнилось пятьдесят семь лет, Уолтер Сисулу и Ахмед Катрада предложили мне долгосрочный план в отношении того, каким образом превратить мой шестидесятилетний юбилей в более запоминающийся праздник.

Нас всегда волновал вопрос, как донести до широкой общественности идею нашей борьбы. В течение предыдущего десятилетия власти заставили замолчать бо́льшую часть радикальной прессы. По-прежнему сохранялся запрет на публикацию высказываний, выступлений и фотографий лиц, находящихся под правительственным запретом или отбывающих тюремное заключение. Редактора той или иной газеты могли отправить в тюрьму, а его издание закрыть за публикацию хотя бы одного снимка меня или моих коллег.

Однажды во время одной из бесед в тюремном дворе Ахмед Катрада и Уолтер Сисулу предложили мне написать мемуары. Ахмед отметил, что мой шестидесятилетний юбилей как раз мог бы стать идеальной датой для публикации такой книги. Уолтер добавил, что такое произведение, если написать его правдиво и честно, послужит всем напоминанием о том, за какие идеалы мы боролись и продолжаем бороться. Он подчеркнул, что это может стать источником вдохновения для новых молодых борцов за свободу. Эта идея мне понравилась, и во время наших последующих обсуждений я согласился взяться за этот проект.

Когда я решаюсь на что-то, то, как правило, принимаюсь за это немедленно, поэтому я с головой окунулся в новый проект. График моей работы был несколько необычен: бо́льшую часть ночи я писал свои мемуары, а днем пытался как-то отоспаться. В течение первой недели или двух я дремал после ужина, затем просыпался в десять часов вечера и трудился над мемуарами, пока не наступало время завтрака. После работы на известняковом карьере я спал до ужина, после чего мой творческий процесс возобновлялся. Через несколько недель я уведомил тюремные власти, что плохо себя чувствую и не смогу работать в карьере. Похоже, они ничего не заподозрили, и с тех пор я мог отсыпаться бо́льшую часть дня.

Мы создали поточную линию для обработки моей рукописи. Каждый день я передавал то, что написал, Ахмеду Катраде, который просматривал мои записи, а затем зачитывал их Уолтеру Сисулу. После этого Ахмед делал комментарии на полях. Уолтер и Ахмед не стеснялись критиковать меня, и я прислушивался к их предложениям, внося изменения в рукопись. Скорректированные записи передавались Лалу Чибе, который следующей ночью переносил их в почти микроскопическую стенографию, сокращая десять страниц текста до одного маленького клочка бумаги. Затем наступала очередь Мака Махараджа, который взял на себя задачу переправить мою рукопись за пределы тюремных стен.

На каком-то этапе надзиратели все же заподозрили неладное. Они поинтересовались у Мака: «Что задумал Мандела? Почему он по ночам сидит допоздна?» Мак в ответ просто пожал плечами и сказал, что не имеет ни малейшего понятия.

Я писал быстро и смог завершить черновик всего за четыре месяца. Во многом это объяснялось тем, что я не тратил время на то, чтобы подобрать поточнее то или иное слово или фразу. Я описал период с момента моего рождения до судебного процесса в Ривонии, добавив к этому в завершение некоторые наброски об острове Роббен.

Я вновь переживал все события, описывая их. Возвращаясь к ним в ночной тишине, я смог снова пережить все свои юношеские приключения в Цгуну и Мэкезвени, волнение и страх перед приездом в Йоханнесбург, бурную деятельность в Молодежной лиге Африканского национального конгресса, бесконечные задержки судебного процесса по делу о государственной измене, драму в Ривонии. Это было похоже на сон наяву, и я попытался изложить на бумаге все события тех лет как можно проще и правдивее.

Мак Махарадж смог изобретательно спрятать микроверсию моей рукописи в переплете нескольких тетрадей, которые он использовал для своей учебы. Он смог таким образом спасти текст от тюремных властей и тайно вывезти его, когда в 1976 году вышел на свободу. Мы договорились, что Мак негласно даст нам знать, когда микроверсия рукописи будет благополучно вывезена из страны, чтобы мы после этого уничтожили оригинал. Тем временем нам предстояло избавиться от рукописи объемом в пятьсот страниц, и сделать это мы могли единственным способом: закопав ее в саду в тюремном дворе. Мы решили воспользоваться тем, что наблюдение за двором последнее время стало весьма небрежным и эпизодическим. Надзиратели теперь, как правило, сидели в своем кабинете в северной части двора и болтали между собой. Из этого кабинета они не могли видеть южную часть рядом с секцией карцеров, где располагался небольшой сад. Я случайно наткнулся на это место во время своих утренних прогулок, внимательно обследовал его и решил именно здесь похоронить оригинал рукописи.

Чтобы не пришлось рыть большую яму, мы решили закопать рукопись в трех разных местах. Мы разделили ее на три части, две поменьше и одну побольше, завернули каждую часть в пластик и поместили их в пустые банки из-под какао. Работу следовало сделать быстро, и я попросил Джеффа Масемолу изготовить нам инструменты для копания. Через несколько дней он обеспечил нас острыми железными кольями.

Как-то утром после завтрака мы с Ахмедом Катрадой, Уолтером Сисулу и Эдди Дэниэлсом направились в сад в южной оконечности тюремного двора, изображая, будто бы ведем очередную политическую дискуссию. Каждый из нас прятал под рубашкой часть рукописи в банке. По моему сигналу мы быстро присели и принялись копать. Я копал в центре, рядом с крышкой люка, которая вела к водосточной трубе. Когда я добрался до трубы, я выкопал пространство под ней и разместил там самую большую из трех банок. Остальные вырыли две более мелкие ямы для своего незаконного груза.

Мы закончили как раз вовремя, чтобы успеть построиться для выхода на работы на известняковом карьере. Когда я в то утро шел к карьеру, я чувствовал громадное облегчение при мысли о том, что моя рукопись надежно спрятана и что теперь о ней можно не беспокоиться.

Несколько недель спустя, сразу же после нашего подъема, я услышал во дворе звук, от которого мне стало не по себе: это были глухие удары кирок и лопат о землю. Когда нам разрешили выйти из камер, чтобы помыться, я вышел в переднюю часть тюремного коридора и смог выглянуть за дверь. Там, в южной части тюремного двора, работала группа заключенных из общей секции. К моей тревоге, они копали как раз в том месте, где была зарыта рукопись.

Тюремные власти решили построить стену перед секцией карцеров, потому что обнаружили, что заключенные, находящиеся в карцерах, могут общаться с теми, кто находился в тюремном дворе. Чтобы устранить этот недосмотр, рабочая бригада рыла траншею для бетонного основания этой стены.

Пока я умывался, мне удалось сообщить Уолтеру и Ахмеду о работах во дворе. Ахмед высказал предположение, что основная часть рукописи, которая была спрятана под водосточной трубой, судя по всему, должна была остаться в безопасности, но две другие части рабочая бригада могла обнаружить. Когда раздались звуки чанов с кашей нам на завтрак, которые выкатывали во двор, надзиратели, руководившие рабочей бригадой, велели ей покинуть двор, чтобы воспретить ее контакты с политическими заключенными.

Мы с Уолтером и Ахмедом со своими мисками каши в руках пошли в южную часть двора, как будто хотели поговорить наедине друг с другом. Начало траншеи уже находилось в опасной близости от того места, где мы закопали две меньшие по размеру банки. К нам вскоре присоединился Эдди Дэниэлс, который сразу же понял, какая у нас возникла проблема.

Нам оставалось только одно, и мы вчетвером как можно незаметнее начали копать в том месте, где должны были находиться две небольшие банки с фрагментами моей рукописи. Нам удалось довольно быстро откопать их, и мы снова засыпали это место землей. Чтобы достать обратно часть рукописи, похороненной под водосточной трубой, потребовалось бы гораздо больше времени, однако мы были уверены в том, что ее не найдут, потому что для этого потребовалось бы передвигать трубу, а это, как мы полагали, вряд ли предусматривалось в ходе работ по строительству стены.

Возвращаясь в свои камеры, мы вновь прятали части рукописи под рубашками. Эдди Дэниэлс в тот день не должен был работать на карьере, и мы передали ему банки, проинструктировав его уничтожить их содержимое как можно быстрее. Эдди согласился на это, хотя он сильно рисковал. Я выдохнул с облегчением, понимая, что мы, таким образом, избавились от двух фрагментов рукописи, и старался, пока работал в тот день, не думать об ее оставшейся части.

Когда мы после обеда вернулись из карьера, я вместо того, чтобы умыться, как обычно делал, прошел в дальнюю часть тюремного двора. Я старался выглядеть как можно более непринужденно, но то, что я увидел, встревожило меня. Заключенные вырыли траншею параллельно секции карцеров и фактически полностью удалили водосточную трубу. Таким образом, они не могли не обнаружить последний фрагмент моей рукописи.

Должно быть, я вздрогнул либо еще как-то явно отреагировал на увиденное. Как оказалось, за мной наблюдали несколько надзирателей, которые позже подтвердили, что по моей реакции поняли, что я знал, что там находилась рукопись. Я вернулся в тюремный коридор, чтобы умыться, и сказал Уолтеру Сисулу и Ахмеду Катраде, что подозреваю обнаружение рукописи. Эдди, между тем, успешно избавился от двух других компрометировавших нас банок.

Рано утром следующего дня меня вызвали в тюремную канцелярию в кабинет к представителю тюремной администрации. Рядом с ним стоял высокопоставленный тюремный чиновник, только что прибывший из Претории. Без всякого вступления представитель тюремной администрации объявил: «Мандела, мы нашли твою рукопись».

Я не ответил. Тогда тюремщик потянулся к своему столу и достал оттуда пачку бумаг:

– Ведь это твой почерк, не так ли?

Я вновь промолчал.

– Мандела! – сказал представитель тюремной администрации с явным раздражением. – Мы знаем, что это твоих рук дело.

– Вы должны представить какие-то доказательства этого, – ответил я.

Они лишь посмеялись над этим и заявили, что им даже известно следующее: пометки на полях сделаны Уолтером Сисулу и Ахмедом Катрадой. Я повторил, что, если они собираются применять к нам какие-либо санкции, им следует представить соответствующие доказательства.

– Нам не нужны никакие доказательства, – заявил представитель администрации, – по той простой причине, что они у нас уже есть.

Хотя в тот день не определили никакого наказания, некоторое время спустя Уолтера, Ахмеда и меня вызвали к генералу Рю, заместителю специального уполномоченного по исправительным учреждениям, который заявил нам, что мы злоупотребили нашими правами на образование, чтобы незаконно написать обнаруженную рукопись. За это правонарушение наши права на образование были приостановлены на неопределенный срок. Как оказалось в дальнейшем, мы потеряли право на образование на четыре года.

После того как Мак Махарадж в декабре этого года был освобожден, он отправил мою рукопись в Англию. Следующие шесть месяцев он провел под домашним арестом в Южной Африке, прежде чем незаконно вырваться из страны и отправиться сначала в Лусаку, чтобы повидаться там с Оливером Тамбо, а потом в Лондон. Он пробыл там шесть месяцев, в течение которых вместе со стенографисткой восстановил мою рукопись и сделал машинописный текст. Затем он вернулся в Лусаку и вручил Оливеру Тамбо копию моей рукописи.

После этого след этой истории исчезает. Я не получал никаких новостей из Лусаки о своей рукописи и до сих пор не знаю, как Оливер Тамбо поступил с ней. Хотя она и не была опубликована в то время, пока я находился в тюрьме, она составляет основу моих нынешних мемуаров.

79

В 1976 году у меня был весьма необычный визит: меня посетил Джимми Крюгер, министр юстиции, полиции и тюрем ЮАР, видный член правительства Балтазара Форстера. Джимми Крюгер, посетивший меня, не только оказывал существенное влияние на деятельность тюремной системы страны, но и имел решающий голос в вопросах, касавшихся политики правительства по подавлению борьбы за освобождение.

У меня были определенные подозрения относительно того, для чего был организован этот визит. Правительство в то время прилагало огромные усилия для того, чтобы добиться успеха в своей политике «раздельного развития» и квазинезависимых бантустанов (резерватов для коренного африканского населения). Образцом такого «раздельного развития» являлся Транскей, возглавляемый моим племянником и бывшим меценатом К. Д. Матанзимой, который смог успешно подавить почти всю свою оппозицию. Я сразу вспомнил, как недавно представитель тюремной администрации вроде как в шутку сказал мне: «Мандела, тебе следует поехать в Транскей и хорошенько отдохнуть там».

Как оказалось, именно такие цели и преследовал Джимми Крюгер. Он оказался плотным, грубоватым мужчиной, далеко не таким утонченным, как я этого ожидал от члена кабинета министров. Я расценивал нашу встречу как еще одну возможность изложить наши претензии к тюремной администрации, и поначалу он, как казалось, внимательно слушал меня. Я начал с того, что напомнил ему о письме, которое мы послали ему в 1969 году и которое осталось без ответа. Он в ответ просто пожал плечами. Затем я подробно описал плохие условия нашего содержания на острове Роббен, еще раз повторив, что мы являемся политическими заключенными, а не уголовными преступниками, и ожидаем, что с нами будут обращаться соответствующим образом. Однако Джимми Крюгер лишь посмеялся над этим, сказав: «Все вы – всего лишь жестокие коммунисты!»

После этого я стал рассказывать ему об истории нашей организации и о том, почему мы были вынуждены прибегнуть к насилию. Было ясно, что он почти ничего не знал об Африканском национальном конгрессе, а та информация, которой он располагал, была почерпнута им из пропагандистских лозунгов и публикаций правой прессы. Когда я сообщил ему, что наша организация намного старше Национальной партии, он был просто ошеломлен. Я отметил, что если он считает нас коммунистами, то ему следует перечитать Хартию свободы. Он в ответ лишь непонимающе посмотрел на меня: оказывается, он никогда не слышал о Хартии свободы. Мне показалось странным, что член кабинета министров может быть настолько несведущ в таких вопросах. Мне, пожалуй, не стоило так удивляться, достаточно было лишь вспомнить, что политики из Национальной партии, как правило, всегда громко осуждали то, чего они не понимали.

Я поднял вопрос о возможности нашего освобождения и напомнил ему о событиях 1914 года, когда африканеры, принявшие участие в антибританском вооруженном восстании, впоследствии были амнистированы, представлены в парламенте, могли проводить собрания и голосовать[90]. Несмотря на то что бурские генералы Христиан де Вет и Ян Кемп, возглавив вооруженные отряды повстанцев численностью в двенадцать тысяч человек, занимали целые города и явились причиной многочисленных жертв среди правительственных войск, они оба были освобождены вскоре после того, как их осудили за государственную измену. Я упомянул также историю с Роби Лейббрандтом[91], который во время Второй мировой войны создал подпольную организацию, чтобы противодействовать поддержке южноафриканским правительством своих союзников в борьбе с нацистской Германией. Он был приговорен к пожизненному заключению, однако вскоре помилован. Джимми Крюгер, казалось, так же мало знал об этих эпизодах в истории своего собственного народа, как и о Хартии свободы. С подобными людьми весьма трудно вести переговоры.

Министр юстиции, полиции и тюрем отмахнулся от моих слов, заявив: «Все это – уже давняя история». Вместо этого он сделал мне другое конкретное предложение. Несмотря на свою репутацию бесцеремонного человека, он выразил его в вежливой форме: если бы я признал законность правительства бантустана Транскей и изъявил бы готовность переехать туда, то власти в качестве ответной меры существенно сократили бы срок моего тюремного заключения.

Я внимательно выслушал его, затем ответил: во-первых, я категорически отвергал политику квазинезависимых бантустанов и не намерен был ничего предпринимать в ее поддержку, а во-вторых, я был из Йоханнесбурга и именно в Йоханнесбург планировал вернуться. Джимми Крюгер всячески пытался убедить меня, но безрезультатно. Через месяц он вернулся с тем же предложением, и я снова ему отказал. На это мог согласиться только перебежчик.

80

Хотя мы и старались внимательно следить за последними новостями, наши знания о текущих событиях всегда были фрагментарными. Чаще всего до нас вначале доходили лишь слухи о том, что происходило во внешнем мире, и лишь спустя какое-то время эти новости подтверждались газетными сообщениями либо информацией того или иного посетителя.

В июне 1976 года до нас начали доходить слухи о массовых беспорядках в стране. Эти слухи были весьма причудливыми, порой просто невероятными: якобы молодежь Суэто, пригорода Йоханнесбурга, смогла одержать верх над военными, при этом солдаты в панике побросали оружие и убежали. Только когда в августе на остров Роббен начали прибывать первые заключенные из числа молодежи, принимавшей участие в событиях 16 июня, мы узнали, что же произошло на самом деле.

16 июня 1976 года пятнадцать тысяч чернокожих учащихся собрались в Суэто на мирную демонстрацию в знак протеста против постановления правительства о введении языка африкаанс в качестве обязательного языка обучения в половине всех классов в средних школах. Учащиеся не хотели учиться, а учителя не желали преподавать на языке угнетателей. Ходатайства родителей и учителей власти оставили без внимания. Отряд полиции, столкнувшись с толпой решительно настроенных школьников, без предупреждения открыл огонь, в результате чего погиб тридцатилетний Гектор Питерсон и многие другие. Учащиеся принялись драться палками и камнями, начался массовый хаос, сотни детей были ранены, а двое белых мужчин забиты камнями до смерти.

События этого дня так или иначе отразились на повседневной жизни каждого города и поселения Южной Африки. Беспорядки и акты насилия прокатились по всей стране. Массовые похороны жертв столкновений с властями стали национальными акциями единства. Молодежь Южной Африки воспламенилась духом протеста и бунта. Учащиеся бойкотировали занятия в школах по всей стране. Руководство Африканского национального конгресса активно поддержало их протест и выступило с заявлением, осуждающим расправы над школьниками. Закон о расширении университетского образования обернулся бумерангом против своих авторов, потому что эти озлобленные и дерзкие молодые люди, вышедшие на улицы, являлись результатом его принятия.

К сентябрю 1976 года секция с карцерами тюрьмы на острове Роббен была заполнена молодыми людьми, арестованными в результате этих массовых беспорядков. Из разговоров шепотом мы смогли узнать из первых рук, что произошло. Мои товарищи и я были чрезвычайно воодушевлены. Дух массового протеста, который, казалось, в 1960-е годы дремал, теперь, в 1970-е годы, вспыхнул с новой силой. Многие из этих молодых людей покинули страну, чтобы пройти военную подготовку в лагерях нашей организации в Танзании, Анголе и Мозамбике, а затем тайно вернулись домой. Их были тысячи. В тюрьме политического заключенного больше всего обнадеживает осознание того, что его коллеги на воле поддерживают то дело, ради которого он находится в тюремных стенах.

Эти молодые люди были заключенными совсем другой породы, чем мы сами и те, кого мы когда-либо видели раньше в тюремном заключении. Они отличались храбростью и агрессивностью. Они не подчинялись приказам тюремных властей и кричали: «Amandla!» («Власть!») – при каждой возможности. Их первым побуждением было сопротивляться, а не сотрудничать. Тюремная администрация не знала, как с ними обращаться. Во время судебного процесса в Ривонии я как-то заметил полицейскому из службы безопасности, что, если правительство не изменит своей политики, на наше место когда-нибудь придут борцы за свободу, которые заставят власти с грустью вспоминать о нас. И вот этот день для острова Роббен настал.

В этих молодых людях мы увидели гневный революционный дух нового времени. Я получил некоторое предупреждение об этом новом поколении от Винни, когда она во время визита ко мне несколько месяцев назад сумела в завуалированной форме рассказать, что появилась масса недовольной молодежи, воинственной по своему настрою и придерживающейся панафриканских взглядов. Она предупредила меня, что это поколение способно изменить сам характер освободительной борьбы и мне следует знать об этом.

Новые заключенные были удивлены варварскими, по их оценке, условиями содержания нас на острове Роббен и заявили, что не могут понять, как мы могли жить в такой обстановке. На наш ответ: «Видели бы вы условия на острове в 1964 году!» – они отреагировали весьма скептически. Новое поколение относилось к нам так же предвзято, как и к тюремным властям. Оно предпочло игнорировать наши призывы к дисциплине и сочло все наши рекомендации неубедительными.

Было очевидно, что молодые заключенные рассматривали нас, участников судебного процесса в Ривонии по обвинению в государственной измене, как представителей умеренного крыла освободительного движения. После стольких лет клейма радикального революционера быть воспринятым как «умеренный» было новым и не совсем приятным чувством. Я знал, что могу отреагировать одним из двух способов: либо отчитать их за дерзость, либо прислушаться к ним и попытаться понять, что они из себя представляют. Я выбрал последнее.

Когда некоторые из этих заключенных, такие как Стрини Мудли из Южноафриканской студенческой организации и Сатс Купер из «Собрания чернокожих», попали в нашу тюремную секцию, я попросил их достать нам какие-нибудь публикации об их молодежных движениях и философии. Я хотел понять, что привело их к освободительной борьбе, что их мотивировало, каковы их идеи в отношении будущего нашей страны.

Вскоре после прибытия на остров Роббен молодых заключенных ко мне подошел представитель тюремной администрации и попросил меня в качестве жеста доброй воли обратиться к ним. Он хотел, чтобы я посоветовал им вести себя сдержанно, признать тот факт, что они находятся в тюрьме, и принять дисциплину тюремной жизни. Я ответил ему, что не готов к такому шагу. При сложившихся обстоятельствах они сочли бы меня пособником угнетателей.

Эти парни отказывались подчиняться даже основным тюремным правилам. Однажды я находился в главном офисе тюремной канцелярии на беседе с представителем тюремной администрации. Когда я выходил вместе с майором, мы в одном из кабинетов наткнулись на молодого заключенного, которого допрашивал тюремный чиновник. У молодого человека, которому было не более восемнадцати лет, на голове была тюремная шапочка, которую он не снял в присутствии тюремного офицера, что являлось нарушением установленных правил. Он также не встал, когда майор вошел в кабинет, что было еще одним нарушением.

Майор посмотрел на него и сказал:

– Пожалуйста, снимите свою шапочку.

Заключенный проигнорировал эту просьбу. Майор повторил раздраженным тоном:

– Снимите свою шапочку!

Заключенный повернулся, посмотрел на майора и спросил: – Зачем?

Я с трудом мог поверить в то, что только что услышал. Это был, действительно, вопрос истинного революционера: «Зачем?» Майор тоже казался озадаченным, однако нашел в себе силы ответить:

– Поскольку это противоречит правилам.

Молодой заключенный продолжил свои расспросы:

– А зачем вы ввели это правило? Какова его цель?

Этот допрос со стороны заключенного майору было слишком тяжело переносить, поэтому он вышел из комнаты, сказав мне напоследок:

– Мандела, поговорите с ним!

Однако я не стал ничего объяснять вместо него, а просто кивнул в сторону заключенного, чтобы дать ему понять, что я на его стороне.

* * *

Это было мое первое знакомство с «Движением черного самосознания». С запретом властями Африканского национального конгресса, Панафриканского конгресса и Коммунистической партии эта структура помогла заполнить вакуум освободительных организаций среди молодежи. Ее следует считать не столько движением, сколько философией, которая выросла из идеи о том, что чернокожие африканцы должны, прежде всего, освободиться от чувства психологической неполноценности, порожденного тремя столетиями правления белых. Как полагали сторонники «Движения черного самосознания», только в этом случае чернокожие африканцы смогут начать освободительную борьбу и по-настоящему освободиться от угнетения. В то время как активисты этой организации выступали за создание общества без расовых барьеров, они добивались исключения белого населения из этого процесса.

Эта концепция была мне знакома: она отражала те идеи, которых я сам придерживался во время создания Молодежной лиги АНК четверть века назад. Мы в тот период, по существу, тоже являлись сторонниками панафриканистских взглядов, выступали за этническую гордость и расовую уверенность в себе, отвергали помощь представителей белого населения в нашей борьбе. Во многих отношениях «Движение черного самосознания» представляло собой реакцию на ту же проблему, с которой пытались бороться мы и которая никуда не исчезла.

Но точно так же, как мы переросли свои взгляды, которых придерживались при формировании Молодежной лиги АНК, эти молодые люди (я был уверен в этом) должны были преодолеть некоторые заблуждения «Движения черного самосознания». Хотя я и был воодушевлен их воинственным настроем, наряду с этим я считал, что их философия, ориентирующаяся исключительно на интересы чернокожего населения, представляла собой промежуточный этап освободительной борьбы, и она вряд ли могла расцениваться как зрелая. Я видел свою роль в качестве уже умудренного политика в том, чтобы помочь этим молодым людям воспринять более широкие идеи Африканского национального конгресса. Я был уверен в том, что они в конечном итоге разочаруются в концепции «Движения черного самосознания», потому что их организация не предлагала никакой конкретной программы действий, никаких путей реализации протестных настроений.

Хотя мы рассматривали сторонников «Движения черного самосознания» как плодородную почву для АНК, мы не пытались с ходу вербовать этих людей в свои ряды. Мы понимали, что такие действия могут оттолкнуть от нас и их, и заключенных из числа других освободительных структур. Наша политика заключалась в том, чтобы проявлять к ним дружелюбие и интерес, приветствовать их достижения в освободительной борьбе, но при этом не прибегать ни к каким рычагам давления, чтобы обратить их в свою веру. Когда они подходили к нам и задавали вопросы по интересовавшим их темам: «Какова политика АНК в отношении бантустанов?», «Что говорится в Хартии свободы о национализации?» – мы отвечали им. Многие из них обращались к нам за помощью, чтобы прояснить для себя ряд проблем.

Я сам связался с некоторыми из этих молодых людей путем тайной переписки. Я смог поговорить с теми, кто был из Транскея, и расспросил их о своем старом доме. Некоторые из новых заключенных уже были хорошо известными личностями в освободительной борьбе. Я, к примеру, был наслышан о храбрости Патрика (Террора) Лекоты, лидера Южноафриканской студенческой организации, и смог списаться с ним на острове Роббен.

Он получил прозвище Террор в связи с мастерством, которое проявлял на футбольном поле. Наряду с этим Патрик Лекота был столь же грозен и в политических дебатах. Он не соглашался с некоторыми из своих коллег по поводу расовой исключительности и постепенно сближался по этому вопросу (а также ряду других) с политической платформой Африканского национального конгресса. Оказавшись в тюрьме на острове Роббен, Террор решил открыто присоединиться к нам, против чего мы пытались отговорить его – и не потому, что принципиально возражали против этого шага, а из опасения, что такое действие создаст напряженность в тюремной секции для обычных заключенных.

Однако Террор решил настоять на своем и публично перешел на сторону АНК. Вскоре после этого группа возмущенных активистов «Движения черного самосознания» напала на него, нанеся ранения садовыми вилами. После того как ему оказали медицинскую помощь, тюремные власти предъявили нападавшим обвинения и намеревались предать их суду, но мы посоветовали Террору во избежание дальнейшего обострения ситуации не обращаться с иском. Он согласился с нами и отказался давать показания против тех, кто напал на него. Дело, таким образом, было прекращено. Я предполагал, что такой судебный процесс мог только сыграть на руку тюремным властям. Я хотел, чтобы молодые заключенные воочию убедились в том, что Африканский национальный конгресс может выступать в роли своеобразного зонтика, под сенью которого поместится множество различных политических взглядов и убеждений.

После этого инцидента, казалось, открылись некие шлюзы, и десятки прежних сторонников «Движения черного самосознания» решили присоединиться к АНК, в том числе некоторые из тех, кто принимал участие в нападении на Патрика Лекоту. Что же касается самого Патрика, то он поднялся на самый верх иерархии АНК в общей тюремной секции и вскоре успешно разъяснял другим заключенным политику нашей организации. Мужество и дальновидность таких людей, как Патрик Лекота, подтвердили, что политическая платформа Африканского национального конгресса остается привлекательной для борцов за свободу и по-прежнему представляет собой весьма перспективную основу для объединения освободительных структур в целом.

В тюремных секциях F и G продолжалась вражда между представителями различных политических движений и организаций. Мы, в частности, узнали о произошедшей там стычке между сторонниками Африканского национального конгресса, Панафриканского конгресса и «Движения черного самосознания». Несколько заключенных из числа членов АНК были серьезно избиты. Тюремные власти предъявили обвинения большому числу активистов АНК, было назначено судебное разбирательство в административном тюремном суде острова Роббен. Для ведения дела представители АНК пригласили адвоката со стороны. Хотя я не был свидетелем драки, меня попросили выступить в качестве свидетеля защиты. Я расценивал такую перспективу для себя как неблагоприятную. Я всегда был готов дать своим товарищам необходимые юридические рекомендации, но не хотел предпринимать никаких действий, которые обострили бы конфликт между Африканским национальным конгрессом, Панафриканским конгрессом и «Движением черного самосознания».

Я рассматривал свою роль в тюрьме не только как лидера АНК, но и как сторонника единства всего освободительного движения, честного посредника, миротворца. Мне не хотелось принимать чью-либо сторону в этом конфликте, даже если это и была сторона моей собственной организации. Если бы я свидетельствовал от имени АНК, то я поставил бы под угрозу свои шансы добиться примирения между различными противоборствующими политическими группами. Уж если я выступал за единство, то мне и следовало действовать как нейтральному посреднику, даже рискуя оттолкнуть от себя при этом некоторых из собственных коллег.

Я решил не давать свидетельских показаний. Это разочаровало некоторых моих товарищей. Однако я считал, что проблема была достаточно серьезной и с учетом этого обстоятельства я мог рискнуть вызвать их недовольство. По моему мнению, гораздо важнее было продемонстрировать молодым членам «Движения черного самосознания», что освободительная борьба была нашим общим делом и что у всех нас был один и тот же враг.

81

Сосредоточив основное внимание на молодых львятах, оказавшихся на острове Роббен, и направив главные усилия на разборки с ними, тюремные власти постепенно предоставили нам возможность самим заботиться о себе. Мы в течение почти двух лет проводили так называемую медленную забастовку в известняковом карьере (ведя там работы в своем режиме, без излишней спешки), требуя для себя полного прекращения физического труда. Мы добивались права вместо этого заниматься чем-то полезным, например учиться или осваивать какую-либо профессию. По существу, мы теперь даже не работали в каменоломне, а просто разговаривали там друг с другом. В начале 1977 года тюремные власти объявили о прекращении привлечения нас к физическому труду. Это означало, что теперь мы могли проводить практически все свое время в тюремной секции. Тюремная администрация организовала для нас какое-то подобие работы в тюремном дворе, но это был лишь предлог, чтобы скрыть свою капитуляцию.

Эта победа стала совокупным результатом наших собственных непрерывных протестов и необходимости для администрации оптимально распределить тюремный персонал. Администрация, как правило, предпочитала иметь одного надзирателя на трех заключенных. Даже до прибытия на остров Роббен после событий в Суэто большой партии новых заключенных здесь наблюдалась явная нехватка надзирателей, а склонные к бунтарству молодые заключенные требовали еще большего контроля. Молодое поколение было настолько решительно и дерзко, что на каждого нового заключенного, казалось, требовался свой собственный надзиратель. В конечном итоге тюремная администрация учла, что если мы будем оставаться в своей секции, то потребуется меньше тюремного персонала для надзора.

Прекращение привлечения политических заключенных к физическому труду высвободило для меня массу времени. Теперь я мог проводить практически весь день за чтением, написанием писем, обсуждением различных проблем со своими товарищами или составлением юридических документов. Появление свободного времени позволило мне заняться на острове Роббен тем, что стало моими любимыми увлечениями: садоводством и теннисом.

Чтобы выжить в тюрьме, нужно определить для самого себя, от чего ты получаешь удовлетворение в повседневной тюремной жизни. Заключенный может чувствовать удовлетворение, стирая свою одежду, чтобы она была чистой, или подметая коридор, чтобы в нем не было грязи, или организуя свою камеру так, чтобы оптимизировать в ней не такое большое пространство. Ту же гордость, которую испытываешь при выполнении более важных задач за пределами тюремных стен, можно испытывать и при выполнении разных мелких дел в тюрьме.

Почти с самого начала своего заключения на острове Роббен я обратился к тюремным властям за разрешением разбить во дворе сад. В течение многих лет они отказывали мне в этом без объяснения причин. Однако в конце концов они смягчились, и я смог устроить небольшой садик на узком клочке земли у дальней стены тюремного двора.

Почва во дворе была сухой и каменистой. Тюремный двор находился на бывшей мусорной свалке, и для того, чтобы разбить сад, мне пришлось, высвобождая место для будущих растений, выкопать огромное количество камней. Некоторые из моих коллег, наблюдая за мной, шутили, что в душе я шахтер, потому что рабочий день проводил в карьере, а в свободное время расчищал двор.

Тюремные власти обеспечили меня некоторыми семенами. Сначала я посадил помидоры, перец чили и лук – выносливые растения, которые не требовали плодородной земли или постоянной заботы. На первом этапе урожаи были плохими, но вскоре дело пошло на лад. Тюремные власти не пожалели о том, что дали мне разрешение, потому что, как только сад был окончательно обустроен, я стал регулярно снабжать надзирателей лучшими помидорами и пучками лука.

Хотя мне всегда нравилось заниматься садоводством, только оказавшись за решеткой, я получил возможность ухаживать за собственным садом. Мой первый опыт работы в саду я приобрел в Форт-Хэйре, где в рамках университетских требований к обязательному ручному труду учащихся я работал в саду одного из своих профессоров и наслаждался физическим контактом с землей в противовес моим утомительным интеллектуальным занятиям. Когда я в последующем учился в Йоханнесбурге, а затем работал там, у меня не было ни времени, ни подходящего места, чтобы возделывать сад.

Я начал заказывать книги по садоводству и огородничеству. Я изучал различные методы ухода за растениями и виды удобрений. У меня зачастую не было тех инструментов, садового инвентаря и необходимых средств, которые упоминались в книгах, но я пытался пользоваться подручным материалом и учился методом проб и ошибок. Какое-то время я старался вырастить арахис, использовал для этого разные почвы и удобрения, но в конце концов сдался. Это была одна из моих редких неудач.

Уход за садом относился к числу немногих занятий в тюрьме, которые доставляли мне истинное удовольствие. Посадить семя, наблюдать, как оно растет, ухаживать за ним, а затем собирать урожай давало незабываемое ощущение того, что ты являешься хранителем этого маленького клочка земли, обеспечивало тебе пусть небольшой, но все же какой-то привкус свободы.

В некотором смысле я рассматривал сад как метафору определенных аспектов своей жизни. Политический лидер также должен ухаживать за своим садом. Он тоже сажает семена, затем наблюдает, как они прорастают, ухаживает за тем, что проросло, занимается культивацией и собирает урожай. Как и садовник, политический лидер несет ответственность за то, что культивирует. Он должен постоянно следить за своим садом, бороться с врагами, беречь то, что нужно сохранить, и выпалывать то, что требуется устранить.

Я написал Винни два письма об одном особенно красивом томате, о том, как я превратил его из нежного саженца в крепкий помидорный куст, который давал темно-красные плоды. Однако спустя какое-то время либо по моей неопытности и незнанию, либо из-за отсутствия специального ухода растение начало вянуть, и я не смог спасти его. Когда оно погибло, я извлек его корни из почвы, вымыл их и закопал в углу сада.

Я очень подробно описал Винни эту небольшую историю. Не знаю, смогла ли она прочесть что-либо в этом письме между строк, но, когда я писал его, у меня была странная смесь чувств: с одной стороны, мне не хотелось, чтобы наши отношения повторили историю гибели этого растения, с другой стороны, я отчетливо осознавал, что не мог на должном уровне поддерживать их, как и многие другие отношения, крайне важные для меня. Иногда просто невозможно что-либо сделать, чтобы спасти то, чему суждено погибнуть.

Одним из неожиданных результатов прекращения привлечения нас к физическому труду стало то, что я начал набирать вес. Как я уже рассказывал, мы и так перестали работать в карьере до седьмого пота, но даже передвижения до карьера и обратно было для меня раньше достаточно, чтобы поддерживать себя в форме.

Я всегда был убежден, что физические упражнения – это ключ не только к физическому здоровью, но и к душевному спокойствию. В прежние времена я часто выплескивал свой гнев и отчаяние на боксерскую грушу, а не на своих коллег или полицейских. Физические занятия помогают снять напряжение, а напряжение – это враг душевного спокойствия. Я обнаружил, что работаю продуктивнее и гораздо лучше продумываю различные проекты, если нахожусь в хорошей физической форме. По этой причине тренировки стали непременным атрибутом моей жизни.

В тюрьме совершенно необходимо находить выход для своего отчаяния. Даже на острове Роббен я пытался следовать своему старому боксерскому распорядку: с понедельника по четверг совершать интенсивные пробежки и делать активные физические упражнения, а затем в течение следующих трех дней давать своим мышцам отдохнуть. С понедельника по четверг я занимался в своей камере по утрам в течение сорока пяти минут бегом на месте. Затем я выполнял сто отжиманий на кончиках пальцев, двести обычных и пятьдесят глубоких приседаний и различные другие гимнастические упражнения.

В письмах к своим детям я регулярно призывал их делать физические упражнения, заниматься каким-нибудь быстрым видом спорта, таким как баскетбол, футбол или теннис, чтобы иметь возможность отвлечься от всего, что могло их беспокоить. Хотя я не всегда добивался успеха в продвижении этой идеи со своими детьми, мне удавалось положительно влиять в этом отношении на некоторых коллег, склонных к сидячему образу жизни. Занятия физкультурой считались необычными для африканцев моего возраста и поколения, тем не менее через некоторое время даже Уолтер Сисулу, глядя на меня, начал по утрам делать пробежку в несколько кругов по тюремному двору. Как мне рассказывали, некоторые из моих младших товарищей, посмотрев на мои занятия, задавались вопросом: «Если уж этот старик может так активно заниматься, то почему мы не можем?» – и после этого тоже стали тренироваться.

С самых своих первых встреч с представителями различных международных организаций и Международного комитета Красного Креста, посещавшими остров Роббен, я всегда подчеркивал важность для заключенных иметь время и соответствующие возможности для физических упражнений. К сожалению, только с середины 1970-х годов под эгидой Международного комитета Красного Креста мы начали получать различный спортивный инвентарь, в том числе для волейбола и настольного тенниса.

Когда нас перестали привлекать к работам на известняковом карьере, одному из надзирателей пришла в голову идея превратить наш двор в теннисный корт. Его размеры просто идеально подходили для этих целей. Заключенные из общей секции покрасили цементную поверхность двора в зеленый цвет и сделали белыми линиями необходимую разметку. Несколько дней спустя установили сетку – и внезапно у нас появился свой собственный Уимблдон.

Я немного играл в большой теннис во время учебы в Форт-Хэйре, но не относил себя к числу сильных игроков. Мой удар справа был достаточно мощным, однако удар слева, к сожалению, не обладал такой же силой. Но я занимался спортом для физических упражнений, а не для красоты стиля. Игра в большой теннис являлась лучшей (и, возможно, единственной) заменой прогулкам до карьера и обратно. Я стал одним из первых в нашей тюремной секции, кто регулярно играл на нашем теннисном корте. Я играл на задней линии, бросаясь к сетке только тогда, когда был уверен, что смогу сделать чистый удар.

Когда нас освободили от физического труда, у меня появилось гораздо больше времени для чтения, но книги и учебники, которыми я раньше пользовался, теперь были недоступны для меня. Когда меня лишили права на учебу, у меня в самом разгаре были занятия на получение степени бакалавра права в Лондонском университете. Я начал учиться на бакалавра права еще во время судебного процесса в Ривонии, затем меня лишили права на учебу на четыре года. Это, вне всякого сомнения, обеспечило мне университетский рекорд по количеству лет, потраченных на получение этой степени.

Однако принудительное прекращение моей учебы, как выяснилось, имело неожиданное преимущество. Оно заключалось в том, что я начал читать книги, до которых в противном случае, возможно, никогда бы так и не добрался. Вместо того чтобы корпеть над толстыми учебниками о договорном праве, я теперь погрузился в чтение романов.

На острове Роббен у меня, конечно же, не было библиотеки с неограниченным выбором книг. У нас был доступ ко многим забытым детективам и всем произведениям Дафны дю Морье, но не более того. Любые книги на политическую тематику были категорически запрещены. О какой-либо книге о социализме или коммунизме не стоило и мечтать. Любой запрос на книгу со словом «красный» в своем названии, даже если бы это была «Красная Шапочка», был бы немедленно отклонен цензурой. Произведение Герберта Уэллса «Война миров», относящееся к научной фантастике, тоже было бы отклонено, потому что в его названии имеется слово «война».

Я с самого начала старался читать книги о Южной Африке или южноафриканских писателей. Я прочитал все разрешенные романы Надин Гордимер[92] и из них узнал много нового о либеральной чувствительности белых. Я читал много американских романов, особенно мне запомнилось произведение Джона Стейнбека «Гроздья гнева». Я нашел много общего между бедственным положением рабочих-мигрантов в этом романе и африканских чернокожих промышленных рабочих и сельскохозяйственных работников.

К великому произведению Льва Толстого «Война и мир» я возвращался много раз (хотя в названии было слово «война», эта книга была почему-то разрешена). Особенно меня поразил портрет генерала Кутузова, которого при русском дворе все недооценивали. Кутузов одержал победу над Наполеоном именно потому, что на него не влияли эфемерные и поверхностные ценности двора, и он принимал решения на основе глубокого понимания своей армии и своего народа. Это еще раз напомнило мне, что для того, чтобы умело руководить своим народом, нужно по-настоящему знать его.

82

Как я узнал, после общенациональных беспорядков, вызванных молодежным протестом в Суэто, Винни вместе с моим старым другом и врачом Нтато Мотланой стала членом Ассоциации чернокожих родителей. Это организация общественных и церковных лидеров, заинтересованных в оказании различной помощи учащимся. Власти, похоже, так же настороженно относились к ассоциации родителей, как и к молодым повстанцам. В августе, менее чем через два месяца после молодежных протестов, Винни была задержана в соответствии с Законом о внутренней безопасности и без предъявления обвинений заключена в тюрьму «Форт» в Йоханнесбурге, где она содержалась в течение пяти месяцев. Я смог написать ей и моим дочерям, которые учились в школе-интернате в Свазиленде, выразив свою поддержку и солидарность. Я был крайне огорчен ее тюремным заключением, хотя на этот раз с ней, по-видимому, обращались не так грубо, как раньше. В декабре она вышла из тюрьмы еще более приверженной нашей борьбе.

Несмотря на введенный в отношении нее правительственный запрет, Винни продолжила свою активную деятельность, и власти были встревожены ее популярностью у молодых радикалов Суэто. Они были полны решимости ограничить влияние Винни на молодежь и сделали это весьма наглым и бесстыдным образом, отправив ее, по существу, в ссылку. Вечером 16 мая 1977 года к ее дому в Орландо-Уэст подъехали полицейские машины и грузовик, в кузов которого побросали мебель и одежду. На этот раз Винни официально не арестовывали, не задерживали и не допрашивали, ее просто выслали в отдаленный африканский поселок, примыкавший к городку Брандфорт в провинции Оранжевое Свободное государство. Я узнал все эти подробности от Ахмеда Катрады, который, в свою очередь, получил эту информацию от посетителя в лице индусского священника.

Сам Брандфорт находится примерно в двухстах пятидесяти милях к юго-западу от Йоханнесбурга, севернее Блумфонтейна. После долгой и трудной поездки Винни, Зиндзи вместе со всем своим имуществом были высажены в унылом африканском поселке близь этого городка перед трехкомнатной лачугой с жестяной крышей. Африканский поселок оказался до крайности бедным и отсталым местечком, население которого находилось под полной властью местных белых фермеров. На Винни здесь смотрели с большой опаской. Местным языком был язык сесото, на котором Винни не говорила.

Новые обстоятельства, в которых оказалась Винни, опечалили и разозлили меня. Когда она находилась в Суэто, я мог с удовольствием представить себе, как она готовит на кухне или читает в гостиной, как она просыпается в нашем доме, который я так хорошо знал. Это было для меня источником утешения. В Суэто, даже когда она находилась под правительственным запретом, поблизости были друзья и семья, которые всегда были готовы поддержать ее. В африканском поселке близь Брандфорта она с Зиндзи осталась совсем одна.

Я однажды проезжал через этот поселок по пути в Блумфонтейн и не обратил на него никакого внимания. В нем не было ничего запоминающегося, кроме слишком типичной для заброшенных африканских поселков бедности и запустения. В то время я даже не мог представить себе, насколько знакомым мне однажды станет этот адрес: дом номер 802, Брандфорт. У меня снова возникло впечатление, что мы с Винни оба одновременно оказались в тюрьме.

Как я узнал из писем Винни, жизнь в африканском поселке была тяжелой. В их лачуге не предусматривалось ни отопления, ни туалета, ни водопровода. В поселке не было магазинов, а в торговых точках в самом городе к чернокожим африканским покупателям относились враждебно. Белое население по большей части говорило на африкаанс и отличалось крайней консервативностью.

Винни и Зиндзи находились под постоянным наблюдением полиции, которая их систематически запугивала. В течение нескольких месяцев Зиндзи, против которой не было введено никакого правительственного запрета, буквально терроризировалась полицией безопасности. В сентябре я с помощью адвокатов Винни в срочном порядке подал иск против местной полиции безопасности Брандфорта, чтобы она прекратила преследования моей дочери. Письменные показания под присягой, представленные судье, подтвердили, что полицейские врывались в дом и угрожали Зиндзи. Судья в конечном итоге постановил, что Зиндзи имеет полное право принимать посетителей.

Винни – жизнерадостный человек, и в течение относительно короткого времени она завоевала расположение как жителей африканского поселка, так и некоторых белых в Брандфорте, которые проявили к ней симпатию. Она снабжала продовольствием жителей поселка в рамках благотворительной кампании «Операция “Голод”»[93], открывала ясли и детские сады для детей поселка, собирала средства для создания медицинской клиники в этом местечке, в котором мало кто при своей бедности когда-либо обращался к врачу.

В 1978 году Зенани, моя вторая из младших дочерей и мой первый ребенок от Винни, вышла замуж за принца Тумбумузи Дламини, сына короля Свазиленда Собхузы II. Они познакомились, когда Зенани училась в школе-интернате в Свазиленде. Находясь в тюрьме, я не мог выполнять традиционные для отца в этой ситуации обязанности. В нашей культуре отец невесты должен провести беседу с будущим женихом и оценить его перспективы. Он также должен определить lobola, выкуп за невесту, который жених платит ее семье. В день свадьбы отец лично передает свою дочь жениху. Хотя у меня не было сомнений в этом молодом человеке, я попросил своего друга и юрисконсульта Джорджа Бизоса заменить меня в этом вопросе. Я поручил Джорджу прежде всего расспросить принца о том, как он намерен заботиться о моей дочери.

Джордж побеседовал с принцем в своем офисе, а затем договорился о встрече со мной на острове Роббен. Поскольку Зенани было меньше двадцати одного года, мне было необходимо дать свое согласие на то, чтобы она на законных основаниях вышла замуж. Мы с Джорджем встретились в комнате для консультаций, и он был удивлен, обнаружив вместе с нами в этой комнате надзирателя. Я объяснил ему, что так требуют тюремные правила, потому что его визит относился к категории семейных, а не адвокатских. Чтобы разрядить обстановку, я в шутку заявил, что у меня нет секретов от своих охранников.

Джордж сообщил мне, что дети сильно любят друг друга и что у моего будущего зятя очень хорошие перспективы. Его отец, король Собхуза II, был просвещенным лидером, придерживавшимся традиционных взглядов, членом Африканского национального конгресса. Когда Джордж рассказал мне о некоторых условиях, выдвинутых семьей молодого человека, он постарался подчеркнуть, что Тумбумузи Дламини являлся принцем Свазиленда. Я попросил Джорджа передать молодому человеку, что он получает принцессу племени тембу.

В том, что Зенани стала членом королевской семьи Свазиленда, было огромное преимущество: ей сразу же был предоставлен ряд дипломатических привилегий, в результате чего она могла посещать меня практически неограниченно, по своему желанию. Она и Тумбумузи решили посетить меня зимой в том же году, когда поженились. Они пришли поговорить со мной вместе со своей новорожденной дочерью. С учетом статуса принца нам разрешили встретиться друг с другом в комнате для консультаций, а не в обычной зоне для посещений, где заключенный отделен от своей семьи толстыми стенами и стеклом. Я ждал этой встречи с некоторой нервозностью.

Это был поистине чудесный момент, когда они появились в комнате для консультаций. Я встал, и Зенани, увидев меня, быстро передала свою крошечную дочь мужу и побежала через всю комнату, чтобы обнять меня. Я не обнимал свою теперь уже взрослую дочь практически с тех пор, когда она была ровесницей ее собственной дочери. Это был замечательный миг. Время словно ускорилось, как в научно-фантастическом романе, и я смог неожиданно для себя обнять своего уже совсем взрослого ребенка. Затем я обнял своего нового сына, и он передал мне мою крошечную внучку, которую я держал на руках в течение всего их визита. Ощущать новорожденного ребенка, такого беззащитного и нежного, в своих грубых руках, которые слишком долго держали только кирку и лопату, было огромной, ни с чем не сравнимой радостью. Не думаю, что кто-либо когда-нибудь чувствовал себя таким счастливым, как я в тот день.

У этого визита была и вполне официальная цель: мне как дедушке, согласно нашей традиции, предстояло выбрать имя для своей внучки, и я выбрал имя Зазиве, что означает «надежда». Это имя имело для меня особое значение, потому что за все годы моего тюремного заключения надежда не покидала меня, и теперь я был уверен в том, что она меня никогда не покинет. Я был убежден, что этот ребенок станет частью нового поколения южноафриканцев, для которых апартеид останется далеким воспоминанием. Это была моя мечта.

83

Не знаю, явилось ли это следствием общего возбужденного состояния заключенных на острове Роббен после массовых беспорядков в Суэто или результатом моего волнения от перемен в жизни своей семьи, однако в течение года или двух после 1976 года я пребывал в каком-то мечтательном, ностальгическом состоянии духа. В тюрьме у человека есть время перебрать в памяти свое прошлое, и его память становится для него одновременно и другом, и врагом. Моя память переносила меня в моменты как великой радости, так и глубокой печали. В своих снах я также вновь и вновь проживал эти моменты. Казалось, порой я проводил целые ночи, заново пропуская через себя самые счастливые и самые горькие эпизоды прежних дней.

Наряду с этим меня, в частности, неотрывно преследовал один ночной кошмар. Мне снилось, что меня только что выпустили на свободу (только это была не тюрьма на острове Роббен, а тюрьма «Форт» в Йоханнесбурге). Я вышел в город за тюремные ворота – и не увидел там никого, кто пришел бы встретить меня. В городе вообще не было ни людей, ни двигавшихся машин. Я направился пешком в сторону Суэто. Я шел много часов, прежде чем добрался в Орландо-Уэст. Я повернул за угол в сторону дома 8115 и, наконец-то, увидел свой дом, но он оказался пустым. Это был дом-призрак, без людей, все двери и окна которого были открыты нараспашку.

Но не все мои сны об освобождении были такими мрачными. В 1976 году я написал Винни о более счастливом сновидении:

«В ночь на 24 февраля мне приснилось, что я очутился в нашем доме номер 8115 и обнаружил, что он полон молодежи, танцевавшей под смесь джайва[94] и инфибы[95]. Неожиданно появившись, я застал их всех врасплох. Некоторые тепло приветствовали меня, в то время как другие застенчиво отходили в сторону. Я обнаружил, что наша спальня полна членами нашей семьи и нашими близкими друзьями. Ты отдыхала на кровати вместе с Кгато [сыном Макгато]. Ты выглядела очень молодой и спала у стены.

Возможно, в этом сне я невольно вспомнил те две недели декабря 1956, когда я оставил Махулу [мать Эвелин] одну в доме. Макгато было тогда шесть лет, и он жил со своей матерью в О. Е. [Орландо-Ист], но за несколько дней до моего возвращения он присоединился к Махулу и спал на моей кровати. Он очень скучал по мне, и сон на моей кровати, должно быть, немного облегчал ему чувство тоски».

Наряду с тем, что я получал радость от воспоминаний о счастливых моментах своего прошлого, я также горько сожалел о той боли, которую причинял семье своим отсутствием. Об этом свидетельствует еще одно письмо, написанное мной в 1976 году:

«Когда я проснулся утром 25 февраля, как всегда, сразу же подумал о тебе и о детях, по которым я очень скучаю. В эти дни я много думаю о тебе как о Dadewethu [сестре] и матери, друге и наставнике. Ты вряд ли можешь себе представить, как часто я думаю о тебе, как часто на самом деле представляю себе все то, что является твоим физическим и духовным образом, – это и ежедневные фразы, полные любви, и то, что ты всегда закрывала глаза на те многочисленные моменты, которые у другой женщины непременно вызвали бы раздражение и досаду… Я хорошо помню даже тот день, когда ты, беременная Зиндзи, тщетно пыталась подстричь себе ногти. Сейчас я вспоминаю эти моменты с чувством стыда. Я мог бы помочь тебе в этом, я мог бы вообще больше помогать тебе в то время. Осознавал я это или нет, но мое отношение было таким: я выполнил свой долг, на подходе второй ребенок; трудности, с которыми ты сейчас сталкиваешься в результате своего физического состояния, – это твои собственные проблемы. Единственным оправданием для меня является то, что тогда я вел такую жизнь, которая не позволяла мне остановиться и как следует подумать. Остается только с интересом дождаться того времени, когда я вернусь. Как я поведу себя?..

Твоя прекрасная фотография по-прежнему стоит в двух футах над моим левым плечом, когда я пишу это письмо. Я каждое утро тщательно вытираю с нее пыль, потому что это дает мне приятное ощущение, что я вновь ласкаю тебя, как в старые добрые времена. Я даже касаюсь твоего носа своим, чтобы снова почувствовать тот электрический разряд, который раньше проходил через мою кровь всякий раз, когда я это делал. А на столе прямо напротив меня стоит фотография Нолиты. Я не могу позволить себе падать духом, так как пользуюсь нежным вниманием двух замечательных леди и наслаждаюсь им».

Нолита являлась единственным человеком вне круга нашей семьи, чью фотографию я сохранил. Я раскрыл тайну ее личности своей дочери Зиндзи в другом письме от 1976 года:

«Кстати, мама когда-нибудь рассказывала тебе о Нолите, женщине с Андаманских островов, фотографию которой я храню в своей камере? Она составляет компанию тебе, Зенани, Ндинди и Нанди, Мандле [последние трое – внуки], Маказиве и маме. Мамины комментарии по этому поводу на удивление скупы. Она считает эту красотку-карлицу своего рода соперницей и вряд ли подозревает, что я взял ее фотографию из “Нэшнл джиографик”».

Я постоянно думал о том дне, когда выйду на свободу. Я вновь и вновь представлял себе, что бы я хотел тогда сделать. Это был один из самых приятных способов скоротать время в тюрьме. Вот как я описывал свои мечты в очередном письме, отправленном Винни в 1976 году:

«Я хотел бы отвезти тебя в долгое-долгое путешествие, как я сделал это 12.6.58, с той лишь разницей, что на этот раз я предпочел бы, чтобы мы были одни. Я так долго находился вдали от тебя, что прежде всего хотел бы забрать тебя из этой удушающей атмосферы и, не торопясь, повезти одну. Я хотел бы предоставить тебе возможность дышать свежим и чистым воздухом, любоваться красотами Южной Африки, ее зеленой травой и деревьями, яркими дикими цветами, сверкающими ручьями, животными, пасущимися в вельде. Я был бы рад дать тебе возможность разговаривать с простыми людьми, которых мы встретим по дороге. Наша первая остановка будет там, где спят Ма Радебе и К. К. [мать и отец Винни]. Я надеюсь, что они лежат рядом друг с другом. Затем я хотел бы засвидетельствовать свое почтение тем, кто дал мне возможность стать таким счастливым и свободным, каким я являюсь сейчас. Возможно, именно там я приступлю ко всем тем историям, которые я так хотел рассказать тебе все эти годы. Атмосфера тех мест должна обострить твои чувства и заставить меня сосредоточиться на наиболее ярких, интересных и познавательных моментах. Здесь я прервусь и следующие истории расскажу там, где спят Мфаканьисва и Носекени [мои родители] и где атмосфера также способствует их восприятию. Я верю, что в этом случае в свой дом номер 8115 мы вернемся отдохнувшими и окрепшими».

Когда в начале 1970-х тюремные власти стали разрешать нам получать фотографии ближайших членов своей семьи, Винни прислала мне фотоальбом. Всякий раз, получив фотографию Винни, наших детей или внуков, я аккуратно вставлял ее туда. Я очень дорожил этим альбомом, так как это был единственный способ в любой момент увидеть тех, кого я любил.

Однако в тюрьме ни одна привилегия не предоставляется без каких-либо последствий. Хотя мне разрешалось получать фотографии и хранить их в альбоме, надзиратели часто обыскивали мою камеру и забирали фотографии Винни. В конце концов эта практика прекратилась, и я восстановил свой альбом, вновь заполнив его фотографиями всех членов моей семьи.

Сейчас я уже не могу вспомнить, кто первым попросил у меня посмотреть мой фотоальбом, но это, несомненно, был кто-то из тюремной секции политических заключенных. Я с радостью откликнулся на эту просьбу. Затем с аналогичной просьбой ко мне обратился еще кто-то из моих коллег, после него – еще один. Вскоре всем стало хорошо известно про мою ценность, и через некоторое время у меня стали просить мой фотоальбом даже заключенные из секций F и G.

К этим заключенным редко приходили даже письма, не говоря уже о посетителях, и было бы неблагородно отказывать им в этом окне во внешний мир. Однако вскоре я обнаружил, что мой драгоценный фотоальбом весь истрепан и что в нем не хватает многих дорогих мне фотографий. Я постарался понять этих заключенных: им отчаянно хотелось иметь что-то личное в своих камерах, и они ничего не могли с собой поделать. Поэтому всякий раз, когда это случалось, я просто в очередной раз восстанавливал свой альбом.

Иногда заключенные просили у меня отдельную фотографию, а не весь альбом. Мне вспоминается, как однажды молодой парень из «Движения черного самосознания», сидевший в общей секции, который приносил нам еду, отвел меня в сторону и сказал: «Мадиба, я хотел бы получить фотографию из твоего альбома». Я ответил, что согласен передать ему одну из них. «Когда?» – спросил он довольно резко. Я ответил, что постараюсь передать ее в ближайшие выходные. Это, похоже, удовлетворило его, и он направился к выходу, но вдруг обернулся и уточнил: «Послушай, только не присылай мне фотографии старой леди. Пришли мне фото одной из молодых девушек, Зиндзи или Зенани, но только не старой леди!»

84

В 1978 году, после того как мы потратили почти пятнадцать лет борьбы за право получать новости, тюремные власти предложили нам компромисс. Вместо того чтобы мы получали газеты или слушали радио, они запустили собственную службу новостей, которая заключалась в ежедневной передаче по внутренней связи тюрьмы сводки новостей.

Эти сводки были далеки от объективности и полноты. Несколько тюремных цензоров острова Роббен составляли краткое изложение событий, составленное из других ежедневных радиосводок. Передачи состояли из хороших новостей для правительства Национальной партии и плохих новостей для всех его противников.

Первая передача открылась сообщением о смерти Роберта Собукве. Другие сообщения касались побед, одержанных войсками Яна Смита в Родезии, и арестов противников правительства в Южной Африке. Несмотря на искаженный характер новостей, мы были рады слышать их и гордились тем, что могли читать между строк и делать обоснованные предположения, основанные на замалчивании цензорами очевидных фактов и их неизбежных упущениях при купировании новостей.

В октябре 1978 года мы узнали из тюремной службы новостей, что Балтазара Форстера на посту премьер-министра сменил Питер Виллем Бота. При этом тюремные цензоры отфильтровали тот факт, что Балтазар Форстер ушел в отставку в результате появившихся в прессе разоблачений о нецелевом использовании государственных средств Министерством информации.

Я мало что знал о Питере Боте кроме того факта, что в свое время он был воинственным министром обороны и выступал за активное участие регулярных южноафриканских войск в гражданской войне в Анголе в 1975 году. У нас не сложилось впечатления, что на посту премьер-министра он может стать реформатором.

Недавно мне удалось прочесть авторизованную биографию Балтазара Форстера (это была одна из книг, имевшихся в тюремной библиотеке). Я открыл для себя, что он был человеком, готовым заплатить за свои убеждения: во время Второй мировой войны он попал в тюрьму за публичную поддержку нацистской Германии и прогерманскую пропаганду. Мы не жалели, что Балтазар Форстер ушел со своего поста. При нем репрессии против борцов за свободу приобрели невиданный ранее масштаб.

Но даже и без нашей выхолощенной тюремной радиопередачи мы научились узнавать те новости, которые тюремные власти считали нежелательными для наших ушей. Так, мы смогли узнать об успешной освободительной борьбе в Мозамбике и Анголе в 1975 году и их становлении как независимых государств с революционными правительствами. Похоже, ветер перемен подул в нашу сторону.

В рамках установки тюремной администрации на повышение уровня информированности заключенных на острове Роббен у нас появился свой собственный кинотеатр. Почти каждую неделю мы смотрели фильмы на большом листе бумаги в комнате, примыкающей к нашему коридору. Позже лист бумаги заменили на настоящий экран. Просмотр кинофильмов был прекрасным развлечением, бегством от унылой тюремной жизни.

Первыми фильмами, которые мы посмотрели, были немые черно-белые голливудские боевики и вестерны, снятые практически еще до моего рождения. Как мне помнится, одним из первых был фильм «Знак Зорро» с Дугласом Фэрбенксом, который был снят в 1920 году. Тюремные власти, похоже, питали слабость к историческим фильмам, особенно к тем, в которых содержался строгий моральный посыл. Так, среди первых фильмов (на этот раз – цветных и звуковых) нам показали «Десять заповедей» с Чарлтоном Хестоном в роли Моисея, «Король и я» с Юлом Бриннером и «Клеопатра» с Ричардом Бертоном и Элизабет Тейлор.

Фильм «Король и я» нас очень заинтересовал, потому что в нем изображалось столкновение ценностей Востока и Запада и, как нам показалось, проводилась мысль о том, что Западу есть чему поучиться у Востока. Фильм «Клеопатра» нам показался спорным. Многие из моих товарищей раскритиковали то, что царицу Египта играла американская актриса с глазами цвета фиалок и жгучая брюнетка, пусть даже и красавица. Критики утверждали, что, таким образом, этот фильм являлся примером западной пропаганды, которая стремилась скрыть тот факт, что Клеопатра была африканкой. В свою очередь, я, пользуясь случаем, рассказал, что во время своей поездки в Египет видел великолепную скульптуру молодой Клеопатры с кожей эбенового цвета, как у негритянки.

Позже мы также посмотрели местные южноафриканские фильмы с чернокожими звездами, которых мы все знали с самого детства. В такие вечера наш маленький импровизированный кинотеатр отзывался радостными возгласами и свистом в знак приветствия старых знакомых на экране. Через некоторое время нам разрешили выбирать для просмотра документальные фильмы. Я как раз предпочитал смотреть их, поэтому начал пропускать художественные фильмы (хотя я бы никогда не пропустил фильм с участием Софи Лорен). Документальные фильмы заказывались в государственной библиотеке и обычно выбирались Ахмедом Катрадой, который был библиотекарем нашей тюремной секции. На меня особенно сильно подействовал документальный фильм о великих морских сражениях Второй мировой войны, в котором были показаны кад ры кинохроники о потоплении японцами британского линкора «Принц Уэльский». Меня больше всего тронули кадры, на которых плакал Уинстон Черчилль, узнав о гибели британского корабля. Этот образ надолго запечатлелся в моей памяти, поскольку я понял, что бывают моменты, когда политический лидер может публично продемонстрировать свою скорбь, и что это не подорвет его репутацию в глазах народа.

Один из документальных фильмов, которые мы посмотрели, был фильм «Ангелы ада» о мотоциклетной банде, пользовавшейся в Америке самой недоброй славой. Фильм изображал «Ангелов Ада» безрассудными, жестокими и антисоциальными парнями, а полицию – порядочной, честной и заслуживающей доверия. Когда фильм закончился, мы сразу же стали обсуждать его. Почти все без исключения заключенные критиковали «Ангелов Ада» за их произвол. Неожиданно Стрини Мудли, яркий молодой парень из «Движения черного самосознания», встал и обвинил нас в непонимании того, что эти американские байкеры представляют собой аналог чернокожих учащихся, выступивших против южноафриканских властей в Суэто в 1976 году. Он упрекнул нас в том, что мы, пожилые интеллектуалы среднего класса, отождествляем себя с властями правых сил, показанными в фильме, а не с байкерами-бунтарями.

Обвинения Стрини Мули произвели среди нас настоящий фурор, и несколько человек поднялись, чтобы возразить против высказанной им идеи. По их мнению, не могло быть оправдания действиям «Ангелов Ада», и было бы оскорблением сравнивать нашу освободительную борьбу с преступлениями этой банды аморальных социопатов. Однако я, обдумав слова Стрини Мудли, решил встать на его защиту, хотя и не был полностью с ним согласен. Несмотря на то что «Ангелы Ада» многим были несимпатичны, они выступали против властей, а это главное (хотя к оппозиционным силам их можно было причислить с большой натяжкой).

Меня интересовали не столько «Ангелы Ада», сколько более важный вопрос. Меня беспокоило, не застряли ли мы, как предположил Стрини Мудли, на том уровне мышления, которое больше не считается революционным. Мы провели в тюрьме более пятнадцати лет, я провел в тюремных стенах почти восемнадцать. Мир, из которого нас вырвали, давно изменился. Опасность могла заключаться в том, что наши идеи застыли во времени. Тюрьма – это неподвижная точка в постоянно меняющемся мире, и в тюрьме очень легко неподвижно застыть на месте, в то время как мир стремительно движется дальше.

Я всегда старался оставаться открытым для новых идей и не отвергать тех или иных взглядов лишь по той причине, что они отличаются новизной или противоречат моим. В течение нашего пребывания на острове Роббен мы постоянно вели друг с другом диалог о наших убеждениях и идеях. Мы обсуждали наши политические взгляды, подвергали их сомнению, уточняли их. В конечном итоге я пришел к выводу, что мы не должны были закостенеть в своих идеях и застыть на одном месте. Я верил, что мы все время эволюционировали.

Хотя остров Роббен становился все более открытым для внешнего мира, но еще не было никаких признаков того, что государство меняет свои взгляды. Несмотря на это я не сомневался, что когда-нибудь стану свободным человеком. Возможно, мы и застряли на одном месте, однако я был уверен в том, что внешний мир все же движется к той позиции, которой мы придерживались, а не отдаляется от нее. Фильм еще раз напомнил мне о том, что в тот день, когда я выйду из тюрьмы, мне бы не хотелось выглядеть политическим ископаемым из давно минувших веков.

На эту победу нам потребовалось пятнадцать лет: в 1979 году тюремные власти объявили по внутренней связи о том, что питание для чернокожих, цветных и индийских заключенных отныне будет одинаковым. Однако праздновать эту победу вряд ли стоило. Точно так же, как отсроченное правосудие означает отказ в правосудии, реформа в этом вопросе, которая так долго откладывалась и в конечном итоге была проведена так неохотно, на деле оказалась иллюзией.

Все заключенные теперь должны были получать утром одинаковое количество сахара – полторы чайной ложки. Но, вместо того чтобы увеличить порцию сахара для чернокожих африканцев, тюремные власти просто сократили на половину чайной ложки то количество сахара, которое раньше получали цветные и индийские заключенные, и добавили это количество в порцию для африканских заключенных. Некоторое время назад заключенные из числа чернокожих африканцев начали получать по утрам хлеб, но это мало что меняло, поскольку все последние годы заключенные объединяли свои порции хлеба, а затем делили их на всех.

Наше питание последние два года улучшилось, однако отнюдь не благодаря доброжелательному отношению к нам тюремных властей. После массовых волнений в Суэто правительство решило, что остров Роббен станет тюрьмой исключительно для «заключенных, представляющих угрозу безопасности для Южной Африки». Таким образом, общее количество заключенных на острове Роббен было существенно сокращено, и для работы на кухне впервые стали привлекаться политические заключенные.

Как только политические заключенные оказались на кухне, наше питание сразу же значительно улучшилось. Причина заключалась вовсе не в том, что они были более умелыми поварами, а в немедленном прекращении воровства продуктов питания. Вместо того чтобы откладывать продукты себе или подкупать ими надзирателей, новые повара стали использовать весь выделенный нам запас этих продуктов. В наших порциях стало гораздо больше овощей, в наших супах и вторых блюдах стали появляться кусочки мяса. Только тогда мы поняли, что все эти годы именно так и должны были питаться.

85

Летом 1979 года я играл в теннис в тюремном дворе. Когда мой соперник нанес сильный удар, мне пришлось, чтобы отразить его, энергично побежать через весь корт. Неожиданно я почувствовал боль в правой пятке, настолько острую, что мне пришлось прекратить игру. После этого я несколько дней ходил с большим трудом, сильно хромая.

Тюремный врач, осмотрев меня, решил, что мне необходимо поехать в Кейптаун к специалисту. Тюремные власти в последнее время стали больше заботиться о нашем здоровье, опасаясь, что возможная смерть кого-нибудь из нас вызовет осуждение международного сообщества.

Хотя при обычных обстоятельствах я (равно как и любой другой африканец) с немалым удовольствием посетил бы Кейптаун, поездка в этот мегаполис в качестве заключенного была совершенно мучительной. На меня надели наручники и держали в отдаленном углу тюремного суденышка в окружении пяти вооруженных охранников. Море в тот день было неспокойным, и наше суденышко болталось при каждой волне. Где-то на полпути между островом Роббен и Кейптауном я был в полной уверенности, что сейчас мы непременно опрокинемся. Я заметил спасательный жилет за спиной двух охранников, которые по возрасту годились мне во внуки, и подумал про себя: «Если мы пойдем ко дну, я совершу свой последний грех на земле и перемахну через этих двух мальчиков, чтобы забрать себе спасательный жилет». Однако в конечном итоге необходимости в этом не возникло.

В доках нас встретила новая группа вооруженных охранников и небольшая толпа гуляк. Это было крайне унизительно – видеть страх и отвращение на лицах обычных граждан, когда они наблюдали за тем, как мимо них проводят осужденного. Мне хотелось пригнуться и где-то спрятаться, хотя это было невозможно.

Меня осмотрел молодой хирург, который поинтересовался, не травмировал ли я раньше свою пятку. Я вспомнил, что во время учебы в Форт-Хэйре как-то во время игры в футбол я попытался резко отобрать мяч у соперника и почувствовал жгучую боль в этой пятке. Меня отвели в университетскую больницу. Я тогда первый раз в своей жизни оказался на приеме у врача. Там, где я вырос, не было такого понятия, как африканский врач, а визит к белому доктору было делом совершенно неслыханным.

Доктор из Форт-Хэйра осмотрел мою пятку и сказал, что придется сделать операцию. Это встревожило меня, и я резко ответил, что не хотел бы, чтобы он прикасался ко мне. На том этапе своей жизни я считал посещение врача недостойным мужчины, а проведение какой-либо медицинской процедуры вообще казалось настоящим позором. «Как хочешь, – сказал доктор, – но когда ты состаришься, у тебя возникнут большие проблемы».

Хирург из Кейптауна сделал рентген моей пятки и обнаружил, что причиной боли являлись костные осколки, оставшиеся в пятке, судя по всему, со времен Форт-Хэйра. Он сказал, что может удалить их под местной анестезией прямо в своем кабинете. Я сразу же согласился.

Операция прошла успешно, и после ее завершения хирург начал объяснять мне, как ухаживать за пяткой. Его резко прервал старший охранник, сопровождавший меня, который заявил, что я должен немедленно вернуться на остров Роббен. Хирург был возмущен таким вмешательством и властно потребовал, чтобы мистер Мандела остался в больнице на ночь. Он подчеркнул, что до утра не отпустит меня отсюда ни при каких обстоятельствах. Охранник, явно напугавшись, был вынужден согласиться с этим.

Первая в моей жизни ночь в настоящей больнице оказалась довольно приятной. Устраивая меня, вокруг постоянно суетились медсестры. Я спал превосходно, а появившиеся утром медсестры заявили, что я должен непременно оставить себе пижаму и халат, которые мне дали. Я поблагодарил их и сказал, что мне будут завидовать все мои товарищи.

Я нашел эту поездку весьма поучительной для себя, потому что в этой больнице я почувствовал потепление в отношениях между черными и белыми. Хирург и медсестры относились ко мне так непринужденно и естественно, словно они всю свою жизнь имели дело с чернокожими пациентами, обращаясь с ними как с равными. Это было что-то новое и необычное для меня. Это был весьма обнадеживающий знак, который подтвердил мое давнее убеждение в том, что образование является врагом предрассудков. Те, с кем я встретился в больнице, были образованными людьми, людьми науки, а в науке нет места расизму.

Я сожалел лишь о том, что у меня не было возможности связаться с Винни до того, как попал в больницу. Вскоре после этого в газетах появились слухи, что я в критическом состоянии и нахожусь на пороге смерти, и она очень обеспокоилась. Вернувшись, я написал ей и все объяснил, чтобы развеять ее страхи.

* * *

В 1980 году нам было предоставлено право покупать газеты. Это была наша очередная победа, которая, как всегда на острове Роббен, сопровождалась неизбежным подвохом со стороны тюремной администрации. Согласно новым правилам, заключенным категории A предоставлялось право ежедневно покупать одну газету на английском языке и одну газету на африкаанс. Однако эти правила содержали одну досадную (для нас) оговорку: в случае если обнаружится, что какой-либо заключенный категории A поделился своей газетой с заключенным не из своей категории, он теряет такое право. Мы горячо протестовали против этого ограничения, но безрезультатно.

Мы могли приобретать две ежедневные газеты: «Кейп Таймс» (на английском языке) и Die Burger[96] (на африкаанс). Обе газеты были консервативными, особенно последняя. Тем не менее тюремные цензоры каждый день просматривали эти печатные издания с ножницами в руках, вырезая те статьи, которые они считали нежелательными для нас. К тому времени, когда мы получали свои газеты, они зияли дырами. Вскоре мы смогли дополнить заказываемую прессу номерами «Стар», «Рэнд Дейли Мейл» и «Санди Таймс», однако эти менее консервативные газеты подвергались еще более жесткой цензуре.

В марте 1980 года в газете «Йоханнесбург Санди Пост» появилась статья, которую я, конечно же, в то время не мог прочесть. Заголовок гласил: «Свободу Манделе!» Сама статья содержала петицию к властям с требованием освободить меня и моих коллег из числа политических заключенных, которую каждый желающий мог подписать. В то время как печатным изданиям все еще запрещалось публиковать мою фотографию или любые мои высказывания, письменные или устные, газета «Йоханнесбург Санди Пост» решилась инициировать общественную кампанию с целью вынудить власти освободить нас.

Эта идея была задумана в Лусаке Оливером Тамбо и другими руководителями Африканского национального конгресса. Организованная ими пропагандистская кампания стала краеугольным камнем новой стратегии АНК, которая была призвана напомнить широкой общественности о нашем деле и привлечь в наши ряды новых борцов за свободу. Руководство АНК решило персонализировать вопрос нашего освобождения, сосредоточив пропагандистскую кампанию на одной политической фигуре. Нет никаких сомнений в том, что миллионы люди, которые впоследствии присоединились к этой кампании, первоначально понятия не имели, кем именно был Нельсон Мандела. Мне позже рассказали, что, когда в Лондоне появились плакаты «Свободу Манделе» (Free Mandela), большинство молодых людей решили, что Free – это имя, данное мне при крещении. Среди политических заключенных на острове Роббен была горстка несогласных, которые считали, что персонализация кампании являлась грубым нарушением принципа коллективизма нашей организации, но большинство моих коллег понимали, что это был эффективный способ активизировать протестную деятельность широких слоев общественности.

В прошлом году в Индии было принято решение о награждении меня Орденом имени Джавахарлала Неру за защиту прав человека, что стало еще одним свидетельством подъема освободительной борьбы. Мне, как и Винни, конечно же, было отказано в разрешении присутствовать на церемонии, но Оливер Тамбо в мое отсутствие принял эту награду.

У нас складывалось впечатление возрождения Африканского национального конгресса. Формирования «Умконто ве сизве» активизировали свою диверсионную деятельность, которая приобрела новые масштабы. В июне наши отряды подорвали взрывные устройства на огромном нефтеперерабатывающем заводе в Сасолбурге к югу от Йоханнесбурга. Каждую неделю осуществлялись диверсии с использованием взрывных устройств на том или ином стратегическом объекте. В частности, были проведены диверсии на электростанциях в восточном секторе провинции Трансвааль, в полицейских участках в Гермистоне, Дейвтоне, Нью-Брайтоне и в других городах, а также на военной базе Фуртреккерхугте вблизи Претории. Все это были стратегически важные объекты, поэтому диверсии против них привлекли повышенное внимание властей и обеспокоили их. Министр обороны генерал Магнус Малан при поддержке премьер министра Питера Боты одобрил военную доктрину, ставшую известной под названием «тотальный натиск». Она представляла собой широкое привлечение армейских подразделений для жесткого подавления любых попыток борцов за свободу подорвать политический режим африканеров-националистов.

Кампания «Свободу Манделе» стала приносить неожиданные результаты. Как мне рассказали, в 1981 году студенты Лондонского университета выдвинули меня кандидатом на должность почетного ректора университета. Конечно же, это была честь для меня. Моими соперниками были член британской королевской семьи принцесса Анна и британский профсоюзный лидер Джеймс Ларкин Джонс. В итоге я набрал 7199 голосов и, к сожалению, проиграл дочери королевы Великобритании. Я написал Винни в Брандфорт, что это голосование, как я надеялся, хотя бы на мгновение превратило ее скромную лачугу в замок, сделав ее крошечные комнаты такими же величественными, как бальный зал в Виндзоре.

Общественная кампания за освобождение политических заключенных, содержавшихся на острове Роббен, возродила наши надежды. В суровые дни начала 1970-х годов, когда Африканский национальный конгресс был на грани полного разгрома и, казалось, вот-вот прекратит свою деятельность, нам приходилось заставлять себя не поддаваться отчаянию. Мы во многих отношениях просчитались в своих планах. Ведь мы предполагали, что уже к 1970-м годам будем жить в демократической, нерасовой Южной Африке. Тем не менее, когда мы вступили в новое десятилетие, мои надежды на обновленную Южную Африку вновь возросли. Иногда, выходя по утрам в тюремный двор, я радовался всему живому там: чайкам и трясогузкам, маленьким деревцам и даже отдельным травинкам, которые, казалось, улыбались на солнце. Именно в такие моменты, когда я осознавал красоту даже этого маленького, замкнутого уголка нашего огромного мира, я понимал, что когда-нибудь мой народ и я обязательно будем свободны.

86

Как и для моего отца, моим предназначением являлось быть советником вождя племени тембу. Хотя я выбрал в своей жизни другой путь, я все же старался соответствовать той роли, для которой меня изначально готовили. Из тюрьмы я делал все возможное, чтобы поддерживать связь с вождем своего племени и по возможности давать ему свои советы. По мере того как я становился старше, мои мысли все чаще и чаще обращались к зеленым холмам Транскея. Я никогда не переехал бы туда под патронат квазиправительства вновь образованного бантустана, но я мечтал однажды вернуться в свободный Транскей. Я, таким образом, оказался в большом смятении, когда в 1980 году узнал, что верховный вождь племени тембу Сабата Далиндьебо был свергнут моим племянником К. Д. Матанзимой, премьер-министром Транскея.

Группа вождей племени тембу обратилась со срочной просьбой о встрече со мной. Это было одобрено властями, которые, как правило, были согласны одобрить визиты племенных вождей, полагая, что чем больше я буду вовлечен в племенные дела и в целом дела провинции Транскей, тем меньше я буду вовлечен в общую освободительную борьбу.

Правительство поддерживало власть традиционных племенных лидеров в противовес Африканскому национальному конгрессу. В то время как многие из моих коллег считали целесообразным для меня прекратить всякие контакты с руководством своего племени, я склонялся к тому, чтобы поддержать эти связи. По моему мнению, не было никакого противоречия между тем, чтобы относиться к числу руководителей племени и являться членом АНК. Это спровоцировало один из самых продолжительных и щепетильных диспутов между политическими заключенными на острове Роббен: должны ли представители АНК принимать участие в деятельности государственных структур. Многие из нас считали это коллаборационизмом. В этой связи я вновь счел необходимым провести различие между общей концептуальной установкой и тактикой. Для меня важнейшим вопросом был тактический: станет ли наша организация сильнее благодаря участию в этих структурах или же в результате их бойкота? В данном конкретном случае, как я полагал, мы должны стать сильнее в результате участия в разрешении племенных проблем.

Я встретился с вождями своего племени в большой комнате, в зоне для посещений, и они объяснили свою дилемму. Хотя их сердца были с Сабатой, они опасались репрессивных мер со стороны Матанзимы. Выслушав их, я посоветовал им поддержать Сабату в борьбе с Матанзимой, который незаконно узурпировал власть верховного вождя. Я сочувствовал им, понимая, в какой сложной ситуации они оказались, но никак не мог оправдать действия Матанзимы. Я попросил их передать Сабате свою готовность поддержать его, а Матанзиме – свое осуждение его действий.

Матанзима также предложил встретиться со мной, чтобы обсудить ситуацию вокруг Сабаты и наши общие семейные дела. В качестве моего племянника он просил о таком визите уже в течение нескольких лет. Хотя Матанзима утверждал, что хочет обсудить со мной наши семейные дела, такой визит наверняка имел бы далеко идущие политические последствия. С момента поступления первой просьбы Матанзимы я обращался с соответствующим запросом к Высшему органу и к членам АНК в нашей тюремной секции. Многие просто пожимали плечами и говорили: «Ведь он твой племянник, он имеет право на посещение». Рэймонд Мхлаба, Гован Мбеки и Ахмед Катрада, однако, настаивали на том, что, хотя цель такого визита и можно было бы объяснить как семейную, она наверняка была бы истолкована многими (как в тюрьме, так и за ее пределами) как попытка добиться одобрения мною действий этой политической личности. Они считали, что именно по этой причине Матанзима и стремится встретиться со мной. И именно поэтому, по их мнению, такой визит был неприемлем для меня и всех нас.

Я понял их доводы и в значительной степени согласился с ними, однако я все же хотел встретиться со своим племянником, поскольку всегда высоко ценил важность личных встреч и свою способность на таких встречах убеждать своих оппонентов изменить их взгляды. Я надеялся, что и в данном случае смогу убедить Матанзиму изменить свою позицию.

В конце концов, представители АНК в нашей тюремной секции решили не возражать против такого визита. Чтобы обеспечить принцип демократии, мы решили проконсультироваться по этому вопросу также с нашими коллегами в секциях F и G – и они были категорически против. Стив Тшвет, являвшийся одним из ведущих деятелей АНК в общей секции, заявил, что такой визит поддержит Матанзиму с политической точки зрения, следовательно, об этом не могло быть и речи. Многие из наших коллег в общей тюремной секции отметили, что Матанзима уже пытался заручиться моим одобрением, назначив отца Винни, Колумба Мадикизелу, министром сельского хозяйства в своем правительстве. По их мнению, это уже создавало негативный фон для возможного визита. Я был вынужден согласиться с мнением членов общей тюремной секции и с сожалением сообщил тюремным властям, что отказываюсь от визита моего племянника.

В марте 1982 года тюремные власти сообщили мне, что моя жена попала в автомобильную аварию и находится в больнице. Они предоставили мне очень мало информации, и я понятия не имел о ее состоянии и в целом об обстоятельствах этого происшествия. Я обвинил тюремную администрацию в том, что они утаивают информацию, и подал срочное заявление о том, чтобы меня навестил мой адвокат. Власти использовали эту информацию как средство давления на меня, и они преуспели в этом. Я находился в состоянии постоянного беспокойства о здоровье своей жены, пока 31 марта меня не навестили адвокат Винни и мой друг Далла Омар.

Далла Омар быстро и энергично ответил на все мои вопросы о Винни. Она находилась в перевернувшейся машине, но с ней все было в порядке. Их визит был коротким, и, когда меня повели обратно в секцию В, мои мысли все еще были заняты Винни. Меня мучило чувство бессилия и неспособности помочь ей.

Я пробыл один в своей камере недолго, вскоре меня навестил представитель тюремной администрации и ряд других тюремных чиновников. Это было крайне необычно, поскольку представители администрации обычно не навещали заключенных в их камерах. Я встал, когда все они появились, и представитель администрации, действительно, вошел в мою камеру. Это было не так просто: там едва хватало места для нас двоих.

– Мандела, – сказал он, – я хочу, чтобы вы собрали свои вещи.

Я поинтересовался, зачем.

– Мы переводим вас, – коротко ответил он.

– Куда?

– Я не могу этого сказать.

Я потребовал объяснить причину этого. Он ответил лишь, что получил инструкции из Претории о том, что я должен быть немедленно переведен с острова Роббен. Представитель тюремной администрации вышел и по очереди обошел камеры Уолтера Сисулу, Рэймонда Мхлабы и Эндрю Млангени, отдавая им то же самое указание.

Я был крайне встревожен. Что все это значило? Куда мы направлялись? В тюрьме можно подвергать сомнению приказы и сопротивляться им лишь до определенного момента, а затем необходимо уступить. У нас не было ни предварительного уведомления, ни времени на подготовку к переводу. Я прожил на острове Роббен более восемнадцати лет – и после этого так внезапно уехать?

Каждому из нас выдали несколько больших картонных коробок, в которые следовало собрать свои вещи. Все, что я накопил почти за два десятилетия своего заключения здесь, могло поместиться в этих нескольких коробках. Мы упаковались чуть больше чем за полчаса.

В коридоре поднялась суматоха, когда другие заключенные поняли, что нас переводят, но у нас не было времени как следует попрощаться с нашими многолетними товарищами. Это еще одна из форм тюремного унижения. Твои узы дружбы и верности с другими заключенными для тюремных властей ничего не значат.

Через несколько минут мы оказались на борту парома, направлявшегося в Кейптаун. Я оглянулся на остров Роббен, когда дневной свет уже угасал, не зная, увижу ли его еще когда-нибудь. Человек может привыкнуть ко всему – и я привык к острову Роббен. Я прожил там почти два десятилетия, и, хотя он никогда не был моим домом (мой настоящий дом был в Йоханнесбурге), он стал местом, где я чувствовал себя комфортно. Я всегда считал перемены в жизни трудным периодом, и переезд с острова Роббен, каким бы мрачным он временами ни был, не являлся в этом отношении исключением. При этом я понятия не имел, чего мне следовало ждать впереди.

В доках нас в окружении вооруженной охраны затолкали в грузовик без окон. Мы вчетвером стояли в темноте, пока более часа этот грузовик куда-то ехал. После этого мы прошли через различные контрольно-пропускные пункты и, наконец, остановились. Распахнулись тюремные ворота, и в темноте нас провели куда-то по бетонным ступеням и через металлические двери. Мне удалось коротко спросить охранника, где же мы находимся.

– Тюрьма «Полсмур»[97], – так же коротко ответил он.

Часть десятая. Разговор с врагом

87

Тюрьма строгого режима «Полсмур» расположена на окраине юго-восточного пригорода Кейптауна Токай, с зелеными лужайками, аккуратными домиками и белым населением. Сама тюрьма расположена среди поразительно красивых пейзажей полуострова Кейп между горой Константиаберг на севере и сотнями акров виноградников на юге. Однако эта природная красота была невидима для нас, огороженных от нее высокими бетонными стенами тюрьмы «Полсмур». В этой тюрьме я впервые понял смысл фразы Оскара Уайльда о «синей палатке, которую заключенные называют небом»[98].

У тюрьмы «Полсмур» было вполне современное лицо, но весьма примитивное, дряхлое сердце. Административные здания и здания для тюремного персонала были чистыми и ухоженными, но жилье для заключенных было обветшалым и убогим. В Полсмуре содержались заключенные, осужденные на основании судебных решений, вынесенных по нормам общего права, и обращение с ними было ретроградным. Нас держали отдельно от них и обращались с нами по-другому.

На следующее утро мы получили первое представление об обстановке и условиях жизни в новой тюрьме. Нам, четверым политическим заключенным, предоставили, по существу, тюремный пентхаус: просторную камеру на третьем, самом верхнем, этаже тюрьмы. Мы являлись единственными заключенными на всем этаже. Основная камера была чистой и современной, размерами примерно пятьдесят на тридцать футов[99], и имела отдельную секцию с туалетом, писсуаром, двумя раковинами и двумя душевыми кабинами. В камере стояли четыре настоящие кровати с простынями и полотенцами – просто роскошь для того, кто бо́льшую часть последних восемнадцати лет спал на тонких циновках на каменном полу. По сравнению с тюрьмой на острове Роббен мы оказались в пятизвездочном отеле.

У нас также была собственная Г-образная терраса, открытая тюремная секция длиной с половину футбольного поля, на которую нам разрешалось выходить в течение всего дня. К сожалению, ее белые бетонные стены были высотой около двенадцати футов[100], так что мы могли видеть лишь небо, за исключением одного угла, над которым можно было разглядеть хребет горы Константиаберг, в частности его участок, известный как «Глаз слона». Иногда я думал об этом кусочке горы как о верхушке айсберга всего остального мира.

Психологически для нас оказалось очень сложно быть вырванными с корнем из прежней обстановки так внезапно, без каких-либо объяснений. В тюрьме постоянно нужно быть готовым к тому, что тебя внезапно куда-то переместят, но привыкнуть к этому невозможно. Хотя теперь мы были на материке, мы чувствовали себя еще более изолированными, чем раньше на острове Роббен, который, когда мы отбывали там наказание, стал для нас центром борьбы. Теперь мы находили утешение в общении друг с другом и провели эти первые недели, размышляя о том, по какой причине нас перевели. Мы знали, что тюремная администрация уже давно опасалась того, что мы оказываем влияние на молодых заключенных, и возмущалась этим. Однако истинная причина, по-видимому, была более глубокой. Мы полагали, что власти стремились путем нашего перевода обезглавить группу заключенных из числа членов Африканского национального конгресса, отбывавших наказание на острове. Сама тюрьма на острове Роббен уже стала мифом в рядах борцов за освобождение, и власти решили за счет этого шага лишить это исправительное учреждение данного ореола. Уолтер Сисулу, Рэймонд Мхлаба и я являлись членами Высшего органа. Если наша версия была верна, то оставалось непонятным, зачем вместе с нами перевели Эндрю Млангени, который не был членом Высшего органа и вообще не относился к числу высшего руководства группы заключенных из состава АНК, содержавшихся на острове. Мы объясняли это тем, что тюремная администрация, возможно, этого не знала. Ее сведения о деятельности нашей организации в тюремных стенах зачастую были весьма неточными.

Наша гипотеза, похоже, подтвердилась, когда спустя несколько месяцев к нам присоединился также Ахмед Катрада, который являлся членом Высшего органа. Более того, он отвечал за обеспечение наших нелегальных контактов, и именно благодаря его усилиям мы могли общаться с новыми молодыми заключенными.

Через несколько недель после перевода Ахмеда Катрады к нам присоединился незнакомый нам заключенный (которого мы не знали по тюрьме с острова Роббен) Патрик Макубела, молодой юрист и член филиала АНК в восточной части Капской провинции. Он проходил юридическую практику у Гриффитса Мхендже, очень уважаемого адвоката, который выступал в качестве защитника многих арестованных из числа членов АНК и который был убит около Дурбана годом ранее. Патрик Макубела отбывал двадцатилетний срок за государственную измену и был переведен в тюрьму «Полсмур» из тюрьмы в Йоханнесбурге, где он смог организовать акцию протеста среди заключенных.

Поначалу мы скептически отнеслись к новоприбывшему и даже подумывали, не мог ли он быть подсадной уткой со стороны тюремных властей. Однако вскоре мы увидели, что наши опасения напрасны. Патрик был умным, дружелюбным, бесстрашным парнем, с которым мы очень хорошо ладили. Ему, должно быть, было нелегко жить с группой стариков, уже отсидевших два десятилетия.

* * *

Теперь мы отбывали свой срок в мире бетона. Я скучал по природному великолепию острова Роббен. Но в нашем новом доме тоже было много преимуществ. Во-первых, еда в тюрьме «Полсмур» была намного лучше. После многих лет трехразового питания маисовой кашей на острове Роббен обеды здесь из вполне законных порций мяса и овощей были похожи на пир. Кроме того, нам был разрешен довольно широкий набор газет и журналов, и мы могли получать из Лондона такие (ранее контрабандные) издания, как журнал «Тайм» и еженедельник «Гардиан». Тюремная администрация распахнула нам окно в более широкий мир. У нас также было радио, которое, однако, передавало только программы местных станций, а не то, что бы мы хотели (например, «Би-Би-Си»). Нам разрешали выходить на нашу террасу весь день, кроме времени между двенадцатью и двумя часами дня, когда надзиратели обедали. Не было даже намека на то, что нам нужно работать. Моя собственная небольшая камера (где я спал) находилась рядом с нашей большой общей камерой, в которой находились стул, письменный стол и книжные полки и где я мог читать и писать в течение дня.

На острове Роббен я занимался физическими упражнениями в своей тесной камере, однако теперь у меня появилась возможность существенно разнообразить их. В тюрьме «Полсмур» я просыпался в пять часов утра и полтора часа делал упражнения в нашей общей тюремной камере. Я выполнял бег на месте, прыжки со скакалкой, приседания и отжимания на кончиках пальцев. Мои товарищи не относились к числу «жавороноков», поэтому моя утренняя спортивная программа вскоре сделала меня весьма непопулярным субъектом в нашей камере.

Вскоре после прибытия в тюрьму «Полсмур» меня навестила Винни, и я с радостью обнаружил, что зона для посещения здесь намного лучше и современнее, чем на острове Роббен. Здесь был большой стеклянный барьер, через который можно было видеть посетителя выше пояса, и микрофоны гораздо выше по качеству, благодаря которым не приходилось напрягаться во время разговора. Широкое стекло давало, по крайней мере, иллюзию большей близости, а в тюрьме иллюзии могут приносить определенное утешение.

Моей жене и семье было гораздо легче добираться до тюрьмы «Полсмур», чем до острова Роббен, и это имело огромное значение. Лучшие условия общения во время свиданий также являлись признаком определенного уважения к заключенным. Визиты Винни чаще всего контролировались уорент-офицером Джеймсом Грегори, который раньше являлся цензором на острове Роббен. Я не очень хорошо знал его, однако он прекрасно знал нас с Винни, поскольку отвечал за проверку нашей входящей и исходящей почты.

В тюрьме «Полсмур» я лучше узнал Джеймса Грегори и, к своему удивлению, обнаружил, что он отличается от типичного надзирателя. Джеймс Грегори был вежлив и мягок, к Винни обращался вежливо и почтительно. Он не рявкал: «Время вышло!» – а говорил: «Миссис Мандела, у вас есть еще пять минут».

В Библии говорится, что сады предшествовали садовникам, однако в тюрьме «Полсмур» все было по-другому. Здесь я создал сад, который принес мне душевное спокойствие. Он стал моим способом вырваться из того монолитного бетонного мира, который окружал нас. Через нескольких недель после появления в тюрьме «Полсмур», осмотрев всю площадку на крыше здания и убедившись, что она весь день освещается солнцем, я решил разбить здесь сад и получил на это разрешение представителя тюремной администрации. Я попросил для этих целей шестнадцать пустых бочек из-под масла, каждая емкостью 44 галлона[101], которые я разрезал пополам. Затем я заполнил каждую половинку влажной почвой, создав фактически тридцать два гигантских цветочных горшка.

Я посадил в них лук, баклажаны, разные сорта капусты, фасоль, шпинат, морковь, огурцы, брокколи, свеклу, салат, помидоры, перец, клубнику и многое другое. В самый разгар моей сельскохозяйственной активности у меня была небольшая ферма с почти девятью сотнями растений. Этот сад был намного больше, чем тот, за которым я ухаживал раньше на острове Роббен.

Некоторые семена я приобрел сам, некоторые (например, брокколи и моркови) мне дал представитель тюремной администрации, бригадный генерал Манро, который очень любил овощи. Надзиратели также дали мне семена некоторых овощей. Кроме того, они снабдили меня отличным навозом для удобрения.

Каждое утро я надевал соломенную шляпу и грубые перчатки и два часа работал в саду. Каждое воскресенье я поставлял на тюремную кухню свои овощи, чтобы их использовали для других заключенных. Я также отдавал достаточно много своего урожая надзирателям, которые обычно приносили целые сумки, чтобы забрать свою порцию свежих овощей.

В тюрьме «Полсмур» у нас было меньше проблем, чем на острове Роббен. Бригадный генерал Манро был порядочным и отзывчивым человеком, который приложил много усилий, чтобы убедиться в том, что мы обеспечены минимумом необходимого. Тем не менее небольшие проблемы иногда все же возникали. В 1983 году, во время визита Винни и Зиндзи, я упомянул, что мне дали ботинки на размер меньше и поэтому мне сдавливало палец. Винни обеспокоилась этим, и вскоре, как я узнал, в прессе появились сообщения о том, что у меня ампутировали палец на ноге. Из-за трудностей общения информация из тюрьмы зачастую преувеличивается средствами массовой информации. Если бы я просто мог позвонить своей жене и сказать ей, что с моей ногой все в порядке, такой путаницы не произошло бы. Некоторое время спустя меня навестила Хелен Сазман, которая не преминула спросить о моем пальце. Я решил, что лучшим ответом будет демонстрация, поэтому снял носок, поднес босую ногу к стеклу и пошевелил пальцами ног.

Мы постоянно жаловались на сырость в нашей камере, из-за которой можно было простудиться. Позже, как мне стало известно, в южноафриканской прессе появились сообщения о том, что нашу камеру затопило.

Что касается наших жалоб и претензий, то следует отметить следующий момент. Мы, связавшись с другими заключенными, выдвинули наше основное требование: чтобы с нами обращались как с политическими заключенными.

В мае 1984 года меня посетили Винни, Зенани и ее младшая дочь. Это был весьма необычный визит. За его организацию отвечал уорент-офицер Грегори, который вместо того, чтобы отвести меня к общей зоне для посещений, провел меня в отдельную комнату, в которой находился только небольшой стол. Там не было никакого разделительного стекла. Как объяснил уорент-офицер Грегори (в присущей ему мягкой манере), тюремная администрация внесла определенные изменения в правила и решила организовать так называемые контактные визиты.

После этого он вышел на улицу, чтобы встретиться с моей женой и дочерью, и попросил разрешения поговорить с Винни наедине. Винни по-настоящему испугалась, когда Грегори отвел ее в сторону. Она решила, что я серьезно заболел и что он хочет ей об этом сообщить. Однако Грегори проводил ее до двери комнаты для контактных визитов, и мы не успели опомниться, как оказались в объятиях друг друга. Я смог поцеловать и обнять свою жену впервые за все эти долгие годы. Это был момент, о котором я так долго мечтал. Я словно оказался на небесах. Казалось, Винни была со мной целую вечность. Стояла полная тишина, если только не считать стука наших сердец. Мне не хотелось отпускать ее из своих объятий, однако потом я обнял свою дочь, а затем взял ее ребенка и посадил его себе на колени. Прошел двадцать один год с тех пор, как я последний раз касался своей жены.

88

В тюрьме «Полсмур» мы были гораздо больше осведомлены о разных событиях, чем на острове Роббен. Мы знали, что освободительная борьба усиливается и что усилия наших противников также возрастают. В 1981 году южноафриканские силы обороны совершили налет на представительства Африканского национального конгресса в Мапуту (Мозамбик), убив там тринадцать наших активистов, включая женщин и детей. В декабре 1982 года формирования «Умконто ве сизве» организовали взрывы на атомной электростанции Коберг вблизи Кейптауна (в то время она находилась на этапе строительства) и на многих других стратегических и военных объектах апартеида по всей стране. В том же месяце южноафриканские вооруженные силы совершили налет на представительство АНК в Масеру (Лесото), убив там сорок два человека, в том числе женщин и детей.

В августе 1982 года активистка нашей организации Рут Ферст, открыв свою почту в Мапуту, где она проживала в изгнании, погибла в результате взрыва заложенной бомбы. Рут Ферст, жена Джо Слово, была храброй активисткой борьбы с апартеидом, которая несколько месяцев провела в тюрьме. Она была привлекательной женщиной с сильным характером, с которой я впервые встретился во время своей учебы в Витватерсрандском университете. Ее убийство продемонстрировало всю степень жестокости властей Южной Африки в борьбе с нами.

В мае 1983 года впервые произошел взрыв автомобиля, заминированного бойцами «Умконто ве сизве». Эта акция была направлена против представительства ВВС и военной разведки южноафриканской армии в самом центре Претории. Она представляла собой попытку отомстить за неспровоцированные нападения южноафриканкой армии на АНК в Масеру (Лесото) и в других городах. Это привело к эскалации вооруженной борьбы с режимом апартеида. В результате погибло девятнадцать человек, более двухсот получили ранения.

Гибель гражданских лиц в результате наших диверсий стала трагической случайностью, и я испытал настоящий ужас, узнав о числе погибших. Наряду с этим я понимал, что такие несчастные случаи были неизбежным следствием вооруженного противостояния. Людям свойственно ошибаться, и во время войны цена таких ошибок всегда высока. Именно потому, что мы знали неизбежность таких инцидентов, мы с такой неохотой принимали решение взять в руки оружие. Но, как выразился Оливер Тамбо, во время этой эскалации конфликта наша вооруженная борьба была обусловлена насилием режима апартеида.

И правительство, и руководство Африканского национального конгресса действовали по двум направлениям: военному и политическому. На политическом направлении правительство проводило свою стандартную стратегию «разделяй и властвуй», пытаясь отделить чернокожих африканцев от цветных и индийцев. В ноябре 1983 года на референдуме белый электорат одобрил план премьер-министра Питера Боты по созданию трехпалатного парламента с формированием палат (белого населения, индийцев и цветных) по расовому признаку. Это была попытка привлечь индийцев и цветных в политическую деятельность и отделить их от чернокожих африканцев. Наряду с этим такая идея была всего лишь игрой в демократию, поскольку на любые решения палат индийцев и цветных могло быть наложено вето палаты белого населения. Это также являлось попыткой обмануть весь остальной мир, заставив его думать, будто южноафриканское правительство реформирует апартеид. Но уловка Питера Боты не обманула народ: в 1984 году более 80 процентов индийских и цветных избирателей бойкотировали выборы в новые палаты парламента.

В стране формировались новые мощные политические движения, которые имели прочные связи с АНК. Главным из них являлся Объединенный демократический фронт (ОДФ)[102], куратором которого я был назван. ОДФ был создан для координации протеста против новой конституции апартеида 1983 года и первых выборов в сегрегированный трехпалатный парламент в 1984 году. Вскоре ОДФ превратился в мощную организацию, объединившую более шестисот организаций, выступающих против апартеида.

АНК переживал свое новое рождение, он пользовался очевидной популярностью. Опросы общественного мнения показали, что АНК являлся самой популярной политической организацией среди чернокожих африканцев, несмотря на то, что он был запрещен в течение четверти века. Его борьба против апартеида привлекла внимание всего мира: в 1984 году англиканский архиепископ Десмонд Туту, активный борец с апартеидом, был удостоен Нобелевской премии мира (тюремные власти отказались отправить ему поздравительное письмо). Свидетельством того, что правительство Южной Африки испытывало растущее международное давление, стал тот факт, что страны всего мира начали вводить экономические санкции в отношении Претории.

Правительство делало мне намеки на протяжении многих лет, начиная с попыток министра Джимми Крюгера убедить меня переехать в Транскей. Это были не попытки договориться, а стремление изолировать меня от моей организации. В ходе наших встреч Джимми Крюгер сказал мне: «Мандела, мы можем работать конкретно с вами, но не с вашими коллегами. Будьте благоразумны». Я не ответил на эти предложения, но сам факт того, что власти пытались наладить диалог со мной, можно было рассматривать как прелюдию к реальным переговорам.

Правительство активно зондировало почву. В конце 1984 и начале 1985 года меня посетили два видных западных государственных деятеля: лорд Николас Бетелл, член британской Палаты лордов и Европейского парламента, и Сэмюэль Дэш, профессор права в Джорджтаунском университете и бывший советник Комитета Сената США по расследованию Уотергейтского скандала. Оба визита были санкционированы новым министром юстиции Коби Коэтси, который, судя по всему, был новым лидером африканеров-националистов.

Я встретился с лордом Николасом Бетеллом в кабинете представителя тюремной администрации, который украшала большая фотография президента Питера Боты с хмурым видом. Николас Бетелл был веселым, крупным, полным мужчиной. Я решил подразнить его за полноту. «Вы выглядите так, как будто являетесь родственником Уинстона Черчилля», – сказал я, когда мы пожали друг другу руки, и он рассмеялся.

Лорд Бетелл поинтересовался об условиях нашего содержания в тюрьме «Полсмур», и я прояснил ему эту тему. Затем мы обсудили диверсионную деятельность формирований «Умконто ве сизве», и я объяснил, что переход к насильственным средствам борьбы был обусловлен не огульным решением руководства Африканского национального конгресса, а репрессивными мерами со стороны правительства. Я подтвердил, что при организации диверсий мы определяли своими целями стратегические военные объекты, а не людей. «Я бы не хотел, чтобы наши бойцы совершили нападение, например, на этого майора», – сказал я, указывая на майора Фрица ван Ситтерта, который следил за ходом нашей беседы. Фриц ван Ситтерт был добродушным малословным парнем. От моего замечания он вздрогнул.

Во время визита профессора Сэмюэля Дэша, который последовал практически сразу же за визитом лорда Бетелла, я изложил то, что считал минимально необходимой основой для будущей нерасовой Южной Африки: унитарное государство без бантустанов, выборы в единый парламент при отказе от принципа расовой сегрегации, соблюдение принципа «один человек – один голос». Профессор Сэмюэль Дэш спросил, воодушевлен ли я в связи с заявлением правительства о намерении отменить Закон о запрете смешанных браков и некоторые другие законы, обеспечивающие систему расовой сегрегации. «Это всего лишь булавочный укол, – ответил я. – Я не стремлюсь жениться на белой женщине или плавать вместе с белыми в одном бассейне. Мы добиваемся политического равенства». Я совершенно откровенно заявил профессору Сэмюэлю Дэшу, что в данный момент мы не располагаем возможностями победить правительство военными средствами, но можем серьезно нарушить систему государственного управления.

У меня остался неприятный осадок от посещения двух американцев, редакторов консервативной газеты «Вашингтон таймс». Казалось, они гораздо больше стремились доказать, что я коммунист и террорист, чем выяснить мои политические взгляды. Все их вопросы преследовали именно данную цель. Когда я в очередной раз повторил, что не являюсь ни коммунистом, ни террористом, они попытались доказать мне, что я не могу считаться христианином. В качестве аргумента они заявили, что преподобный Мартин Лютер Кинг никогда не прибегал к насилию. Я ответил им, что условия, в которых Мартин Лютер Кинг вел освободительную борьбу, полностью отличались от ситуации в моей стране. Соединенные Штаты являлись демократией с конституционными гарантиями равных прав, что обеспечивало успех ненасильственных протестных акций (хотя не могло полностью исключить предубеждение против чернокожих), а Южная Африка была полицейским государством с конституцией, которая закрепляла неравенство, и армией, которая отвечала силой на ненасилие. Я также подтвердил им, что являюсь христианином и всегда был им. Ведь даже Христос, когда у него не осталось выбора, был вынужден применить силу, чтобы изгнать ростовщиков из храма. Он не был человеком насилия, но, оказавшись в безвыходно ситуации, применил силу против зла. Не думаю, однако, что я смог хоть в чем-то убедить этих американцев.

Столкнувшись с нараставшими проблемами в стране и усилившимся давлением международной общественности, президент Питер Бота предложил умеренный компромисс. 31 января 1985 года во время дебатов в парламенте глава государства публично заявил о готовности освободить меня в обмен на мой «безоговорочный отказ от насилия в качестве политического инструмента». Это предложение распространялось на всех политических заключенных. Затем, бросая мне публичный вызов, Питер Бота добавил: «Таким образом, на пути освобождения мистера Манделы сейчас стоит не правительство Южной Африки, а только он сам».

Тюремные власти ранее предупреждали меня, что правительство собирается сделать мне предложение, касавшееся моего освобождения, но я не был готов к тому, что оно прозвучит из уст президента страны в парламенте. По моим подсчетам, в течение последних десяти лет это было уже шестое предложение со стороны правительства в отношении моего освобождения. После того как я услышал соответствующее выступление Питера Боты по радио, я обратился к начальнику тюрьмы с просьбой о срочной встрече со своей женой и своим адвокатом Исмаилом Айобом, чтобы я смог сообщить им свой ответ на предложение президента страны.

Винни и Исмаилу Айобу не давали разрешения на посещение в течение недели. Я тем временем написал письмо министру иностранных дел Фредерику Пику Боте, отвергая условия моего освобождения. Одновременно я готовил публичное заявление по данному вопросу. В этом заявлении мне очень хотелось осветить ряд моментов, потому что предложение Питера Боты являлось попыткой вбить клин между мной и моими коллегами. Власти надеялись склонить меня к тому, чтобы я принял ту политическую линию, которую отвергало руководство Африканского национального конгресса. Я хотел публично заверить АНК в целом и Оливера Тамбо в частности в том, что моя преданность нашей организации не подлежит сомнению. Я также хотел дать знать правительству страны, что хотя я и отклоняю его предложение из-за тех условий, которыми оно сопровождается, тем не менее я продолжаю считать, что только переговоры, а не насильственные методы являются единственным способом решения существующей национальной проблемы.

Питер Бота хотел, чтобы ответственность за использование насильственных методов борьбы легла на мои плечи. В этой связи я хотел подтвердить всему миру, что мы только реагировали на насилие, которое применялось в отношении нас. Я намеревался дать понять, что если я выйду из тюрьмы при тех же обстоятельствах, при которых я был арестован, то буду вынужден возобновить ту деятельность, за которую меня арестовали.

Я встретился с Винни и Исмаилом Айобом в пятницу, а в воскресенье на стадионе «Джабулани» в Суэто должен был состояться митинг Объединенного демократического фронта, на котором планировалось обнародовать мой ответ на предложение правительства. За нашей встречей наблюдали несколько охранников, которые были мне незнакомы. Когда мы начали обсуждать мой ответ, один из надзирателей, относительно молодой парень, прервал нас, заявив, что обсуждать разрешается только семейные вопросы. Я проигнорировал это замечание, поэтому через несколько минут он вернулся со старшим надзирателем, которого я тоже едва знал. Тот также заявил, что мы должны немедленно прекратить обсуждать политические вопросы. Я ответил ему, что обсуждаю вопрос государственной важности, связанный с предложением президента страны. Я предупредил его, что, если он хочет прекратить нашу встречу, ему следует для этого получить прямые указания от самого президента Питера Боты. «Если вы не собираетесь звонить президенту страны, чтобы получить такие распоряжения, – холодно сказал я, – тогда, пожалуйста, не перебивайте нас». Он не стал делать никаких звонков.

Я произнес перед Исмаилом Айобом и Винни заранее подготовленную речь. В дополнение к ответу правительству я хотел также публично поблагодарить Объединенный демократический фронт за его полезную деятельность и поздравить архиепископа Десмонда Туту с его наградой[103], отметив, что она принадлежит всему народу Южной Африки. В воскресенье, 10 февраля 1985 года, моя дочь Зиндзи зачитала мой ответ ликующей толпе наших сторонников, которые более двадцати лет не могли нигде на территории Южной Африки официально слышать мои выступления.

Зиндзи, как и ее мать, была замечательным оратором. Я гордился тем, что именно она зачитала мою речь, предварив ее словами о том, что ее отец должен был бы сам сказать на стадионе все это:

«Я являюсь членом Африканского национального конгресса. Я всегда был членом Африканского национального конгресса и останусь членом Африканского национального конгресса до самой своей смерти. Оливер Тамбо для меня гораздо больше, чем брат. Он мой лучший друг и товарищ на протяжении почти пятидесяти лет. Если среди вас есть кто-то, кто дорожит моей свободой, Оливер Тамбо дорожит ею больше, и я знаю, что он отдал бы свою жизнь, чтобы увидеть меня свободным…

Я удивлен теми условиями, которые правительство хочет навязать мне. Я не склонен к насилию… Только тогда, когда все другие формы сопротивления исчерпали себя и стали для нас недоступны, мы обратились к вооруженной борьбе. Пусть Питер Бота покажет, что он отличается от Малана, Страйдома и Фервурда. Пусть он откажется от насилия. Пусть он подтвердит, что готов уничтожить апартеид. Пусть он прекратит запрет на деятельность народной организации – Африканского национального конгресса. Пусть он освободит всех, кто был заключен в тюрьму, изгнан или сослан за то, что выступил против апартеида. Пусть он гарантирует свободную политическую деятельность, чтобы люди сами могли решать, кто будет ими управлять.

Я очень дорожу своей собственной свободой, но меня гораздо больше волнует ваша свобода. Слишком многие умерли с тех пор, как я оказался в тюрьме. Слишком многие пострадали за любовь к свободе. Я чувствую себя в долгу перед их вдовами, сиротами, матерями и отцами, которые оплакивали их. Не только я один страдал в течение этих долгих, одиноких, потерянных лет. Я не менее вас люблю жизнь. Но я не могу продать свое право на рождение, и я не готов продать право на рождение остальных, чтобы за счет этого стать свободным…

Какую свободу мне предлагают, пока народная организация остается под запретом? Какую свободу мне предлагают, когда я могу быть арестован по обвинению в отсутствии пропуска? Какую свободу мне предлагают, если я буду вынужден жить со своей семьей, с моей дорогой женой, которая остается в изгнании в Брандфорте? Какую свободу мне предлагают, когда я должен получить специальное разрешение для проживания в городе?.. Какую свободу мне предлагают, когда за мной не признается южноафриканское гражданство?

Только свободные люди могут вступать в переговоры. Узник не может заключать никаких договоров… Я не могу и не буду давать никаких обязательств в то время, когда я и вы не свободны, когда весь народ еще не свободен. Ваша свобода неотделима от моей. Я обязательно вернусь».

89

В 1985 году после обычного медицинского осмотра общим тюремным врачом меня направили к урологу, который диагностировал увеличение предстательной железы и рекомендовал мне операцию. Он сказал, что это вполне обычная процедура. Я посоветовался со своей семьей и решил согласиться с операцией.

Меня под строгой охраной отвезли в больницу «Фолькс» в Кейптауне. Прилетела Винни и смогла увидеть меня еще до операции. Однако у меня был еще один посетитель, достаточно неожиданный: это был министр юстиции Коби Коэтси. Незадолго до этого я написал ему, настаивая на встрече с ним для обсуждения организации переговоров между Африканским национальным конгрессом и правительством. Он не ответил мне. Однако в то утро министр заехал в больницу без какого-либо предупреждения, словно он навещал своего старого друга, который слег на несколько дней. Он был вполне любезен, проявлял требуемую для данных обстоятельств сердечность. По большей части мы просто обменивались любезностями. Хотя я вел себя так, как будто все было в порядке вещей, на самом деле меня поразило то, что правительство в свойственной для себя осторожной манере продемонстрировало готовность прийти к определенному соглашению с АНК. Визит Коби Коэтси можно было расценить как оливковую ветвь со стороны властей.

Хотя мы не обсуждали политику, я поднял один щекотливый вопрос, касавшийся статуса моей жены. В августе, незадолго до того, как я оказался в больнице, Винни отправилась в Йоханнесбург, чтобы пройти там курс лечения. Из Брандфорта ей было разрешено выезжать, чтобы навестить либо меня, либо своего врача. В то время как она находилась в Йоханнесбурге, ее дом в Брандфорте, а также больница, расположенная за ним, были разрушены в результате применения взрывных устройств. Винни оказалось негде жить, и она решила остаться в Йоханнесбурге, несмотря на то, что она не могла в нем находиться в рамках правительственного запрета. В течение нескольких недель ничего не происходило, а затем полиция безопасности уведомила ее, что дом в Брандфорте отремонтировали и что ей следует вернуться туда, но она отказалась это сделать. Я обратился к Коби Коэтси с просьбой позволить Винни остаться в Йоханнесбурге и не вынуждать ее возвращаться в Брандфорт. Он ответил, что ничего не может обещать, однако займется этим вопросом. Я поблагодарил его.

Я провел в больнице несколько дней, восстанавливаясь после операции. Когда меня выписали, представитель тюремной администрации бригадный генерал Манро лично заехал забрать меня из больницы. Обычно так не поступают, поэтому у меня сразу же возникли подозрения.

На обратном пути бригадный генерал Манро сказал мне небрежно, словно он просто поддерживал ранее начатый разговор: «Мандела, мы сейчас отвезем тебя не в прежнюю камеру к твоим друзьям». Я спросил его, что он имел в виду. Он ответил: «С этого дня ты будешь один». Я поинтересовался, по какой причине, однако Манро лишь покачал головой: «Я не знаю. Я только что получил эти инструкции от своего начальства». И вновь меня ни о чем не предупредили заранее и не дали мне никаких объяснений.

После возвращения в тюрьму «Полсмур» меня перевели в новую камеру на первом этаже, тремя этажами ниже, в совершенно другом крыле тюремного комплекса. Мне выделили три комнаты и отдельный туалет, причем одну комнату можно было использовать как спальню, другую, напротив, – для учебы, а третью – для физических занятий. По тюремным меркам это было совершенно роскошное помещение, однако комнаты были сырыми и затхлыми, в них было очень мало естественного свет. Тем не менее я не стал ничего говорить бригадному генералу Манро, так как понимал, что это не он принимал такое решение. Мне нужно было время, чтобы обдумать все последствия этого переезда. Почему власти пошли на этот шаг?

Вряд ли это можно назвать откровением, однако в течение следующих нескольких дней и недель я пришел к осознанию всех сложившихся обстоятельств. Я решил, что это открывает для меня новые возможности. Я, конечно же, был огорчен разлукой со своими коллегами и скучал по своему саду и солнечной террасе на третьем этаже. Наряду с этим мое одиночество давало мне определенную свободу, и я решил использовать ее в интересах нашего общего дела. Я долго размышлял, следует ли начинать переговоры с правительством. В конце концов я пришел к выводу, что пришло то время, когда борьбу эффективнее всего продолжать путем переговоров. Если мы в ближайшее время не начнем диалог, то обе стороны рискуют погрузиться в бездну насилия и вооруженного противостояния. И как раз мое одиночество предоставляло мне возможность сделать первые шаги в этом направлении без скрупулезного изучения допустимости такого шага, который мог бы с самого начала разрушить эти усилия.

Мы боролись против правления белого меньшинства в течение трех четвертей века. Мы вели вооруженную борьбу более двух десятилетий. Обе стороны уже понесли потери. Наш враг был силен и решителен. Но даже со всеми своими бомбардировщиками и танками он, должно быть, понимал, что правда не на его стороне. Она находилась на нашей стороне, но у нас пока еще не было возможности одержать победу. Мне было ясно, что военная победа для нас – это далекая и, скорее всего, неосуществимая мечта. Для обеих сторон просто не имело смысла терять тысячи, если не миллионы жизней в военном конфликте. Наш противник тоже прекрасно понимал это. Значит, настало время начать переговоры.

Это был чрезвычайно деликатный вопрос. Обе стороны рассматривали готовность к диалогу как признак слабости и предательства. Ни одна из сторон не согласилась бы сесть за стол переговоров, пока другая не пошла бы на значительные уступки. Правительство не уставало утверждать, что мы являемся террористической организацией коммунистов и что оно никогда не согласится на диалог с террористами или коммунистами. Это была догма Национальной партии. Что же касается Африканского национального конгресса, то его руководство неустанно повторяло, что правительство Национальной партии является фашистским и расистским и что нам не о чем говорить, пока оно не отменит запрета на деятельность АНК, не освободит безоговорочно всех политических заключенных и не выведет войска из африканских поселков.

Решение начать переговоры с правительством являлось настолько принципиально важным, что его должны были принять только в Лусаке. Однако я осознавал, что переговорный процесс должен начаться немедля, именно сейчас и что у меня не было ни времени, ни средств для полноценных консультаций по данному вопросу с Оливером Тамбо. Кому-то с нашей стороны нужно было сделать первый шаг, и моя нынешняя изоляция обеспечивала мне как свободу действий для этого, так и гарантии (по крайней мере, на какое-то время) конфиденциальности моих усилий.

Я находился просто в идеальной изоляции. Хотя мои коллеги были всего тремя этажами выше меня, они с таким же успехом могли находиться в Йоханнесбурге. Чтобы встретиться с ними, мне пришлось бы подать официальный запрос на посещение, который должен был быть одобрен главным офисом Департамента исправительных учреждений в Претории. Зачастую проходили целые недели, прежде чем оттуда приходил ответ. Если бы мой запрос был одобрен, то я мог бы встретиться с ними только в зоне для посещений. Это был новый для нас опыт: мои товарищи и сокамерники теперь числились бы официальными посетителями. В течение многих лет мы могли без каких-либо проблем ежедневно беседовать друг с другом часами напролет, теперь же нам приходилось делать официальные запросы для организации встреч, и все наши разговоры во время этих встреч прослушивались.

После того как я провел в своей новой камере несколько дней, я попросил представителя тюремной администрации организовать такую встречу. Он сделал это, и мы вчетвером обсудили вопрос о моем переводе на первый этаж. Уолтер Сисулу, Ахмед Катрада и Рэймонд Мхлаба были разгневаны на тюремные власти за то, что нас разлучили. Они собирались даже выразить решительный протест и потребовать, чтобы меня вернули на третий этаж. Как я понял, они не ожидали от меня того ответа, который услышали. «Послушайте, – сказал я, – я не думаю, что мы должны бороться с этим». Я упомянул отличные условия, в которых оказался, и допустил, что это может создать прецедент также для остальных политических заключенных. Затем я добавил несколько двусмысленно: «Возможно, из этого выйдет что-то хорошее. Учитывая мое нынешнее положение, правительство может обратиться к нам с тем или иным предложением». Однако на эту ремарку никто не обратил внимания: я понимал, что власти вряд ли первыми проявят инициативу в этом щепетильном вопросе.

Я решил никому не рассказывать о том, что собирался сделать. Ни моим коллегам наверху, на третьем этаже тюрьмы «Полсмур», ни руководителям Африканского национального конгресса в Лусаке. АНК – это коллектив, что предполагает принцип коллективного принятия решений, однако правительство сделало данный принцип в этом конкретном случае невозможным. У меня не было ни времени, ни гарантий безопасности для обсуждения этих вопросов с руководством своей организации. Я понимал, что мои коллеги наверху, на третьем этаже, осудили бы мое предложение, и это убило бы мою инициативу в самом зародыше. Бывают моменты, когда лидер должен идти впереди своих соратников, выбирать на свой страх и риск новое направление, если он уверен в том, что ведет свой народ правильным путем. В конце концов, моя изоляция обеспечивала моей организации оправдание на тот случай, если бы что-то пошло не так: можно было бы сказать, что старик, мол-де, находился в полном одиночестве, был отрезан от внешнего мира и действовал как частное лицо, а не как полномочный представитель Африканского национального конгресса.

90

Через несколько недель после перевода меня на первый этаж я написал Коби Коэтси, предложив обсудить с ним возможность переговоров между АНК и правительством. Как и ранее, я не получил никакого ответа. Я написал еще раз – и снова не последовало никакого ответа. Мне это показалось странным и разочаровывающим. Я понял, что для того, чтобы быть услышанным, мне следует искать какую-то другую возможность. Она появилась в начале 1986 года.

На встрече глав правительств Содружества наций, состоявшейся в октябре 1985 года в Нассау, ее участники не смогли прийти к соглашению о том, следует ли им участвовать в международных санкциях против Южной Африки. Основной причиной явился категорический отказ премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер от принятия указанных санкций. Стремясь преодолеть сложившуюся тупиковую ситуацию, собравшиеся договорились о том, что делегация «видных деятелей» Содружества наций посетит Южную Африку и подготовит отчет (с соответствующими рекомендациями) о том, можно ли считать эти меры подходящим инструментом для того, чтобы положить конец системе апартеида. В начале 1986 года семь членов Группы видных деятелей Содружества наций во главе с бывшим президентом Нигерии генералом Олусегуном Обасанджо и бывшим премьер-министром Австралии Малкольмом Фрейзером прибыли в Южную Африку с миссией по установлению фактов сегрегации.

Генерал Олусегун Обасанджо посетил меня в феврале 1986 года, чтобы проинформировать о задачах делегации и обсудить характер предстоявшей ей работы. Ему не терпелось организовать мою встречу со всеми членами делегации. С разрешения правительства такая встреча была запланирована на май. Предполагалось, что после этой встречи делегация проведет консультации с кабинетом министров Южной Африки. Я расценил это как возможность поднять тему об организации переговоров между АНК и южноафриканским правительством.

Правительство расценило мою предстоящую встречу с Группой видных деятелей Содружества наций как экстраординарное событие. За два дня до встречи меня посетил бригадный генерал Манро, который привел с собой портного. «Мандела, – сказал Манро, – мы хотели бы, чтобы вы говорили с этими людьми на равных. Мы не хотим, чтобы вы показывались им в этой старой тюремной одежде, поэтому портной снимет с вас мерки и сошьет вам подходящий костюм». Портной был настоящим волшебником, потому что уже на следующий день я примерил костюм в тонкую полоску, который сидел на мне как влитой. Мне также выдали рубашку, галстук, туфли, носки и нижнее белье. Бригадный генерал Манро восхитился моим новым видом. «Мандела, сейчас ты выглядишь как премьер-министр, а не как заключенный», – сказал он и улыбнулся.

* * *

На моей встрече с Группой видных деятелей Содружества наций к нам присоединились два важных наблюдателя: министр юстиции Коби Коэтси и специальный уполномоченный по исправительным учреждениям генерал-лейтенант У. Х. Виллемс. Как и портной несколько ранее, эти двое появились, чтобы снять с меня мерку. Однако, к моему удивлению, они ушли вскоре после начала нашей встречи. Я уговаривал их остаться, подчеркивая, что мне нечего скрывать от них, но они решили поступить по-своему. Перед их уходом я успел сообщить им, что, по моему мнению, настало время для переговоров между АНК и правительством, а не для противоборства между ними, и что обе стороны должны начать переговорный процесс.

У членов Группы видных деятелей Содружества наций было много вопросов, в том числе касавшихся насилия в стране, возможных переговоров между Африканским национальным конгрессом и правительством Национальной партии и целесообразности международных санкций против Южной Африки. С самого начала я установил для нашей дискуссии основное правило. Я заявил: «Я не являюсь руководителем организации. Ее главой является Оливер Тамбо, находящийся в Лусаке. Вы должны обязательно повидаться с ним. Вы можете передать ему, каковы мои взгляды, но это мои личные взгляды. Они не отражают даже позиции моих коллег, отбывающих наказание здесь, в этой тюрьме. С учетом всех этих факторов я готов заявить о том, что выступаю за начало переговоров руководства Африканского национального конгресса с правительством».

У моих собеседников были опасения относительно моей политической идеологии и того, каким государством может стать Южная Африка под руководством АНК. Я сообщил им, что отношусь к числу южноафриканских националистов, а не коммунистов, что националисты бывают разных цветов и оттенков и что я твердо привержен принципу построения общества на нерасовой основе. Я рассказал им также, что верю в Хартию свободы, которая воплощает принципы демократии и прав человека и не является программой по строительству социализма. Я заявил о своей обеспокоенности тем, чтобы белое меньшинство чувствовало себя в безопасности при любом новом режиме в Южной Африке. В ходе беседы я высказал мнению о том, что многие из наших проблем являются результатом отсутствия контактов между правительством и АНК и, таким образом, могут быть решены путем реальных переговоров между сторонами.

Члены Группы видных деятелей Содружества наций подробно расспрашивали меня о проблеме насилия в Южной Африке. Хотя я еще не был готов отказаться от насильственных методов борьбы, я самым решительным образом подтвердил, что насилие никогда не сможет решить всех существующих в стране проблем, что оно противоречит человеческой природе и что для нормализации внутриполитической ситуации требуется согласованное понимание задач, стоящих перед нами. Еще раз повторив, что это была моя личная точка зрения, а не позиция руководства АНК, я предположил, что, если правительство выведет армейские подразделения и полицию из африканских поселков, АНК может согласиться приостановить вооруженную борьбу в качестве прелюдии к переговорам с властями. Я особо подчеркнул, что мое освобождение само по себе не остановит насилие в стране и не явится стимулом для переговоров.

После встречи со мной Группа видных деятелей Содружества наций планировали встретиться как с Оливером Тамбо в Лусаке, так и с правительственными представителями в Претории. В ходе своей беседы с ее членами я сделал необходимые намеки для обеих сторон. Я хотел, чтобы правительство увидело, что мы готовы к переговорам при благоприятных обстоятельствах, а Оливер Тамбо убедился бы в том, что наши с ним позиции совпадают.

В мае Группа видных деятелей Содружества наций должна была встретиться со мной в последний раз. Я был настроен оптимистично, так как они уже побывали и в Лусаке, и в Претории, и я надеялся, что переговорному процессу уже дан какой-то первоначальный импульс. Но за день до нашей встречи правительство Южной Африки предприняло шаг, который сорвал все наши добрые начинания, включая усилия представителей Содружества наций. В тот день когда члены делегации Содружества наций должны были встретиться с министрами правительства, Силы обороны Южной Африки по приказу президента Питера Боты начали воздушные налеты на базы АНК в Ботсване, Замбии и Зимбабве, которые сопровождались действиями южноафриканских коммандос. Это привело к провалу переговоров, и Группа видных деятелей Содружества наций немедленно покинула Южную Африку. Я в очередной раз почувствовал, что мои усилия по продвижению переговорного процесса между руководством АНК и правительством зашли в тупик.

В ответ Оливер Тамбо и другие руководители Африканского национального конгресса призвали жителей Южной Африки выбить почву из-под ног правительства, и народ откликнулся на этот призыв. Беспорядки и политическое насилие в стране достигли новых масштабов. Гнев народных масс был неудержим. Поселки с чернокожим населением были охвачены волнениями. Международное давление на Преторию усиливалось с каждым днем. 12 июня 1986 года правительство ввело в стране чрезвычайное положение, пытаясь сдержать акции протеста. Казалось, во всех отношениях это был период, крайне неблагоприятный для переговоров. Однако зачастую именно в такие моменты, которые кажутся неблагоприятными, требуется проявить инициативу, поскольку как раз в такое время стороны, вовлеченные в конфликт, активно ищут выход из тупиковой ситуации. В этом месяце я написал письмо специальному уполномоченному по исправительным учреждениям генерал-лейтенанту У. Х. Виллемсу, в котором коротко указал: «Мне хотелось бы видеть вас по делу государственной важности». Я передал это письмо бригадному генералу Манро в среду.

В ближайшие выходные представитель тюремной администрации предупредил меня, чтобы я был готов встретиться с генералом Виллемсом, который должен был приехать из Претории. Наша встреча прошла в не совсем обычной обстановке: меня отвели не в зону для посещений, а в резиденцию генерала, которая находилась на территории тюрьмы «Полсмур».

Генерал Виллемс – прямой человек, и мы сразу же перешли к делу. Я сообщил генералу, что хотел бы встретиться с министром юстиции Коби Коэтси. Мой собеседник поинтересовался, по какому вопросу. Я на мгновение заколебался, не желая обсуждать политические вопросы с тюремным чиновником, однако затем решил ответить откровенно: «Мне необходимо встретиться с министром, чтобы поднять вопрос об организации переговоров между правительством и Африканским национальным конгрессом».

Генерал Виллемс на секунду задумался, а затем сказал: «Мандела, как вы знаете, я не политик. Я не могу сам обсуждать такие вопросы, поскольку они выходят за рамки моих полномочий». Затем он сделал паузу, как будто что-то только что пришло ему в голову, и произнес: «Так сложилось, что министр юстиции как раз сейчас находится в Кейптауне. Возможно, вы сможете встретиться с ним. Я это сейчас выясню».

Затем генерал позвонил министру и через несколько минут, повернувшись ко мне, сообщил: «Министр велел мне привезти вас к нему». Мы покинули резиденцию генерала и в его машине направились к резиденции министра в Кейптауне. Нас сопровождала лишь одна машина с охраной. Легкость и быстрота, с которыми была организована эта встреча, заставили меня заподозрить, что правительство, возможно, спланировало ее заранее. Так это или нет, не имело значения. Было важно лишь то, что нам представилась возможность сделать первый шаг к организации переговоров между сторонами.

Коби Коэтси тепло приветствовал меня в своей официальной резиденции в Кейптауне, и мы расположились в удобных креслах в его гостиной. Он принес извинения за то, что у меня не было возможности сменить тюремную робу. Наша беседа продолжалась три часа, и я был поражен его искушенностью и готовностью слушать своего собеседника. Он задавал четкие и актуальные вопросы, которые, в первую очередь, касались проблем, разделявших правительство и АНК. Он поинтересовался у меня, при каких обстоятельствах мы были бы готовы приостановить свои вооруженные акции, выступал ли я от имени всего руководства АНК, предусматривал ли я какие-либо конституционные гарантии для национальных меньшинств при новом режиме в Южной Африке. Хотел бы еще раз повторить, что его вопросы касались сути проблем, которые разделяли правительство Национальной партии и руководство Африканского национального конгресса.

После того как я дал ответы на эти вопросы (во многом такие же, как и Группа видных деятелей Содружества наций), я почувствовал, что Коби Коэтси хочет подвести итог нашей беседе и принять определенное решение. «Каким должен быть следующий шаг?» – спросил он. Я ответил ему, что хотел бы встретиться с президентом страны Питером Ботой и министром иностранных дел Фредериком Пиком Ботой. Коби Коэтси отметил это в маленьком блокноте, который он держал рядом с собой, и сказал, что направит мой запрос по соответствующим каналам. Затем мы пожали друг другу руки, и меня отвезли обратно в мою одиночную камеру на первом этаже тюрьмы «Полсмур».

Я был весьма воодушевлен. Я почувствовал, что правительство стремится преодолеть тупиковую ситуацию в стране и оно осознало, что придется отказаться от своих прежних позиций. В смутно обозначившихся призрачных очертаниях будущих переговоров я увидел зачатки компромисса между конфликтующими сторонами.

Я не стал никому рассказывать о состоявшейся встрече. Я хотел, чтобы вначале, действительно, начался переговорный процесс. Иногда бывает полезно представить своим коллегам то, что уже является свершившимся фактом. Я был уверен, что, тщательно изучив ситуацию, мои коллеги в тюрьме «Полсмур» и в Лусаке поддержали бы меня. Однако после такого многообещающего начала ничего не происходило, все оставалось по-прежнему. Недели, а затем и месяцы проходили без какой-либо реакции со стороны Коби Коэтси. Придя в некоторое расстройство, я написал ему еще одно письмо.

91

Хотя я и не смог в то время получить на свои вопросы прямого ответа от министра юстиции Коби Коэтси, были вполне определенные признаки того, что правительство постепенно готовило меня к перемене обстановки и к другому образу жизни. За день до Рождества подполковник Гави Маркс, заместитель начальника тюрьмы «Полсмур», после завтрака зашел в мою камеру и довольно небрежно спросил: «Мандела, а не хотите ли вы взглянуть на город?» Я не был уверен, что правильно понял его, но решил, что нет ничего плохого в том, чтобы ответить: «Да, хочу». «Хорошо, – сказал он, – тогда пойдемте». Я прошел с подполковником через пятнадцать металлических дверей между моей камерой и тюремными воротами и, когда мы вышли наружу, обнаружил, что нас уже ждала его машина.

Мы въехали в Кейптаун по прекрасной дороге, которая шла параллельно побережью. Подполковник Гави Маркс не имел в виду никакой конкретной цели нашей поездки и просто неторопливо двигался по городу. У меня захватывало дух от того, что можно наблюдать за простыми людьми вне тюремных стен: за стариками, сидевшими на солнце, за женщины, делавшими покупки, за прохожими, которые выгуливали собак. Именно по этим сценам повседневной жизни больше всего скучаешь в тюрьме. Я чувствовал себя любопытным туристом в незнакомой и замечательной стране.

Примерно через час подполковник остановил машину перед небольшим магазином на тихой улице и спросил меня: «Не хотите ли выпить чего-нибудь холодного?» Я кивнул в ответ, и он исчез внутри магазина. Я остался в машине один. В первые несколько мгновений я не думал о сложившейся ситуации, но по мере того, как время шло, меня все больше охватывало волнение. Впервые за двадцать два года я оказался на воле – и без охраны. Мне стали рисоваться картины, как я открываю дверь и выпрыгиваю из машины, а затем стремительно бегу – до тех пор, пока не исчезаю из виду. Что-то побуждало меня решиться на такой поступок. Я заметил лесистую местность недалеко от дороги, где можно было бы спрятаться. Я весь взмок от напряжения. Куда делся подполковник? Однако затем я взял себя в руки, поняв: такой поступок был бы неразумным и безответственным, не говоря уже о степени риска. Вполне возможно, что вся эта ситуация была специально подстроена, чтобы попытаться спровоцировать меня на побег – хотя не думаю, что это было так. Спустя некоторое время я испытал огромное облегчение, увидев, что подполковник возвращается к машине с двумя банками «Кока-колы».

Как оказалось, тот экскурсионный день в Кейптауне стал первым в целой серии последующих экскурсий. В течение нескольких месяцев после этого я не просто ездил вместе с подполковником по улицам Кейптауна, но и осматривал достопримечательности города, его прекрасные пляжи и обступавшие его прохладные горы. Вскоре и младшим офицерам разрешили водить меня по окрестностям тюрьмы «Полсмур». В их сопровождении я часто посещал так называемые гаражи – небольшие участки на краю тюремной территории, где выращивали урожай для тюремной кухни. Мне нравилось быть на природе, видеть горизонт, чувствовать солнце на своих плечах.

Однажды я пошел на прогулку по близлежащим полям вместе с капитаном, и, возвращаясь, мы завернули в конюшни. За лошадьми ухаживали двое молодых белых мужчин в комбинезонах. Я подошел к ним, похвалил одно из животных и спросил у парня: «А как зовут эту лошадь?» Молодой человек почему-то сильно нервничал и старался не смотреть в мою сторону. Он пробормотал имя лошади, но не мне, а капитану. Затем я поинтересовался у другого парня, как зовут его лошадь – у него было точно такая же реакция.

Возвращаясь в тюрьму, я решил прокомментировать странное, как мне показалось, поведение этих двух молодых людей. Капитан в ответ рассмеялся: «Мандела, а ты разве не знаешь, кто эти парни?» Я сказал, что нет. Тогда капитан объяснил мне: «Они белые заключенные, и их никогда раньше не допрашивал чернокожий заключенный в присутствии белого офицера».

Некоторые из младших офицеров брали меня на прогулку достаточно далеко. Мы иногда прогуливались по пляжу и даже останавливались в кафе, чтобы выпить чаю. В таких местах я часто пытался понять, узнают ли меня окружающие, но такого никогда не происходило. Это было и неудивительно, так как последний раз моя фотография была опубликована в 1962 году.

Эти прогулки были весьма поучительными во многих отношениях. Прежде всего, я смог увидеть, как изменилась жизнь за время моего тюремного заключения. Кроме того, поскольку мы бывали в основном в районах для белых, я отмечал благосостояние белого населения. Хотя страна была охвачена беспорядками, а африканские поселки находились на грани открытой войны, жизнь белых протекала спокойно и безмятежно. На белое население обострение внутриполитических проблем никак не повлияло. Однажды один из младших офицеров, уорент-офицер Брэнд, весьма приятный молодой человек, даже привел меня к себе домой и представил своей жене и детям. С тех пор я каждый год посылал его детям рождественские открытки.

Как бы мне ни нравились эти прогулки, экскурсии и знакомства, я прекрасно понимал, что власти стремились не только развлечь меня, они преследовали другую цель. Как мне казалось, они хотели, чтобы я адаптировался к современной жизни в Южной Африке. Возможно, в то же время они добивались, чтобы я привык к той небольшой порции свободы, которую мне предоставляли, чтобы в последующем, желая получить полную свободу, пойти на компромисс.

92

В 1987 году мои контакты с Коби Коэтси возобновились. У меня состоялось несколько частных встреч с ним в его резиденции, и позже в том же году правительство сделало мне свое первое конкретное предложение. Коби Коэтси сообщил, что правительство намерено назначить комитет старших должностных лиц для проведения со мной частных консультаций. По утверждению министра юстиции, такой шаг предпринимается с полного ведома президента страны Питера Боты. Главой этого комитета должен был стать Коби Коэтси, в состав этого органа планировалось включить специального уполномоченного по исправительным учреждениям генерала Виллемса, генерального директора Департамента исправительных учреждений Фани ван дер Мерве и Нила Барнарда, бывшего академика, который в то время возглавлял Национальную службу разведки Южной Африки. Первые трое были связаны с пенитенциарной системой, поэтому если бы переговоры провалились или информация о них просочилась бы в прессу, то обе стороны могли бы скрыть правду, заявив, что обсуждались лишь условия содержания в тюрьме.

Присутствие в составе комитета старших должностных лиц Нила Барнарда, однако, встревожило меня. Он являлся главой южноафриканского аналога ЦРУ, а также курировал военную разведку. Я мог бы оправдать перед коллегами и общественностью свои дискуссии на организационные темы с другими должностными лицами, но отнюдь не с этим человеком. Его присутствие делало переговоры более проблематичными и предполагало более широкую повестку дня. Я сказал Коби Коэтси, что хотел бы до утра обдумать это предложение.

В ту ночь я постарался просчитать все последствия такого шага. Я знал, что Питер Бота создал так называемый Совет государственной безопасности, теневую структуру экспертов по безопасности и сотрудников разведки. По сообщениям прессы, он пошел на это, чтобы усилить свою собственную власть и поднять свой авторитет на фоне деятельности кабинета министров страны. Нил Барнард являлся ключевым игроком в этой структуре и, как говорили, был протеже президента. Я понял, что мой отказ от контактов с Нилом Барнардом может оттолкнуть Питера Боту, и пришел к выводу, что такое решение было бы слишком рискованным. Если президент страны не будет принимать участия в переговорном процессе, то нельзя будет ожидать каких-либо реальных результатов. Утром я сообщил Коби Коэтси, что принимаю его предложение.

Я понимал, что мне обязательно необходимо решить три важных вопроса. Во-первых, прежде чем двигаться дальше, мне нужно поговорить со своими коллегами на третьем этаже тюрьмы «Полсмур». Во-вторых, было крайне важно связаться с Оливером Тамбо в Лусаке и сообщить ему о том, что происходит. И наконец, мне следовало подготовить меморандум для Питера Боты, в котором излагались бы мои взгляды и взгляды руководства Африканского национального конгресса на жизненно важные проблемы страны. Этот меморандум должен был обозначить ключевые темы для любых будущих переговоров.

Я попросил тюремную администрацию о встрече со своими коллегами на третьем этаже, и, к моему немалому удивлению, она ответила категорическим отказом. Это было весьма примечательно, и я предположил, что данный факт отражает нервозность властей по поводу перспективы секретных переговоров между мной и правительством. Я обратился со своей просьбой к более высокопоставленным должностным лицам. В конечном итоге она была удовлетворена. Тюремные власти при этом поставили условие, чтобы я встречался с каждым из своих коллег поочередно.

Наши встречи проходили в зоне для посещений. Я решил опустить некоторые подробности и проконсультироваться со своими товарищами по поводу самой идеи организации переговоров с правительством, не упоминая о том, что со стороны правительства уже сформирован специальный комитет для этих целей. Сначала я встретился с Уолтером Сисулу. Я рассказал ему о моем письме специальному уполномоченному по исправительным учреждениям и о своей встрече с министром юстиции Коби Коэтси. Я сообщил, что обсуждал с Коби Коэтси идею об организации переговоров с правительством и что власти, похоже, проявили интерес к такой возможности. Я поинтересовался у Уолтера, что он думает по этому вопросу.

Я прошел вместе с Уолтером через многое. Он был человеком разумным и мудрым, и никто не знал меня лучше, чем он. Больше всего я доверял именно его мнению по разным вопросам. Какое-то время Уолтер обдумывал то, что я ему сказал. Я видел, что он чувствовал себя некомфортно. Во всяком случае, он не испытывал никакого энтузиазма по поводу того, что услышал. В конце концов он ответил: «В принципе, я не против таких переговоров. Но я бы предпочел, чтобы правительство начало переговоры с нами, а не мы – с ним».

Я ответил, что если он принципиально не возражает против переговоров, то какая разница, кто их инициировал? Важно было то, чем они завершатся, а не то, как они начались. Как я сообщил Уолтеру, по моему мнению, нам следует продвигать вперед переговорный процесс, а не заботиться о том, кто первым постучал в дверь. Уолтер понял, что я уже принял соответствующее решение, и заявил, что не будет меня останавливать, но при этом надеется, что я отдаю себе отчет в том, что делаю.

Следующим был Рэймонд Мхлаба. Я объяснил ему сложившуюся ситуацию, как ранее Уолтеру. Рэймонд всегда был немногословен, и на сей раз он несколько секунд переваривал то, что услышал, а затем посмотрел на меня и сказал: «Мадиба, чего же ты ждал? Мы должны были начать это много лет назад!» Реакция Эндрю Млангени была практически такой же, как у Рэймонда. Последним из моих собеседников был Ахмед Катрада, и его ответ был отрицательным. Он был настроен так же решительно против того, что я предлагал, как Рэймонд и Эндрю – за. Судя по всему, ему еще сильнее, чем Уолтеру, казалось, что, начав переговоры с правительством, мы тем самым признаем свою капитуляцию. Как и Уолтер, он подтвердил, что, в принципе, не возражает против переговоров, однако моих аргументов, которые я на этом этапе привел в разговоре с Уолтером, он не принял. В этом отношении он непреклонен, считая, что я иду по неверному пути. Тем не менее, несмотря на свои опасения, он подытожил нашу беседу фразой, что не будет стоять у меня на пути.

Вскоре после этого я получил записку от Оливера Тамбо, которую мне тайно передал один из моих адвокатов. До Оливера дошли слухи о том, что я веду секретные переговоры с правительством, и он обеспокоился. Как он сообщил, он был в курсе, что я в течение некоторого времени находился один, вдали от своих коллег. В этой связи у него возник правомерный вопрос: что происходит с Манделой? В своей короткой записке Оливер просил ответить по существу: что я обсуждал с правительством? Оливер не допускал и мысли, что я могу предать наше дело, однако допускал, что я был способен совершить ошибку в оценке ситуации. На самом деле, тон его записки предполагал различные варианты.

Я ответил Оливеру очень кратким письмом, в котором сообщил, что веду речь с правительством только об одном: о возможной встрече между Национальным исполнительным комитетом Африканского национального конгресса и правительством Южной Африки. Я не стал вдаваться в подробности, чтобы не допустить утечки конфиденциальной информации. Я просто подчеркнул, что настало время для таких переговоров, и подтвердил, что ни в коем случае не скомпрометирую нашу организацию.

Хотя руководство АНК уже десятилетиями призывало к переговорам с правительством, мы никогда не сталкивались с реальной перспективой таких контактов. Одно дело – рассматривать их теоретически, и совсем другое – практически обеспечивать их подготовку и проведение. Составляя свой ответ Оливеру Тамбо, я одновременно начал готовить проект своего меморандума для Питера Боты. Я позаботился о том, чтобы Оливер его также увидел. Я был уверен в том, что после ознакомления с моим меморандумом у Оливера и Национального исполкома АНК исчезнут какие-либо опасения насчет того, что я мог сойти с правильного пути.

93

Первое официальное заседание секретной рабочей группы, занимавшейся проработкой возможности организации переговоров между Африканском национальным конгрессом и правительством, состоялось в мае 1988 года в изысканном офицерском клубе в окрестностях тюрьмы «Полсмур». Хотя я знал и министра юстиции Коби Коэтси, и специального уполномоченного по исправительным учреждениям генерала Виллемса, я никогда раньше не встречал генерального директора Департамента исправительных учреждений Фани ван дер Мерве и руководителя Национальной службы разведки Нила Барнарда. Фани ван дер Мерве был спокойным, уравновешенным человеком, который говорил только тогда, когда ему требовалось сказать что-то действительно важное. Нилу Барнарду было слегка за тридцать, он отличался острым умом, высоким интеллектом и железной самодисциплиной.

Первая встреча получилась довольно напряженной, однако в ходе последующих заседаний мы могли говорить друг с другом уже более свободно и прямо. Первые несколько месяцев мы встречались практически каждую неделю, в последующем встречи проходили нерегулярно: иногда между ними проходило больше месяца, а иногда – не более недели. Заседания обычно назначались правительством, но порой именно я просил встретиться.

Во время наших первых встреч я обнаружил, что мои новые коллеги, за исключением Нила Барнарда, мало что знали об АНК. Хотя они и были гораздо менее предубежденными к АНК, чем многие их собратья-африканеры, но, тем не менее, являлись жертвами пропаганды, и мне приходилось разъяснить им некоторые факты. Даже Нил Барнард, который по роду своей деятельности тщательно изучал АНК, преимущественно основывался на информации из полицейских и разведывательных досье, которые, как правило, отражали предрассудки и пристрастность своих авторов. По этой причине и руководитель Национальной службы разведки на первом этапе наших консультаций с трудом скрывал предвзятое отношение и свою подозрительность к АНК.

Вначале я был вынужден потратить некоторое время на то, чтобы представить своим собеседникам историю Африканского национального конгресса, а затем объяснить им нашу позицию по основным вопросам, которые разделяли организацию и правительство. После этих подготовительных мероприятий мы сосредоточились на важнейших вопросах, а именно: на вооруженных методах борьбы АНК, союзе АНК с Коммунистической партией, обеспечении допуска большинства населения к управлению страной и идее расового примирения.

Первый вопрос, касавшийся вооруженных методов борьбы АНК, являлся во многих отношениях самым важным. Мы несколько месяцев подряд обсуждали этот аспект. Члены правительственной рабочей группы настаивали на том, что руководство АНК должно отказаться от насилия и прекратить вооруженную борьбу прежде, чем правительство согласится на переговоры (и прежде, чем я смогу встретиться с президентом Питером Ботой). Их аргумент заключался в том, что использование насильственных средств борьбы являлось не чем иным, как преступной деятельностью, с которой государство не могло согласиться и которую оно не могло допустить.

Я отвечал на это, что именно государство несет ответственность за насилие в стране и что форму борьбы всегда диктует угнетатель, а не угнетенные. Если угнетатель применяет насилие, то у угнетенных не остается иного выбора, кроме как ответить на это также насилием. В нашем случае это была законная форма самообороны. Я решился выдвинуть предположение, что если государство перейдет к мирным методам борьбы, то и руководство АНК также ограничится лишь мирными средствами. «Именно от вас, а не от нас зависит, откажутся ли обе конфликтующие стороны от насилия», – заявил я.

Как мне показалось, в конечном итоге я смог добиться их понимания по этому вопросу, однако проблема вскоре перешла от философского аспекта к практическому. Как отметили министр юстиции Коби Коэтси и руководитель Национальной службы разведки Нил Барнард, Национальная партия неоднократно заявляла, что не будет вести переговоры ни с одной организацией, пропагандирующей насилие. Как она могла после этого внезапно объявить о начале переговоров с АНК, не потеряв при этом своего авторитета? Мои собеседники настаивали на том, что для обеспечения начала переговоров руководство АНК должно пойти на какой-то компромисс, чтобы правительство не потеряло лицо перед собственным народом.

Это было справедливое замечание, и я прекрасно понимал своих оппонентов, но не мог подсказать им выхода из этой ситуации. «Джентльмены, – сказал я, – в мои задачи не входит решать за вас вашу проблему». Я просто предложил, что правительство должно объяснить своему народу: без переговоров с Африканским национальным конгрессом не может быть ни мира, ни урегулирования ситуации в Южной Африке в целом. «Ваш народ вас поймет», – сказал я.

Союз АНК с Коммунистической партией, казалось, беспокоил моих собеседников почти так же сильно, как и вооруженные методы борьбы нашей организации. Национальная партия приняла на вооружение самую жесткую идеологию холодной войны 1950-х годов, обозначив Советский Союз как «империю зла», а коммунизм – как «дело рук дьявола». Никто не мог разубедить африканеров-националистов в этом заблуждении. Они утверждали, что Коммунистическая партия доминировала в Африканском национальном конгрессе и контролировала его и что для начала переговоров мы должны порвать с коммунистами.

Я для начала подчеркнул, что ни один уважающий себя борец за свободу никогда не будет выполнять приказы правительства, против которого он борется, или отказываться от своего давнего союзника для удовлетворения своего противника. Затем я подробно и аргументированно объяснил, что компартия и АНК являлись совершенно разными структурами, ближайшие цели которых совпадали (прекращение расового угнетения и создание нерасового общества в Южной Африке), но долгосрочные интересы отличались.

Дискуссия по данному вопросу также продолжалась несколько месяцев. Как и большинство африканеров, мои собеседники считали, что, поскольку многие коммунисты в Африканском национальном конгрессе являлись белыми или индийцами, то они контролировали чернокожих в АНК. Я привел множество примеров того, как позиции АНК и компартии расходились по разным политическим вопросам и как АНК одерживал верх в дискуссиях с компартией, но это, похоже, не произвело на членов правительственной рабочей группы никакого впечатления. Наконец, в раздражении я заявил им: «Вы, джентльмены, считаете себя разумными людьми, не так ли? Вы считаете себя сильными политиками, способными убедить оппонентов в своей правоте. Что ж, вас четверо, а я только один, и вы не можете навязать мне свое мнение или заставить меня передумать. Что заставляет вас считать, что коммунисты могут преуспеть там, где вы потерпели неудачу?»

Участники наших встреч также были обеспокоены возможностью национализации в стране, утверждая, что АНК и принятая организацией Хартия свободы поддерживают концепцию общей национализации экономики Южной Африки. Я объяснил, что мы выступаем за более равномерное распределение доходов в тех отраслях промышленности, которые являются монополиями, и что в некоторых из этих отраслей может быть проведена национализация. При этом я сослался на свою статью, написанную в 1956 году для издания Liberation, в которой отмечалось, что Хартия свободы не являлась программой построения социализма, а была проектом создания основ капитализма в африканской стране. Я сказал своим собеседникам, что с тех пор не изменил своего мнения.

Другим важным вопросом в ходе наших дискуссий был вопрос об обеспечении допуска большинства населения к управлению страной. Члены правительственной рабочей группы считали, что в случае обеспечения управления страной большинством населения были бы попраны права национальных меньшинств. Они хотели знать, каким образом руководство Африканского национального конгресса намерено защищать права белого меньшинства. Я отвечал им, что в истории Южной Африки не было какой-либо другой организации, которая могла бы сравниться с АНК в успешности действий по объединению всех народов и рас, проживающих на территории нашей страны. Мне показалось уместным сослаться на преамбулу Хартии свободы: «Южная Африка принадлежит всем, кто живет в ней, черным и белым». Я заявил, что белые – это тоже африканцы и что при любом будущем государственном устройстве большинству населения обязательно понадобится его меньшинство. «Мы вовсе не хотим загонять вас в море», – подчеркнул я.

94

Состоявшиеся встречи имели позитивную динамику, и зимой 1988 года мне сообщили, что президент Питер Бота планирует до конца августа встретиться со мной. Страна все еще была охвачена беспорядками, правительство как в 1987, так и в 1988 годах вновь вводило чрезвычайное положение. Международное давление на Преторию нарастало. Все больше компаний покидало Южную Африку. Конгресс США принял Всеобщий закон против апартеида, который фактически вводил полный запрет на любые финансовые и экономические связи с Южной Африкой.

В 1987 году Африканский национальный конгресс отпраздновал свою семьдесят пятую годовщину и в конце года провел конференцию в Танзании, в которой приняли участие делегаты из более чем пятидесяти стран. Оливер Тамбо в ходе этого мероприятия заявил, что вооруженная борьба АНК против режима апартеида будет усиливаться до тех пор, пока правительство не изъявит готовность приступить к переговорам об отмене апартеида. Два года назад на конференции АНК в Кабве (Замбия), посвященной тридцатой годовщине принятия Хартии свободы, в Национальный исполнительный комитет АНК были впервые избраны представители других расовых групп, и исполком нового состава пообещал, что с правительством Южной Африки не будут проводиться никакие переговоры до тех пор, пока все лидеры АНК не будут освобождены из тюрьмы.

Хотя отряды освободительного движения продолжали диверсионную деятельность на территории всей страны, Национальная партия еще никогда не была так сильна. На всеобщих выборах (с участием белого населения) в мае 1987 года националисты получили подавляющее большинство голосов. Более того, Прогрессивная федеральная партия, занимающая достаточно либеральные позиции, была заменена в качестве официальной оппозиции Консервативной партией, которая представляла крайне правые силы, более радикальные, чем Национальная партия, и резко критиковала правительство за слишком снисходительное, по ее мнению, отношение к оппозиционным силам чернокожих африканцев.

Несмотря на мой оптимизм по поводу перспектив секретных переговоров с правительством, это было трудное время. Меня навестила Винни, и я узнал, что наш дом номер 8115 в Орландо-Уэст, в котором мы поженились и который я всегда считал своим настоящим родным домом, сгорел в результате его умышленного поджога. Мы потеряли бесценные семейные реликвии, письма, фотографии, сувениры, даже кусок свадебного торта, который Винни приберегала для моего освобождения. Я всегда мечтал о том, что когда-нибудь, выйдя из тюрьмы, смогу вернуться в прошлое, просматривая эти фотографии и письма, а теперь они пропали. Тюрьма лишила меня свободы, но не воспоминаний, а сейчас, как я понял, недруги освободительного движения пытались лишить меня даже этого.

Я также страдал от сильного кашля, от которого никак не мог избавиться, и часто чувствовал себя слишком слабым, чтобы заниматься спортом. Я продолжал жаловаться на сырость в своей камере, но тюремная администрация не предпринимала ничего в этом направлении. Однажды во время встречи в зоне для свиданий со своим адвокатом Исмаилом Айобом я почувствовал себя плохо, и меня вырвало. Меня отвели обратно в камеру, меня осмотрел тюремный врач, и вскоре я почувствовал себя лучше. Однако спустя несколько дней, когда я после ужина находился в своей камере, ко мне пришли надзиратели с врачом. Тот бегло осмотрел меня, а потом один из надзирателей велел мне одеться, сказав: «Мы везем вас в Кейптаун в больницу». Мне выделили усиленную охрану: я ехал в колонне полицейских и военных автомобилей в сопровождении по меньшей мере дюжины надзирателей.

Меня доставили в больницу «Тигерберг», расположенную на территории Стелленбосского университета, в зеленом районе Кейптауна, где проживали состоятельные белые. Как я узнал позже, тюремная администрация отказалась непосредственно от университетской больницы и выбрала смежное медицинское учреждение, рассчитывая на то, что здесь я привлеку меньше внимания тех, кто сочувствовал нашему освободительному движению. Надзиратели вошли в здание больницы первыми и вывели всех из проходной зоны, регистратуры и зоны приема больных. Затем меня сопроводили на этаж, который также был полностью освобожден от посетителей. В коридоре стояло более дюжины вооруженных охранников.

Меня осмотрел молодой, дружелюбно настроенный ко мне врач, который являлся профессором медицинского колледжа при Стелленбосском университете. Он обследовал мое горло, постучал мне по груди, взял несколько анализов – и объявил, что я, скорее всего, здоров. «С вами все в порядке, – сказал он с улыбкой. – Уже завтра мы сможем отпустить вас». Мне очень не хотелось, чтобы что-то отвлекало от моих переговоров с правительством, поэтому я был доволен диагнозом.

После осмотра врач поинтересовался, не хочу ли я чая. Я согласился, и через несколько минут вошла с подносом высокая молодая медсестра, представительница цветного населения. Присутствие целой толпы вооруженных охранников и надзиратели так перепугало ее, что она уронила поднос на мою кровать, пролив чай, а затем стремительно выбежала прочь.

Я провел ночь в пустой палате под усиленной охраной. На следующее утро первым делом, еще до завтрака, меня навестил заведующий отделением внутренних болезней в больнице «Тигерберг». Это был пожилой серьезный врач, менее склонный жеманничать перед больными, чем сердечный молодой доктор прошлой ночью. Без всяких предисловий он грубо постучал меня по груди, а затем хрипло сказал: «У вас в легких жидкость». Я ответил ему, что предыдущий врач сделал мне анализы и определил, что со мной все в порядке. С легким раздражением заведующий отделением сказал: «Мандела, посмотри на свою грудь», – и показал, что одна сторона моей груди была, на самом деле, больше другой, поэтому наверняка заполнена жидкостью.

Он попросил медсестру принести ему шприц, без всяких церемоний воткнул его мне в грудь и вытянул наружу какую-то коричневатую жидкость.

– Вы уже завтракали? – спросил он.

– Нет, – ответил я.

– Очень хорошо, – обрадовался он, – тогда мы немедленно везем вас в операционную.

Он объяснил мне, что у меня в легких очень много жидкости, поэтому он хотел бы откачать ее прямо сейчас.

В операционной мне дали наркоз, и после этого я помнил лишь, как проснулся в палате в присутствии заведующего отделением. Я был слаб, но смог, сосредоточившись, понять, что он сообщил мне: он удалил из моих легких два литра жидкости, и когда провели ее анализ, то обнаружили в ней микроб туберкулеза. Он подчеркнул, что болезнь была в самом ранней стадии и что микробы пока еще не повредили легкие. По его словам, если для излечения туберкулеза, находящегося в активной стадии, обычно требуется шесть месяцев, то в моем случае уже через два месяца мне должно быть лучше. Врач согласился с тем, что, вероятно, причиной моей болезни стала сырая камера.

Следующие шесть недель я провел в больнице «Тигерберг», приходя в себя и проходя курс лечения. В декабре меня перевели в клинику «Константиаберг», изысканное медицинское учреждение недалеко от Полсмура, где раньше никогда не было чернокожих пациентов. В первое же утро меня навестил Коби Коэтси, которого сопровождал майор Марэ, заместитель начальника тюрьмы, ответственный за уход за мной. Мы едва успели обменяться приветствиями, как санитар принес мой завтрак.

С учетом моей болезни и отмеченными у меня случаями высокого давления меня посадили на строгую диету с низким содержанием холестерина. Эта информация, по-видимому, еще не была передана на больничную кухню, поскольку на подносе с завтраком лежала яичница-болтунья, три ломтика бекона и несколько тостов с маслом. Я уже не мог вспомнить, когда в последний раз попробовал яичницу с беконом, и в то утро я ужасно проголодался. Как раз в тот момент, когда я взял вилку и потянулся попробовать свой восхитительный завтрак, майор Марэ сказал: «Нет, Мандела, это противоречит указаниям вашего врача», – и потянулся, чтобы забрать мой поднос. Я, однако, крепко вцепился в него и сказал: «Майор, мне очень жаль. Если этот завтрак убьет меня, то, так и быть, сегодня я готов умереть».

Оказавшись в больнице «Константиаберг», я снова начал встречаться с Коби Коэтси и членами правительственной рабочей группы. Когда я еще находился в клинике «Тигерберг», министр юстиции сказал, что хотел бы так устроить, чтобы я очутился «на полпути между заключением и свободой». Хотя он не объяснил конкретно, что это означает, но я понял, о чем он говорит, и просто кивнул в ответ. Я не был настолько наивен, чтобы считать его предложение свободой, но понимал, что этот шаг значил определенное движение в данном направлении.

Больница «Константиаберг» была чрезвычайно комфортабельным лечебным заведением, и я, действительно, наслаждался, находясь в ней на этапе выздоровления. Медсестры (белые или цветные, чернокожих медсестер там не было) просто баловали меня: приносили десерты, обеспечивали дополнительными подушками, постоянно посещали меня, даже в свое свободное время.

Однажды одна из медсестер, подойдя ко мне, сказала: «Мистер Мандела, сегодня вечером у нас устраивается вечеринка, и мы хотели бы, чтобы вы пришли на нее». Я ответил, что для меня было бы честью присутствовать на ней, но я должен учитывать мнение тюремной администрации. Та отказала мне в этом, что чрезвычайно разозлило медсестер, которые в конечном итоге решили провести свою вечеринку в моей комнате, утверждая, что без меня никак не могли организовать свое мероприятие.

В тот вечер около дюжины юных леди в вечерних платьях появились в моей палате с тортом, пуншем и различными подарками. Охранники были совершенно сбиты с толку, однако они вряд ли могли считать этих жизнерадостных молодых девушек угрозой безопасности. Когда один из охранников попытался помешать некоторым медсестрам войти в мою палату, я в шутку обвинил его в том, что он ревнует к старику, получающему так много внимания от таких красивых молодых леди.

95

В начале декабря 1988 года охрана в моей больничной палате была усилена и дежурные тюремные офицеры – более бдительны, чем обычно. Я сразу понял, что предстояли очередные перемены. Вечером 9 декабря майор Марэ вошел в мою палату и велел мне готовиться к отъезду. «Куда?» – спросил я его. Он не смог мне ответить. Я собрал свои вещи и попытался напоследок встретиться со своими преданными медсестрами, чтобы поблагодарить их и попрощаться, но не нашел их. Я был очень расстроен этим.

Мы спешно выехали и примерно через час дороги оказались в тюрьме, название которой я позже узнал: «Виктор Верстер». Тюрьма строгого режима «Виктор Верстер» расположена в прекрасном старинном бурском городке Паарл, в тридцати пяти милях к северо-востоку от Кейптауна, в винодельческом регионе Капской провинции. Эта тюрьма имела репутацию образцового пенитенциарного учреждения. Мы проехали через всю тюрьму, а затем по извилистой грунтовой дороге через довольно дикую лесистую местность – к тыльной части ее территории. В конце концов мы оказались у изолированного побеленного одноэтажного коттеджа, расположенного за бетонной стеной и затененного высокими елями.

Майор Марэ провел меня в этот коттедж и нашел просторную гостиную рядом с большой кухней и еще бо́льшую спальню в задней части коттеджа. Помещение было скудно, но уютно обставлено. До моего приезда здесь не убирали и даже не подметали, а спальня и гостиная кишели всевозможными экзотическими насекомыми (сороконожками, пауками и тому подобными, достаточно противными существами), некоторых из которых я никогда раньше не видел. В тот вечер я смел со своей кровати и подоконника массу насекомых – но выспался там, где теперь должен был быть мой новый дом, очень хорошо.

На следующее утро я осмотрел свое новое жилище и обнаружил бассейн на заднем дворе и две спальни поменьше. Я вышел на улицу и полюбовался деревьями, которые затеняли дом и поддерживали в нем прохладу. Это место казалось удаленным и изолированным. Единственное, что портило эту идиллическую картину, так это колючая проволока на стенах и охранники у входа в коттедж. Тем не менее это было прекрасное место с прекрасной обстановкой на полпути между тюрьмой и свободой.

В тот день меня навестил Коби Коэтси, который принес мне в качестве подарка на новоселье ящик вина с винокурен Капской провинции. Ироничность ситуации, когда тюремщик преподнес своему заключенному такой подарок, не ускользнула ни от одного из нас. Министр юстиции был чрезвычайно заботлив и хотел лично убедиться в том, что мне понравился мой новый дом. Он сам осмотрел коттедж, и единственное, что порекомендовал, – это сделать стены вокруг коттеджа повыше. Как он выразился, это обеспечило бы мне гарантии моего уединения. Он заявил, что коттедж в тюрьме «Виктор Верстер» – это мое последнее жилище перед тем, как я стану свободным человеком. Мой перевод сюда он объяснил тем, что здесь я мог бы проводить дискуссии в уединении и комфорте.

Этот коттедж, действительно, создавал иллюзию свободы. Я мог засыпать и просыпаться, когда хотел, в любое время плавать в бассейне, есть, когда проголодаюсь. Все это было просто восхитительно. Уже просто иметь возможность выходить наружу в течение дня и гулять, когда тебе захочется, являлось моментом моей личной славы. На окнах не было решеток, на дверях – запоров и замков со звякающими ключами. Новая обстановка доставляла мне истинное удовольствие, но я никогда не забывал, что это была лишь золотая клетка.

Тюремные власти предоставили мне повара, уорент-офицера Сварта, высокого, спокойного африканера, который когда-то работал надзирателем на острове Роббен. Я его не помнил, но он рассказал, что иногда отвозил нас на работы в известняковый карьер и нарочно вел грузовик по ухабам, чтобы как следует растрясти нас. «Я специально делал это», – сказал он застенчиво, и я рассмеялся. Он был порядочным, добродушным парнем без каких-либо предрассудков. Я воспринимал его как младшего брата.

Сварт приезжал к семи утра и уезжал в четыре часа дня, готовя мне завтрак, обед и ужин. У меня была диета, предписанная мне врачом, и он строго следовал ей. Он оказался прекрасным поваром. Уходя домой, он оставлял мне ужин, который я мог разогреть в микроволновой печи. Это устройство было для меня новым.

Сварт пек хлеб, готовил домашнее имбирное пиво и множество разных деликатесов. Когда у меня бывали гости (а это случалось все чаще), он готовил изысканные блюда. Мои посетители всегда хвалили его угощенья, и осмелюсь утверждать, что все они завидовали мне, что у меня есть такой шеф-повар. Когда власти стали разрешать некоторым моим товарищам по Африканскому национальному конгрессу, а также членам Объединенного демократического фронта и Массового демократического движения[104] посещать меня, я в шутку обвинял их в том, что они приходили ко мне только для того, чтобы вкусно поесть.

Как-то, перекусив тем, что приготовил Сварт, я пошел на кухню, чтобы вымыть за собой посуду. Сварт запротестовал: «Нет, это моя обязанность. Вы должны вернуться в гостиную». Я, однако, настаивал на том, что должен что-то делать по дому, и уж если он готовит еду, то будет справедливо, если я буду мыть посуду. Сварт, еще немного посопротивлявшись, в конце концов сдался. Он также возражал против того, чтобы я сам заправлял свою постель по утрам, утверждая, что это также являлось его обязанностью. Но я в своей жизни так долго сам заправлял свою постель, что это стало для меня неискоренимой привычкой.

Мы с ним достигли договоренности также еще в одном вопросе. Как и многие надзиратели, говорящие на африкаанс, он стремился улучшить свой английский. Я же всегда искал способы улучшить свой африкаанс. Поэтому мы заключили соглашение: он говорил со мной по-английски, а я отвечал ему на африкаанс. Таким образом, мы оба практиковались в том языке, который знали слабее и который желали подтянуть.

Время от времени я просил Сварта приготовить для меня определенные блюда. Иногда, например, я заказывал маисовую кашу или бобы, которые ел в детстве. Однажды я сказал ему: «Знаешь, я бы хотел, чтобы ты приготовил мне немного бурого риса». К моему удивлению, он не знал, что это такое, и переспросил: «Что такое бурый рис?» Сварт был еще молодым человеком, и я объяснил ему, что бурый рис – это неочищенные, нешлифованные рисовые зерна, которые мы использовали в пищу во время войны, когда белый рис нам достать было невозможно. Я отметил, что бурый рис гораздо полезнее белого. Сварт был настроен весьма скептически, но, тем не менее, смог найти для меня немного бурого риса. Он приготовил его, и мне это блюдо очень понравилось. Однако сам Сварт не мог вынести его вкуса и предупредил меня, что если мне когда-нибудь опять захочется бурого риса, то мне придется готовить его самому.

Я не относил себя к числу любителей выпить, однако всегда стремился быть хорошим хозяином и угощать своих гостей разными напитками. Принимая гостей, я иногда в их присутствии делал глоток вина, чтобы они чувствовали себя комфортно, но единственное вино, к которому у меня не было отвращения, – это южноафриканское полусладкое, и на самом деле оно очень сладкое.

Перед приходом своих гостей я обычно просил Сварта принести определенный сорт вина с винокурни «Недербург», которое я пробовал раньше и знал, что оно относится к числу полусладких. Однажды я ждал на обед своих друзей-адвокатов Даллу Омара, Джорджа Бизоса и Исмаила Айоба и попросил Сварта купить немного этого вина на тот случай, если Джорджу Бизосу (из всех троих он не был мусульманином) захочется его во время еды. Я заметил, что Сварт при этом поморщился, и спросил его, что случилось.

– Мистер Мандела, – ответил он, – я всегда покупаю это вино для вас, потому что вы меня об этом просите, но на самом деле оно дешевое и не очень приятное на вкус.

Я напомнил ему, что мне не нравятся сухие вина, а Джордж, как мне казалось, все равно не заметит никакой разницы. Сварт улыбнулся и предложил компромисс: он купит две бутылки, сухое вино и мой «Недербург», и спросит моего гостя, какое вино он предпочтет. «Хорошо, – согласился я, – давай проведем такой эксперимент».

Когда мы все четверо уселись за стол, Сварт вышел, держа в руках две бутылки, повернулся к гостям и спросил: «Джентльмены, какое вино вы бы предпочли?» Даже не взглянув на меня, Джордж указал на бутылку сухого белого. Уорент-офицер Сварт лишь улыбнулся на это.

96

Мои встречи с правительственной рабочей группой продолжались, и в конечном итоге мы зашли в тупик по тем вопросам, которые всегда мешали нам двигаться вперед: использование Африканским национальным конгрессом вооруженных методов борьбы, наши связи с Коммунистической партией и обеспечение управления государством со стороны чернокожего большинства населения. Во время своих контактов с Коби Коэтси я продолжал настаивать на встрече с Питером Ботой. К этому времени власти разрешили мне связываться со своими товарищами в тюрьме «Полсмур» и на острове Роббен, а также с руководством АНК в Лусаке. Я знал, что в вопросе подготовки переговоров с правительством иду впереди своих коллег, но не хотел слишком опережать их, чтобы не обнаружить вдруг, что остался совсем один.

В январе 1989 года меня посетили четверо моих товарищей из тюрьмы «Полсмур», и мы обсудили тот меморандум, который я планировал направить президенту страны. В меморандуме повторялось большинство пунктов, которые обсуждались на моих секретных заседаниях с членами правительственной рабочей группы, однако я хотел добиться того, чтобы президент страны услышал трактовку этих вопросов непосредственно от меня. Он должен был понять, что мы не террористы с горящими от злобы глазами, а вполне разумные люди.

«Я обеспокоен, – писал я Питеру Боте в своем меморандуме, который был направлен ему в марте, – как и многие другие южноафриканцы, и встревожен призраком Южной Африки, расколотой на два враждебных лагеря: чернокожих с одной стороны… и белых – с другой, убивающих друг друга». Чтобы предотвратить такое развитие событий и подготовить основу для переговоров между Африканским национальным конгрессом и правительством, я предложил рассмотреть три требования, выдвинутые к руководству АНК со стороны правительства в качестве предварительного условия для начала переговоров: отказ от насильственных методов борьбы, разрыв с Коммунистической партией Южной Африки и отказ от призыва к обеспечению правления большинства населения.

По вопросу об отказе от насильственных методов борьбы я написал, что для руководства АНК не являлось проблемой отказаться от насилия: «Правда заключается в том, что правительство еще не готово… к тому, чтобы разделить политическую власть с чернокожими». Я объяснил наше нежелание отказаться от связей с Коммунистической партией Южной Африки и повторил, что Африканский национальный конгресс не находится под ее контролем. Я отметил в своем меморандуме: «Как человек чести может отказаться от преданного закадычного друга по настоянию их общего противника и рассчитывать при этом сохранить доверие к себе со стороны других?» В отношении отказа правительства от обеспечения правления большинства населения я подчеркнул, что это являлось плохо замаскированной попыткой сохранить за собой власть. Я предложил Питеру Боте взглянуть в лицо реальности: «Правление большинства и внутриполитический мир подобны двум сторонам одной монеты, и белое население Южной Африки просто должно признать, что в этой стране никогда не будет мира и стабильности, пока не будет в полной мере осуществлен этот принцип».

В конце своего документа я предложил примерные рамки переговоров:

«Необходимо будет решить два политических вопроса: во-первых, требование относительно правления большинства населения в унитарном государстве, во-вторых, озабоченность белого населения Южной Африки по поводу этого требования, а также его стремление получить государственные гарантии того, что правление большинства не будет означать доминирования чернокожего населения над белым меньшинством. Наиболее важные задачи, которые встанут перед правительством и АНК, будут заключаться в согласовании этих двух вопросов».

Я предложил, чтобы эта задача была решена в два этапа: на первом этапе – обсуждение способов создания надлежащих условий для переговоров, на втором – непосредственно сами переговоры. Я особо отметил: «Тот шаг, который я предпринял, предоставляет вам возможность преодолеть нынешнюю тупиковую ситуацию и нормализовать политическую обстановку в стране. Я надеюсь, что вы воспользуетесь этой возможностью без промедления».

Однако без задержки все же не обошлось. В январе Питер Бота перенес инсульт. Хотя это и не вывело президента из строя, но ослабило его и, по словам его окружения, сделало еще более вспыльчивым. В феврале Питер Бота неожиданно подал в отставку с поста председателя Национальной партии, сохранив при этом за собой должность президента штата. Это была беспрецедентная ситуация в истории страны: в парламентской системе Южной Африки именно глава партии, завоевавшей большинство голосов на всеобщих выборах, становится главой государства. В нынешней же ситуации президент Питер Бота являлся главой государства, но не был лидером своей собственной партии. Некоторые политические аналитики расценили этот фактор как позитивный. По их мнению, Питер Бота хотел таким образом «стать выше партийной политики», чтобы добиться подлинных перемен в Южной Африке.

Тем временем Африканский национальный конгресс неуклонно расширял масштабы вооруженного сопротивления правящему режиму, а международное давление на правительство Национальной партии продолжало нарастать. Политические заключенные по всей стране провели успешную голодовку, вынудив министра юстиции освободить более девятисот из них. В 1989 году Объединенный демократический фронт заключил альянс с Конгрессом южноафриканских профсоюзов, создав Массовое демократическое движение, которое в последующем организовало общенациональную кампанию гражданского неповиновения, чтобы бросить вызов институтам апартеида. На международной арене Оливер Тамбо провел переговоры с правительствами Великобритании и Советского Союза, а в январе 1987 года встретился в Вашингтоне с государственным секретарем США Джорджем Шульцем. Американцы, таким образом, признали Африканский национальный конгресс ключевым элементом любого решения по Южной Африке. Санкции против режима Южной Африки остались в силе и даже усилились.

Политическое насилие, продолжавшееся в стране, отразилось и на нашей семье, причем весьма трагическим образом. Когда в Суэто усилились беспорядки, моя жена позволила группе молодых людей стать ее телохранителями для обеспечения безопасности при передвижениях по городу. Эти парни были необученными и недисциплинированными и оказались вовлеченными в деятельность, которая не укладывалась в рамки освободительной борьбы. Впоследствии Винни, как утверждалось в ходе судебного процесса, оказалась причастна к убийству одним из ее телохранителей своего товарища. Эта ситуация крайне обескуражила меня, поскольку подобный скандал способствовал расколу нашего движения в то время, когда требовалось единство. Я полностью поддержал свою жену, заявив, что она проявила недальновидность, но была невиновна, все обвинения в ее адрес были безосновательными.

В июле 1989 года, на мой семьдесят первый день рождения, меня навестила в тюрьме «Виктор Верстер» почти вся моя семья. Моя жена, дети и внуки впервые собрались в одном месте, и это было грандиозное событие. Уорен-офицер Сварт превзошел самого себя в организации пиршества и даже не расстроился, когда я разрешил некоторым внукам попробовать сладости перед основным блюдом. После еды внуки пошли в мою спальню, чтобы посмотреть там видео с фильмом ужасов, а взрослые остались в гостиной посплетничать. Мне было очень приятно, что вся моя семья оказалась рядом со мной. Лишь иногда на меня накатывала волна грусти при мысли о том, что я столько лет скучал по такому событию.

97

4 июля 1989 меня посетил генерал Виллемс, который сообщил, что завтра меня везут к президенту Питеру Боте. Он охарактеризовал предстоящее мероприятие как «визит вежливости» и попросил меня быть готовым к отъезду в 5:30 утра. Я ответил генералу, что, хотя с нетерпением ждал этой встречи, я счел бы уместным быть на ней в костюме и галстуке (мой костюм, подготовленный перед визитом ко мне Группы видных деятелей Содружества наций, давно исчез). Генерал согласился со мной, и вскоре в моем коттедже появился портной, чтобы снять с меня мерки. В тот же день мне доставили новый костюм, галстук, рубашку и туфли. Перед отъездом генерал также уточнил у меня группу крови – на тот случай, если завтра произойдет что-нибудь непредвиденное.

Я тщательно подготовился к предстоящей встрече: еще раз перечитал свой меморандум и обширные записи, которые делал при его разработке, просмотрел как можно больше газет и публикаций, чтобы быть в курсе всех последних событий. После отставки президента Питера Боты с поста председателя Национальной партии на этот пост был избран Фредерик де Клерк. Сообщалось, что между этими двумя политическими деятелями существовали острые разногласия. Я подумал, что многие могут истолковать готовность Питера Боты встретиться со мной как его попытку опередить своего соперника и отобрать у него пальму первенства в этом вопросе, но это меня не касалось. Я проанализировал те аргументы, которые мог бы привести президент страны в своих интересах, и те, которые я бы привел ему в ответ. При каждой встрече с противником следует быть уверенным в том, что произведешь на него именно то впечатление, к которому стремишься.

Я сильно волновался перед встречей с Питером Ботой. Он был известен как Die Groot Krokodil (Большой Крокодил), и я был наслышан о его свирепом нраве. Он казался мне образцом старомодного, упрямого, твердолобого африканера, который привык не столько обсуждать различные вопросы с чернокожими лидерами, сколько диктовать им свою волю. Его недавний инсульт, судя по всему, только укрепил эту тенденцию. Я решил для себя: если он будет вести себя со мной таким образом, грозя пальцем, то мне придется сказать ему, что я нахожу такое поведение неприемлемым, а затем встать и распрощаться.

* * *

Ровно в 5:30 утра майор Марэ, начальник тюрьмы «Виктор Верстер», появился в моем коттедже. Он вошел в гостиную, осмотрел меня в моем новом костюме, обойдя вокруг, и недовольно покачал головой:

– Нет, Мандела, твой галстук никуда не годится.

В тюрьме галстуками не приходится пользоваться, и в то утро я понял, что совершенно забыл, как их правильно завязывать. Я безуспешно попытался решить эту проблему и надеялся лишь, что никто не обратит на это внимания. Майор Марэ расстегнул воротник моей рубашки, ослабил, а затем снял галстук и, стоя у меня за спиной, завязал его двойным виндзорским узлом. Затем он отступил, чтобы полюбоваться делом своих рук, и удовлетворенно произнес:

– Вот теперь намного лучше.

Мы направились из тюрьмы «Виктор Верстер» в тюрьму «Полсмур», в резиденцию генерала Виллемса, где жена генерала подала нам завтрак. После завтрака мы небольшой колонной поехали в Туйнхейс, официальный офис президента страны в Кейптауне, и припарковались в подземном гараже, где нас никто не видел. Туйнхейс – изящное здание в голландском стиле XIX века, но я в тот день не имел возможности осмотреть его. По сути дела, меня тайно доставили в президентские апартаменты.

Мы поднялись на лифте на первый этаж и оказались в просторном, отделанном деревом вестибюле перед кабинетом президента. Там нас встретили Коби Коэтси и Нил Барнард, а также свита тюремных чиновников. Ранее я достаточно подробно обсуждал детали этой встречи как с Коби Коэтси, так и с Нилом Барнардом, и они оба настоятельно советовали мне избегать в ходе этой встречи конфликтных вопросов. Пока мы ждали, Нил Барнард посмотрел вниз и заметил, что мои шнурки не были завязаны должным образом. Он тут же быстро опустился на колени, чтобы исправить эту оплошность. По этой детали я понял, насколько сильно все нервничали, и это не добавило мне спокойствия. Когда дверь открылась, я вошел в кабинет президента, ожидая самого худшего.

Питер Бота направился ко мне с противоположной стороны своего огромного кабинета. Он идеально спланировал свое движение, потому что мы встретились ровно на полпути. Он протянул руку и широко улыбнулся, тем самым полностью обезоружив меня. В ходе нашей встречи он был неизменно вежлив, почтителен и дружелюбен.

Мы коротко попозировали для фотографа, пожимая друг другу руки, а затем устроились за длинным столом. Здесь к нам присоединились Коби Коэтси, генерал Виллемс и Нил Барнард. Подали чай, и мы начали беседу. С самого начала она была похожа на живой и интересный урок, а не на напряженный политический спор. Мы обсуждали не столько те вопросы, ради которых наша встреча была организована, сколько историю и культуру Южной Африки. Я упомянул, что недавно прочитал в журнале «Африкаанс» статью о восстании африканеров в 1914 году и о том, как повстанцы успешно занимали города в бывшем Оранжевом Свободном государстве. Я сказал, что рассматривал нашу освободительную борьбу как аналог этого знаменитого восстания, и мы довольно долго обсуждали этот исторический эпизод. История Южной Африки, безусловно, для чернокожего африканца выглядит совсем по-другому, чем для белого человека. По мнению белых, упомянутое восстание являлось конфликтом между братьями по расе, тогда как наша борьба носила революционный характер. Я в этой связи высказал предположение, что нашу освободительную борьбу также можно рассматривать как конфликт между братьями, у которых разный цвет кожи.

Наша встреча продолжалась не более получаса, и до самого конца она носила дружеский и непринужденный характер. В завершение я решил все же поднять один серьезный вопрос. Я обратился к Питеру Боте с просьбой безоговорочно освободить всех политических заключенных, включая меня самого. Это был, пожалуй, единственный напряженный момент в ходе нашей беседы. Президент ответил мне: «Боюсь, я не смогу этого сделать».

После этого мы кратко обсудили, что нам следует говорить, если информация об этой встрече просочится наружу. Мы быстро составили вежливое заявление о том, что мы встретились за чашкой чая, стремясь оказать содействие обеспечению мира в стране. Когда этот момент был согласован, Питер Бота поднялся и пожал мне руку со словами, что ему было приятно со мной познакомиться. То же самое, со своей стороны, мог сказать и я. Я поблагодарил его, и меня увезли тем же путем, каким и привезли сюда.

Хотя состоявшуюся встречу нельзя считать прорывом с точки зрения организации переговорного процесса между Африканским национальным конгрессом и правительством, она все же имела определенный смысл. Питер Бота давно говорил о необходимости перейти Рубикон, но он никогда сам не двигался в этом направлении до утра 5 июля 1989 года. Как я понимал, теперь пути назад не было.

Чуть больше месяца спустя, в августе 1989 года, Питер Бота выступил по национальному телевидению и объявил о своей отставке с поста президента страны. В странно бессвязной прощальной речи он обвинил членов кабинета министров в зло употреблении доверием, в игнорировании его указаний и в том, что они играют на руку Африканскому национальному конгрессу. На следующий день Фредерик де Клерк был приведен к присяге в качестве исполняющего обязанности президента и подтвердил свою приверженность реформам и переменам в стране.

Для нас Фредерик де Клерк являлся загадкой. Когда он стал председателем Национальной партии, он казался квинтэссенцией партийного лидера, не больше и не меньше. В его прошлом не было ни малейшего намека на возможную склонность к реформам. В свою бытность министром образования он делал все возможное, чтобы не допустить чернокожих африканцев в университеты, предназначенные для белых студентов. Когда он возглавил Национальную партию, я начал следить за его деятельностью очень внимательно. Я читал все его речи, слушал его выступления – и начал понимать, что он разительно отличался от своего предшественника. Его следовало считать не идеологом, а прагматиком, который считал перемены в стране необходимыми и неизбежными. В тот день, когда он был приведен к присяге в качестве президента, я написал ему письмо с просьбой о нашей встрече.

В своей инаугурационной речи Фредерик де Клерк заявил, что его правительство привержено делу мира и что оно готово вести переговоры с любой другой организацией, также приверженной ему. Он подтвердил свои слова сразу же после своей инаугурации, продемонстрировав новую позицию в отношении Кейптаунского марша мира, запланированного в знак протеста против жестоких действий полиции. Его должны были возглавить архиепископ Десмонд Туту и преподобный Аллан Босак. При президенте Питере Боте это мероприятие было бы запрещено, участники шествия нарушили бы этот запрет, и это привело бы к новому всплеску насилия. Однако новый президент выполнил свое обещание смягчить ограничения на политические мероприятия и разрешил проведение марша, обратившись с единственной просьбой, чтобы шествие носило мирный характер. У руля власти в стране теперь находился новый руководитель.

98

Когда Фредерик де Клерк стал президентом, я продолжал встречаться с правительственной рабочей группой по организации переговоров между Африканским национальным комитетом и правительством. К нам присоединился Геррит Вилджоэн, министр конституционного развития. Это был человек глубокого ума, обладатель докторской степени в области античной литературы, совершенно замечательная личность. Его роль заключалась в том, чтобы обеспечивать соответствие результатов наших дискуссий конституционным нормам. Я настаивал на том, чтобы правительство продемонстрировало на деле свои добрые намерения и освободило моих коллег из числа политических заключенных, содержавшихся в тюрьме «Полсмур» и на острове Роббен. На заседаниях правительственной рабочей группы я неоднократно подчеркивал, что мои товарищи должны быть освобождены безоговорочно. Наряду с этим я отмечал, что после их освобождения правительство может ожидать от них дисциплинированного поведения. В качестве примера я приводил Гована Мбеки, который был без каких-либо предварительных условий освобожден властями в конце 1987 года.

10 октября 1989 года президент Фредерик де Клерк объявил, что Уолтер Сисулу и еще семеро моих давних товарищей, ранее отбывавших наказание на острове Роббен (Рэймонд Мхлаба, Ахмед Катрада, Эндрю Млангени, Элиас Мотсоаледи, Джефф Масемола, Уилтон Мквайи и Оскар Мпета), будут освобождены. В тот же день Уолтер Сисулу, Ахмед Катрада, Рэймонд Мхлаба и Эндрю Млангени, которые все еще находились в тюрьме «Полсмур», навестили меня, и я смог попрощаться с ними. Это был весьма эмоциональный момент, но я знал, что скоро настанет и моя очередь. Через пять дней мои коллеги были переведены в тюрьму Йоханнесбурга, а оттуда были освобождены. Этот шаг заслужил высокую оценку как в самой стране, так и за рубежом, и я выразил свою признательность за него президенту Фредерику де Клерку.

Я был искренне рад тому, что Уолтер Сисулу и мои остальные товарищи оказались на свободе. Это был день, которого мы долго ждали и ради которого столько лет боролись. Фредерик де Клерк выполнил свое обещание, и мои коллеги были освобождены без каких-либо предварительных условий или правительственных запретов на свою деятельность. Они, в частности, могли говорить от имени Африканского национального конгресса. Было ясно, что срок действия запрета на деятельность нашей организации фактически истек, что мы, проявив мужество и принципиальность, смогли добиться победы в своей длительной борьбе.

Президент Фредерик де Клерк приступил к планомерному демонтажу системы апартеида. Он открыл южноафриканские пляжи для людей всех расовых групп и заявил о намерении отменить Закон об обеспечении раздельных услуг. С 1953 года этот закон ввел в действие правила, которые стали известны под названием «бытовой апартеид». Они запрещали людям разных рас пользоваться одними и теми же общественными заведениями (парками, театрами, ресторанами, автобусами, библиотеками, туалетами). В ноябре 1989 года Фредерик де Клерк объявил о своих планах распустить Департамент национальной безопасности, секретную структуру, созданную при Питере Боте для борьбы с освободительным движением.

В начале декабря мне сообщили, что на двенадцатое число этого месяца назначена моя встреча с Фредериком де Клерком. К этому времени я смог проконсультироваться со своими старыми и новыми коллегами. Для этого я провел у себя в коттедже встречи как со своими давними коллегами, так и с лидерами Массового демократического движения и Объединенного демократического фронта. Кроме того, я принял представителей Африканского национального конгресса из всех регионов, а также делегатов от Объединенного демократического фронта и Конгресса южноафриканских профсоюзов. Одним из этих делегатов был Сирил Рамафоса, генеральный секретарь Национального союза шахтеров, являвшийся талантливым руководителем нового поколения. Меня посетили также мои коллеги с острова Роббен, в том числе Террор Лекота и Токио Сексвейл, которые остались на обед. Они отличались завидным аппетитом, и уорент-офицер Сварт не преминул пожаловаться: «На этих парней не напасешься, они едят за двоих!»

При содействии своих коллег я составил письмо Фредерику де Клерку, которое, по существу, мало чем отличалось от моего меморандума для Питера Боты. Основной темой являлась организация переговоров между правительством и Африканским национальным конгрессом. Я предупредил президента страны, что нынешний конфликт истощает людские ресурсы Южной Африки и что переговоры являлись единственным возможным решением существовавших проблем. Я заявил, что руководство АНК отклоняет какие-либо предварительные условия для начала переговоров, особенно то условие, на котором правительство настаивало в первую очередь: прекращение нашей вооруженной борьбы. Правительство потребовало «честной приверженности делу мира», и я указал, что именно на основе этого принципа мы готовы приступить к переговорам.

Я сообщил Фредерику де Клерку, что на меня произвело сильное впечатление то, что он в своей инаугурационной речи уделил особое внимание необходимости примирения в стране. Его слова вселили в миллионы южноафриканцев и людей всего мира надежду на то, что рождение новой Южной Африки уже совсем близко. Я подчеркнул, что самым первым шагом на пути к примирению должен быть полный демонтаж системы апартеида и отказ от всех мер, используемых для ее обеспечения.

Наряду с этим я отметил, что дух его инаугурационной речи в деятельности правительства в последнее время практически перестал быть заметен. Политика правительства многими стала восприниматься как продолжение апартеида другими средствами. Я высказал мнение о том, что правительство потратило слишком много времени на консультации с чернокожими лидерами бантустанов и другими политическими деятелями, вовлеченными в систему отдельных территориальных правительств в бантустанах. Как я утверждал, эти лица являлись представителями репрессивного прошлого, которых отвергала основная масса чернокожих южноафриканцев.

Я повторил свое предложение о том, чтобы переговоры были организованы в два этапа. Я подчеркнул, что полностью поддерживаю руководящие принципы, принятые Африканским национальным конгрессом в Харарской декларации 1989 года[105], которые возлагают на правительство Южной Африки ответственность за устранение препятствий на пути переговоров, созданных самим государством. Соответствующие требования включали освобождение всех политических заключенных, отмену всех запретов на деятельность организаций и лиц, прекращение чрезвычайного положения в стране и вывод всех войск из населенных пунктов с чернокожим населением. Я особо отметил, что вопросом первостепенной важности являлось взаимно согласованное прекращение огня в интересах отказа от военных действий конфликтующих сторон. За день до нашей встречи мое письмо было доставлено Фредерику де Клерку.

Утром 13 декабря меня вновь отвезли в Туйнхейс, официальный офис президента страны в Кейптауне. Я встретил Фредерика де Клерка в том же кабинете, где пил чай вместе с его предшественником. Президента сопровождали Коби Коэтси, генерал Виллемс, Нил Барнард и его коллега Майк Лоув[106]. Я поздравил Фредерика де Клерка с избранием на пост президента страны и выразил надежду, что мы сможем наладить совместную работу. Он был чрезвычайно сердечен со мной.

Я с самого начала отметил, что Фредерик де Клерк внимательно прислушивался к тому, что я говорил ему. Это был принципиально новый момент. Лидеры Национальной партии, как правило, слышали только то, что они хотели услышать в ходе бесед с чернокожими руководителями. В данном случае мой собеседник на самом деле стремился понять мою позицию.

Одним из вопросов, которые я поднял в тот день, был недавно представленный пятилетний план Национальной партии, в котором содержалась концепция «групповых прав». Идея «групповых прав» заключалась в том, что ни одна расовая или этническая группа не могли иметь преимущественную силу перед другими. Хотя Национальная партия охарактеризовала эту концепцию как средство защиты свободы меньшинств в формируемой новой Южной Африке, на самом деле она была направлена на сохранение господства белых. Я довел до сведения Фредерика де Клерка, что в силу указанных причин она была неприемлема для руководства АНК.

Я добавил, что поддержка этой концепции не будет отвечать интересам президента, поскольку может сложиться впечатление, что он хочет модернизировать систему апартеида, не отказываясь от самой сути сегрегации населения, а это неизбежно нанесет ущерб его имиджу и репутации Национальной партии в глазах прогрессивных сил страны и в целом во всем мире. Я подчеркнул, что репрессивную систему невозможно реформировать, что она должна быть полностью уничтожена. Я упомянул редакционную статью, которую недавно прочел в издании Die Burger, пропагандистском рупоре Национальной партии в Кейптауне. В статье отмечалось, что концепция «групповых прав» расценивается как попытка вернуть апартеид через черный ход. Я подчеркнул: если уж газета его партии так воспринимает эту концепцию, то как, по его мнению, должны к ней отнестись мы? Я добавил, что АНК боролся против системы апартеида в течение семидесяти пяти лет не для того, чтобы согласиться с ней в ее замаскированной форме. Как я отметил, если истинным намерением нового президента страны было сохранить апартеид с помощью троянского коня в виде концепции «групповых прав», то это означает, что он на самом деле не желает отменить систему сегрегации.

Как я заметил, Фредерик де Клерк в тот день не стал резко реагировать на мои высказывания. Он был похож на человека, готового выслушать меня, однако не готового спорить со мной. «Вы знаете, – сказал он мне, – ведь моя цель ничем не отличается от вашей. В вашем меморандуме для Питера Боты говорится, что руководство АНК и правительство должны действовать совместно для того, чтобы преодолеть опасения белой общины, вызванные возможным господством чернокожего населения, и идея ”групповых прав“ как раз и была разработана нами, чтобы решить эту задачу». Я был впечатлен этим ответом, однако отметил, что идея «групповых прав» скорее усилила опасения чернокожего населения, чем развеяла опасения белой общины. На это Фредерик де Клерк ответил: «В таком случае нам придется ее изменить».

Затем я поднял вопрос о своем освобождении. Как я заметил, если президент ожидает, что, выйдя из тюрьмы, я отойду на покой, то он ошибается. Я подтвердил, что если меня освободят при сохранении той же внутриполитической обстановки, при которой я был арестован, то я буду вынужден вернуться к той деятельности, за которую был арестован и осужден. Я объяснил Фредерику де Клерку, что лучший способ обеспечить прогресс в нормализации внутриполитической ситуации – это отменить запрет Африканского национального конгресса и всех других политических организаций, чрезвычайное положение в стране, освободить политических заключенных и позволить находящимся в ссылке вернуться в страну. Если правительство не отменит запрета на деятельность АНК, то, как только я выйду из тюрьмы, сразу же стану членом нелегальной организации. «Это означает, – сказал я, – что вы должны будете вновь незамедлительно арестовать меня, как только я пройду через тюремные ворота».

Президент внимательно выслушал меня. То, что я сказал, конечно же, не стало для него неожиданностью. Он отметил, что обдумает все, что услышал, но не может заранее давать никаких обещаний. Наша встреча была ознакомительной, и я понимал, что в тот день ничего не могло быть решено. Однако она в любом случае оказалась чрезвычайно полезной, поскольку я оценил Фредерика де Клерка так же, как я оценивал новых тюремных начальников, когда находился на острове Роббен. Я смог после этой встречи написать нашим людям в Лусаке, что новый президент, судя по всему, существенно отличается от прежних политиков Национальной партии. Характеризуя Фредерика де Клерка, я решил повторить знаменитую фразу миссис Тэтчер про мистера Горбачева: «Я нахожу его человеком, с которым можно иметь дело».

99

2 февраля 1990 года Фредерик де Клерк выступил перед парламентом с традиционной вступительной речью. Это было знаменательное событие, поскольку он сделал то, чего никогда не делал никакой другой глава южноафриканского государства: он начал разрушать систему апартеида и закладывать основу для демократической Южной Африки. В драматичной манере президент страны объявил о легализации Африканского национального конгресса, Панафриканского конгресса, Южноафриканской коммунистической партии и тридцати одной другой политической организации, которые раньше находились под запретом, об освобождении политических заключенных, осужденных за ненасильственную деятельность, о введении моратория на смертную казнь и об отмене различных ограничений, введенных в рамках чрезвычайного положения. «Настало время для примирения», – заявил он.

Это был поистине исторический момент, так как одним решительным шагом новый президент практически нормализовал ситуацию в Южной Африке. Все в стране изменилось буквально в одночасье. После сорока лет преследований и запретов Африканский национальный конгресс теперь стал легальной организацией. Я и мои товарищи больше не могли быть арестованы за один только факт членства в АНК, за то, что несли его зелено-желто-черный флаг, за то, что говорили от его имени. Впервые почти за тридцать лет моя фотография и мои выступления, а также высказывания и речи всех моих товарищей могли свободно публиковаться в южноафриканских газетах. Международное сообщество приветствовало смелые действия Фредерика де Клерка. Однако, несмотря на радикальные изменения во внутриполитической обстановке, руководство АНК выступило с критикой того, что новый президент не полностью отменил чрезвычайное положение в стране и не дал указания о выводе войск из населенных пунктов с чернокожим населением.

9 февраля, через семь дней после вступительной речи Фредерика де Клерка в парламенте страны, мне сообщили, что меня вновь ожидают в президентском офисе Туйнхейс. Меня привезли туда в шесть часов вечера. Меня встретил улыбающийся Фредерик де Клерк в своем кабинете и, после того как мы пожали друг другу руки, сообщил мне, что собирается завтра освободить меня из тюрьмы. Хотя пресса Южной Африки и всего мира в течение нескольких недель уже строила предположения насчет того, что мое освобождение неизбежно, заявление президента, тем не менее, стало для меня неожиданностью. Когда меня везли в президентский офис, то не проинформировали, что президент хотел меня видеть с целью лично сообщить о моем освобождении.

Я испытал душевные терзания. Мне очень хотелось покинуть тюремные стены как можно скорее, но мой разум подсказывал, что делать это так стремительно было бы безрассудно и опрометчиво. Я поблагодарил Фредерика де Клерка и сообщил ему, что, рискуя показаться неблагодарным, тем не менее предпочел бы получить уведомление о своем освобождении за неделю до этого факта, чтобы моя семья и моя организация могли подготовиться к этому событию. Я отметил, что, если покину тюрьму прямо завтра, это может вызвать хаос. С учетом этих обстоятельств я попросил Фредерика де Клерка освободить меня через неделю. Прождав двадцать семь лет в ожидании свободы, я мог бы подождать еще семь дней.

Фредерик де Клерк был буквально ошеломлен моим ответом. Действуя по инерции, он продолжал излагать мне план моего освобождения. По его словам, правительство доставит меня самолетом в Йоханнесбург и официально освободит уже там. Я прервал его, заявив, что решительно возражаю против этого. Я хотел выйти на свободу из ворот тюрьмы «Виктор Верстер», имея возможность поблагодарить тех, кто заботился обо мне здесь, и поприветствовать жителей Кейптауна. Хотя я бо́льшую часть жизни провел в Йоханнесбурге, Кейптаун почти на три десятилетия также стал моим домом. Я был готов вернуться в Йоханнесбург, но тогда, когда сам захочу этого, а не тогда, когда этого захочет правительство. «Как только я буду свободен, – сказал я, – я сам о себе позабочусь и буду решать, куда именно мне направляться».

Фредерик де Клерк пришел в сильное замешательство. Однако на этот раз он отреагировал на мои возражения и, извинившись, вышел из своего кабинета, чтобы посоветоваться с остальными. Через десять минут он вернулся с достаточно кислым видом и сказал: «Мистер Мандела, сейчас уже слишком поздно менять этот план». Я ответил, что план для меня неприемлем и я хотел бы быть освобожденным через неделю и в тюрьме «Виктор Верстер», а не в Йоханнесбурге. Это был напряженный момент, при этом никто из нас не видел иронии в том, что заключенный просит не освобождать его, а его тюремщик пытается настоять на его освобождении.

Фредерик де Клерк, вновь извинившись, в очередной раз покинул свой кабинет. Еще через десять минут он вернулся, чтобы предложить компромисс: меня можно было бы освободить в тюрьме «Виктор Верстер», однако освобождение нельзя было отложить. Правительство уже сообщило иностранной прессе, что меня освободят именно завтра, и оно не могло отказаться от своего заявления. Я понял, что не могу этому противодействовать. В конце концов, мы согласились с этим компромиссным решением, и Фредерик де Клерк наполнил каждому из нас по бокалу виски, чтобы отпраздновать это событие. После тоста я поднял свой бокал, но только сделал вид, что пью: такие спиртные напитки слишком крепки для меня.

Я вернулся в свой коттедж незадолго до полуночи, после чего немедленно сообщил своим коллегам в Кейптауне, что меня должны освободить на следующий день. Мне удалось также передать сообщение Винни. Я смог позвонить и Уолтеру Сисулу в Йоханнесбург. Они на следующий день прилетели в Кейптаун на зафрахтованном самолете. В тот вечер несколько представителей АНК из Национального комитета по протоколу пришли ко мне в коттедж, чтобы подготовить заявление, с которым я должен был выступить на следующий день. Они уехали рано утром, и, несмотря на свое волнение, у меня не было никаких проблем с тем, чтобы провалиться в глубокий сон.

Часть одиннадцатая. Свобода

100

В день своего освобождения я проснулся после всего лишь нескольких часов сна в 4:30 утра. День 11 февраля 1990 года был безоблачным, это был конец лета, день города Кейптаун. Я выполнил свои обычные физические упражнения в сокращенном варианте, умылся и позавтракал. Затем я позвонил представителям Африканского национального конгресса и Объединенного демократического фронта в Кейптауне, чтобы они приехали в коттедж подготовиться к моему освобождению и дополнительно поработать над моей речью. Ко мне пришел тюремный врач, чтобы провести краткий осмотр. Я старался сосредоточиться не на том, что скоро буду свободен, а на том, что мне предстояло сделать до этого момента. Как это часто бывает в жизни, важность самого события затерялась в суматохе тысяч сопутствующих этому событию деталей.

Было множество вопросов, которые нужно было обсудить и решить в очень короткий промежуток времени. Рано утром ко мне пришли некоторые мои коллеги из Национального комитета по протоколу Африканского национального конгресса, в том числе Сирил Рамафоса и Тревор Мануэль. Сначала я хотел обратиться к жителям Паарла[107], которые были очень добры ко мне во время моего заключения, однако Национальный комитет по протоколу АНК был непреклонен в том, что было бы совершенно неприемлемо, чтобы я произнес свою первую речь перед процветающими белыми бюргерами Паарла. Вместо этого, как мы решили, мне предстояло сначала выступить перед жителями Кейптауна на центральной площади города Гранд-Парад.

Одним из первых вопросов, который следовало решить, был вопрос о том, где я проведу свою первую ночь на свободе. Я склонялся к тому, чтобы провести ее в Кейп-Флэтс, шумном пригороде Кейптауна с чернокожим и цветным населением, чтобы показать свою солидарность с нашим народом. Но мои коллеги, а позже и моя жена настояли на том, чтобы по соображениям безопасности я остался на эту ночь с архиепископом Десмондом Туту в его роскошной резиденции «Епископское подворье» в пригороде для белых. В этом районе мне вряд ли разрешили бы остановиться до того, как я попал в тюрьму, и сначала я подумал, что провести свою первую ночь на свободе в районе состоятельного белого населения было бы неправильно. Однако члены Национального комитета по протоколу АНК объяснили, что при архиепископе Десмонде Туту резиденция «Епископское подворье» стала своего рода символом отказ от расизма, поскольку ее свободно посещали представители всех расовых групп.

Тюремная администрация обеспечила меня коробками и ящиками, чтобы упаковать свои вещи. В течение моих первых двадцати (или около того) лет пребывания в тюрьме я накопил минимум личных вещей, но за последние годы у меня появилось достаточно много имущества (в основном это были книги и разные документы), чтобы компенсировать упущение предыдущих десятилетий. В итоге я заполнил, собираясь, более дюжины ящиков и коробок.

Фактически время моего освобождения было намечено на три часа дня, но Винни, Уолтер Сисулу и другие пассажиры чартерного рейса из Йоханнесбурга прибыли только после двух часов. В моем коттедже уже были десятки разных людей, появился дух праздника. Уорент-офицер Сварт приготовил для всех нас последнюю трапезу, и я поблагодарил его не только за ту еду, которую он готовил для меня последние два года, но и за дружеское общение. Уорент-офицер Джеймс Грегори тоже подошел вместе со всеми, и я тепло обнял его. За те годы, что он был со мной (как в тюрьме «Полсмур», так и в тюрьме «Виктор Верстер»), мы с ним никогда не обсуждали политические темы, но между нами ощущалась невидимая связь. Само его присутствие действовало на меня успокаивающе, и я понимал, что мне будет не хватать его. Такие люди, как уорент-офицеры Сварт, Грегори, Бранд укрепили мою веру в то, что человеческие черты присущи даже тем, кто держал меня за решеткой в течение последних двадцати семи с половиной лет.

У нас было весьма ограниченное время для долгих прощаний. План состоял в том, что нас с Винни отвезут на машине к главным воротам тюрьмы. Я сказал тюремной администрации, что хотел бы попрощаться с охранниками и надзирателями, с которыми общался последнее время, и попросил, чтобы они со своими семьями подождали меня у главных ворот, где я смог бы поблагодарить каждого из них.

В три часа с минутами мне позвонил хорошо известный ведущий южноафриканской государственной телерадиокомпании SABC, который попросил меня выйти из машины за несколько сотен футов до тюремных ворот, чтобы можно было заснять, как я иду к своей свободе. Это показалось мне разумным, и я согласился. Наряду с этим у меня уже тогда возникли подозрения, что все может пойти не так гладко, как мы себе это представляли.

К половине четвертого я начал беспокоиться, поскольку мы уже отставали от графика. Я объяснил членам Национального комитета по протоколу АНК, что мои родные, близкие и коллеги ждали меня двадцать семь лет, и я бы не хотел заставлять их ждать дольше. Незадолго до четырех часов мы отъехали от коттеджа небольшим кортежем. Примерно в четверти мили перед тюремными воротами машина остановилась, мы с Винни вышли и направились к ним.

Сначала я не мог толком разглядеть, что происходило впереди нас, однако, когда до тюремных ворот оставалось около ста пятидесяти футов или около того, я увидел огромную толпу людей: сотни фотографов, телеоператоров, репортеров, а также несколько тысяч моих сторонников. Я был просто поражен этой картиной и немного обеспокоился. Я совершенно не ожидал такого. Самое большее, что я мысленно представлял себе, – это группу в несколько десятков человек, состоящую в основном из надзирателей и членов их семей. И это было только началом. Я понял, что мы недостаточно тщательно подготовились ко всему, что должно было сейчас произойти.

Когда мне до тюремных ворот оставалось около двадцати шагов, начали щелкать фотокамеры. Это было похоже на то, словно ожило какое-то огромное стадо металлических зверей. Репортеры принялись выкрикивать вопросы, засуетились телевизионщики, сторонники АНК стали аплодировать. Это был праздничный хаос. Когда телевизионная команда сунула мне к лицу на длинном штыре какой-то темный пушистый предмет, я слегка отшатнулся, задавшись вопросом, не было ли это каким-то современным оружием, о котором я, сидя в тюрьме, еще не успел узнать. Винни пояснила мне, что это обычный микрофон.

Оказавшись посреди толпы, я поднял вверх правый кулак – и вокруг меня раздался настоящий рев. Я не мог открыто позволить себе этого жеста нашей организации в течение двадцати семи лет и сейчас почувствовал прилив сил и радости. Мы с Винни побыли среди толпы еще какое-то время, а затем забрались обратно в машину и отправились в Кейптаун. Хотя я был рад такому восторженному приему, мне все же было досадно, что у меня не было возможности попрощаться с персоналом тюрьмы. Когда я, наконец, прошел через тюремные ворота, чтобы уже за ними сесть в машину, я почувствовал (даже в возрасте семидесяти одного года), что начинаю новую жизнь. Мои десять тысяч дней заключения закончились.

Кейптаун находился в тридцати пяти милях к юго-западу от тюрьмы «Виктор Верстер», но из-за неожиданной толпы у ворот водитель решил направиться в город кружным путем. Мы подъехали к тыльной части тюрьмы, и наш кортеж двинулся к Кейптауну по узким проселочным дорогам. Мы проезжали мимо красивых зеленых виноградников и ухоженных ферм, и я любовался окружающим пейзажем.

Меня удивило то, как много белых семей стояло у дороги, чтобы взглянуть на наш кортеж. Они услышали по радио, что мы выбрали кружной путь, и поняли, что могут увидеть меня. Некоторые из них (никак не менее десятка) даже подняли в знак приветствия правый кулак, жест АНК. Это удивило меня. Вместе с тем меня чрезвычайно воодушевили эти белые смельчаки из консервативного фермерского района, которые решили выразить мне свою солидарность. В какой-то момент я даже попросил остановить машину и вышел из нее, чтобы поприветствовать одну такую белую семью, поблагодарить ее и сказать, насколько сильно меня вдохновляет поддержка с ее стороны. Благодаря этому я смог осознать, что Южная Африка, в которую я возвращался, сильно отличается от той, которую я в свое время оставил.

Когда мы въехали на окраину Кейптауна, я увидел, как люди устремлялись к центру города. Национальный комитет по протоколу АНК организовал митинг на Гранд-Параде, большой открытой площади, которая простиралась перед старой городской ратушей. Предполагалось, что я выступлю с речью с балкона этого здания, с которого открывался вид на всю площадь. Мы слышали отрывочные сообщения о том, что с самого утра меня там ожидала масса людей. План состоял в том, чтобы наш кортеж объехал эту толпу и остановился у тыльной части ратуши, и я бы спокойно вошел в здание. Поездка в Кейптаун заняла сорок пять минут, и, когда мы приблизились к площади Гранд-Парад, мы увидели там огромную толпу. Водитель должен был повернуть направо и обогнуть площадь по периметру, но вместо этого он зачем-то въехал прямо в людское море. Толпа сразу же окружила машину. Мы медленно продвигались вперед в течение минуты или двух, но затем были вынуждены просто остановиться. Собравшиеся начали стучать в окна машины, по багажнику и капоту. Внутри машины было полное впечатление сильного града. Затем одни стали в возбуждении запрыгивать на машину, а другие начали трясти ее. В этот момент меня охватило сильное беспокойство. Мне стало казаться, что разгоряченная толпа вполне способна убить нас в приступе своей любви.

Водитель был еще более встревожен, чем Винни и я. В какой-то момент он даже велел нам выскакивать из машины. Я приказал ему сохранять спокойствие, рассчитывая на то, что пассажиры из машин позади нас придут к нам на помощь. И действительно, преподобный Аллан Босак вместе со своими помощниками пытался расчистить путь для нашего автомобиля и оттеснить от него людей, правда, без особого успеха. Мы сидели внутри машины больше часа (было бы глупо даже пытаться открыть дверь в такой давке), оказавшись в своеобразной тюрьме в результате энтузиазма тысяч наших сторонников. Запланированный срок моего выступления давно истек.

В конце концов нам пришли на помощь несколько десятков тюремных надзирателей и судебных исполнителей, которые медленно и с немалым трудом расчистили путь, чтобы мы покинули площадь. Когда мы, наконец, вырвались на свободу, водитель на большой скорости рванул в противоположном от ратуши направлении. «Парень, а куда это ты собрался?» – спросил я его в некотором смятении. «Не знаю! – ответил он звонким от напряжения голосом. – Но никогда раньше со мной такого еще не случалось!» И он продолжил движение, сам не зная, куда именно.

Когда он немного пришел в себя, я дал ему указания, как добраться до дома моего друга и адвоката Даллы Омара, который жил в индийском районе города. Я пообещал, что мы там в течение какого-то времени могли бы расслабиться, и водителю такая перспектива понравилась. К счастью, Далла и его семья находились дома. Правда, они крайне удивились, увидев нас. Вместо того чтобы поприветствовать меня, впервые за двадцать семь лет оказавшегося на свободе, Далла с явной озабоченностью поинтересовался: «А разве ты сейчас не должен быть на центральной площади?»

Мы успели выпить у Даллы немного прохладительных напитков, когда позвонил архиепископ Десмонд Туту. Я так и не понял, как он узнал, что мы находимся у Даллы Омара. Судя по голосу, он был очень расстроен. Он сказал: «Нельсон, вы должны немедленно вернуться на площадь Гранд-Парад. Здесь нарастает напряжение, все волнуются. Если вы в самое ближайшее время не вернетесь, то я не могу поручиться за то, что произойдет. Я не исключаю, что может быть восстание!» Я пообещал ему, что немедленно вернусь.

Нашей проблемой, однако, был водитель: ему совершенно не хотелось возвращаться на площадь Гранд-Парад. Тем не менее я смог его уговорить, и вскоре мы оказались рядом с ратушей. Здание было со всех сторон окружено людьми, но с тыльной стороны их было поменьше, и водителю удалось подъехать прямо к заднему входу. Уже почти стемнело, когда меня провели на верхний этаж этого величественного здания, залы которого всегда были заполнены спешащими белыми чиновниками. Я вышел на балкон и увидел бескрайнее море ликовавших людей, державших флаги и транспаранты, хлопавших и смеявшихся.

Я поднял вверх кулак, обращаясь к толпе, и толпа ответила гулом одобрения. Ее радостные возгласы снова воспламенили во мне дух борьбы. «Amandla!» («Власть!») – прокричал я. «Ngawethu!» («Власть – наша!») – ответила мне толпа. «Afrika!» («Африка!») – прокричал я вслед за этим. «Mayibuye!» («Возвращается!») – ответили мне тысячи голосов. Наконец, когда толпа немного успокоилась, я достал свою речь, полез в нагрудный карман за очками – и не нашел их. Я понял, что оставил их в тюрьме «Виктор Верстер». Мне, однако, повезло в том плане, что очки Винни были с такими же диоптриями, и я позаимствовал их у нее. Я обратился к собравшимся со следующими словами:

«Друзья, товарищи и дорогие южноафриканцы! Я приветствую вас во имя мира, демократии и свободы для всех! Я стою перед вами сегодня не как пророк, а как ваш покорный слуга, слуга народа. Ваши героические жертвы позволили мне быть здесь сегодня. Поэтому я отдаю оставшиеся годы своей жизни в ваши руки».

Я говорил от всего сердца. Я хотел, прежде всего, сказать этим людям, что я был не мессией, а обычным человеком, который стал лидером благодаря чрезвычайным обстоятельствам. Мне хотелось также, не откладывая, поблагодарить людей во всем мире, которые боролись за мое освобождение. Я поблагодарил жителей Кейптауна и поприветствовал Оливера Тамбо и Африканский национальный конгресс, формирования «Умконто ве сизве», Южноафриканскую коммунистическую партию, Объединенный демократический фронт, Южноафриканский молодежный конгресс, Конгресс южноафриканских профсоюзов, Массовое демократическое движение, Национальный союз южноафриканских студентов и «Черный кушак»[108], группу, созданную женщинами, которая долгое время была голосом совести в Южной Африке. Я также публично выразил благодарность своей жене и семье, сказав: «Я убежден, что [их] боль и страдания были намного больше, чем мои собственные».

Я прямо заявил собравшимся, что у системы апартеида нет будущего в Южной Африке и что народ не должен прекращать свою кампанию массовых акций протеста: «Образ свободы, маячащий на горизонте, должен побудить нас удвоить наши усилия». Я чувствовал, что было крайне важно публично объяснить мои переговоры с правительством: «Сегодня я хочу сообщить вам, что мои переговоры с правительством были направлены на нормализацию политической ситуации в стране. Я хочу подчеркнуть, что я сам лично никогда не вступал с властями в переговоры о будущем нашей страны, а лишь настаивал на встрече между руководством Африканского национального конгресса и правительством».

Я сказал, что надеюсь на достижение в скором времени климата, благоприятного для урегулирования положения в стране путем переговоров, которые устранят необходимость в вооруженной борьбе. Я подчеркнул, что шаги по достижению такого климата были изложены в Харарской декларации АНК 1989 года. Я не преминул также отметить, что в качестве необходимого условия для начала реальных переговоров правительство должно немедленно отменить чрезвычайное положение в стране и освободить всех политических заключенных.

Как я указал, Фредерик де Клерк пошел дальше, чем кто-либо другой из руководителей Национальной партии, чтобы нормализовать ситуацию, и назвал его честным человеком. Впоследствии мне часто вспоминали эту фразу, когда Фредерик де Клерк, как казалось, не соответствовал такой характеристике.

Для меня было жизненно важно продемонстрировать своему народу и правительству Национальной партии, что я остался непоколебим и непобежден и что освободительная борьба для меня не закончена, а просто приняла другую форму. Я подтвердил, что остаюсь «преданным и дисциплинированным членом Африканского национального конгресса». Я призвал свой народ вернуться на баррикады и усилить борьбу, чтобы мы смогли вместе пройти последнюю милю к свободе.

К тому времени, когда я закончил свое выступление, уже наступил вечер, и нас усадили обратно в машины для поездки в «Епископское подворье». Когда мы появились в его окрестностях, я увидел сотни черных лиц, ожидавших меня, чтобы поприветствовать. Увидев нас, люди разразились песней. В «Епископском подворье» я заключил архиепископа Десмонда Туту в крепкие объятия. Он был тем, кто вдохновлял целую нацию своими словами и своим мужеством, который в самые мрачные времена возрождал в народе надежду. Мы прошли в дом, где нас встретили родственники и друзья. Однако для меня самым чудесным моментом был тот, когда мне сообщили о звонке из Стокгольма. Я сразу понял, кто это звонил. Голос Оливера Тамбо был слабым, но безошибочно узнаваемым, и, услышав его спустя столько лет, я почувствовал огромную радость. Оливер восстанавливал в Швеции свое здоровье после изнурительного инсульта, который он перенес в августе 1989 года. Мы договорились, что постараемся встретиться как можно скорее.

Я мечтал после выхода из тюрьмы неторопливо съездить в Транскей и посетить место своего рождения, посмотреть на те холмы и ручьи, где я играл в детстве, побывать на могиле своей матери, которую я никогда не видел. Однако мне пришлось отложить свою мечту, потому что вскоре мне стало известно о масштабных планах руководства АНК в отношении меня. Они не предусматривали спокойного путешествия в Транскей.

101

На следующий день после обеда у меня была запланирована пресс-конференция, а утром я встретился с некоторыми своими коллегами, чтобы обсудить тактику и стратегию нашей организации. Мне пришла целая гора телеграмм и поздравлений, и я постарался просмотреть как можно больше из них. Телеграммы были со всего мира, от президентов и премьер-министров, но мне особенно запомнилась одна от белой домохозяйки из Кейптауна, которая меня очень позабавила. В ней говорилось: «Я очень рада, что вы свободны и что вы снова среди своих друзей и семьи. Но ваша вчерашняя речь была очень скучной».

До того как я попал в тюрьму, я никогда не проводил такой пресс-конференции, как в этот день. В прежние времена не было такого множества телекамер. Кроме того, большинство пресс-конференций Африканского национального конгресса проводилось негласно. На сей раз было так много журналистов из разных стран, что я терялся, с кем именно мне следовало бы поговорить. Мне было приятно видеть множество чернокожих журналистов среди остальных репортеров.

На состоявшейся пресс-конференции я в очередной раз постарался подтвердить ряд положений и прежде всего то, что являлся преданным нашему общему делу дисциплинированным членом АНК.

Я помнил о том, что высокопоставленные руководители АНК будут из-за рубежа наблюдать за моим освобождением и пытаться дистанционно оценить мою преданность нашей организации. Я понимал, что до них наверняка дошли слухи о том, что я отошел от организации, что я скомпрометирован, поэтому я старался, как мог, успокоить их. Когда, например, был задан вопрос, какую роль я буду играть в организации, я ответил, что буду выполнять любое поручение, которое мне доверит АНК.

Я заявил журналистам, что не было никакого противоречия между поддержкой мной продолжения вооруженной борьбы и моими призывами к организации переговоров с правительством. Такова была реальность: именно угроза продолжения вооруженной борьбы вынудила правительство согласиться с ведением переговоров. Я добавил, что только тогда, когда государство прекратит применять насилие в отношении Африканского национального конгресса, руководство АНК ответит возвратом к мирным средствам борьбы. Отвечая на вопрос о международных санкциях в отношении режима апартеида, я заявил, что руководство АНК пока не готово призвать международное сообщество к ослаблению санкций, потому что ситуация, которая изначально привела к введению санкций (отсутствие политических прав для чернокожего населения страны), пока еще сохраняется неизменной. В качестве подтверждения этой идеи я указал, что, хотя и вышел из тюрьмы, я еще не был полностью свободен.

Меня также спросили об опасениях белой общины. Я знал: все ожидали, что я буду испытывать гнев по отношению к белым. Но у меня его не было. В тюрьме мой гнев по отношению к белым уменьшился, однако наряду с этим возросла моя ненависть к системе апартеида. Я хотел, чтобы Южная Африка увидела, что я люблю даже своих врагов, в то же время испытывая ненависть к той системе, которая натравливала нас друг против друга.

Я хотел донести до журналистов идею о важной роли белой общины в любом новом обустройстве нашей страны. Я старался этот вопрос никогда не упускать из виду. Мы не хотели разрушать свою страну до того, как освободим ее, а изгнать из нее белую общину означало бы опустошить нацию. С учетом этого момента я заявил прессе, что должен быть баланс между опасениями белой общины и надеждами чернокожего населения и что руководство АНК обязательно найдет его. «Белые – это наши соотечественники в Южной Африке, – сказал я, – и мы хотим, чтобы они чувствовали себя в безопасности и знали, что мы ценим тот вклад, который они внесли в развитие нашей страны». Как я подчеркнул, любой мужчина или любая женщина, которые отказываются от системы апартеида, могут быть вовлечены в нашу борьбу за демократическую, нерасовую Южную Африку. Я добавил: «Мы должны сделать все возможное, чтобы убедить наших белых компаньонов в том, что новая, нерасовая Южная Африка станет лучшим местом жизни для всех нас».

Уже на своей первой пресс-конференции я заметил, что журналисты стремились побольше узнать не только о моих политических взглядах, но также и о моих чувствах и отношениях в личной жизни. Это явилось для меня новым моментом. Когда я оказался в тюрьме, журналистам никогда не приходило в голову задавать вопросы о своей жене и семье, о своих эмоциях и личных переживаниях. Хотя было понятно, что для репортеров такие моменты представляют вполне определенный интерес, мне, тем не менее, было трудно в полной мере удовлетворить их любопытство. Я никогда не относился к числу тех, кому легко говорить о своих чувствах на публике. Журналисты часто задавали мне вопрос, какие чувства я испытываю, оказавшись на свободе, и я делал все возможное, чтобы попытаться описать свои ощущения, – и всегда терпел неудачу.

После пресс-конференции жена архиепископа Десмонда Туту позвонила из Йоханнесбурга и попросила нас немедленно вылететь туда. Мы с Винни надеялись провести еще несколько дней в Кейптауне, чтобы отдохнуть, но, как стало известно из этого звонка, среди жителей Йоханнесбурга нарастает волнение и беспокойство, и, если только я не вернусь в самое ближайшее время, в городе может возникнуть хаос. В тот же вечер мы вылетели в Йоханнесбург, однако мне сообщили, что наш старый дом номер 8115 в Орландо-Уэст, который был отремонтирован, окружают тысячи людей и было бы неразумно ехать туда. Я был вынужден согласиться с этим, хотя и надеялся провести свою вторую ночь свободы под собственной крышей. Вместо этого мы с Винни остановились в северном пригороде Йоханнесбурга в доме одного из сторонников АНК.

На следующее утро мы вылетели на вертолете на стадион Первого национального банка в Суэто. Мы смогли совершить экскурсию над Суэто, многолюдным мегаполисом, состоящим из домишек, похожих на спичечные коробки, жестяных лачуг и грунтовых дорог. Этот пригород Йоханнесбурга можно назвать родиной городского чернокожего населения Южной Африки. Здесь у меня как уже взрослого мужчины был единственный дом до того, как я попал в тюрьму. В то время как Суэто разрастался, а некоторые его районы даже процветали, подавляющее большинство его жителей по-прежнему проживали крайне бедно, без электричества и водопровода, влача существование, которое было позорным в такой богатой стране, как Южная Африка. Во многих местах Суэто я встретился с такой очевидной бедностью, на грани полной нищеты, какой не видел до того, как попал в тюрьму.

* * *

Мы сделали круг над переполненным стадионом (на него пришло более 120 000 человек) и приземлились в его центре. Стадион был набит до отказа, люди сидели или стояли на каждом дюйме его пространства. Я выразил свою радость по поводу того, что снова оказался среди них, при этом подверг резкой критике тех, кто отвечал за решение серьезных проблем городского чернокожего населения. Учащиеся, как я подчеркнул, должны вернуться в школы. Преступность должна быть взята под контроль. Я заявил, что слышал о преступниках, маскирующихся под борцов за свободу, которые преследовали невинных людей и поджигали машины. Этим негодяям не было места в рядах истинных участников нашего освободительного движения. Свобода без признаков цивилизованности, свобода без возможности жить в мире – это искаженная, ненастоящая свобода. Я сказал собравшимся:

«Мое возвращение в Суэто наполняет сегодня мое сердце радостью. В то же время меня переполняет глубокое чувство печали. Печально узнать, что вы все еще страдаете от бесчеловечной системы. Остались нехватка жилья, кризис в школах, безработица, высокий уровень преступности… Как бы я ни гордился тем, что являюсь частью сообщества Суэто, меня очень беспокоит статистика преступности, о которой я читаю в газетах. Несмотря на лишения, которые терпит наш народ, я должен заявить, что уровень преступности в африканских населенных пунктах крайне высок, и с этим необходимо бороться в срочном порядке».

Я закончил свое выступление, радушно приветствовав всех южноафриканцев доброй воли и добрых намерений: «Ни один мужчина и ни одна женщина, которые отказались от системы апартеида, не будут исключены из нашего движения к нерасовой, единой и демократической Южной Африке, основанной на принципе ”один человек – один голос“ и принципе общего списка избирателей». Это была миссия Африканского национального конгресса, та цель, о которой я всегда помнил в течение многих лет тюремного заключения, та цель, к которой я стремился, стремлюсь и буду стремиться все оставшиеся годы своей жизни. Это была мечта, которую я лелеял, оказавшись в тюрьме в возрасте сорока четырех лет. И теперь, когда мне уже семьдесят один год, я не мог позволить себе терять время даром.

Тем вечером я вернулся вместе с Винни в дом номер 8115 в Орландо-Уэст, и только тогда я в глубине души, наконец, почувствовал, что покинул тюремные стены. Для меня дом номер 8115 всегда являлся центром моего мира, местом, отмеченным крестиком на географической карте моей души. Он был основательно перестроен после случившегося пожара. Когда я увидел его четыре комнаты, я был удивлен тем, насколько он оказался меньше и скромнее, чем я его помнил. По сравнению с моим коттеджем в тюрьме «Виктор Верстер» дом номер 8115 мог бы считаться помещением для прислуги в задней части моих бывших тюремных хором. Однако любой дом, в котором человек свободен, – это замок по сравнению с самой роскошной тюрьмой.

Как бы я ни был счастлив оказаться дома, меня не покидало чувство, что мне будет отказано в том, чего я больше всего хотел и к чему стремился всей душой. Я страстно желал вернуться к нормальной, обычной жизни, восстановить свои старые связи времен моей молодости, иметь возможность утром идти в свой офис, а вечером возвращаться к семье, выскакивать на несколько минут с работы, чтобы купить в аптеке зубную щетку и пасту перед тем, как вечером навещать своих старых друзей. Именно этих вполне обыденных вещей больше всего не хватает в тюрьме, именно это мечтаешь сделать, оказавшись на свободе. Однако я довольно быстро понял, что все это будет невозможно. В тот вечер (и каждый вечер в течение следующих недель и месяцев) наш дом был окружен сотнями наших сторонников. Они пели, танцевали и кричали от радости, и их радость была заразительной. Это был мой народ, и я не имел ни права, ни желания отказывать ему в этой радости. Но, отдавая себя своему народу, я понимал, что снова отдаляюсь от своей семьи.

В ту ночь мы с Винни почти не спали, так как пение и танцы продолжались до самого утра, когда активисты Африканского национального конгресса и Объединенного демократического фронта, охранявшие наш дом, обратились к собравшейся толпе с убедительной просьбой успокоиться и позволить нам отдохнуть. Многие в руководстве АНК советовали переехать в дом в нескольких кварталах отсюда, который находился в районе Дипклуф и был построен Винни, пока я сидел в тюрьме. По стандартам Суэто это было замечательное место, но тот дом не имел для меня никакого значения, так как у меня с ним не было связано никаких воспоминаний. Более того, дом в районе Дипклуф из-за своих размеров и внушительного вида казался неподходящим для народного лидера. По этой причине я отказывался от данного варианта как можно дольше. Я хотел не только жить среди своего народа, но и быть похожим на него.

102

Моей первой задачей было отчитаться перед руководством Африканского национального конгресса, и 27 февраля, спустя две недели после выхода из тюрьмы, я вылетел в Лусаку на сессию Национального исполнительного комитета АНК. Это было чудесное воссоединение со своими старыми товарищами, которых я не видел несколько десятилетий. На этом мероприятии присутствовали также главы ряда африканских государств, и я смог провести краткие беседы с Робертом Мугабе из Зимбабве, Кеннетом Каундой из Замбии, Жозе Эдуарду душ Сантушем из Анголы, Кветтом Масире из Ботсваны, Жоаким Чиссано из Мозамбика и Йовери Мусевени из Уганды.

Члены Исполкома АНК были рады моему освобождению, наряду с этим, как я видел, они стремились составить для себя представление обо мне. В их глазах ясно читался вопрос: остался ли Мандела тем же человеком, который попал в тюрьму двадцать семь лет назад, или же теперь это был совсем другой Мандела? Сохранил ли он свои принципы или же был сломлен? Они располагали информацией о моих переговорах с правительством, и их обеспокоенность вполне можно было понять. Следовало учесть то, что я не только не знал ситуации на местах, а с 1984 года даже не имел возможности свободно общаться со своими коллегами в тюрьме.

Я тщательно и взвешенно объяснил характер своих переговоров с правительством, описав те требования, которые я выдвинул к нему, и достигнутый прогресс. Члены Исполкома АНК видели меморандумы, которые я направил Питеру Боте и Фредерику де Клерку, и знали, что эти документы соответствуют политическому курсу нашей организации. Я был в курсе, что в последние годы некоторые активисты АНК, выйдя из тюрьмы, ездили в Лусаку и шептали там негласно: «Мадиба стал проявлять мягкость. Он подкуплен властями. Он носит костюмы-тройки, пьет вино и ест изысканные блюда». Я знал об этих слухах и намеревался опровергнуть их. Это можно было сделать только одним способом – быть прямым и честным.

На этой сессии Национального исполнительного комитета АНК я был избран заместителем президента Африканского национального конгресса, в то время как Альфред Нзо, генеральный секретарь АНК, был назначен исполняющим обязанности президента нашей организации, пока Оливер Тамбо проходил курс реабилитации. На пресс-конференции, состоявшейся после сессии Исполкома АНК, мне задали вопрос о том, как я отношусь к предложению Кеннета Каунды, президента Замбии и давнего сторонника АНК, о временном отказе АНК теперь, когда я был освобожден из тюрьмы, от вооруженных операций в Южной Африке. Я ответил, что, хотя мы ценим мудрость Кеннета Куанды и его поддержку, приостанавливать вооруженную борьбу нашей организации слишком рано, поскольку мы еще не достигли цели, ради которой мы взялись за оружие. Я подчеркнул, что в задачи руководства АНК не входит оказание помощи Фредерику де Клерку в том, чтобы успокоить его сторонников из числа правых сил.

Я начал турне по Африке, в ходе которого посетил много стран. В течение первых шести месяцев после своего освобождения я провел за границей больше времени, чем дома. Почти везде, где я бывал, меня встречали огромные толпы моих сторонников, поэтому, даже если я начинал чувствовать усталость, их энтузиазм всегда поддерживал меня. В Дар-эс-Саламе меня встретила толпа численностью около полумиллиона человек.

Я безмерно наслаждался своей поездкой. Я был рад увидеть новые (и прежние для меня) достопримечательности, попробовать разные блюда, поговорить с самыми разными людьми. Мне приходилось очень быстро акклиматизироваться в том мире, в котором я оказался и который радикально отличался от покинутого мной. Этот мир приобрел новую динамику – с новыми возможностями в поездках, общении и средствах массовой информации. Теперь все происходило настолько быстро, что иногда было трудно поспевать за последними новшествами. Винни пыталась уговорить меня успокоиться и «притормозить», но на меня свалилось слишком много хлопот: руководство АНК хотело в интересах нашей организации в полной мере воспользоваться той волной энтузиазма, которая была вызвана моим освобождением.

В Каире, на следующий день после частной встречи с президентом Египта Хосни Мубараком, я должен был выступить на большом мероприятии в одном из местных учреждений. Когда я появился, толпа, казалось, выплескивалась из здания этого учреждения, не в силах поместиться там, кроме того, охрана была весьма малочисленной. Я сказал полицейскому, что, по моему мнению, необходимо подкрепление, но он просто пожал плечами. Мы с Винни ждали в комнате рядом с общим залом, и в назначенный час полицейский жестом пригласил меня войти. Я попросил его сначала сопроводить остальную часть нашей делегации, опасаясь, что, когда я войду, там начнется столпотворение и наша делегация будет отрезана. Однако полицейский настаивал, чтобы я шел первым. Все произошло именно так, как я и предполагал: как только я оказался в общем зале, туда хлынула толпа и прорвала полицейский кордон. Полная энтузиазма, она подхватила меня, и в какой-то момент я в общей суматохе потерял свой ботинок. Когда через несколько минут все стали успокаиваться, я обнаружил, что нет ни моего ботинка, ни моей жены. Наконец где-то через полчаса Винни смогла выйти на сцену вместе со мной, сердясь при этом, что ее потеряли. Я не мог даже обратиться к толпе, потому что она безостановочно кричала: «Мандела! Мандела!» Меня совершенно не было слышно из-за этих криков, и я был вынужден, в конце концов, уйти, без ботинка и с нехарактерно молчаливой женой.

Находясь в Каире, я провел пресс-конференцию, на которой заявил, что Африканский национальный конгресс «готов рассмотреть вопрос о прекращении военных действий против правительства». Это должно было стать явным сигналом правительству страны. И руководство АНК, и правительство были вовлечены в создание того климата, при котором переговоры увенчались бы успехом. Однако в то время, как руководство АНК требовало, чтобы правительство нормализовало ситуацию в стране путем отмены чрезвычайного положения, всех законов, которые ввели в действие систему апартеида, освобождения всех политических заключенных, правительство намеревалось сначала убедить АНК временно отказаться от вооруженной борьбы. Хотя мы еще не были готовы объявить об этом, но хотели предоставить президенту Фредерику де Клерку достаточно возможностей для реализации его реформистских стратегий. Мы знали, что так или иначе приостановим вооруженные акции – отчасти для того, чтобы обеспечить более серьезные переговоры, отчасти для того, чтобы позволить президенту страны отправиться в свой избирательный округ, к белым избирателям Южной Африки, и заявить там: «Смотрите, вот это – плоды моей политики».

После посещения последней (по плану) африканской страны я полетел в Стокгольм, чтобы навестить Оливера Тамбо. Встреча со своим старым другом и партнером по юридической компании стала для меня тем событием, которого я больше всего ждал. Оливер пока еще был не совсем здоров, но при встрече мы были похожи на двух маленьких мальчиков в вельде, которые черпали силу в своей любви друг к другу. Мы начали с разговора о старых временах. Затем, когда остались одни, Оливер поднял вопрос о руководстве Африканским национальным конгрессом. «Нельсон, – сказал он, – теперь ты должен занять пост президента АНК. Я просто старался не дать деятельности нашей организации угаснуть». Я отказался, ответив ему, что он руководил АНК, находясь в изгнании, гораздо лучше, чем это мог бы сделать я. Было бы несправедливо и недемократично осуществлять смену руководства таким образом. «Ты был избран на должность президента организацией, – сказал я. – Давай подождем выборов, на которых организация сможет принять решение». Оливер запротестовал, тем не менее я смог настоять на своем. То, что он хотел передать мне пост президента АНК, было признаком его скромности и самоотверженности, однако это не соответствовало принципам нашей организации.

В апреле 1990 года я прилетел в Лондон, чтобы посетить концерт на Уэмбли, устроенный в мою честь. Выступали многие международные артисты, большинство из которых я даже не знал. Это событие транслировалось по всему миру. Я воспользовался этим, чтобы поблагодарить международную общественность, ведущую борьбу с апартеидом, за ту огромную работу, которую она проделала, добившись введения санкций против южноафриканского режима, освобождения меня и других политических заключенных, а также за ту поддержку, которую она оказывала угнетенному народу моей страны, и проявление солидарности.

103

Когда я вышел из тюрьмы, племенной вождь зулу Мангосуту Бутелези, глава зулусской Партии свободы Инката и главный министр бантустана Квазулу, считался одним из ведущих игроков на политической арене Южной Африки. Однако в Африканском национальном конгрессе он не пользовался популярностью. Вождь Бутелези происходил от верховного правителя зулусов Сетивайо, который в 1879 году победил англичан в битве у холма Изандлвана. В молодости он учился в Форт-Хэйре, а затем вступил в Молодежную лигу АНК. Я видел в нем одного из перспективных молодых лидеров нашего движения. При молчаливой поддержке АНК он стал главным министром бантустана Квазулу, и даже создание им зулусской Партии свободы Инката в качестве культурной организации зулусов не встретило сопротивления со стороны руководства АНК. Однако с годами вождь Бутелези отошел от Африканского национального конгресса. Хотя он решительно выступал против апартеида и отказался признать за бантустаном Квазулу статус независимого хоумленда, как того желало правительство Южной Африки, он являлся неудобной политической фигурой для демократического движения. Он выступал против вооруженных методов борьбы АНК, подвергал острой критике массовые акции протеста в Суэто в 1976 году, проводил кампанию против введения международных санкций, публично подвергал сомнению концепцию унитарного государства для Южной Африки. Тем не менее вождь Бутелези последовательно призывал к моему освобождению и отказывался вести переговоры с правительством до тех пор, пока я и другие политические заключенные не будут освобождены.

Вождь Мангосуту Бутелези был одним из первых, кому я позвонил после своего освобождения, чтобы поблагодарить его за давнюю поддержку. Я был готов как можно скорее встретиться с ним, чтобы попытаться разрешить наши разногласия. Во время своего первого визита в Лусаку я поднял идею такой встречи, однако она была отклонена. У этого события имеется своя предыстория. Пока я отбывал наказание в тюрьме «Виктор Верстер», Уолтер Сисулу был приглашен зулусским верховным правителем Гудвиллом Звелитини в Улунди, столицу бантустана Квазулу, и я убедил его принять приглашение. Я полагал, что это прекрасная возможность оказать необходимое влияние на главу одной из самых уважаемых и могущественных племенных династий в стране. Визит был предварительно одобрен Национальным исполнительным комитетом АНК при условии, что Уолтер отправится во дворец верховного правителя зулусов в Нонгоме, поскольку поездка в Улунди означала бы признание системы хоумлендов.

Вернувшись из Лусаки, я позвонил вождю Бутелези и верховному правителю Гудвиллу Звелитини и объяснил им, что Уолтер Сисулу может приехать навестить верховного правителя не в Улунди, а в Нонгому. Верховный правитель заявил в ответ, что не примет Уолтера, если тот приедет куда-либо, кроме столицы. «Я – король, – сказал он. – Я пригласил Уолтера Сисулу навестить меня в Улунди, и он не имеет права назначать мне другое месте». «Ваше величество, – сказал я, – мы столкнулись с сильным сопротивлением со стороны ряда руководителей Африканского национального конгресса, которые вообще не хотели, чтобы мистер Сисулу ехал в бантустан Квазулу. Тем не менее нам удалось выработать компромиссное решение. Теперь необходим компромисс и с вашей стороны». Но Гудвилл Звелитини не готов был согласиться с таким вариантом и в конечном итоге отказался встречаться с Уолтером.

Отношения руководства АНК с верховным правителем Гудвиллом Звелитини после этого ухудшились, и в мае я убедил Исполком АНК в том, что для их нормализации мне необходимо нанести визит верховному правителю Гудвиллу Звелитини и вождю Бутелези. Верховный правитель одобрил мой визит, однако где-то за неделю до него я получил письмо от Гудвилла Звелитини, в котором говорилось, что я должен приехать один. Это оказалось последней каплей, переполнившей чашу терпения Национального исполнительного комитета АНК, который отказался выполнять такое требование. Я ответил верховному правителю зулусов, что не смогу приехать, если меня не будут сопровождать мои коллеги. Тот расценил это как очередное проявление неуважения в свой адрес и отменил мой визит в бантустан Квазулу.

Моей целью было наладить нормальные отношения с верховным правителем зулусов, которые не зависели бы от моих отношений с вождем Бутелези. Гудвилл Звелитини являлся наследственным лидером зулусов, которые любили и уважали его. Преданность ему среди зулусов бантустана Квазулу была сильнее верности Партии свободы Инката.

Тем временем провинция Наталь превратилась в место массовых расправ и убийств. Хорошо вооруженные сторонники Партии свободы Инката фактически объявили войну активистам АНК, действовавшим в районе Наталь – Мидлендс бантустана Квазулу и в районе административного центра Питермарицбург. Были сожжены целые деревни, убиты десятки людей. Сотни людей получили ранения, тысячи стали беженцами. Только в марте 1990 года в результате этого междоусобного насилия погибло 230 человек. В провинции Наталь зулусы убивали зулусов, потому что одни являлись членами Партии свободы Инката, а другие – бойцами формирований «Умконто ве сизве». В феврале, через две недели после своего освобождения, я отправился в Дурбан и выступил там на стадионе Королевского национального парка. Собралось более 100 000 человек, почти все из которых были зулусами. Я обратился к ним с просьбой сложить оружие и помириться друг с другом: «Возьмите свои пистолеты, ножи и мачете и бросьте их в море! Закройте эту фабрику смерти! Прекратите эту войну сейчас же!» Но мой призыв не был услышан, зулусы остались глухи к нему. Братоубийственная война продолжилась.

Я был крайне обеспокоен таким развитием событий и прилагал максимум усилий, чтобы встретиться с вождем Бутелези и добиться нормализации обстановки в провинции Наталь. В марте, после очередной ужасающей волны насилия, я объявил, что готов встретиться с ним в горной деревушке в районе Питермарицбурга. На личном уровне мои отношения с вождем Бутелези всегда были уважительными, и я надеялся извлечь из этого выгоду. Однако я обнаружил, что идея о проведении такой встречи была встречена в штыки руководителями АНК в провинции Наталь. Они сочли это мероприятие опасным и наложили на него вето. Я побывал в Питермарицбурге, где видел обгоревшие останки сторонников АНК, и попытался утешить их скорбящие семьи – однако с вождем Бутелези встретиться так и не смог.

104

В марте 1990 года после долгих переговоров между сторонами мы запланировали свою первую встречу с новым президентом страны Фредериком де Клерком и правительством Национальной партии. Это должны были быть «переговоры о переговорах», наши встречи должны были начаться в апреле. Однако 26 марта в Себокенге (населенный пункт с чернокожим населением примерно в тридцати милях к югу от Йоханнесбурга) полиция без предупреждения открыла огонь по толпе демонстрантов АНК, убив двенадцать человек и ранив еще несколько сотен. Большинство было убито выстрелами в спину. Полиция использовала боевые патроны, что было недопустимо для разгона демонстрации протеста. Полицейские утверждали, что их жизни угрожала опасность, однако многие демонстранты были убиты выстрелами в спину и не имели оружия. Вряд ли можно подвергаться опасности со стороны безоружного человека, который убегает от тебя. Право собираться и демонстрировать поддержку наших справедливых требований не относилось к числу одолжений, которые правительство предоставляло по своему усмотрению. Такого рода действия крайне возмутили меня, и я заявил средствам массовой информации, что каждый белый полицейский в Южной Африке рассматривает каждого чернокожего как свою цель для поражения. После консультаций с Национальным исполнительным комитетом АНК я объявил о приостановке наших переговоров и предупредил президента Фредерика де Клерка, что он не имеет права «с одной стороны, вести речь о переговорах с нами, а с другой стороны, убивать наших людей».

Однако, несмотря на приостановку наших официальных переговоров с властями, я с одобрения руководства АНК в частном порядке встретился с Фредериком де Клерком в Кейптауне, чтобы сохранить импульс для будущих переговоров. Наша беседа касалась в основном новой даты этих переговоров, и мы достигли договоренности о начале мая. Я рассказал президенту страны о чудовищных действиях полиции в Себокенге и различном поведении полицейских в отношении чернокожих африканцев и белых: против чернокожих демонстрантов они использовали боевые патроны, а на протестах белых правых никогда не доставали табельного оружия.

Правительство не слишком спешило начинать переговоры. Оно рассчитывало на то, что эйфория, которая сопровождала мое освобождение, утихнет. Власти хотели, затягивая время, вынудить меня совершить ряд ошибок, чтобы показать всем, бывший заключенный, которого нация приветствовала как своего спасителя, потерял связь с нынешней ситуацией. Несмотря на свои, казалось бы, прогрессивные действия, Фредерик де Клерк, вне всякого сомнения, являлся весьма осторожным прагматиком. Он не проводил никаких реформ, которые могли бы ограничить его власть и власть Национальной партии. Реформы он осуществлял по прямо противоположной причине: чтобы обеспечить африканерам властные полномочия при новом государственном устройстве. Он пока еще не был готов вести переговоры, которые предполагали завершение правления белого меньшинства.

Цель нового президента страны состояла в том, чтобы создать систему разделения власти, основанную на «групповых правах», которая сохраняла бы (в слегка измененной форме) власть белого меньшинства в Южной Африке. Он был решительно против правления чернокожего большинства, или «простого мажоритаризма», как он иногда это называл, поскольку это сразу же положило бы конец доминированию белой общины. Мы с самого начала предполагали, что правительство будет яростно выступать против вестминстерской (мажоритарной) избирательной модели «победитель получает все» и вместо этого будет добиваться принятия парламентской системы пропорционального представительства с государственными гарантиями для белого меньшинства. Хотя Фредерик де Клерк был готов позволить чернокожему большинству голосовать и принимать законы, он хотел сохранить за белым меньшинством право вето. Я был с самого начала не согласен с этим планом. В своем письме новому президенту я охарактеризовал это как замаскированный апартеид, как парламентскую модель «проигравший получает все».

Долгосрочная стратегия африканеров-националистов, направленная на то, чтобы одолеть нас, состояла в том, чтобы создать против АНК альянс с Партией свободы Инката и завлечь цветных избирателей Капской провинции, говорящих на африкаанс, в новую Национальную партию. С момента моего освобождения власти стали проявлять повышенную заботу как о вожде Бутелези, так и о цветных избирателях Капской провинции. Правительство пыталось запугать цветное население, пропагандируя идею о том, что АНК проводит политический курс, противоречащий его, цветного населения, интересам. Оно поддерживало желание вождя Бутелези сохранить власть и самобытность зулусов в новой Южной Африке, расхваливая ему доктрину «групповых прав» и концепцию федерализма.

Первый раунд переговоров с правительством проходил в течение трех дней в начале мая 1990 года. В состав нашей делегации входили Уолтер Сисулу, Джо Слово, Альфред Нзо, Табо Мбеки, Ахмед Катрада, Джо Модизе, Рут Момпати, Арчи Гумеде, преподобный Бейерс Науд, Черил Каролус и я. Наши встречи проводились в Гроот-Шур, поместье в голландском стиле в районе Кейптауна, которое являлось резиденцией первых колониальных губернаторов Южной Африки, в том числе Сесила Родса[109]. Некоторые члены нашей делегации шутили, что нас привезли прямиком в западню на вражеской территории.

Переговоры, вопреки ожиданиям, проходили серьезно и вдумчиво, в атмосфере доброжелательности. Исторические враги, которые противоборствовали в течение трех столетий, встретились и пожали друг другу руки. Многие задавались вопросом, почему этот переговорный процесс не был организован ранее. Правительство на временной основе прекратило преследование Джо Слово, генерального секретаря Коммунистической партии Южной Африки, и Джо Модизе, главнокомандующего формирований «Умконто ве сизве», и было крайне необычно видеть, как они пожимали руки лидерам Национальной партии, которые десятилетиями демонизировали их. Как позже сказал журналистам Табо Мбеки, каждая из сторон неожиданно для себя обнаружила, что у ее противника нет ни рожек, ни хвоста.

Сам факт этих переговоров стал важной вехой в истории нашей страны. Как я уже отмечал, они продемонстрировали не только то, что руководство АНК достигло своей цели, к которой шло столько лет, но и положили конец отношениям «хозяин – слуга», которые ранее выступали моделью для отношений между чернокожими и белыми в Южной Африке. Мы пришли на эти переговоры не как просители, а как соотечественники-южноафриканцы, которые заслужили равные права и место партнера за столом переговоров.

Первый день стал, по существу, уроком истории. Я объяснил нашим собеседникам, что Африканский национальный конгресс с момента своего создания в 1912 году всегда стремился к конструктивным переговорам с правительством. Фредерик де Клерк, со своей стороны, высказал предположение, что система «раздельного развития», которая задумывалась как прогрессивная концепция, на практике не удалась. Он высказал свое сожаление в этой связи и надежду, что начавшиеся переговоры смогут исправить ситуацию. Это ни в коей мере нельзя было считать извинением за апартеид, однако следует признать, что никто из лидеров Национальной партии еще не заходил так далеко.

Основным вопросом, который обсуждался в первый день переговоров, явилась выработка определений «политические заключенные» и «политические эмигранты». Правительство выступало за максимально возможное сужение этих понятий, желая ограничить число борцов освободительного движения, которые получат право претендовать на освобождение от ответственности. Мы, в свою очередь, выступали за максимально широкое понимание этих определений, подчеркнув, что любой человек, который был осужден за «политически мотивированные» правонарушения, должен претендовать на такое право. Мы, к сожалению, не смогли договориться о том, что следует считать «политически мотивированными» правонарушениями, и этот вопрос еще довольно долго так и будет оставаться нерешенным.

В конце трехдневного раунда переговоров мы достигли соглашения, которое стало известно как «Протокол Гроот-Шур». Согласно этому документу, обе стороны обязались начать мирный процесс переговоров. Правительство взяло на себя обязательства отменить чрезвычайное положение в стране (и вскоре оно выполнило это обещание, отменив чрезвычайное положение везде, кроме охваченной насилием провинции Наталь). Мы договорились создать совместную рабочую группу для устранения тех многочисленных препятствий, которые все еще стояли на нашем пути.

Когда дело дошло до конституционных вопросов, то мы потребовали, чтобы новая конституция была разработана Учредительным собранием. Как мы считали, в состав Учредительного собрания должны были войти те, кого изберет сам народ. Но до выборов в этот орган необходимо было создать временное правительство, которое могло бы осуществлять контроль за процессами переходного периода до тех пор, пока не будет избрано новое правительство. Правительство не могло выступать одновременно и игроком, и судьей, как это мы наблюдали сейчас. Мы выступили за созыв многопартийной конференции для организации переговоров по формированию временного правительства и изложили руководящие принципы функционирования Учредительного собрания.

105

Хотя мне хотелось отправиться в Цгуну сразу же после своего освобождения из тюрьмы, я смог поехать туда только в апреле 1990 года. У меня не было возможности направиться на свою родину тогда, когда я захочу: требовалось подготовить выступления для местных организаций, руководство АНК требовало также обеспечить мою охрану. К апрелю руководство АНК и бригадный генерал Банту Холомиса[110], военный лидер Транскея, симпатизировавший АНК, договорились о моей поездке.

Я хотел, прежде всего, отдать дань уважения своей покойной матери. Поэтому сначала я отправился в Цгуну на то место, где была похоронена моя мать. Ее простая могила была покрыта лишь несколькими камнями и поставленными на попа кирпичами, она ничем не отличалась от других могил в Цгуну. Мне трудно описать свои чувства: я чувствовал сожаление о том, что не смог быть с ней, когда она умирала, раскаяние в том, что не заботился о ней должным образом, когда она была еще жива, и тоску по тому, как все могло бы сложиться, если бы я решил прожить свою жизнь по-другому.

Осматривая свою родную деревню после стольких лет отсутствия, я был поражен как многими переменами в ней, так и их недостаточностью. Когда я был молод, жители Цгуну вообще не интересовались политикой и практически ничего не знали о борьбе за права чернокожих африканцев. Они принимали жизнь такой, какая она есть, и не задумывались о том, чтобы поменять ее. Однако теперь, когда я вернулся, то услышал, как школьники Цгуну поют песни об Оливере Тамбо и отрядах «Умконто ве сизве», и невольно удивился тому, как знания об освободительной борьбе проникли во все уголки Южной Африки и слои африканского общества.

У жителей моей деревни сохранились теплота и простота в общении, которые вернули меня в те дни, когда я был мальчиком. Меня, однако, обеспокоило то, что они казались такими же бедными, как были раньше (если даже не еще беднее). Большинство по-прежнему жили в простых хижинах с земляными полами, без электричества и водопровода. Во времена моей юности деревня была опрятной, вода чистой, а трава, насколько хватало глаз, зеленой и незамусоренной. Загоны для скота были подметены, пахотный слой сохранен, поля аккуратно разделены межами. Теперь же не подметали даже деревенские улицы, вода была грязной, а поля в округе были завалены пластиковыми пакетами и различного рода обертками. Когда я был ребенком, мы не знали, что такое пластик, и, хотя он, несомненно, в чем-то улучшал нашу жизнь, его присутствие в Цгуну казалось мне чем-то вроде скверны. Складывалось впечатление, что у деревенской общины исчезло чувство гордости за свое место.

В апреле я посетил еще одно знаковое для себя место: я побывал на острове Роббен, чтобы убедить двадцать пять политических заключенных из числа бойцов «Умконто ве сизве» принять предложение правительства об амнистии и покинуть эту тюрьму. Хотя меня перевели с острова восемь лет назад, мои воспоминания о нем были еще свежи и не окрашены ностальгией. После всех тех лет, в течение которых меня здесь посещали другие люди, для меня оказалось весьма любопытным самому стать посетителем на острове Роббен.

В тот день у меня было не так много возможностей осмотреть достопримечательности острова, поскольку я немедленно встретился с теми, кто протестовал против предложения правительства об амнистии. Они утверждали, что выйдут из тюрьмы только после победы на поле боя, а не за столом переговоров. Они эмоционально выступали против решения, которое предполагало, что они должны были перечислить все свои преступления и правонарушения (то есть, по существу, признаться в их совершении), прежде чем получить освобождение от ответственности. Они обвинили руководство АНК в отступлении от требования Харарской декларации о безусловной и всеобъемлющей амнистии, охватывающей политических заключенных и политических эмигрантов. Один из заключенных сказал мне: «Мадиба, я всю свою жизнь боролся с правительством – а теперь я должен просить у него прощения!»

Я хорошо понимал этих заключенных, но их требования были нереалистичны. Каждый солдат хотел бы победить своего врага на поле боя, но в данном случае такая победа являлась недосягаемой. Теперь борьба шла как раз за столом переговоров. Я попытался убедить их в том, что, оставаясь в тюрьме, они лишали себя возможности продвигать дело освобождения дальше. Они могли бы принести больше пользы на воле, чем в тюремных стенах. В конце концов, они согласились принять предложение правительства.

* * *

В начале июня 1990 года я должен был отправиться в шестинедельную поездку по Европе и Северной Америке. Перед отъездом я встретился наедине с президентом Фредериком де Клерком, который хотел обсудить со мной вопрос о международных санкциях, введенных против режима апартеида. Приведя в пример те изменения, которые благодаря его усилиям произошли последнее время в Южной Африке, он попросил меня оказать содействие в прекращении призывов к продолжению международных санкций. Хотя мы помнили о том, что сделал Фредерик де Клерк для нормализации внутриполитической ситуации, на наш взгляд, санкции оставались самым эффективным рычагом давления, чтобы заставить его сделать еще больше в этой области. Я знал, что европейское сообщество и Соединенные Штаты были склонны ослабить санкции, учитывая реформы нового президента Южной Африки. Я объяснил Фредерику де Клерку, что мы не можем просить наших союзников ослабить санкции до тех пор, пока он полностью не ликвидирует систему апартеида и не сформирует переходное правительство. Хотя он был разочарован моим ответом, он не был удивлен им.

На первом этапе нашей поездки мы с Винни оказались в Париже, где нас весьма торжественно встретили президент Франции Франсуа Миттеран и его очаровательная жена Даниэль, давняя сторонница Африканского национального конгресса.

Я уже совершал поездки на европейский материк, но продолжал восхищаться красотами Старого Света. Хотя я не хочу преуменьшать своего впечатления от Парижа, «города огней», все же самым важным событием, которое произошло, пока я находился во Франции, стало объявление правительством Южной Африки о приостановке действия чрезвычайного положения в стране. Безусловно, я был крайне рад, хотя и хорошо понимал, что южноафриканские власти предприняли данный шаг, когда я совершал поездку по Европе, чтобы ослабить воздействие моего призыва к продолжению международных санкций.

После остановок в Швейцарии, Италии и Нидерландах я отправился в Англию, где провел два дня в гостях у Оливера Тамбо и Аделаиды. Моей следующей остановкой были Соединенные Штаты, однако я собирался на обратном пути в Южную Африку еще раз посетить Англию, чтобы встретиться с Маргарет Тэтчер. Я из вежливости позвонил ей перед отъездом в США, и она прочитала мне строгую, но в целом доброжелательную лекцию: она подчеркнула, что следит за моими поездками и отмечает для себя, сколько мероприятий я посещаю каждый день. «Мистер Мандела, прежде чем мы обсудим какие-либо вопросы, – заявила она, – я должна предупредить, что у вас слишком плотный график. Вам следует наполовину сократить его. Даже мужчине вдвое моложе вас было бы трудно выдерживать такой темп. Если вы будете продолжать в том же духе, вы рискуете не вернуться из Америки живым. Такой мой вам совет».

Я впервые прочел о Нью-Йорке, когда был еще совсем юным, и вот, наконец, я смог увидеть его огромные каньоны из стекла и бетона. От миллиона рекламных экранов с бегущей строкой просто захватывало дух. Сообщалось, что за нашей поездкой по городу следило около миллиона человек, и видеть ту поддержку, которую они с энтузиазмом демонстрировали нашей борьбе с апартеидом, было поистине замечательно. Я всегда считал, что Нью-Йорк – это место не для людей с чувствительным и нежным сердцем, но в свой первый день в городе я ощутил прямо противоположное.

На следующий день я отправился в Гарлем, район, который оставил в моем сознании огромный след еще с 1950-х годов, когда я наблюдал, как молодые люди в Суэто подражают моде гарлемских денди. Гарлем в Нью-Йорке, как выразилась моя жена, – это все равно что Суэто в Йоханнесбурге. Я обратился к огромной толпе на стадионе «Янки», заявив, что неразрывная пуповина связывает чернокожих южноафриканцев и чернокожих американцев, потому что мы были детьми Африки. Я подчеркнул, что родственная связь между ними подтверждается примерами таких великих американцев с африканскими корнями, как У. Э. Б. Дюбуа, Маркус Гарви и Мартин Лютер Кинг-младший. В молодости я боготворил чернокожего боксера Джо Луиса, Коричневого бомбардировщика, который сражался не только со своими противниками на ринге, но и с расистами за его пределами. В тюрьме я следил за борьбой чернокожих американцев против расизма, дискриминации и экономического неравенства. Для нас Гарлем символизировал силу сопротивления и гордость чернокожих американцев. Один молодой человек из числа чернокожих американцев, которого я видел накануне, принес мне домой футболку, которую он носил. На ней была надпись: «Черный от природы, горжусь этим выбором». «Мы были связаны природным родством, – сказал я, – но гордились друг другом по собственному выбору».

После поездки в Мемфис и Бостон я отправился в Вашингтон, чтобы выступить на совместной сессии Конгресса США и принять участие в частной встрече с президентом Джорджем Бушем. Я поблагодарил Конгресс США за закон, принятый им против апартеида, и заявил, что новая Южная Африка надеется жить в соответствии с теми ценностями, которые создали и отстаивают две палаты американского парламента, перед которыми я выступаю. Как я отметил, мы как борцы за свободу не могли знать о таких людях, как Джордж Вашингтон, Авраам Линкольн и Томас Джефферсон, «и не быть мотивированы действовать так же, как были мотивированы действовать эти великие личности». Я также затронул вопрос международных санкций против режима апартеида, поскольку, как мне было известно, администрация Джорджа Буша считала, что пришло время ослабить их. Я обратился к Конгрессу США с призывом отказаться от этого намерения.

Еще до личной встречи с Джорджем Бушем у меня сложилось о нем положительное впечатление, поскольку он был первым мировым лидером, позвонившим мне с поздравлением после моего выхода из тюрьмы. С этого момента президент Буш включил меня в свой краткий список мировых лидеров, которых он информировал по ключевым вопросам внешнеполитической деятельности США. В ходе встречи он был со мной доброжелательным и внимательным, хотя мы заметно разошлись с ним во мнениях по вопросам вооруженных методов борьбы Африканского национального конгресса и продолжения международных санкций. Он был человеком, с которым можно было не согласиться, а затем крепко пожать ему руку.

Из Соединенных Штатов я отправился в Канаду, где встретился с премьер-министром Брайаном Малруни и обратился с речью к парламенту страны. Затем мы должны были отправиться в Ирландию, и перед тем, как пересечь Атлантику, наш небольшой самолет приземлился для дозаправки в отдаленном канадском аэропорту за полярным кругом под названием «Гусиный залив». Мне захотелось прогуляться на свежем воздухе, и когда я ходил по взлетно-посадочной полосе, то заметил несколько человек, стоявших у ограды аэропорта. Я спросил канадского чиновника, кто это. «Эскимосы», – ответил он.

За свои семьдесят два года я никогда не встречал инуитов (название «эскимосы» было дано им колонистами)[111] и никогда не думал, что когда-нибудь смогу увидеть их. Я направился к ограде аэропорта и обнаружил больше десятка молодых людей в возрасте около двадцати лет, которые приехали в аэропорт, узнав, что наш самолет планировал сделать здесь остановку. Я читал об инуитах в детстве и хорошо помню расистские тексты о том, что это народ отсталой культуры.

Однако в разговоре с этими молодыми людьми я узнал, что они смотрели репортаж про мое освобождение по телевидению и были хорошо знакомы с событиями, происходящими в Южной Африке. «Да здравствует Африканский национальный конгресс!» – сказал один из них. Инуиты – это коренной народ, исторически подвергавшийся жестокому обращению со стороны белых поселенцев. Можно было бы провести исторические параллели между бедами чернокожих южноафриканцев и инуитов. Меня поразило то, насколько маленькой стала наша планета за десятилетия моего пребывания в тюрьме. Для меня было просто удивительно, что подросток-инуит, живущий за полярным кругом, мог наблюдать за освобождением политического заключенного на южной оконечности Африки. Телевидение сократило расстояния в нашем мире и тем самым стало мощным оружием для искоренения невежества и продвижения демократии.

После Дублина я отправился в Лондон, где у меня была запланирована трехчасовая встреча с Маргарет Тэтчер. Стоя на холоде во время беседы с молодыми инуитами, я замерз. В тот день, когда я должен был встретиться с Маргарет Тэтчер, было холодно и шел дождь. Когда мы уже выходили, Винни велела мне взять плащ, однако мы уже были в вестибюле отеля, и если бы я вернулся за своим плащом, то мы бы опоздали. Я стараюсь быть пунктуальным не только потому, что считаю это знаком уважения к человеку, с которым встречаешься, но и для того, чтобы бороться с западными стереотипами об африканцах как о людях, печально известных своей медлительностью. Я сказал Винни, что у нас уже совсем не осталось времени, и затем стоял под дождем, раздавая детям свои автографы. К тому времени, когда началась моя встреча с Маргарет Тэтчер, я уже чувствовал себя нездоровым, и позже мне поставили диагноз «пневмония в легкой форме».

Однако это не помешало нашей встрече. Как я и ожидал, моя собеседница, совсем как школьная учительница, упрекнула меня за то, что я не последовал ее совету и не сократил свой рабочий график. Несмотря на то что Маргарет Тэтчер по многим вопросам придерживалась взглядов, отличавшихся от позиции руководства АНК (в частности, в отношении международных санкций), она всегда была прямой и заботливой леди. Тем не менее на нашей встрече в тот день я не смог добиться от нее ни малейшего прогресса в вопросе о международных санкциях против режима апартеида.

106

Вернувшись в Южную Африку в июле 1990 года и совершив краткие поездки в Уганду, Кению и Мозамбик, я обратился к Фредерику де Клерку с просьбой о встрече. Масштабы насилия в стране неуклонно возрастали: число погибших в истекший период 1990 года уже превысило полторы тысячи, больше, чем общее число политических жертв за весь предыдущий год. После совещания со своими коллегами я счел необходимым ускорить процесс нормализации внутриполитической обстановки. Наша страна истекала кровью, и мы должны были ускорить движение вперед.

Отмена Фредериком де Клерком в июне чрезвычайного положения в стране, казалось, подготовила почву для возобновления наших переговоров, однако уже в июле правительственные силы безопасности арестовали около сорока членов Африканского национального конгресса, в том числе Мака Махараджа, Правина Гордана, Сипиве Ньянду и Билли Наира, утверждая, что они приняли участие в заговоре Коммунистической партии с целью свержения правительства под названием «Операция “Вула”». Фредерик де Клерк вызвал меня на срочную встречу и зачитал мне документы, которые, как он утверждал, были конфискованы во время полицейского рейда. Я был буквально ошеломлен, потому что ровным счетом ничего не знал об этом.

После встречи с президентом страны я захотел получить необходимые объяснения и позвонил Джо Слово. Тот объяснил, что фрагменты, прочитанные Фредериком де Клерком, были вырваны из контекста и что операция «Вула» уже давно отменена, но правительство, получив в свое распоряжение эти устаревшие документы, решило воспользоваться случаем, чтобы попытаться разрушить отношения между Африканским национальным конгрессом и Южноафриканской коммунистической партией и не допустить Джо Слово к продолжению переговоров. Я вновь связался с Фредериком де Клерком и сообщил ему, что его ввели в заблуждение его собственные силы безопасности и что мы не намерены допустить, чтобы наши пути с Коммунистической партией разошлись или чтобы Джо Слово был отстранен от переговоров.

В середине июля, незадолго до заседания Национального исполнительного комитета АНК, ко мне в частном порядке пришел Джо Слово с предложением добровольно приостановить нашу вооруженную борьбу, чтобы создать надлежащий климат для продвижения переговорного процесса с правительством. Как он объяснил, Фредерику де Клерку необходимо показать своим сторонникам, что его политика принесла конкретные результаты. Моя первая реакция была отрицательной: я считал, что время для такого шага еще не настало.

Однако чем больше я думал об этом, тем больше понимал, что нам следовало проявить такую инициативу. Я также осознавал, что именно Джо Слово должен был выступить с таким предложением, поскольку его убеждения как радикала были выше всяких сомнений. Его нельзя было обвинить в том, что он подкуплен правительством, или в том, что он смягчил свои позиции. На следующий день я сообщил Джо, что если он поднимет этот вопрос на заседании Национального исполнительного комитета АНК, то я поддержу его.

Когда Джо Слово выступил с данным предложением на Исполкоме АНК, многие наши коллеги стали решительно возражать против него, утверждая, что тем самым мы пойдем на уступки сторонникам Фредерика де Клерка и предадим свой собственный народ. Я, однако, выступил в защиту этой инициативы, подчеркнув, что целью нашей вооруженной борьбы всегда было вынудить правительство сесть за стол переговоров, и теперь мы ее достигли. Как я отметил, принятое нами решение можно было в любой момент отменить, но на данном этапе для нас было важно проявить добрую волю. Через несколько часов жарких дискуссий наше с Джо мнение возобладало.

Следует признать, что этот шаг вызвал много споров в руководстве АНК и среди рядовых членов нашей организации. Хотя отряды «Умконто ве сизве» в то время не проявляли большой активности, сам ореол, которым была овеяна наша вооруженная борьба, имел большое значение для многих наших сторонников. Пусть даже это расценивалось как риторический прием, тем не менее наша вооруженная борьба так или иначе свидетельствовала о том, что мы активно боролись со своим врагом. Таким образом, если даже она и не приносила конкретных результатов на местах, но добавляла популярности нашему движению.

6 августа 1990 года руководство Африканского национального конгресса и правительство Национальной партии подписали в Претории документ, который стал известен под названием «Протокол Претории», согласно которому мы приняли решение временно отказаться от вооруженных методов борьбы. Как я неустанно повторял нашим сторонникам, мы лишь приостановили вооруженные действия, но не прекратили вооруженной борьбы. В подписанном соглашении были также намечены сроки освобождения политических заключенных и освобождения их от ответственности. Разработку нормативных положений, касавшихся освобождения от ответственности, планировалось завершить к маю 1991 года, для чего правительство согласилось пересмотреть Закон о внутренней безопасности.

* * *

Из всех проблем, которые препятствовали мирному процессу, ни одна не была более серьезной и тяжелой, чем эскалация насилия в стране. Мы все надеялись, что с началом переговоров уровень насилия снизится, однако на самом деле произошло обратное. Полиция и силы безопасности практически не производили арестов в этой связи, поэтому чернокожее население обвиняло их в пособничестве и прямом подстрекательстве к актам беззакония. Мне становилось все более ясно, что со стороны сил безопасности имело место попустительство. На примере многих инцидентов я смог убедиться в том, что полиция, вместо того чтобы подавлять насилие, содействовала ему.

В течение последующих месяцев я посетил населенные пункты с чернокожим населением в охваченном насилием так называемом Треугольнике Ваал[112] к югу от Йоханнесбурга, утешая раненых и скорбящие семьи погибших. Я постоянно слышал одну и ту же историю: обстановку в этом районе дестабилизировали полиция и Южно-Африканские силы обороны. В качестве примеров мне рассказывали, что полиция конфисковывала оружие в каком-то районе, а затем боевики Партии свободы Инката буквально на следующий день нападали на наших людей в этом же районе, применяя то же самое оружие. Мы слышали также истории о том, что полиция сопровождала боевиков Инкаты при организации ими своих митингов и совершении вооруженных нападений.

В сентябре я выступил с речью, в которой заявил, что в стране действуют тайные силы, провоцирующие насилие, и предположил, что эта таинственная третья сила состоит из предателей из состава сил безопасности, пытавшихся сорвать переговоры. Я не мог конкретно определить, кем именно являлись представители третьей силы, так как не знал этого точно, но был уверен, что они существовали на самом деле и наносили серьезный вред деятельности АНК и в целом борьбе за освобождение.

Я пришел к этому выводу после того, как лично стал свидетелем двух конкретных инцидентов. В июле 1990 года руководство АНК получило информацию о том, что жильцы общежития, принадлежащего Партии свободы Инката, планировали 22 июля совершить крупное нападение на членов АНК в населенном пункте чернокожего населения Себокенг в Треугольнике Ваал. Через наших юристов мы уведомили министра правопорядка, специального уполномоченного по полиции и регионального уполномоченного по полиции о готовящемся нападении и призвали их принять надлежащие меры. Мы обратились к полиции с просьбой не допускать вооруженных членов Инкаты в населенный пункт Себокенг.

22 июля автобусы, набитые вооруженными членами Партии свободы Инката, в сопровождении полицейских машин средь бела дня появились в Себокенге. Боевики Инкаты организовали митинг, после которого, придя в неистовство, убили около тридцати жителей этого африканского поселка. На следующий день я посетил этот поселок и стал свидетелем ужасных картин, которые никогда раньше не видел и надеюсь больше никогда не увидеть. В морге лежали тела людей, которых зарубили насмерть. Одной из женщин мачете отрезали обе груди. Кем бы ни были эти убийцы, они являлись настоящими животными.

Я срочно попросил о встрече с Фредериком де Клерком. Увидев его на следующий день, я гневно потребовал объяснений: «Ведь мы заранее предупреждали полицию, но она ничего не сделала! Почему? И почему до сих пор не произведено никаких арестов? Почему полиция сидит сложа руки?» Я подчеркнул также, что в любой другой стране, где произошла бы трагедия такого масштаба, когда погибло более тридцати человек, глава государства обязательно выступил бы со словами соболезнования, однако он не произнес ни слова. Фредерик де Клерк ничего не ответил мне и не дал никаких объяснений.

Второй инцидент произошел в ноябре, когда группа членов Партии свободы Инката ворвалась в лагерь самовольных поселенцев «Зонкизизве» (в переводе с языка зулу – «место, где приветствуются все нации») на окраине города Джермистон, к востоку от Йоханнесбурга, и выселила из него членов АНК, убив при этом многих из них. Затем налетчики заняли брошенные лачуги и забрали себе все имущество в них. Жители этого района сообщили, что членов Инкаты сопровождала полиция. И вновь после этой трагедии полиция и правительство не предприняли никаких действий. Жизнь чернокожих в Южной Африке никогда еще не стоила так дешево.

Я снова встретился с Фредериком де Клерком и министром правопорядка Адрианом Влоком. На состоявшейся встрече я в очередной раз поинтересовался у президента страны, почему полиция не предприняла никаких действий после этого преступления, ведь нападавших можно легко найти, потому что они заняли хижины убитых ими людей. Фредерик де Клерк попросил объяснений у Адриана Влока, и тот довольно грубым тоном спросил у меня, в чьей собственности находятся эти лачуги. Он явно намекал на то, что раз погибшие были самовольными поселенцами, следовательно, у них не было никаких прав на эту землю. Я ответил, что земля была предоставлена этим людям местными властями. Позиция, занятая министром правопорядка, была схожа с позицией многих африканеров, которые были убеждены в том, что племена чернокожих африканцев с незапамятных времен убивали друг друга. Фредерик де Клерк вновь пообещал мне, что проведет расследование этого факта и обязательно проинформирует меня о его результатах – однако так и не сделал этого.

В это время правительство предприняло еще один шаг, который подлил масла в огонь: оно разрешило зулусам иметь на политических митингах и собраниях, не только в провинции Наталь, но и в других местах, так называемое традиционное оружие. К такому оружию относились ассегаи (копья) и короткие деревянные палки с тяжелым набалдашником на одном конце. Это было настоящее оружие, с помощью которого члены Партии свободы Инката могли убивать членов АНК. Такое разрешение вызвало у меня серьезные сомнения в мирных намерениях Фредерика де Клерка.

Тот, кто выступал против мирных переговоров между АНК и правительством, извлекал выгоду из эскалации насилия, которая всякий раз происходила, как только правительство и АНК начинали продвигаться к соглашению. Эти силы стремились разжечь войну между АНК и Партией свободы Инката, и я был склонен полагать, что многие члены Инкаты также потворствовали этому. Многие в правительстве, включая Фредерика де Клерка, предпочитали закрывать на это глаза и игнорировать то, что происходило у них прямо под носом. У нас не было никаких сомнений в том, что третьей силе оказывали содействие лица на самых высоких уровнях полиции и сил безопасности. Эти подозрения позже были подтверждены, когда в средствах массовой информации появились сообщения о том, что южноафриканская полиция тайно финансировала Партию свободы Инката.

По мере того как насилие продолжало нарастать, я начал задумываться о нашем решении временно отказаться от вооруженных методов борьбы. Многие руководители Африканского национального конгресса были обеспокоены складывавшейся обстановкой, и в сентябре 1990 года на одной из пресс-конференций я заявил, что продолжающееся насилие может потребовать от нас вновь взяться за оружие. Ситуация выглядела очень мрачной, и все договоренности, которые были достигнуты с правительством, казались утратившими свою силу.

107

В декабре 1990 года Оливер Тамбо после вынужденной эмиграции, продолжавшейся в течение трех десятилетий, вернулся в Южную Африку. Было замечательно видеть его рядом на родной земле. Он планировал присутствовать на общенациональной консультативной конференции Африканского национального конгресса в Йоханнесбурге, в которой приняли участие более полутора тысяч делегатов из сорока пяти различных регионов, в том числе из-за рубежа.

Выступая на конференции, я отдал дань уважения Оливеру Тамбо как человеку, который возглавлял Африканский национальный конгресс в самый мрачный для организации период и при этом не позволил погасить огонь освободительной борьбы. Он смог привести нас к будущему, которое выглядело светлым и обнадеживающим. В течение двадцати семи лет, которые я провел в тюрьме, именно Оливер Тамбо делал все возможное для спасения АНК и превратил эту структуру в международную организацию, обладающую властью и неоспоримым влиянием. Он взял бразды правления в свои руки, когда большинство лидеров АНК находились либо в тюрьме, либо в изгнании. Он был солдатом, дипломатом, государственным деятелем.

Хотя я подверг резкой критике действия правительства по организации контрреволюционной кампании, именно выступление Оливера Тамбо вызвало на конференции настоящую бурю. В своей речи, вызвавшей ожесточенные споры, он призвал руководство АНК пересмотреть отношение к международным санкциям. Он утверждал, что АНК столкнется с «международной изоляцией», если не выступит с инициативой по поэтапному снятию санкций с правящего режима Южной Африки. Европейское сообщество уже начало сворачивать эти санкции. Страны Запада, особенно Великобритания и Соединенные Штаты, хотели бы поддержать нового президента Южной Африки Фредерика де Клерка в знак признательности за его реформы, считая, что такой шаг побудит его продолжать эти реформы. Как выразился Оливер, руководство АНК осознавало изъяны такой стратегии, однако ему следовало признать международные реалии.

Хотя речь Оливера Тамбо была обсуждена и одобрена Национальным исполнительным комитетом АНК, его предложение было встречено с возмущением теми активистами организации, которые настаивали на сохранении режима международных санкций без каких-либо изменений. В конечном итоге на конференции было принято решение сохранить политику международных санкций в ее настоящем виде.

Я сам стал объектом критики со стороны тех, кто утверждал, что участники переговоров с правительством были оторваны от широких масс и проводили больше времени с лидерами Национальной партии африканеров, чем с активистами своей собственной организации. На конференции меня также критиковали за то, что я занимался «личной дипломатией» и не информировал рядовых членов организации о предпринимаемых шагах. Я согласился с тем, что руководители АНК должны были прислушиваться к мнению рядовых членов организации и информировать их о ходе переговоров с правительством. Наряду с этим я также представлял себе деликатный характер этих переговоров и то, что любые соглашения с властями, к которым мы приходили, в немалой степени зависели от их конфиденциальности. Хотя я и признал критику в свой адрес, я считал, что у нас нет другой альтернативы, кроме как следовать тем же курсом. Вместе с тем я понял, что впредь мне следовало быть более открытым, больше информировать членов АНК о наших успехах (в равной степени как и о неудачах), и я в последующем действовал с учетом этого понимания.

Каждый день (включая выходные) газеты были полны свежих новостей о новых актах кровавого насилия в поселках с чернокожим населением. Было ясно, что насилие в стране является проблемой номер один. Во многих общинах в провинции Наталь и в районе Йоханнесбурга царила ядовитая атмосфера преступности и политического соперничества, которая усугублялась жестокостью полиции и теневых «эскадронов смерти». Все это делало жизнь здесь жестокой и невыносимой. Я понимал, что до тех пор, пока с насилием не будет покончено, продвижение к новому государственному устройству будет оставаться иллюзорным.

Чтобы попытаться остановить раскручивающуюся спираль насилия, я связался с Бутелези, племенным вождем зулу, главой бантустана Квазулу и основателем Партии свободы Инката, чтобы договориться о встрече с ним. Мы встретились в январе 1991 года в Дурбане в отеле «Роял». Вождь Бутелези первым обратился к собравшимся здесь политикам, представителям общественности и средств массовой информации. Он, однако, скорее стремился разбередить старые раны, чем попытаться залечить их. Он отверг критику руководства АНК в свой адрес и, в свою очередь, раскритиковал требования АНК по организации переговоров между вовлеченными в конфликт сторонами. Когда настала моя очередь выступать, я решил не отвечать на его выпады, а поблагодарить его за многолетние усилия по обеспечению освобождения меня из тюрьмы. Я сослался на наши давние отношения и подчеркнул, что существует множество моментов, которые скорее объединяли наши две организации, чем разделяли.

В ходе наших частных бесед был достигнут определенный прогресс, и мы с вождем Бутелези подписали соглашение, в котором содержался кодекс поведения наших двух организаций. Это было соглашение, заключенное на справедливой основе, и я предполагаю, что его реализация могла бы, действительно, остановить кровопролитие и обеспечить установление в стране гражданского мира. Но, насколько я мог судить, Партия свободы Инката никогда не предпринимала никаких реальных усилий для его выполнения, с нашей стороны также отмечались нарушения положений, зафиксированных в этом соглашении.

Вооруженное противостояние между нашими двумя организациями продолжалось. Каждый месяц погибали сотни людей. В марте боевики Инкаты совершили масштабное нападение на наших сторонников в африканском поселке Александра к северу от Йоханнесбурга, в результате которого за три дня вооруженных столкновений погибло сорок пять человек. И вновь никто не был арестован.

Я не мог сидеть сложа руки в то время, как насилие продолжалось, и стал добиваться еще одной встречи с вождем Бутелези. В апреле я вновь приехал в Дурбан, мы снова выступили с решительными заявлениями и подписали еще одно соглашение. Но, опять же, не успели высохнуть чернила на этом документе, как вновь пролилась кровь. Я был более чем когда-либо убежден в том, что за этим насилием стоит, в первую очередь, правительство, добиваясь срыва переговоров с Африканским национальным конгрессом. Неспособность президента Фредерика де Клерка позитивно ответить на наши действия поставила под угрозу наши отношения с ним.

В апреле на двухдневном заседании Национального исполнительного комитета АНК я изложил свои сомнения относительно Фредерика де Клерка. Члены Исполкома АНК также считали правительство виновным в провоцировании насилия, которое разрушало климат, необходимый для переговоров. В открытом письме правительству мы призвали уволить министра обороны Магнуса Малана и министра правопорядка Адриана Влока; запретить ношение в общественных местах традиционного оружия; постепенно ввести запрет на заселение трудовых мигрантов в общежития в поселках вблизи Йоханнесбурга, в которых проживали преимущественно члены Инкаты; расформировать секретные правительственные подразделения по борьбе с повстанцами; сформировать независимую комиссию для рассмотрения жалоб на неправомерные действия сил безопасности.

Мы дали правительству время до мая, чтобы оно удовлетворило наши требования. Фредерик де Клерк в ответ призвал провести в мае многостороннюю конференцию по борьбе с насилием, однако я заявил о бессмысленности этого мероприятия, поскольку правительство четко знает, что оно должно сделать, чтобы положить конец насилию. В мае, убедившись в отсутствии каких-либо конструктивных шагов со стороны правительства, мы объявили о приостановке переговоров с ним.

В июле 1991 года АНК провел свою первую (за последние тридцать лет) ежегодную национальную конференцию после снятия запрета на его деятельность в Южной Африке. В конференции приняли участие 2244 делегата с правом голоса, которые были демократически избраны в филиалах АНК в стране и за рубежом. На конференции я был избран президентом АНК (без серьезных возражений с чьей-либо стороны), а Сирил Рамафоса – генеральным секретарем организации. Последнее свидетельствовало о том, что эстафета освободительной борьбы передавалась от старшего поколения руководства АНК к более молодому. Сирил, с которым я познакомился только после освобождения из тюрьмы, был достойным преемником целой плеяды выдающихся лидеров АНК. Он был, вероятно, самым опытным переговорщиком в рядах руководства АНК. Это умение он отточил, являясь генеральным секретарем Национального союза шахтеров.

В своей речи я выразил признательность за оказанную мне большую честь и признался в том, как трудно для меня будет руководить организацией после успешной деятельности на этом посту моего предшественника Оливера Тамбо. Хотя мы в тот момент находились в конфликте с правительством, сам факт начала переговоров с ним, как я подчеркнул, уже являлся нашей победой. Уже одно то, что правительство согласилось участвовать в переговорном процессе, было признаком того, что у него не осталось возможностей поддерживать систему апартеида. Я повторил, что предстоявший переговорный процесс не будет гладким, поскольку мы имеем дело с политиками, которые не желают дискутировать на тему о том, как лишить себя власти. Я заявил: «Необходимо четко понимать, что наша борьба еще не закончена и что сами переговоры теперь станут полем боя, и в их ходе нас будут ожидать как успехи, так и неудачи, как и на любом другом поле боя».

Однако переговорный процесс не мог ждать, его задержка никогда не отвечала нашим интересам, как и продление агонии апартеида по той или иной причине. В своей речи я подчеркнул, что для нас необходимо как можно скорее создать переходное правительство.

Конференция отметила одну из важнейших и решающих задач, стоявших перед Африканским национальным конгрессом: преобразовать запрещенное властями подпольное освободительное движение в легальную массовую политическую партию. В течение тридцати лет структуры АНК действовали в Южной Африке тайно, и соответствующие привычки и методы теперь глубоко укоренились в организации. Нам следовало реконструировать всю свою организацию, от самого небольшого местного отделения до Национального исполнительного комитета. И произвести эти масштабные перемены нам было необходимо в крайне сжатые сроки, буквально в течение нескольких месяцев.

Значительная часть руководства АНК и Коммунистической партии находилась в изгнании, большинство из них вернулось в страну для участия в ежегодной национальной конференции в июле 1991 года. Они не были знакомы с современными реалиями Южной Африки, для них (как, впрочем, и для меня) это была новая, неизведанная территория. Однако в стране оставались молодые лидеры Объединенного демократического фронта и Конгресса южноафриканских профсоюзов, которые теперь знали внутриполитическую ситуацию так хорошо, как мы ее не знали и не могли знать. В 1980-е годы эти организации действовали в Южной Африке как своеобразный аналог АНК. На данном этапе нам предстояло их лидеров интегрировать в свою организацию.

Мы столкнулись не только с логистическими проблемами, но и с философскими. Достаточно просто обеспечивать единство организации, когда все вместе сражаются против общего врага, находящегося по ту сторону баррикад. Однако совсем другое дело, когда возникает необходимость формировать политику в ситуации, при которой этот враг находится по другую сторону стола переговоров. В новых условиях нам пришлось интегрировать в рамках АНК не только множество различных групп, но и множество различных точек зрения. Нам пришлось объединять все фракции нашей организации вокруг идеи переговоров с правительством.

В течение первых семнадцати месяцев законной деятельности АНК в ее ряды влилось 700 000 новых членов. Это была впечатляющая цифра, однако нам нельзя было расслабляться. Достаточно незначительное число новых членов АНК было из сельских районов, где исторически наша организация имела слабое влияние. В то же время Национальная партия распахнула двери для представителей небелого населения и деловито вербовала в свои ряды недовольных политическим курсом АНК цветных и индийцев.

С момента освобождения меня из тюрьмы государство продолжало кампанию по дискредитации моей жены. После инсинуаций о предполагаемом похищении четырех молодых людей, когда они находились в доме Винни в районе Дипклуф, и последующей смерти одного из них Винни было официально предъявлено обвинение по пяти пунктам: в четырех похищениях и одном в посягательстве на жизнь. Учитывая ее стойкий характер, мы с ней оба страстно желали, чтобы она доказала в суде свою невиновность в предъявленных обвинениях.

Официальный суд над моей женой начался в феврале в Верховном суде в Йоханнесбурге. Я, как и многие высокопоставленные руководители АНК, присутствовал на судебном процессе в его первый день и затем продолжал бывать на нем так часто, как только мог. Я стремился поддержать свою жену, а также продемонстрировать свою веру в ее невиновность. Ее умело защищал Джордж Бизос, который пытался доказать, что Винни не имеет никакого отношения ни к похищениям, ни к физическому насилию.

Через три с половиной месяца суд признал ее виновной в похищении и соучастии в убийстве. Судья, однако, признал, что она лично не принимала участия в физическом насилии, и приговорил ее к шести годам тюремного заключения. Винни была освобождена под залог до результатов рассмотрения апелляционной жалобы на вынесенный по ее делу приговор. Насколько я мог судить, вне зависимости от вынесенного вердикта ее невиновность не вызывала никаких сомнений.

108

20 декабря 1991 года, после более чем полутора лет «переговоров о переговорах», была созвана многосторонняя конференция «Конвенция за демократическую Южную Африку», которая представляла собой первый официальный форум для переговоров между правительством, Африканским национальным конгрессом и другими политическими партиями и организациями Южной Африки. Все наши предыдущие двусторонние обсуждения и консультации заложили основу для этих переговоров, которые состоялись во Всемирном торговом центре, современном выставочном центре недалеко от аэропорта им. Яна Смэтса в Йоханнесбурге. В работе конференции приняли участие восемнадцать делегаций, охватывавших широкий спектр южноафриканских общественно-политических структур, а также наблюдатели от Организации Объединенных Наций, Британского Содружества наций, Европейского сообщества и Организации африканского единства. Это был самый широкий круг общественно-политических групп, организаций, объединений и ассоциаций, когда-либо собиравшихся в одной стране в Южной Африке.

Открытие таких переговоров стало поистине историческим событием, возможно, самым важным форумом с 1909 года, когда британские колонии Кейп и Наталь, а также бывшие бурские республики Трансвааль и Оранжевое Свободное государство согласились сформировать единый самоуправляющийся Южно-Африканский Союз. Безусловно, то соглашение ни в коей мере не отвечало демократическим нормам, напротив, грубо нарушало их, так как в его выработке не принимал участия ни один из представителей чернокожих африканцев. Но в 1991 году большинство участников исторического форума уже были чернокожими гражданами.

Наша группа планирования, которую возглавлял Сирил Рамафоса и которая включала Джо Слово и Валли Мусу, еженедельно обсуждала с правительством вопросы, касавшиеся выборов, новой конституции, Учредительного собрания и переходного правительства. Делегаты от двадцати различных партий, включая правительства хоумлендов (бантустанов), уже согласовали основные положения будущей конвенции.

Оптимизму на открытии переговоров не смогло помешать даже то, что отдельные стороны саботировали форум. В частности, Панафриканский конгресс решил бойкотировать переговоры, обвинив Африканский национальный конгресс и Национальную партию в сговоре с целью создания многорасового правительства. Руководители Панафриканского конгресса пошли на этот шаг, несмотря на то, что месяцем ранее их организация вошла в состав альянса «Патриотический фронт» наряду с АНК и Народной организацией Азании[113] на основе декларации об общих целях. Дело заключалось в том, что руководство Панафриканского конгресса опасалось демократических выборов, осознавая, что эти выборы продемонстрируют ограниченность их поддержки со стороны народных масс. Вождь Бутелези также бойкотировал переговоры, аргументируя свой шаг тем, что ему не разрешили направить на форум три делегации: от Партии свободы Инкаты, правительства бантустана Квазулу и верховного правителя зулусов Звелитини. Мы утверждали, что верховный правитель должен быть выше политики, в противном случае каждое племя Южной Африки могло бы послать на открывшийся форум делегацию своего верховного правителя.

Во Всемирном торговом центре царила не только атмосфера исторического события, но и дух уверенности в себе. В отличие от переговоров, предшествовавших государственному переустройству в таких африканских странах, как Зимбабве и Ангола, на которых потребовалось присутствие внешних посредников, мы в Южной Африке взялись сами урегулировать между собой все свои разногласия. Фредерик де Клерк в своем выступлении подтвердил необходимость формирования переходного правительства «с разделением власти» на демократической основе. На переговорах глава делегации Национальной партии Доуи де Вильерс даже принес извинения за годы апартеида.

Я в своем вступительном слове отметил, что с открытием многосторонней конференции «Конвенция за демократическую Южную Африку» прогресс в Южной Африке, наконец, стал необратим. Как я подчеркнул, правительства получают власть и легитимность с согласия тех, кем им предстоит управлять, и мы собрались здесь как раз для того, чтобы сформировать такую законную власть. «Конференция ”Конвенция за демократическую Южную Африку“, – сказал я, – положит начало пути к избранию Учредительного собрания, которое напишет новую конституцию». Я высказал мнение, что выборы такого учредительного органа могли бы состояться уже в 1992 году. Я призвал правительство Национальной партии создать временное правительство национального единства для контроля за такими выборами, за государственными средствами массовой информации, национальными вооруженными силами и в целом за процессом перехода к новой, нерасовой, демократической Южной Африке.

В первый день конференции подавляющее большинство ее участников, включая Национальную партию и Африканский национальный конгресс, одобрили Декларацию о намерениях. В этом документе все стороны обязались поддержать неделимую Южную Африку, высшим законом которой станет конституция, охраняемая независимой судебной системой. Правовая система страны будет гарантировать равенство перед законом, для защиты гражданских свобод должен быть разработан билль о правах. Предусматривалось обеспечение многопартийной демократии, основанной на всеобщем избирательном праве всего взрослого населения по общему списку избирателей. Мы считали эти положения минимумом конституционных норм для новой Южной Африки. Партия свободы Инката отказалась подписать Декларацию о намерениях, заявив, что фраза о «неделимой Южной Африке» подразумевала запрет федеральной системы государственного устройства.

Было создано пять рабочих групп, которые должны были собраться в начале 1992 года, чтобы подготовить второй раунд конференции «Конвенция за демократическую Южную Африку», запланированный на май 1992 года. Этим группам предстояло изучить вопросы о создании свободного политического климата, будущем хоумлендов (бантустанов), реструктуризации Южноафриканской телерадиовещательной корпорации, проработке различных конституционных принципов (в том числе принципа федерализма), а также вопрос о формировании временного правительства. Стороны договорились, что все решения будут приниматься на основе «достаточного консенсуса». Этот термин не был конкретизирован, но на практике он должен был означать наличие согласия между правительством, Африканским национальным конгрессом и большинством других сторон.

Первый день первого раунда конференции прошел без каких-либо крупных событий, если только не считать его завершения. Около восьми часов вечера перед конференцией я поговорил по телефону с Фредериком де Клерком, который поинтересовался у меня, не буду ли я возражать, если он выступит в первый день последним оратором. Хотя с заключительным словом в этот день должен был выступить я, мне показалось уместным в тот же вечер поднять этот вопрос для рассмотрения на заседании Национального исполнительного комитета АНК. Несмотря на опасения членов Исполкома, я убедил их позволить президенту страны выступить последним оратором. Я не считал этот вопрос принципиально важным и был готов оказать услугу Фредерику де Клерку.

Вначале ничего не предвещало никаких неожиданностей. В конце первого дня работы конференции я подтвердил всю важность организованных переговоров, после меня на трибуну поднялся Фредерик де Клерк. Он также подчеркнул историческое значение этого форума и необходимость преодоления взаимного недоверия. Однако затем он сделал удивительную вещь: он обрушился с нападками на руководство Африканского национального конгресса за якобы несоблюдение тех соглашений, которые мы заключили с правительством. Он говорил тоном школьного учителя, наставлявшего непослушного ребенка. Он отругал руководство АНК за то, что мы не раскрыли местонахождение тайников с оружием, а затем упрекнул нас в том, что мы сохранили «Умконто ве сизве» («частную армию», по его выражению) в нарушение Национального мирного соглашения, подписанного в сентябре 1991 года. В совершенно невоздержанных выражениях он усомнился в том, что руководство АНК достаточно честно, чтобы соблюдать любые соглашения, которые уже заключены и которые еще только планируются к заключению.

Это было совершенно нетерпимо, и я поклялся про себя, что больше не позволю Фредерику де Клерку выступать с заключительным словом. Когда он закончил, рабочая программа конференции в этот день должна была завершиться. Однако в зале настала полная тишина, и никто не расходился. Я не мог оставить выходку президента страны без ответа и вновь поднялся на трибуну. Мой голос выдавал тот гнев, который клокотал во мне:

«Я серьезно обеспокоен сегодняшним поведением мистера де Клерка. Он позволил себе нападки на Африканский национальный конгресс, при этом был нечестен. Даже у главы незаконного, дискредитированного режима меньшинства, каким является мистер де Клерк, должны быть определенные моральные нормы, которые следует соблюдать. Оправданием отказа от соблюдения моральных принципов не может служить то, что мистер де Клерк является главой такого дискредитированного режима… Если политик способен прийти на конференцию такого рода и играть здесь в свои игры, то очень немногие согласятся иметь с ним дело.

Члены правительства убедили нас позволить им выступить последними. Им очень хотелось сказать здесь последнее слово. Теперь понятно, почему они так поступили. Мистер де Клерк злоупотребил своим положением, понадеявшись на то, что я ему не отвечу. Однако он ошибся. Я ему отвечу».

Я подчеркнул, что для президента страны неприемлемо разговаривать с нами в таком тоне. Именно руководство АНК, повторил я, а не правительство выступило с инициативой организации мирных переговоров, и именно правительство, а не руководство АНК, неоднократно нарушало достигнутые между нами соглашения и свои обязательства. Я упомянул, что уже не раз предупреждал Фредерика де Клерка о бессмысленности и бесполезности публичных нападок на АНК, но он продолжал это делать. Мы приостановили свою вооруженную борьбу, отметил я, чтобы продемонстрировать приверженность процессу установления гражданского мира, однако правительство продолжает вступать в сговор с теми, кто прибегает к актам насилия в стране. Как я подчеркнул, ранее мы уже сообщили президенту страны, что сдадим свое оружие только тогда, когда станем частью правительства, собирающего это оружие.

У правительства, отметил я, имеется двойная повестка дня, и это стало совершенно очевидным. Оно использует переговоры не для достижения гражданского мира, а для того, чтобы обеспечить себе собственные мелкие политические выгоды. Даже во время переговоров оно тайно финансировало тайные организации, которые совершали против нас акты насилия. Я упомянул о недавних разоблачениях относительно правительственных выплат в интересах Партии свободы Инката в размере миллиона рэндов[114], о которых, как утверждал Фредерик де Клерк, он не знал. Я заявил, что если политик такого ранга «не знает о таких вещах, то он не годится на пост главы правительства».

Я знал, что был достаточно резок, поэтому, не желая похоронить переговорный процесс, решил завершить свою речь на примирительной ноте:

«Я предлагаю мистеру де Клерку открыть свои карты. Предлагаю действовать вместе – и открыто. Пусть не будет никаких тайных планов. Пусть он больше не уговаривает нас предоставить ему заключительную речь, чтобы злоупотребить этой привилегией и безосновательно раскритиковать нас в надежде, что мы не ответим. Я готов продолжать работать с ним, несмотря на все его ошибки».

На следующий день конференция «Конвенция за демократическую Южную Африку» собралась на свое заключительное заседание, и мы с Фредериком де Клерком постарались продемонстрировать, что все проблемы в основном решены. В начале заседания мы с ним публично пожали друг другу руки и заявили, что будем совместно работать над всеми вопросами. Однако доверие к правительству было утрачено, и переговоры теперь находились в несколько подвешенном состоянии.

Через шесть недель после первого раунда конференции «Конвенция за демократическую Южную Африку» Национальная партия принимала участие в важных довыборах в Почефструме, консервативном университетском городе в провинции Трансвааль, традиционно являющемся оплотом Национальной партии и африканеров. В результате националисты потерпели ошеломляющее поражение от кандидата от Консервативной партии, выражавшей интересы правых сил. Консерваторы решительно выступили против политики правительства по ведению переговоров с АНК и заявили, что новый президент страны Фредерик де Клерк разбазаривает завоевания африканеров. Результаты этих довыборов, судя по всему, поставили в белой общине под сомнение политику реформ и переговоров Фредерика де Клерка. Национальная партия сильно встревожилась, поскольку довыборы продемонстрировали, что ее собственные избиратели в самой цитадели партии отвергли ее политику.

Фредерик де Клерк решил рискнуть. Он объявил, что с учетом результатов довыборов в Почефструме принял решение 17 марта созвать общенациональный референдум, чтобы белая община Южной Африки могла проголосовать за его политику реформ и переговоры с АНК (либо против этого). Он заявил, что в случае поражения на референдуме готов уйти в отставку. На референдуме всем белым избирателям старше восемнадцати лет предстояло ответить на простой вопрос: «Поддерживаете ли вы продолжение реформ, которые президент страны начал 2 февраля 1990 года и которые направлены на создание новой конституции в результате переговорного процесса?»

Руководство АНК выступило против референдума, учитывая, что из процесса голосования было исключено все небелое население. В то же время мы были реалистами и, конечно же, не хотели, чтобы белые избиратели отвергли усилия Фредерика де Клерка по продолжению переговоров с Африканским национальным конгрессом. Принципиально отвергая этот референдум, мы наряду с этим убеждали белых голосовать «за». Мы считали, что такое голосование может подтвердить поддержку белого населения наших переговоров с правительством, которые не обязательно должен был возглавлять Фредерик де Клерк.

Мы с интересом и определенным смятением наблюдали за пропагандистской кампанией Фредерика де Клерка. Его Национальная партия провела ее в американском стиле: с вложением громадных финансовых средств, с массовой рекламой в газетах, по телевидению и на баннерах, с организацией шумных и красочных митингов. Мы рассматривали это как генеральную репетицию той пропагандистской кампании, которую Фредерик де Клерк будет вести против нас.

В итоге 69 процентов белых избирателей поддержали переговоры с АНК, что означало громкую победу нового президента страны. Фредерик де Клерк почувствовал себя реабилитированным. Как мне кажется, такой солидный запас прочности, полученный им по результатам референдума, даже слегка вскружил ему голову. Его позиции окрепли, и в итоге Национальная партия ужесточила свои требования на переговорах с нами. Это была достаточно опасная стратегия.

109

13 апреля 1992 года на пресс-конференции в Йоханнесбурге в окружении двух моих самых преданных друзей и товарищей, Уолтера Сисулу и Оливера Тамбо, я объявил о своем разводе с женой. Ситуация стала настолько сложной, что я почувствовал, что нам следует расстаться в интересах всех заинтересованных сторон: Африканского национального конгресса, семьи и самой Винни. Хотя я и обсуждал этот вопрос с руководством АНК, само расторжение нашего брака было произведено исключительно по личным причинам.

Я зачитал на пресс-конференции следующее заявление:

«Отношения между мной и моей женой, товарищем Номзамо Винни Мандела, стали предметом многочисленных спекуляций в средствах массовой информации. Я делаю это заявление, чтобы прояснить свою позицию, а также надеясь, что оно положит конец различным домыслам.

Я заключил свой брак с товарищем Номзамо в критический момент освободительной борьбы в нашей стране. Из-за трудностей, связанных с нашей совместной работой в Африканском национальном конгрессе и борьбой против апартеида, мы не могли наслаждаться нормальной семейной жизнью. Но, несмотря на эти трудности, наша любовь друг к другу и преданность нашему браку возросли и окрепли…

В течение двух десятилетий, которые я провел на острове Роббен, она была незаменимой опорой и утешением для меня… Товарищ Номзамо приняла на себя тяжелое бремя воспитания наших детей в одиночку… Она с образцовой стойкостью переносила те преследования, которым подвергало ее правительство, и никогда не отступала от своей приверженности борьбе за свободу. Ее упорство укрепило мое личное уважение к ней, любовь и привязанность. Это также вызывало восхищение всего мира. Моя любовь к ней остается неизменной.

Однако из-за возникших между нами в последние месяцы расхождений по ряду важных вопросов мы вместе решили, что для обоих лучшим выходом будет расставание. Мой поступок никак не связан с обвинениями, выдвигаемыми против моей жены в средствах массовой информации… Товарищ Номзамо может продолжать полагаться на мою безграничную поддержку в эти трудные моменты ее жизни.

Лично я никогда не выскажу сожалений о той жизни, которую мы с товарищем Номзамо пытались разделить. Однако обстоятельства, не зависящие от нас, диктовали другое развитие событий. Я расстаюсь со своей женой без всяких упреков. Я обнимаю ее со всей той любовью и нежностью, которые я питал к ней в тюрьме и за ее пределами с того момента, как впервые встретил ее. Мы расстаемся без взаимных упреков. Дамы и господа, я надеюсь, вы оцените ту боль, через которую я прошел».

Возможно, я был ослеплен из-за тех чувств, которые я испытывал в результате того, что не мог выполнять свою роль мужа для своей жены и отца для своих детей. Но точно так же, как (я был убежден в этом) жизнь моей жены, пока я был в тюрьме, была более трудной, чем моя, мое возвращение для нее тоже оказалось труднее, чем для меня. Она вышла замуж за мужчину, который вскоре бросил ее. Этот мужчина стал мифом, а затем этот миф вернулся домой и, в конце концов, оказался просто мужчиной.

Как я позже сказал на свадьбе своей дочери Зиндзи, похоже, судьба борцов за свободу – иметь хрупкую личную жизнь. Когда твоя жизнь – это борьба (как это было для меня), для семьи остается мало места. Это всегда являлось самой большой моей трагедией и самым чувствительным аспектом сделанного мной выбора.

– Мы наблюдали, как наши дети растут без нас, – сказал я Зиндзи на ее свадьбе. – Когда мы вышли [из тюрьмы], мои дети сказали: «Мы думали, что у нас есть отец и что однажды он вернется. Но, к нашему ужасу, наш отец вернулся и вновь оставил нас одних, потому что теперь он стал отцом нации».

Быть отцом нации – это большая честь, однако быть отцом семейства – это огромная радость. Этого чувства – радости от того, что я отец семейства, – у меня было слишком мало.

110

В мае 1992 года, после четырехмесячного перерыва, во Всемирном торговом центре было проведено второе пленарное заседание многосторонней конференции. Второй раунд конференции «Конвенция за демократическую Южную Африку» был подготовлен в результате негласных встреч между руководством АНК и правительством, а также между АНК и другими сторонами. Завершением этих контактов стала моя встреча с Фредериком де Клерком за день до открытия второго раунда конференции. Мы встретились впервые после ее первого пленарного заседания.

Всего за несколько дней до начала второго раунда многосторонней конференции в правительстве Национальной партии произошло два скандала. Первый касался обнародования информации о массовой коррупции и взяточничестве в Департаменте помощи в целях развития, который отвечал за повышение качества жизни чернокожего населения в хоумлендах (бантустанах), а второй – причастности высокопоставленных сотрудников государственной службы безопасности к убийству в 1985 году четырех активистов Объединенного демократического фронта, самым известным из которых был Мэтью Гониве. Последнее разоблачение стало очередным доказательством причастности полиции и сил безопасности к актам насилия и убийствам в провинции Наталь и укрепило подозрения в том, что Управление военной разведки проводило тайные операции против Африканского национального конгресса. Эти скандалы серьезно подорвали доверие к правительству и упрочили наши позиции.

В предыдущие месяцы правительство внесло на рассмотрение множество предложений, которые в конечном итоге провалились. Большинство из них (например, идея о ротации поста президента страны) было направлено на сохранение власти белого меньшинства. Тем не менее в ходе контактов, организованных в последние месяцы, рабочие группы АНК и правительства смогли составить предварительное соглашение, предусматривающее двухэтапный переходный период становления демократической Южной Африки. На первом этапе из числа делегаций, принимавших участие в конференции «Конвенция за демократическую Южную Африку», предстояло сформировать многосторонний «переходный исполнительный совет», который действовал бы в качестве временного правительства с задачей «выравнивать условия игры» для всех сторон и подготовить временную конституцию. На втором этапе планировалось провести всеобщие выборы в Конституционную ассамблею, которая одновременно являлась законодательным органом. Все политические партии, набравшие 5 процентов или более голосов, получали право на формирование правительства. Половина членов Конституционной ассамблеи должны были избираться на национальном уровне, другая половина – на региональном. Конституционная ассамблея была бы уполномочена разработать новую конституцию и принимать законы. Предполагалось создание независимой комиссии для контроля выборов и обеспечения их свободного и справедливого характера.

Оставалось еще много вопросов, по которым руководство АНК и правительство не могли прийти к согласию. В частности, мы не могли договориться о проценте голосов, необходимом при голосовании в Конституционной ассамблее для решения конституционных вопросов, а также согласовать билль о правах. Всего за несколько дней до начала второго раунда многосторонней конференции правительство предложило создать еще один орган – сенат, состоящий из региональных представителей, в качестве инструмента обеспечения права вето для национальных меньшинств. Оно также выступило с инициативой, чтобы в ходе второго раунда многосторонней конференции была, прежде всего, согласована временная конституция, на разработку которой ушли бы целые месяцы.

Все эти консультации и обсуждения происходили за кулисами, и к моменту открытия второго пленарного заседания конференции «Конвенция за демократическую Южную Африку», которое состоялось 1 мая 1992 года, перспективы достижения на нем каких-либо договоренностей выглядели весьма смутно. Те вопросы, по которым наши мнения расходились, были способны разрушить все то, о чем мы уже смогли договориться. Мне не удалось прийти к консенсусу с Фредериком де Клерком по большинству нерешенных вопросов. Складывалось впечатление, что правительство было готово ждать бесконечно долго. Судя по всему, оно считало, что чем больше пройдет впустую времени, тем больше поддержки (как в самой стране, так и на международном уровне) руководство АНК потеряет.

После открытия второго пленарного заседания к концу первого дня работы многосторонней конференции ее участники зашли в тупик. Два судьи, председательствовавшие в то время на конференции, порекомендовали мне и Фредерику де Клерку встретиться вечером того же дня, чтобы попытаться найти какой-либо компромисс. Встретившись, согласно этому совету, за чашкой кофе, мы не смогли найти выхода из сложившейся тупиковой ситуации, однако согласились с тем, что переговоры не должны потерпеть фиаско. «Вся Южная Африка и весь мир смотрят на нас с вами, – обратился я к мистеру де Клерку. – Нам необходимо спасти мирный процесс. Мы должны достичь какого-то соглашения. Давайте, по крайней мере, назначим дату следующего раунда переговоров». Мы решили, что на следующий день каждый из нас выступит, призвав к конструктивному компромиссу.

На следующий день мы, как и договорились, выступили перед участниками многосторонней конференции «Конвенция за демократическую Южную Африку». Фредерик де Клерк был первым, я выступал после него. Президент Южной Африки в своей речи настаивал на том, что Национальная партия не пыталась добиться одобрения «вето меньшинства», а хотела лишь создать систему «сдержек и противовесов», чтобы большинство не могло «злоупотреблять своей властью». Я воспринял эти слова как открытое неприятие идеи правления большинства. Тем не менее, когда я выступал после Фредерика де Клерка, я просто заявил, что нам нужно действовать конструктивно и снять напряженность, сложившуюся в ходе переговорного процесса.

Несмотря на наши попытки придать позитивный импульс работе конференции, второй день ее работы также завершился безрезультатно. Тупик на переговорах, на мой взгляд, был вызван продолжающимся нежеланием Национальной партии предоставить свою судьбу воле большинства. Она просто не могла преодолеть этот психологический барьер.

В целом, участники конференции «Конвенция за демократическую Южную Африку» не смогли достичь договоренности по следующим четырем ключевым направлениям:

1) правительство Национальной партии настойчиво добивалось недопустимо высокого процента голосов в Конституционной ассамблее для утверждения конституции (по существу, это было своего рода закулисным вето);

2) позиции сторон расходились по вопросу закрепления за регионами полномочий, которые должны быть зафиксированы в будущей конституции;

3) правительство настаивало на создании недемократичного, никем не выбираемого сената, который имел бы право накладывать вето на законопроекты основной палаты парламента;

4) правительство проявляло решимость превратить временную конституцию, которую участникам конференции предстояло согласовать, в постоянную.

Эти проблемы являлись достаточно сложными, однако при наличии политической воли вполне разрешимыми, и я был полон решимости не допустить, чтобы тупиковая ситуация, возникшая во втором раунде конференции, сорвала весь переговорный процесс. Правительство и руководство АНК договорились продолжить двусторонние переговоры для поиска решения этих проблем, однако вскоре возникли новые обстоятельства, которые сделали продолжение переговоров на данном этапе невозможным.

Поскольку переговоры зашли в тупик, руководство АНК и его союзники договорились об организации кампании «чередующихся массовых акций», призванных продемонстрировать правительству степень поддержки нас со стороны народных масс и показать, что народ Южной Африки не готов бесконечно долго ожидать своей свободы. Эти массовые акции должны были представлять собой забастовки, демонстрации и бойкоты. Их начало наметили на 16 июня 1992 года, в годовщину массовых выступлений в Суэто, состоявшихся в 1976 году. Вся кампания должна была завершиться двухдневной общенациональной забастовкой, назначенной на 3 и 4 августа.

Однако вечером 17 июня 1992 года произошло событие, которое привело к разрыву между Африканским национальным конгрессом и правительством. Хорошо вооруженный отряд боевиков Партии свободы Инката совершил налет на поселок чернокожего населения Бойпатонг, находящийся в Треугольнике Ваал, и убил сорок шесть человек. Большинство погибших были женщинами и детьми. Это было уже четвертое по счету массовое убийство сторонников АНК в течение одной недели. Вся страна была в ужасе от этого преступления. В адрес правительства звучали обвинения в соучастии. Полиция не предприняла ничего, чтобы остановить преступников, она также не стала искать их. Не было произведено ни арестов, ни расследования. Президент страны Фредерик де Клерк не стал делать никакого заявления в связи с этим преступлением. Это было последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. Правительство блокировало переговоры с нами и в то же время вело тайную войну против нашего народа. Почему же тогда мы продолжали с ним разговаривать?

Через четыре дня после резни в Бойпатонге я обратился к собравшимся на митинг двадцати тысячам разгневанных сторонников АНК и заявил, что дал указание генеральному секретарю АНК Сирилу Рамафосе приостановить прямые контакты с правительством. Я также объявил о созыве срочного заседания Национального исполнительного комитета АНК для рассмотрения вариантов наших ответных действий. Ситуация напоминала возвращение в мрачные дни Шарпевилля. Я сравнил поведение Национальной партии с действиями нацистов в Германии и публично предупредил Фредерика де Клерка, что если он попытается предпринять новые шаги по запрету демонстраций или ограничению свободы выражения мнений, то АНК начнет общенациональную кампанию неповиновения, и я стану ее первым добровольцем.

На митинге я видел плакаты «Мандела, дай нам оружие!» и «Победе в бою – да! Пустым разговорам – нет!». Я хорошо понимал такие настроения; люди были крайне разочарованы. Они не видели положительных результатов наших переговоров с правительством. Они начинали думать, что единственный способ свергнуть режим апартеид – это взять в руки оружие. После резни в Бойпатонге в Исполкоме АНК тоже нашлись те, кто заявил: «Почему мы отказались от вооруженной борьбы? Вместо этого нам было бы лучше отказаться от переговоров, которые никогда не приведут нас к нашей цели». Поначалу я сочувствовал этой группе сторонников жесткой линии, но постепенно осознал, что альтернативы переговорному процессу не существует. Я призывал к переговорам много лет и не готов был теперь отказаться от них. Следовало только успокоиться. Массовые акции в данном случае представляли собой нечто среднее между вооруженной борьбой и переговорами. У людей должен быть выход для гнева и разочарования, и кампания массовых акций являлась лучшим способом направить эти эмоции в нужное русло.

Информируя правительство о временном прекращении переговоров, мы направили Фредерику де Клерку меморандум с изложением причин нашего решения. Мы потребовали разрешить проблемы, возникшие в ходе второго раунда многосторонней конференции «Конвенция за демократическую Южную Африку» при рассмотрении конституционных вопросов, привлечения к ответственности лиц, причастных к актам насилия, выработки механизма для контроля за общежитиями для трудовых мигрантов, которые являлись рассадником актов насилия. Фредерик де Клерк в ответ обратился с просьбой о личной встрече со мной, которую мы отвергли. Такая встреча предполагала, что нам есть о чем поговорить, однако на самом деле у нас не было предмета для разговора.

* * *

Кампания «чередующихся массовых акций», как и планировалось, завершилась 3 и 4 августа всеобщей забастовкой в поддержку переговорных требований АНК и в знак протеста против насилия, поддерживаемого государством. Это была крупнейшая политическая забастовка в истории Южной Африки: в ней приняло участие более четырех миллионов человек, которые не вышли на работу. Кульминацией забастовки стал марш ста тысяч человек к правительственному комплексу «Юнион Билдингс» в Претории, рядом с которым, на большой лужайке перед внушительными правительственными зданиями, мы провели крупный митинг. В своем выступлении я отметил, что однажды в этих зданиях начнет работать первое демократически избранное нами правительство Южной Африки.

Узнав об этой массовой акции, президент Фредерик де Клерк предупредил, что, если АНК сделает ситуацию в стране неуправляемой, правительство может быть вынуждено рассмотреть неприятные варианты ответных действий. В ответ я также выступил с предупреждением, что любые антидемократические меры будут иметь самые серьезные последствия. Я подчеркнул, что именно из-за таких угроз крайне необходимо создать переходное правительство.

Вдохновленная успехом кампании «чередующихся массовых акций» группа активистов АНК решила организовать марш протеста в Бишо, столице бантустана Сискей в восточной части Капской провинции, во главе которого находился бригадный генерал Оупа Гцгозо. Власти бантустана Сискей постоянно проводили репрессии против сторонников АНК, а в 1991 году бригадный генерал Гцгозо объявил на территории этого хоумленда чрезвычайное положение, чтобы пресечь, как он выразился, «терроризм, спонсируемый руководством АНК». Утром 7 сентября 1992 года семьдесят тысяч протестующих вышли на демонстрацию, направляясь к главному стадиону Бишо. Когда группа демонстрантов попыталась проникнуть через дыру в заборе, чтобы попасть в город коротким путем, плохо обученные силы обороны Сискея открыли по ним огонь, убив двадцать девять человек и ранив более двухсот. Бишо, как и Бойпатонг, стал теперь символом жестокости.

Подобно старой поговорке, которая гласит, что самый темный час – перед рассветом, трагедия в Бишо привела к возобновлению переговорного процесса. Я встретился с Фредериком де Клерком, чтобы найти общие точки соприкосновения и избежать повторения трагедии, подобной событиям в Бишо. После этого начались регулярные контакты между нашими переговорными группами. Обе стороны добросовестно прилагали усилия, чтобы вернуть переговоры в нужное русло, и 26 сентября 1992 года я встретился с президентом Фредериком де Клерком на официальном саммите.

В этот день мы с мистером де Клерком подписали Протокол о взаимопонимании, который определил формат всех наших последующих переговоров. В соответствии с достигнутым соглашением был создан независимый орган для контроля действий полиции, разработан механизм, регулирующий деятельность общежитий для трудовых мигрантов, введен запрет на ношение во время митингов «традиционного оружия». Однако основная ценность Протокола о взаимопонимании заключалась в том, что он вывел из тупика многостороннюю конференцию «Конвенция за демократическую Южную Африку». Правительство, наконец, согласилось с созданием единой, демократически избранной Конституционной ассамблеи, которая должна разработать новую конституцию и служить переходным законодательным органом для нового правительства. Оставалось лишь обсудить дату выборов в Конституционную ассамблею и процент голосов, необходимый для того принятия этим органом своих решений. Таким образом, мы смогли согласовать основные принципы, которые должны были привести нашу страну в демократическое будущее.

Протокол о взаимопонимании побудил Партию свободы Инката объявить о своем выходе из всех переговоров с участием правительства и Африканского национального конгресса. Соглашение, достигнутое нами с правительством, привело в ярость вождя Бутелези, который разорвал отношения с Национальной партией и заключил союз с группой дискредитированных лидеров отдельных бантустанов и правых партий белого населения, озабоченных исключительно вопросом создания хоумленда для африканеров. Глава бантустана Квазулу призвал к отмене Протокола о взаимопонимании, прекращению работы многосторонней конференции «Конвенция за демократическую Южную Африку» и роспуску формирований «Умконто ве сизве».

Точно так же, как ранее Джо Слово выступил с инициативой о временном отказе от вооруженной борьбы, теперь он вновь выдвинул очередное предложение, вызвавшее бурные споры: создать правительство национального единства. В октябре 1992 года Джо Слово опубликовал статью, в которой настаивал на том, что наши переговоры с правительством не должны превратиться в переговоры о перемирии, в ходе которых мы могли бы диктовать свои условия побежденному врагу. Как он отметил, потребовались бы многие годы для того, чтобы Африканский национальный конгресс, победив на выборах, смог контролировать все уровни власти и рычаги управления страной. Правительству АНК все равно потребуется значительная часть нынешнего персонала государственных органов, чтобы эффективно управлять страной. Джо Слово предложил «положение об ограничении срока действия», предусматривающее создание правительства национального единства, которое включало бы разделение власти с Национальной партией в течение определенного периода времени, а также амнистию для сотрудников службы безопасности и сохранение контрактов государственных служащих. Термин «разделение власти» обычно использовался руководством АНК как эвфемизм стремления правительства обеспечить белому меньшинству права вето. Но в данном контексте этот термин просто означал, что Национальная партия войдет в состав любого всенародно избранного правительства при условии, что она наберет достаточное количество голосов.

После долгих обсуждений я поддержал предложение Джо Слово, и 18 ноября оно было одобрено Национальным исполнительным комитетом АНК. Исполком АНК согласилась поддержать принцип «разделения власти», который предполагал, что для партий национальных меньшинств не будет необходимости добиваться для себя права вето. В декабре 1992 года мы начали с правительством новый раунд негласных двусторонних переговоров, которые проходили в течение пяти дней в охотничьем домике, расположенном в буше[115]. Эти переговоры оказались крайне важными, поскольку они строились на фундаменте, заложенном в Протоколе о взаимопонимании. На «переговорах в буше» мы достигли принципиальной договоренности о правительстве национального единства, которое будет действовать в течение пяти лет и в котором будут пропорционально представлены все партии, набравшие на всеобщих выборах более пяти процентов голосов. Через пять лет правительство национального единства должно быть заменено правительством простого большинства. В феврале 1993 года руководство АНК и правительство публично объявили о принципиальном соглашении, достигнутом в отношении правительства национального единства с пятилетним сроком полномочий, многопартийного характера кабинета министров и создания переходного исполнительного совета. Выборы должны были состояться уже в конце 1993 года.

111

Я всегда считал, что у человека должен быть дом в пределах видимости от места, где он родился. После освобождения из тюрьмы я приступил к реализации своих давних планов построить себе загородный дом в Цгуну, и к осени 1993 года он был готов. По планировке он напоминал тот коттедж, в котором я жил в тюрьме «Виктор Верстер». Эта особенность зачастую вызывала некоторое удивление, однако ответ был прост: коттедж в тюрьме «Виктор Верстер» стал первым просторным и комфортабельным домом, в котором я когда-либо проживал, и он мне очень понравился. Поскольку мне была прекрасно известна его планировка, то в Цгуну мне не приходилось по ночам бродить в поисках кухни.

В апреле 1993 года я пожил некоторое время в этом доме, взяв себе короткий отпуск. Утром 10 апреля я только вышел на улицу, чтобы поприветствовать членов команды полиции Транскея по регби, как неожиданно ко мне выбежала моя экономка, чтобы предупредить о срочном телефонном звонке. Она была вся в слезах. Я извинился перед молодыми полицейскими и подошел к телефону. Один из моих коллег сообщил, что Крис Хани, генеральный секретарь Южноафриканской коммунистической партии и бывший начальник штаба «Умконто ве Сизве», одна из самых популярных политических фигур среди сторонников АНК, был застрелен в упор перед своим домом в Боксбурге, пригороде Йоханнесбурга, в котором проживали в основном рабочие из числа белого населения. Крис Хани еще строил планы привлечь их к нашему освободительному движению.

Смерть Криса стала ударом для меня лично и для всего нашего движения. Он был солдатом и патриотом, для которого ни одна задача не была слишком мелочной. Среди молодежи Южной Африки он считался настоящим героем. Он являлся человеком, который говорил на ее языке и к которому она прислушивалась. Если кто-нибудь и мог мобилизовать непослушную молодежь на поиск того или иного решения путем переговоров, так это был Крис. С его смертью Южная Африка лишилась одного из своих величайших сыновей, она лишилась человека, который мог бы оказать неоценимую помощь в преобразовании нашей страны в новую нацию.

В стране отмечалось хрупкое спокойствие, поэтому высказывались обоснованные опасения, что смерть Криса Хани может спровоцировать межрасовую войну, если молодежь решит, что их герой стал мучеником, за которого они должны отдать свои собственные жизни. Сначала я полетел на вертолете, чтобы выразить свои соболезнования восьмидесятидвухлетнему отцу Криса, проживавшему в Сабалеле, крошечной пыльной деревне в районе Кофимваба в Транскее. Этот район мне был хорошо известен, поскольку являлся родиной семьи Матанзимы. Когда я прилетел в эту бедную и крошечную деревню без водопровода и электричества, я поразился тому, как она смогла дать нашей стране такого великого человека, как Крис Хани, который взбудоражил всю нацию своей страстной натурой и своим талантом. Его забота о сельской бедноте объяснялась как раз тем, что свое детство он провел в Сабалеле. Он никогда не терял своих корней. Отец Криса с горечью рассказал мне, какую боль он испытывает от потери сына. Вместе с тем он с удовлетворением отметил, что тот погиб в борьбе.

По возвращении в Йоханнесбург я узнал, что полиция арестовала члена ультраправого Движения сопротивления африканеров, польского иммигранта, который был схвачен после того, как одна отважная африканерка позвонила в полицию и сообщила ей номер машины убийцы. Это убийство стало актом безумного отчаяния, попыткой сорвать процесс переговоров. В тот вечер меня попросили обратиться к нации в программе радиовещательной корпорации Южной Африки. В данном случае именно руководство АНК, а не правительство, стремилось успокоить нацию.

Я сказал в своем обращении, что процесс переговоров, направленный на установление гражданского мира, не может быть остановлен. Я, в частности, заявил:

«Сегодня вечером я обращаюсь к каждому южноафриканцу, к чернокожему и белому, из самых глубин своей души. Белый человек, погрязший в предрассудках и ненависти, приехал в нашу страну и совершил настолько отвратительный поступок, что вся наша нация сейчас балансирует на грани катастрофы. Белая женщина африканерского происхождения рисковала своей жизнью, чтобы мы могли узнать и привлечь к ответственности этого убийцу. Хладнокровное убийство Криса Хани вызвало шок во всей стране и мире… Сейчас настало время всем южноафриканцам объединиться против тех, кто желает уничтожить то, за что Крис Хани отдал свою жизнь, – за свободу всех нас… Я призываю весь наш народ сохранять спокойствие и почтить память Криса Хани, проявив дисциплину во имя гражданского мира».

Убийство Криса Хани являлось попыткой сторонников превосходства белой расы предотвратить неизбежное. Они предпочитали, чтобы страна погрузилась в гражданскую войну, а не управлялась большинством населения мирными средствами.

С учетом угрозы обострения внутриполитической ситуации мы приняли стратегию по работе со своим электоратом. Чтобы предотвратить вспышки ответного насилия, мы в течение недели проводили по всей стране массовые митинги и демонстрации. Это позволило нашим сторонникам выразить свой протест, не прибегая к актам насилия. Я также в частном порядке переговорил с президентом Фредериком де Клерком и договорился о том, что мы предпримем совместные усилия, чтобы не допустить срыва переговоров в результате убийства Криса Хани.

Через несколько дней мы узнали, что в связи с этим убийством был арестован член Консервативной партии Клайв Дерби-Льюис. Это стало еще одним подтверждение существования третьей силы. Весьма показательно, что Крис Хани подверг резкой критике недавнюю кражу оружия на одной из баз ВВС в стране. Согласно предварительному полицейскому расследованию, пистолет, из которого он был убит, был украден именно с этой авиабазы.

Ровно две недели спустя произошло еще одно важное событие. Оно не потрясло нацию так, как убийство Криса Хани, однако потрясло меня. Оливер Тамбо уже долгое время был нездоров, но инсульт, в результате которого он умер, произошел внезапно. Его жена Аделаида позвонила мне рано утром, и я бросился к их дому, однако проститься с Оливером уже не успел.

Платон, классифицируя людей по группам, учил, что существуют люди из золота, серебра, бронзы и железа. Если следовать этой классификации, то Оливер состоял из чистого золота. Его интеллект блистал золотом, золотыми были его теплота и человечность, терпимость и щедрость, неизменная преданность делу и самопожертвование. Я уважал его как лидера, но гораздо сильнее я любил его как человека.

Хотя все те годы, которые я провел в тюрьме, мы были порознь, Оливер никогда не покидал моих мыслей. Несмотря на то, что мы были разлучены, я всю жизнь вел с ним мысленный разговор. Возможно, именно поэтому, когда он умер, я почувствовал себя таким опустошенным. Как я сказал одному из своих коллег, я ощутил себя самым одиноким человеком в мире. Его отняли у меня как раз в тот момент, когда мы, наконец, воссоединились. Когда я смотрел на него в гробу, мне казалось, что умерла часть меня самого.

Хотя государственная власть пока еще не принадлежала нам, я хотел, чтобы для Оливера были устроены государственные похороны. И руководство АНК смогло организовать их. На массовом митинге на стадионе в Суэто собрались сотни высокопоставленных представителей иностранных правительств, чтобы отдать дань уважения человеку, который поддерживал деятельность АНК в годы запрета нашей организации. В честь Оливера маршем прошли отряды «Умконто ве сизве», и у его могилы был дан салют из двадцати одного орудия. Оливер дожил до того дня, когда он смог увидеть освобождение политических заключенных и возвращение наших коллег из политической эмиграции, но, к сожалению, не дожил до того дня, когда он смог бы отдать свой голос на выборах в свободной и демократической Южной Африке. Такие выборы еще только предстояли.

112

Хотя мало кто помнит, что именно случилось 3 июня 1993 года, это событие можно по праву считать важной вехой в истории Южной Африки. В тот день после нескольких месяцев переговоров во Всемирном торговом центре участники Многостороннего переговорного форума проголосовали за то, чтобы назначить дату первых в стране общенациональных выборов на нерасовой основе и согласно принципу «один человек – один голос» на 27 апреля 1994 года. Впервые в истории Южной Африки чернокожему большинству предстояло выбрать своих собственных лидеров. Было достигнуто соглашение о том, что будет избрано четыреста представителей в Конституционную ассамблею (аналог Учредительного собрания), которая займется разработкой новой конституции и одновременно будет выполнять функции парламента. Первоочередной задачей Конституционной ассамблеи после ее созыва станет избрание своего председателя.

Переговоры в рамках Многостороннего переговорного форума возобновились в апреле 1993 года. На этот раз число участников переговорного процесса достигло двадцати шести, поскольку к нему присоединились также Партия свободы Инката, Панафриканский конгресс и Консервативная партия. Мы многие месяцы настаивали на том, чтобы правительство установило конкретную дату выборов, но оно всячески затягивало вопрос с принятием решения. Однако теперь эта дата была высечена на камне.

Спустя месяц после определения даты выборов, в июле 1993 года, на Многостороннем переговорном форуме был согласован первый проект временной конституции. Он предусматривал формирование двухпалатного парламента в составе национальной ассамблеи (нижняя палата) численностью в четыреста депутатов, избираемых на основе принципа пропорционального представительства по общенациональным и региональным партийным спискам, и сената (верхняя палата), избираемого опосредованно региональными законодательными органами. Одновременно с общенациональными выборами были предусмотрены выборы в региональные законодательные органы, которые наделялись полномочиями разрабатывать свои собственные региональные конституции в соответствии с общенациональной конституцией.

Вождь Мангосуту Бутелези добивался того, чтобы конституция была разработана до начала выборов, и в знак протеста против назначения даты выборов до завершения подготовки конституции вывел Партию свободы Инката из переговорного процесса. Второй проект временной конституции, подготовленный в августе 1993 года, предоставил регионам более широкие полномочия, но это не удовлетворило ни вождя Бутелези, ни Консервативную партию. Последняя охарактеризовала предложенный документ как противоречащий интересам африканеров. Для объединения консервативных организаций белой общины вокруг идеи volkstaat, хоумленда для белого населения, была сформирована праворадикальная группа «Народный фронт африканеров» во главе с генералом Констандом Фильюном, бывшим начальником генерального штаба Южно-Африканских сил обороны.

18 ноября 1993 года, сразу же после полуночи, на пленарном заседании Многостороннего переговорного форума была одобрена временная конституция. Правительство и руководство АНК смогли устранить последние препятствия, остававшиеся на пути к этой цели. Согласно принятому документу, новый кабинет министров должен был состоять из представителей партий, получивших более пяти процентов голосов, и будет принимать свои решения на основе консенсуса (ранее предлагался принцип большинства в две трети голосов членов правительства). Следующие общенациональные выборы должны будут состояться лишь в 1999 году, что означало функционирование правительства национального единства в течение пяти лет. Правительство Национальной партии, в конечном итоге, уступило нашему требованию и согласилось с единым бюллетенем для голосования (ранее оно настаивало на отдельных бюллетенях для национальных и провинциальных законодательных органов). Мы исходили из того, что два избирательных бюллетеня могли бы сбить с толку избирателей, большинству из которых предстояло голосовать впервые в своей жизни. В период, предшествующий выборам, Переходный исполнительный совет (в его состав войдут представители от каждой партии) должен был обеспечить надлежащую предвыборную обстановку. По существу, этому органу предстояло исполнять функции правительства в период с 22 декабря 1993 года по 27 апреля 1994 года (дата намеченных выборов). За проведение выборов будет отвечать Независимая избирательная комиссия с широкими полномочиями. Мы, действительно, стояли на пороге новой эры.

Я никогда особенно не заботился о личных наградах для себя. Человек ведь становится борцом за свободу не в надежде получить какие-то награды. Тем не менее, когда меня уведомили, что я совместно с мистером де Клерком удостоен Нобелевской премии мира 1993 года, я был глубоко тронут. Нобелевская премия мира всегда имела для меня особое значение, поскольку она сыграла немалую роль в истории Южной Африки.

После окончания Второй мировой войны я стал третьим южноафриканцем, удостоенным такой чести со стороны Нобелевского комитета. В 1960 году Нобелевская премия мира была вручена вождю Альберту Лутули. Затем этой премии был удостоен архиепископ Десмонд Туту, который самоотверженно боролся с расизмом в самые мрачные дни апартеида.

Эта награда была данью уважения всем южноафриканцам, в первую очередь тем, кто принимал участие в освободительной борьбе, поэтому я был готов принять ее от их имени. Хотелось бы еще раз повторить, что я никогда не стремился получить Нобелевскую премию мира. Даже в самые мрачные годы своего тюремного заключения на острове Роббен международная правозащитная организация «Амнэсти Интернэшнл» никогда не выступала в нашу защиту на том основании, что мы вели вооруженную борьбу, а эта организация не выступает на стороне тех, кто прибегает к актам насилия. Именно по этой причине я считал, что Нобелевский комитет никогда не будет рассматривать кандидатуру основателя формирований «Умконто ве сизве» на соискание премии мира.

Я всегда с огромным уважением относился к Норвегии и Швеции. В 1950-х и 1960-х годах, когда мы обращались ко многим западным правительствам с просьбой о финансовой помощи Африканскому национальному конгрессу, нам было категорически отказано в этом. Однако в Норвегии и Швеции нас встретили с распростертыми объятиями и предоставили финансовую помощь, различные стипендии и средства, необходимые для юридической защиты политических заключенных и оказания им гуманитарной помощи.

В своей речи на вручении мне Нобелевской премии мира в Норвегии я не только поблагодарил Нобелевский комитет и представил свое видение будущего Южной Африки, созданного на принципах справедливости и равноправия, но и воздал должное своему коллеге-лауреату Фредерику де Клерку:

«У этого политика хватило смелости признать, что нашей стране и нашему народу было причинено ужасное зло в результате введения системы апартеида. У него хватило предусмотрительности понять и признать, что все граждане Южной Африки должны путем переговоров и в качестве равноправных участников переговорного процесса вместе определить, как они хотят строить свое будущее».

Меня часто спрашивали, как я мог принять награду совместно с Фредериком де Клерком после того, как так резко критиковал его. Я не отказывался от своей критики, но наряду с этим подчеркивал, что Фредерик де Клерк внес незаменимый вклад в обеспечение мирного процесса. Я никогда не стремился подорвать его позиции, прекрасно понимая, что чем слабее они были, тем медленнее шел переговорный процесс. Я исходил из принципа: следует заключить мир со своим врагом, с которым тебе предстоит вместе работать, и тогда твой враг станет твоим партнером.

Хотя официальная предвыборная кампания перед выборами в национальную Конституционную ассамблею должна была начаться только в феврале 1994 года, мы приступили к ней сразу же после ратификации новой конституции. Это не дало нам фору, поскольку Национальная партия начала свою предвыборную кампанию, по существу, в тот день, когда меня выпустили из тюрьмы.

Хотя опросы общественного мнения показали, что Африканский национальный конгресс имеет значительный перевес, мы никогда не воспринимали победу на предстоящих выборах как должное. Я советовал всем своим коллегам воздерживаться от чрезмерного оптимизма. Мы прочитали десятки отчетов о тех партиях, которые могли занять на выборах второе место. Мы поняли, что имеем дело с опытным, прекрасно организованным и хорошо финансируемым соперником.

Наша предвыборная кампания проходила под умелым руководством Попо Молефе, Террора Лекоты и Кетсо Гордана, ветеранов Объединенного демократического фронта, имевших большой опыт в деле мобилизации народных масс. Нам предстояло решить поистине грандиозную задачу. Мы подсчитали, что на избирательные участки придет более двадцати миллионов человек, большинство из которых проголосует впервые.

Многие из наших избирателей были неграмотны и, вероятно, напуганы самой идеей голосования. По данным Независимой избирательной комиссии, по всей стране должно быть развернуто десять тысяч избирательных участков. Мы стремились обучить более ста тысяч человек, чтобы они, в свою очередь, оказали содействие в просвещении наших избирателей.

Первым этапом наших предвыборных усилий стало создание так называемых Народных форумов. Кандидаты от Африканского национального конгресса разъезжали по всей стране и проводили встречи в городах и деревнях, выслушивая пожелания, опасения, идеи и претензии людей. Народные форумы были похожи на городские собрания, на которых кандидат в президенты США Билл Клинтон обеспечил себе победу на президентских выборах. Народные форумы представляли собой своего рода народные парламенты, мало чем отличавшиеся от собраний вождей в Мэкезвени, свидетелем которых я стал в детском возрасте.

Я наслаждался своим участием в этих мероприятиях. Я начал поездку с посещения в ноябре 1993 года провинции Наталь, а затем отправился в так называемый район ПВВ, расположенный на территории северной части провинции Трансвааль и Оранжевого Свободного государства между Преторией, Витватерсрандом и Веринихингом. Каждый день я принимал участие в трех или четырех форумах. Их участники также получали от них огромное удовольствие, так как еще никто никогда не спрашивал их мнение насчет того, как следует обустроить их собственную страну.

Мы вели учет тех предложений, которые озвучивались в ходе Народных форумов, и во время поездок по стране делились ими с другими избирателями и обсуждали их. Некоторые кандидаты от АНК стремились строить свою предвыборную кампанию только на основе громкой фразы: «Голосуйте за нас, потому что мы освободили вас». Я со своими ближайшими коллегами вместо этого предлагал людям видение новой Южной Африки, которую мы надеялись построить. Мы хотели, чтобы за АНК голосовали не только по той простой причине, что мы в течение восьмидесяти лет боролись с апартеидом, но и потому, что наша организация лучше всех остальных партий была подготовлена для создания такой Южной Африки, в которой наши избиратели надеялись жить. Я стремился добиться, чтобы наша предвыборная кампания была посвящена будущему, а не прошлому.

Руководство АНК подготовило документ объемом 150 страниц, который получил название «Программа реконструкции и развития». В ней был представлен наш план по созданию новых рабочих мест за счет общественных работ, строительству миллиона новых домов с электричеством и современными туалетами, расширению первичной медико-санитарной помощи, введению для всех южноафриканцев десятилетнего бесплатного образования, перераспределению земли через суды по земельным претензиям, отмене налога на добавленную стоимость на основные продукты питания. Мы также предусмотрели масштабные шаги как в частном, так и в государственном секторах. В последующем мы преобразовали этот документ в более простую декларацию, которую назвали «Лучшая жизнь для всех». Эта фраза одновременно стала лозунгом предвыборной кампании Африканского национального конгресса.

Я считал, что мы должны говорить своим избирателям не только то, что мы сделаем для них, но и то, что мы не сможем сделать. Многие были уверены в том, что после свободных и демократических выборов их жизнь в одночасье изменится, не отдавая себе отчета в том, насколько это далеко от реальности. Я часто говорил участникам Народных форумов: «Не ожидайте, что на следующий же день после выборов вы будете ездить на мерседесах или плавать в собственном бассейне на заднем дворе своего дома». Я убеждал наших сторонников: «После выборов ваша жизнь не изменится кардинальным образом. Изменения будут заключаться в том, что вы повысите свою самооценку и станете полноправными гражданами своей страны. Вы должны набраться терпения. Возможно, вам придется ждать лет пять, чтобы почувствовать конкретные результаты после нашей победы на выборах». Я старался представить нашим избирателям истинное положение дел, не утаивая предстоящих трудностей: «Если вы хотите продолжать жить в нищете, без хорошей одежды и вкусной еды, тогда идите и напивайтесь в подпольных кабаках. Но если вы хотите чего-то лучшего, вы должны будете усердно работать. Мы не можем все сделать за вас, вы должны сделать все это сами».

Когда я выступал перед аудиторией белой общины, я подчеркивал, что мы нуждаемся в них и не хотим, чтобы они покидали страну. Представители белого населения были южноафриканцами, такими же, как и мы, и Южная Африка являлась их землей тоже. Я не обходил стороной вопрос об ужасах апартеида, но наряду с этим неустанно повторял, что мы должны забыть прошлое и сосредоточиться на построении лучшего будущего для всех нас.

Каждое собрание на Народных форумах преследовало также целью научить наших людей голосовать. Бюллетень представлял собой длинный узкий лист бумаги с названиями партий, перечисленных в левой колонке. В правой колонке размещались символ партии и фотография ее лидера. Избиратели должны были по своему выбору поставить отметку в специальном поле рядом с названием партии. Я обычно говорил нашим избирателям, подбадривая их: «В день выборов посмотрите на свой бюллетень, и когда вы увидите лицо молодого и красивого мужчины, ставьте напротив него крестик».

113

Путь к свободе был далеко не гладким. Хотя с начала 1994 года начал функционировать Переходный исполнительный совет, некоторые партии отказались от участия в выборах. Среди них была и Партия свободы Инката, которая решила бойкотировать выборы и взяла курс на политику сопротивления и оппозиции нам. Верховный правитель Гудвилл Звелитини при поддержке вождя Мангосуту Бутелези призвал к созданию автономного и суверенного государственного образования «Квазулу» (на основе существовавшего бантустана) и смог убедить жителей своего хоумленда отказаться от голосования. Правые силы белой общины назвали предстоящие выборы предательством и потребовали создания volkstaat, хоумленда для белого населения, не предложив, однако, где он будет расположен и на каких принципах существовать. Во всей Южной Африке не было ни одного административного округа, где белые составляли бы большинство населения.

12 февраля 1994 года истекал срок регистрации участников предстоявших выборов, и к этому дню не зарегистрировались Партия свободы Инката, Консервативная партия и Народный фронт африканеров. Правительство бантустана Бопутатсвана также отказалось участвовать в выборах, не желая интеграции этого псевдогосударственного образования в объединенную Южную Африку. Я был обеспокоен отказом этих сторон от сотрудничества с нами. Чтобы повысить их заинтересованность в участии в выборах, мы предложили им ряд существенных компромиссов. Мы, в частности, согласились на двойные бюллетени для голосования (отдельно для провинциальных и национальных законодательных органов), на расширение полномочий администраций провинций, на переименование провинции Наталь в Квазулу-Наталь, а также подтвердили, что для групп с общим культурным и языковым наследием в конституцию будет включен принцип «внутреннего» самоопределения.

Я договорился о встрече с вождем Мангосуту Бутелези, которая была запланирована на 1 марта в Дурбане. В ходе собрания на одном из Народных форумов перед этой встречей я заявил: «Я готов встать на колени, чтобы умолять тех, кто хочет втянуть нашу страну в кровопролитие, не делать этого». В конечном итоге вождя Бутелези удалось убедить предварительно зарегистрироваться для участия в выборах в обмен на обещание передать наши разногласия по конституционным вопросам международным посредникам. Я с радостью согласился на такой вариант. До истечения окончательного срока регистрации генерал Констанд Фильюн также зарегистрировался для участия в выборах под эгидой вновь созданной им партии «Фронт свободы».

Что касается бантустана Бопутатсвана, то, хотя его президент Лукас Мангопе был полон решимости не допустить жителей этого хоумленда к выборам, ход событий вскоре существенно изменил ситуацию. Я несколько раз беседовал с ним, убеждая позволить жителям бантустана самим принять решение относительно выборов, однако он оставался непреклонным. В результате желавшие принять участие в выборах организовали массовые демонстрации и забастовки, которые вскоре распространились на государственные структуры Бопутатсваны. Радио– и телевизионные сети бантустана прекратили вещание. На улицах города Мафикенг вспыхнули столкновения между полицейскими силами бантустана и бастующими рабочими и студентами. Лукас Мангопе призвал на помощь своих союзников из числа белых радикалов, по существу, белых боевиков, сторонников апартеида. Однако вскоре собственная полиция отказалась поддерживать его, и в начале марта Лукас Мангопе был свергнут в результате государственного переворота и отрешен от должности президента бантустана. Несколько недель спустя бригадный генерал Оупа Гцгозо в бантустане Сискей также капитулировал и обратился с просьбой об интеграции этого хоумленда в Южную Африку.

Тем временем насилие в провинции Наталь не только сохранялось, но и усилилось. Сторонники Партии свободы Инката блокировали все наши усилия по проведению в провинции предвыборной кампании. Пятнадцать активистов АНК, отвечавших за проведение предвыборной кампании, были застрелены и зарублены насмерть после того, как вывесили плакаты АНК. В марте 1994 года судья Иоганн Криглер, председатель Независимой избирательной комиссии, сообщил мне и Фредерику де Клерку, что из-за отсутствия сотрудничества со стороны правительства Квазулу свободные выборы в этом бантустане не могут быть проведены без прямого политического вмешательства. Чтобы продемонстрировать нашу силу в провинции Наталь, руководство АНК организовало массовый марш протеста через центр Дурбана. В ответ руководство Инкаты попыталось провести такую же акцию в Йоханнесбурге, которая имела ужасные результаты.

28 марта 1994 года тысячи боевиков Партии свободы Инката, размахивая копьями и дубинками, прошли маршем через Йоханнесбург на митинг в центре города. Одновременно группа вооруженных членов Инкаты попыталась ворваться в штаб-квартиру АНК «Шэлл хаус», но ее попытка была сорвана вооруженной охраной АНК. В центре города неизвестные боевики также устроили стрельбу. В общей сложности погибло пятьдесят три человека. Это было ужасное зрелище, сложилось впечатление, что Южная Африка находилась на грани гражданской войны. Партия свободы Инката пытался добиться отсрочки выборов, однако мы с мистером де Клерк не дрогнули. Назначенная дата была неприкосновенной.

Я согласился на международное посредничество, и 13 апреля 1994 года в Южную Африку прибыла делегация во главе с бывшим министром иностранных дел Великобритании лордом Кэррингтоном и бывшим государственным секретарем США Генри Киссинджером. Однако, когда руководству Партии свободы Инката сообщили, что дата выборов не подлежит обсуждению, оно отказалось встретиться с международными посредниками. Британский и американский представители покинули страну, так ни с кем и не встретившись. Тем самым вождю Бутелези дали понять, что выборы состоятся в любом случае. 19 апреля 1994 года, всего за неделю до выборов, он принял предложение о конституционных гарантияхи особого статуса зулусской монархии и согласился участвовать в выборах.

За десять дней до голосования мы с Фредериком де Клерком провели дебаты, транслировавшиеся по телевидению. Я часто принимал участие в различного рода дебатах и в Форт-Хэйре, и в первые годы моей работы в Африканском национальном конгрессе. На острове Роббен мы с коллегами оттачивали свои навыки ведения дебатов в то время, как работали на известняковом карьере. Я был уверен в себе, однако после того как накануне мы провели репетицию дебатов, в которых журналист Аллистер Спаркс умело исполнил роль мистера де Клерка, мои консультанты по предвыборной кампании упрекнули меня в том, что я говорю слишком медленно и недостаточно агрессивно. Возможно, все дело было в том, что Аллистер Спаркс сыграл роль президента страны слишком умело.

Однако, когда пришло время настоящих дебатов, я довольно решительно раскритиковал Национальную партию. Я, в частности, обвинил ее в разжигании расовой ненависти между цветными и чернокожими африканцами в Капской провинции путем распространения подстрекательского комикса, в котором утверждалось, что АНК выпустило слоган: «Убей цветного, убей фермера!» «В нашей стране больше нет такой политической партии или организации, которая провоцировала бы такие острые межрасовые разногласия, как это делает Национальная партия», – заявил я. Когда Фредерик де Клерк раскритиковал планы руководства АНК потратить миллиарды долларов на жилищные и социальные программы, я в ответ отметил, что он, судя по всему, встревожен тем, что нам придется выделить так много финансовых ресурсов для повышения качества жизни чернокожего населения.

Когда телевизионные дебаты подходили к концу, я почувствовал, что был слишком резок с человеком, который должен стать моим партнером в правительстве национального единства. Чтобы несколько разрядить обстановку, я, подводя итоги, сказал: «Обмен мнениями между мистером де Клерком и мной не должен заслонять один важный факт. Я думаю, что мы для всего мира выступаем ярким примером представителей разных расовых групп, которых объединяет верность и любовь к их общей стране… Несмотря на мою критику в адрес мистера де Клерка [в этот момент я посмотрел на него], вы, сэр, являетесь одним из тех людей, на которых я полагаюсь. Нам предстоит вместе решать проблемы нашей страны». Я потянулся, взял его за руку и завершил: «Я горжусь тем, что могу взять вас за руку, чтобы мы могли вместе идти вперед». Фредерик де Клерк был удивлен, но вместе с тем и доволен таким завершением наших дебатов.

114

Я проголосовал 27 апреля 1994 года, на второй из четырех дней, отведенных для голосования. Я решил голосовать в провинции Наталь, чтобы продемонстрировать жителям этой провинции, раздираемой междоусобными конфликтами, что посещение избирательного участка не таит в себе никакой опасности. Я голосовал на избирательном участке, который был развернут в средней школе «Охланге» в Инанде, зеленом городке, расположенном на холмах к северу от Дурбана, потому что именно здесь был похоронен Джон Дубе, первый президент Африканского национального конгресса. Этот африканский патриот помог основать нашу организацию в 1912 году, и я отдал свой голос возле его могилы, чтобы история могла сделать полный круг, ибо миссия, которую он начал восемьдесят два года назад, должна была вот-вот завершиться.

Когда я стоял над его могилой, на холме над небольшой школой «Охланге», видневшейся внизу, я размышлял не о настоящем, а о прошлом. Когда я шел на избирательный участок, мои мысли были сосредоточены на наших героях, которые пали ради того, чтобы я мог быть там, где я сегодня был. Я вспоминал тех мужчин и женщин, которые пожертвовали собой ради дела, которое теперь увенчалось успехом. Я думал об Оливере Тамбо, и Крисе Хани, и вожде Альберте Лутули, и Брэме Фишере. Я вспоминал наших великих африканских героев, которые пожертвовали собой, чтобы миллионы южноафриканцев могли сегодня проголосовать. Я размышлял о Джозиа Гумеде, Г. М. Найкере, докторе Абдулле Абдурахмане, Лилиан Нгойи, Хелен Джозеф, Юсуфе Даду, Мозесе Котане. 27 апреля я пришел на избирательный участок не один, я голосовал вместе со всеми ними.

Прежде чем я вошел на избирательный участок, один недостаточно вежливый представитель прессы крикнул в мою сторону: «Мистер Мандела, за кого вы голосуете?» Я рассмеялся в ответ: «Знаете, я все утро промучился над этим выбором». После этого я поставил крестик в графе рядом с буквами «АНК», а затем опустил сложенный бюллетень в простую деревянную коробку. Я первый раз в своей жизни проголосовал.

В моей памяти навсегда запечатлелись образы южноафриканцев, идущих в тот день на избирательные участки. Огромные толпы людей терпеливо двигались по извилистым грунтовым дорогам и улицам больших и малых городов. Старушки, которые ждали полвека, чтобы впервые проголосовать, говорили, что первый раз в жизни почувствовали себя достойными людьми. Белые мужчины и женщины признавались в том, что они гордятся тем, что наконец-то живут в свободной стране. Настроение у всех в те дни голосования было приподнятым. Акты насилия и взрывы прекратились, и мы словно стали возрожденной нацией. Даже некоторые технические трудности, связанные с процедурой голосования, испорченные бюллетени, незаконные избирательные участки и слухи о мошенничестве на выборах в ряде мест не могли затмить эту сокрушительную победу демократии и справедливости.

На подсчет результатов выборов ушло несколько дней. В конечном итоге мы набрали 62,6 процента голосов избирателей страны, что оказалось немного меньше двух третей, которые были бы нам необходимы в том случае, если бы мы хотели утвердить итоговую конституцию без поддержки других сторон. Этот процент позволил нам получить 252 из 400 мест в национальной Конституционной ассамблее. Африканский национальный конгресс полностью доминировал в северных и восточных районах провинции Трансвааль, в северо-западных и восточных районах Капской провинции и в провинции Оранжевое Свободное государство. Мы набрали лишь 33 процента голосов в западной части Капской провинции, где победила Национальная партия, которая получила здесь серьезную поддержку со стороны цветных избирателей. Мы также набрали только 32 процента в провинции Квазулу-Наталь, где победу одержала Партия свободы Инката. В этой провинции из-за страха перед возможными актами насилия и в результате запугивания многие наши избиратели остались дома. Звучали обвинения в мошенничестве при голосовании и фальсификации результатов выборов. Но, в конце концов, это не имело большого значения. Мы недооценили силу Инкаты в провинции Квазулу-Наталь и, к сожалению, были вынуждены убедиться в этом в день выборов.

Некоторые в руководстве АНК были разочарованы тем, что мы не смогли превысить порог в две трети голосов, однако я не относился к их числу. Я на самом деле даже испытал облегчение: если бы мы набрали эти две трети голосов и смогли бы сами составлять конституцию без участия других сторон, то нас можно было бы обвинить в том, что мы разработали конституцию АНК, а не конституцию Южной Африки. Я же хотел настоящего правительства национального единства.

Вечером 2 мая 1994 года президент страны Фредерик де Клерк выступил с заявлением, признав поражение своей партии. После более чем трех столетий правления белое меньшинство признало поражение и передало власть черному большинству. В тот вечер руководство АНК запланировало празднование победы в большом зале отеля «Карлтон» в центре Йоханнесбурга. Я же в тот день страдал от тяжелой формы гриппа, и мой врач велел мне оставаться дома. Однако ничто не могло удержать меня от этого праздника. Около девяти часов вечера я поднялся на сцену – и увидел с нее массу счастливых, улыбающихся, радостных лиц.

Я объяснил собравшимся, что голос у меня охрип от простуды и что мой врач рекомендовал мне никуда не выходить. «Надеюсь, вы не расскажете ему, что я нарушил его инструкции», – попросил я их. Я поздравил Фредерика де Клерка с хорошими результатами, которые показала на выборах его партия, и поблагодарил всех членов АНК и сторонников демократического движения, которые так долго и упорно трудились, чтобы мы обеспечили себе победу. Миссис Коретта Скотт Кинг, вдова великого борца за свободу и права чернокожего населения в США Мартина Лютера Кинга-младшего, также находилась в тот вечер на сцене, и я посмотрел в ее сторону, когда упомянул бессмертные слова ее мужа:

«Это один из самых важных моментов в жизни нашей страны. Я стою здесь перед вами, преисполненный глубокой радости и гордости за простых, скромных людей этой страны. Вы проявили упорство и решимость вернуть себе эту страну, и теперь каждый из нас может с нескрываемой радостью громко провозгласить на весь мир: ”Свободен! Свободен! Наконец-то свободен!”[116] Я преклоняюсь перед вашим мужеством и стою сейчас здесь с сердцем, полным любви ко всем вам. Я считаю высшей честью возглавлять Африканский национальный конгресс в этот момент нашей истории. Я ваш слуга… Важны не отдельные люди, а коллектив… Пришло время залечивать старые раны и строить новую Южную Африку».

С того момента, как были получены результаты и стало очевидно, что Африканский национальный конгресс должен сформировать правительство, я видел свою миссию в том, чтобы агитировать за примирение, подчеркивать необходимость безотлагательного решения проблем, стоявших перед страной, на основе доверия между всеми ее гражданами. Я знал, что многие люди, особенно из числа представителей национальных меньшинств, прежде всего белые, цветные и индийцы, будут обеспокоены своим будущим, и хотел, чтобы они чувствовали себя в безопасности. Я неустанно напоминал всем, что освободительная борьба была не битвой против какой-либо одной расовой группы или представителей другого цвета кожи, а сражением против репрессивной системы, против режима апартеида. При каждой удобной возможности я подчеркивал, что все южноафриканцы должны сейчас объединиться, взяться за руки и подтвердить, что мы являемся одной страной, одной нацией, одним народом, вместе шагающим в общее будущее.

115

Утро 10 мая было ярким и солнечным. В течение последних нескольких дней меня осаждали прибывшие в страну высокопоставленные представители иностранных государств и мировые лидеры, стремившиеся засвидетельствовать мне свое почтение перед предстоящей инаугурацией. Сама инаугурация должна была стать самой крупной встречей международных лидеров, когда-либо отмечавшейся на территории Южной Африки.

Церемония проводилась в прекрасном амфитеатре в правительственном комплексе «Юнион Билдингс» в Претории. В течение последних десятилетий это место символизировало господство белых, а теперь здесь собрались представители разных цветов кожи и наций, чтобы сформировать первое демократическое правительство Южной Африки на нерасовой основе.

В этот прекрасный осенний день меня сопровождала моя дочь Зенани. Вначале Фредерик де Клерк был приведен к присяге в качестве второго вице-президента Южной Африки. Затем Табо Мбеки[117] был приведен к присяге в качестве первого вице-президента страны. Когда настала моя очередь, я поклялся соблюдать и чтить конституцию и посвятить себя делу обеспечения благополучия республики и ее народа. Обращаясь к собравшимся гостям и всему миру, наблюдавшему за нами, я сказал:

«Сегодня все мы, находясь здесь или в остальных частях нашей страны и мира, празднуем триумф и уповаем на новорожденную свободу. Общество, которым будет гордиться все человечество, должно родиться из переживаний невероятного людского горя, длившегося слишком долго.

…Мы, не так давно находившиеся вне закона, сегодня получили редкую привилегию принимать народы мира на нашей собственной земле. Мы благодарим всех наших уважаемых международных гостей за то, что они приехали, чтобы вместе с народом нашей страны принять участие в праздновании общей победы за справедливость, за мир, за человеческое достоинство.

Мы, наконец, достигли политического освобождения. Мы обещаем самим себе освободить весь наш народ от оставшегося гнета бедности, лишений, страданий, гендерной и другой дискриминации.

Никогда, никогда, никогда снова не произойдет так, чтобы эта прекрасная страна пережила вновь угнетение одного человека другим…

Солнце никогда не должно остановиться на таком великолепном человеческом достижении!

Пусть царит свобода. Храни Бог Африку!»

Несколько мгновений спустя мы все с восхищением подняли глаза, когда впечатляющая группа южноафриканских боевых и транспортных самолетов и вертолетов в идеальном строю с ревом пронеслась над правительственным комплексом «Юнион Билдингс». Это была демонстрация не только ювелирной точности и грозной силы, но и преданности вооруженных сил идеалам демократии и новому правительству, избранному на основе свободы и справедливости. Эта сцена усилила эффект от того, что буквально несколько минут назад генералы Южно-Африканских сил обороны и полиции, чьи груди были украшены лентами и медалями прошлых боевых заслуг, отдавали мне честь и клялись в своей верности. Я при этом не мог забыть, что не так много лет назад они не стали бы отдавать мне честь, а просто арестовали бы меня. В завершение авиапарада группа реактивных самолетов «Импала» оставила за собой в небе яркий след из черного, красного, зеленого, синего, белого и золотого цветов, цветов нового южноафриканского флага.

Этот день стал для меня символичным еще и потому, что я видел, как собравшиеся исполняли два наших национальных гимна, причем белые пели Nkosi Sikelel’ iAfrika («Боже, благослови Африку»), а чернокожие – Die Stem, прежний гимн республики[118]. В тот день ни одна из этих групп не знала твердо текстов исполняемых ими гимнов, которые они когда-то презирали, но слова которых скоро выучат наизусть.

В день инаугурации меня не покидало чувство исторического характера происходящего события. В первом десятилетии XX века, через несколько лет после ожесточенной Англо-бурской войны и еще до моего собственного рождения, белые колонизаторы Южной Африки уладили между собой свои разногласия и создали систему расового господства над чернокожим населением на его собственной земле. Созданная ими система легла в основу одного из самых жестоких и бесчеловечных обществ, которые когда-либо знал мир. Теперь, в последнее десятилетие XX века и восьмое десятилетие моей жизни, эта система была навсегда отменена и заменена системой, признающей права и свободы всех народов независимо от цвета их кожи.

Этот день наступил благодаря немыслимым жертвам нашего народа, чьи страдания и мужество трудно переоценить. Я чувствовал в тот день (как и во все остальные дни, но в этот день – особенно остро), что продолжал (и смог успешно завершить) дело тех африканских патриотов, которые вели освободительную борьбу до меня. Эта длительная и благородная борьба теперь завершилась победой. Я лишь испытывал боль от того, что не мог поблагодарить их и что они не могли убедиться в том, что их жертвы не были напрасны.

Политика апартеида нанесла глубокую и неизгладимую рану моей стране и моему народу. Мы все будем вынуждены потратить много лет, если не поколений, на то, чтобы залечить эту рану. Наряду с этим десятилетия угнетения и репрессий со стороны правящего режима имели и другой эффект. Они породили таких личностей, как Оливер Тамбо, Уолтер Сисулу, вождь Альберт Лутули, Юсуф Даду, Брэм Фишер, Роберт Собукве и других героев нашего времени, людей такого необыкновенного мужества, мудрости и великодушия, что подобных им, возможно, больше уже никогда не будет. Очевидно, для формирования таких исторических фигур и таких характеров требуются крайние меры подавления и жестокости. Моя страна богата минералами и драгоценными камнями, которые находятся в ее недрах, однако я всегда понимал, что величайшее богатство – это ее люди, более прекрасные, чем самые чистые алмазы.

Именно от своих товарищей по борьбе я узнал, что такое настоящее мужество. Я множество раз был свидетелем, как мужчины и женщины рисковали и отдавали свои жизни за высокую идею. Я видел, как они выдерживали побои и пытки, демонстрируя силу и стойкость, которые не поддаются воображению. Я узнал, что мужество – это не отсутствие страха, а победа над ним. Я сам часто испытывал настоящий страх, но прятал его за маской храбрости. Храбрый человек – это не тот, кто не испытывает страха, а тот, кто побеждает этот страх.

Я никогда не терял надежды на то, что в нашей стране произойдут эти большие перемены. Меня поддерживали не только воспоминания о тех великих героях, которых я уже упоминал, но и мысли о мужестве простых мужчин и женщин моей страны. Я всегда знал, что в глубине каждого человеческого сердца есть милосердие и великодушие. Никто не рождается с ненавистью к другому человеку из-за цвета его кожи, или его происхождения, или его религии. Люди учатся ненавидеть. Если они могут научиться ненавидеть, их можно научить и любить, потому что любовь намного ближе человеческому сердцу, чем ее противоположность. Даже в самые мрачные времена, когда мои товарищи и я были в тюремном заключении доведены до предела, я видел проблеск человечности в одном из наших охранников, очень короткий, но этого было достаточно, чтобы успокоить меня и поддержать. Доброта человека – это пламя, которое можно спрятать, но нельзя погасить.

Мы вступили в борьбу сознательно, не питая иллюзий, что этот путь будет легким. Когда я, совсем еще молодой человек, присоединился к Африканскому национальному конгрессу, я видел, какую цену заплатили мои товарищи за свои убеждения, и понимал, насколько высока она может быть. Что касается меня, я никогда не сожалел о своей приверженности нашей борьбе и всегда был готов к тем трудностям, которые сопровождали ее и которые могли затронуть меня лично. Должен признать, что моя семья также заплатила высокую цену, возможно, слишком дорогую, за мою приверженность освободительной борьбе.

У каждого мужчины в жизни есть двойной долг. С одной стороны, он имеет обязательства перед своей семьей, родителями, женой и детьми, с другой стороны – перед своим народом, своим сообществом, своей страной. В стране, где царит гражданский мир и соблюдаются принципы гуманизма, у каждого есть возможность в полной мере и в гармонии выполнять эти обязательства в соответствии со своими склонностями и способностями. Но в такой стране, как Южная Африка, мужчине моего происхождения и цвета кожи было практически невозможно выполнить оба этих долга. В Южной Африке чернокожего мужчину, который пытался жить как полноценный человек, наказывали и изолировали от общества. В Южной Африке того, кто пытался выполнить свой долг перед своим народом, неизбежно отрывали от семьи и дома и заставляли жить обособленной жизнью, сумеречным существованием, скрываясь от всех. Вначале я не ставил свой долг перед народом выше обязательств перед своей семьей, но, пытаясь служить своему народу, я обнаружил, что мне мешают выполнять этот долг мои обязанности как сына, брата, отца и мужа.

Таким образом, моя приверженность своему народу, миллионам южноафриканцев, которых я никогда не узнаю и никогда не встречу, нанесла ущерб моим отношениям с теми, кого я знал лучше всего и которых больше всего любил. Это была простая и одновременно ужасная истина. Это было похоже на тот драматичный для всех момент, когда маленький ребенок спрашивает своего отца: «Почему ты не можешь быть с нами?» – а отец должен произнести в ответ ужасные слова, которые застревают у него в горле: «Есть и другие дети, такие же, как ты, их очень много».

Я не родился с жаждой быть свободным. Я уже родился свободным, свободным во всех отношениях, какие только мог знать. Я был свободен бегать по полям возле хижины моей матери, свободен плавать в чистом ручье, протекавшем через мою деревню, свободен жарить маисовые початки под слабым светом звезд и ездить верхом на широких спинах медлительных быков. Пока я слушался своего отца и соблюдал обычаи своего племени, меня не беспокоили законы человека или Бога.

Я только тогда начал понимать, что свобода моего детства была иллюзией, когда обнаружил в юности, что у меня уже отняли мою свободу – и вот именно тогда я начал жаждать ее. Сначала, в студенческие годы, я хотел свободы только для самого себя: скоротечной свободы оставаться на улице по ночам, читать то, что мне нравится, и идти туда, куда я захочу.

Позже, оказавшись в Йоханнесбурге, будучи молодым человеком, стремился к основным проявлениям свободы: к реализации своего потенциала, возможности зарабатывать себе на жизнь, вступить в брак и создать семью – то есть к той свободе, которую нормальному человеку нельзя запрещать в нормальной жизни.

Однако спустя некоторое время я постепенно понял, что лишен свободы был не только я один, мои братья и сестры также не были свободны. Я понял, что дело заключалось не только в моей личной свободе, которая была ограничена, но и в том, что свободы были лишены все те, кто выглядел, как я. Поняв это, я присоединился к Африканскому национальному конгрессу, и именно тогда жажда своей собственной свободы превратилась для меня в еще более острую жажду свободы для моего народа. Именно это стремление к обеспечению свободы для моего народа, его жизни с чувством собственного достоинства повлияло на всю мою жизнь, превратило робкого, стеснительного молодого человека в смелую личность, заставило законопослушного адвоката стать преступником, превратило любящего семью мужа в человека без дома, заставило любящего жизнь человека жить как монах. Я не более добродетелен или самоотвержен, чем любой другой человек, но я осознал, что не могу наслаждаться той выхолощенной и ограниченной свободой, которая мне была позволена, зная при этом, что мой народ не был свободен. Свобода неделима: цепи на любом из моих собратьев были цепями на всем народе, цепи на всем моем народе были цепями на мне.

Наряду с этим моя жажда свободы для своего народа вскоре превратилась в жажду свободы для всех людей, белых и черных. Я пришел к пониманию того, что угнетатель должен быть освобожден точно так же, как и угнетенный. Тот, кто отнимает свободу у другого человека, является узником ненависти, он заперт за решеткой своих предрассудков и своей ограниченности. Точно так же, как я не свободен, когда у меня отнимают мою свободу, я не могу быть по-настоящему свободен, если отнимаю чужую свободу. Угнетенные и угнетатели одинаково лишены человеческого достоинства, у них обоих искажена человеческая сущность.

Выйдя из тюрьмы, я видел свою миссию в том, чтобы освободить как угнетенных, так и угнетателей. Многие утверждают, что теперь эта миссия уже выполнена, однако я знаю, что это не так. Истина заключается в том, что мы пока еще не можем считать себя свободными, мы только добились для себя свободы быть свободными, завоевали для себя право не быть угнетенным. Это вовсе не последний шаг нашей дороги, а лишь первый шаг на еще более долгом и трудном пути. Ибо быть свободным – это означает не только сбросить с себя цепи, но и жить так, чтобы уважать и расширять свободу других. Настоящее испытание нашей преданности свободе еще только начинается.

Я прошел свой долгий путь к свободе, стараясь не запинаться на нем. Я делал ошибки на этом пути. Но я открыл для себя один секрет: после восхождения на большой холм ты обнаруживаешь, что впереди тебя ожидает еще много холмов, на которые предстоит подняться. Можно позволить себе улучить минутку, чтобы передохнуть здесь, полюбоваться великолепными видами, открывающимися с этого холма, оглянуться на пройденное расстояние. Но я могу позволить себе отдохнуть здесь только на краткое мгновение, ибо со свободой приходят и обязанности, у тебя появляется новый долг, и я не смею, не имею права задерживаться здесь, поскольку мой долгий путь еще не завершен.

Приложение

Некоторые оригинальные слова и выражения, использованные автором

A

Amandla!*[119] (Власть!), традиционный призыв Африканского национального конгресса

amapakati*, ближайшее окружение вождя племени

amasi*, кислое молоко

B

baasskap, неоспоримое главенство

bafabegiya* (Тот, кто умирает, танцуя), самоназвание радикальной фракции освободительного движения

D

die Burger («Гражданин»), название печатного издания на африкаанс

Die kaffer op sy plek (Кафр должен знать свое место), лозунг Воссоединенной национальной партии

Die koelies uit die land (Кули – вон из страны), лозунг Воссоединенной национальной партии

Die wit man moet altyd baas wees (Белый человек должен всегда оставаться боссом), лозунг Воссоединенной национальной партии

Dis die Eiland! (Это и есть Остров!)

E

Eie volk, eie taal, eie land (Наш собственный народ, наш собственный язык, наша собственная земля), лозунг националистов-африканеров

Ek verstaan nie daardie kafferboetie se taal nie (Я не понимаю этого языка кафров-любовников)

H

Haas! (Двигайся!), данный глагол используется для животных

Hier gaan julle vrek! (Здесь все вы сдохнете!)

Hier is ek jou baas! (Здесь я – твой босс!)

G

Gaan aan! (Поторопись!)

I

icekwa* (салочки), игра

impis*, воины племени

indlamu*, ритуальный танец воинов

ingcibi*, специалист по обрезанию

J

Jou groot pens sal in die plek verdwyn (Здесь, в тюрьме, твой большой живот исчезнет)

K

Kaffer, кафр

Katkop, кошачья голова

khetha* («Выбери-кто-тебе-нравится»), игра

klagtes, жалобы

Kom aan! (Быстрее!)

L

Laat daardie kruiwa loop! (Двигай эту тачку!)

M

Mayibuye Afrika!* (Да здравствует возвращение Африки!)

N

ndize* (прятки), игра

Nee, man! (Нет, парень!)

Ngawethu!* (Власть – наша!), принятый ответ на призыв Африканского национального конгресса Amandla! («Власть!»)

Nkosi Sikelel’ iAfrika* («Боже, благослови Африку»), гимн Африканского национального конгресса

P

phuzamandla*, напиток силы

S

Sinjalo thina maZulu* (Мы, зулусы, такие)

Smaaklik, вкусный

Staan op! (Вставайте!)

Stilte in die gang! (Всем – тишина!)

swart gevaar (Черная угроза), концепция Воссоединенной национальной партии

T

Trek uit! (Раздевайся!)

Tybini* (Боже милостивый)

uyadelela lo mntu* (Этот человек – провокатор)

V

Val in! (Строиться!)

Versoeke, просьбы

Verstaan? (Понятно?)

Volkstaat, Хоумленд (родина) для белого населения

W

Word wakker! (Просыпайтесь!)

U

U zindzile* (У тебя все в порядке)

Z

Zemk’ inkomo magwalandini!* (Эй, трусы, враг захватил скот!), боевой клич народности банту

Примечания

1

Транскей – первый из бывших так называемых автономных регионов (бантустанов) народностей группы банту у восточного побережья ЮАР. – Прим. переводчика.

2

Шелл-Хаус – штаб-квартира Африканского национального конгресса, расположена в центре Йоханнесбурга.

3

В указанное время организация носила название «Южноафриканский туземный национальный конгресс».

4

Другое название этой горной системы – Драконовы горы.

5

Уэслианская церковь является протестантской христианской конфессией.

6

Анимизм – вера в существование души и духов, в одушевленность всей природы.

7

Ассегай – разновидность копья длиной около 2 м.

8

Сото – язык южных племен народности банту в Южной Африке.

9

В настоящее время – территория Восточно-Капской провинции.

10

Амагкалека – крупная подгруппа народа коса, проживавшая в районе Транскея.

11

Указанная кампания завершилась принятием правительством Дж. Б. Герцога Закона о представительстве туземцев, согласно которому чернокожие избиратели больше не могли голосовать на обычных выборах и были помещены в отдельные «списки туземных избирателей».

12

Витватерсранд – низкая горная цепь в Южной Африке, хребет которой формирует континентальный водораздел.

13

Крез – последний царь Лидии (правил в 560–46 гг. до н. э.), который слыл в античном мире баснословным богачом, поскольку, как считается, одним из первых начал чеканить монету.

14

Витватерсрандский университет – ведущее высшее учебное заведение Южной Африки, расположенное вблизи Йоханнесбурга.

15

Перечислены пригороды Йоханнесбурга и примыкавшие к нему поселки в период, описываемый автором, и частично сохранившиеся до настоящего времени.

16

Университет Южной Африки – крупнейшее высшее учебное заведение Африканского континента, специализируется в основном на дистанционном образовании, основной кампус расположен в г. Претория.

17

Университет Родса – государственный исследовательский университет в городе Грэхэмстаун, Южная Африка.

18

Около 70 % лексики фанагало восходит к языку зулу, остальное – к английскому, африкаанс и другим языкам этнической группы банту.

19

Кафр – презрительное обозначение представителя любого негритянского племени на территории Южной Африки.

20

Колония Оранжевой реки – бывшая британская колония, созданная после оккупации территории (1900 год), а затем присоединенная к Британской империи (1902 год) независимого Оранжевого Свободного государства во время Второй англо-бурской войны.

21

Маркус Гарви – деятель всемирного движения чернокожих за права и освобождение от угнетения, основатель Всемирной ассоциации по улучшению положения негров.

22

Уильям Эдуард Беркхардт Дюбуа – афроамериканский общественный деятель, панафриканист, социолог, историк и писатель.

23

Хайле Селассие – последний император Эфиопии (1930–1974 гг.), происходивший из легендарной династии потомков царя Соломона, возглавлял борьбу против итальянских захватчиков во время Итало-эфиопской войны 1935–1936 годов, один из инициаторов создания в 1963 году Организации африканского единства.

24

Колледж Адамса – христианская миссионерская школа в 32 км к югу от Дурбана, связанная с Объединенной конгрегационалистской церковью Южной Африки; среди выпускников колледжа – президенты Ботсваны и Уганды, министры южноафриканских стран, лидеры Африканского национального конгресса.

25

Указанный нормативный акт запретил любую покупку или аренду земли чернокожими африканцами за пределами так называемых резервов, площадь которых составляла 13 процентов территории Южной Африки.

26

Данный нормативный акт признал городские районы Южной Африки «белыми» и требовал, чтобы все чернокожие африканцы в городах и поселках постоянно носили с собой разрешения, называемые пропусками.

27

Золотые рудники «Сити Дип Майнс» расположены в промышленном пригороде Йоханнесбурга.

28

Закон о групповых областях – принят в Южно-Африканском Союзе в 1950 г., просуществовал до 1994 г.; по этому закону территория страны была разделена на несколько областей, каждая из которых была отдана определенной расовой группе.

29

Согласно законам Южной Африки, в описываемый период индийцам запрещалось перемещаться из одной провинции в другую.

30

Перечисленные общественно-политические деятели являлись медиками по образованию.

31

Речь идет о печатном издании Die Burger, существующем в ЮАР до настоящего времени.

32

Роби Лейббрандт являлся агентом абвера, командиром диверсионной группы, был арестован контрразведкой Южно-Африканского Союза в декабре 1942 года и приговорен к смертной казни (заменена на пожизненное заключение).

33

В соответствии с Законом о регистрации каждый житель Южной Африки регистрировался в специальном Бюро расовой классификации как представитель одной из трех (впоследствии четырех) расовых групп: белые, черные, цветные (впоследствии также индийцы).

34

Всеафриканская конвенция – оппозиционный альянс в Южной Африке, существовавший с 1935 по 1960-е годы.

35

Бетал – населенный пункт в 155 км восточнее Йоханнесбурга.

36

Если строго придерживаться исторических фактов, то Ганс Стридом являлся премьер-министром Южно-Африканского Союза с 1954 по 1958 год.

37

В последующем, в 1994 году, на этой территории была создана Восточно-Капская провинция.

38

Томас Титус Нкоби являлся генеральным казначеем Африканского национального конгресса.

39

Дословный перевод этого названия с английского языка (Meadowlands) – «луга», «луговые угодья», что, как можно предположить, носит определенную нотку издевательства со стороны правительства.

40

Объединенная партия (полное название – Объединенная южноафриканская национальная партия) находилась у власти в Южной Африке с 1948 по 1994 год.

41

Позже этот закон был переименован в Закон об образовании чернокожих.

42

Хендрик Фервурд в период с 1958 по 1966 год являлся премьер-министром Южной Африки, считается главным идеологом и «архитектором» системы апартеида, в 1966 году был убит на заседании парламента.

43

Определенная пикантность данного обращения заключается в том, что на литературном английском «бра» (“bra”) означает «лифчик».

44

Ханс Стридом – премьер-министр Южной Африки с 1954 по 1958 год, бескомпромиссный африканер-националист.

45

Речь идет о событиях 1952–1956 гг.

46

Мфекане – термин, обозначающий бурные события в истории Южной Африки, связанные с расширением владычества зулусов под руководством верховного вождя Шаки примерно с 1815 по 1835 год.

47

Движение неевропейского единства – троцкистская организация, созданная в Южной Африке в 1943 году.

48

Брудербонд (Broederbond) в переводе с языка африкаанс означает «Союз братьев-африканеров», или «Братство африканеров».

49

Билтонг – южноафриканская разновидность вяленого мяса, национальное блюдо африканеров.

50

Мирской проповедник – проповедник, который не является официально рукоположенным священнослужителем.

51

Объединенная партия являлась в Южной Африке правящей в период с 1934 по 1948 год.

52

Речь идет о главном персонаже романа Эмми Орчи «Триумф Алого Пимпернеля» (произведение впервые опубликовано в 1922 году).

53

«Легион Спрингбок» – формирование, созданное подразделениями Южноафриканского танкового корпуса и действовавшее во время Второй мировой войны совместно с англо-американскими войсками на территории Египта и Судана; получило свое имя по названию африканской антилопы.

54

День Дингаана отмечается в честь победы 470 буров над 10-тысячной армией зулусов в 1838 году во время так называемого Великого трека, миграции буров из занятых англичанами в начале XIX века территорий Капской колонии; символизировал окончательный приход белых к власти в Южной Африке; в 1995 году переименован в День примирения с намерением способствовать примирению и национальному единству страны.

55

Республика Танганьика – государство на территории бывшего британского мандата Танганьика, существовавшее с 1961 по 1964 год, ныне материковая часть Танзании.

56

Южно-Африканская Республика лишилась членства в Содружестве наций после провозглашения республики в 1961 году в связи с неприятием многими членами Содружества политики апартеида, проводимой в стране. По существу, правительство ЮАР предпочло просто не подавать заявления о продолжении членства, будучи уверенным в том, что оно будет отклонено.

57

Согласно официальным источникам, пост президента был учрежден в Сьерра-Леоне лишь в 1971 году, когда в стране была упразднена монархия (при которой главой государства считалась королева Великобритании, представленная генерал-губернатором).

58

Юго-Западная Африка – название современной Намибии в то время, когда она находилась под управлением Южной Африки, с 1915 по 1990 год.

59

Корректное имя политика – Балтазар Форстер.

60

Составляет более двух метров.

61

В ряде источников эта война проходит под названием Пятой пограничной войны.

62

Город Грэхэмстаун был основан в 1812 г. как военный форпост подполковником Джоном Грэхэмом в рамках плана по защите восточной границы британских земель на юге Африки от набегов отрядов народа коса, чьи земли располагались восточнее.

63

Аутшумао, или Гарри де Страндлопер, – вождь горингайконов (одно из готтентонских племен) в XVII веке; во время основания голландского поселения на мысе Доброй Надежды (1652 г.) работал для голландцев переводчиком и организатором торговли с местным населением; после вытеснения горингайконов бурскими колонизаторами вглубь страны был схвачен и сослан на остров Роббен.

64

Пауль Крюгер занимал эту должность в период с 1883 по 1900 год; выступил ярым противником аннексии Трансвааля Великобританией, возглавил восстание буров против Великобритании, в 1884 году добился от Великобритании подписания Лондонской конвенции, в которой не было прямого указания на британский сюзеренитет.

65

То есть около 11,5 кг.

66

Цитата из пьесы Уильяма Шекспира «Мера за меру» (перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник).

67

Необходимо учитывать, что ЮАР расположена в южном полушарии, поэтому июнь здесь относится к числу зимних месяцев.

68

То есть приблизительно 30 метров на 9 метров.

69

Около 6 метров.

70

Сизаль – натуральное грубое волокно, получаемое из листьев агавы.

71

Соответствует 1,83 м.

72

Соответствует 0,6 м.

73

Движение за неевропейское единство Южной Африки – организация троцкистского толка.

74

Группа «Клуб Юй Чи Чань» получила свое называние по китайскому обозначению партизанской войны (Yu Chi Chan Club), которое использовал Мао Цзэдун.

75

1,8 и 6,4 кг соответственно.

76

Соответствует примерно плюс четырем градусам по Цельсию.

77

Муковисцидоз – системное наследственное заболевание, характеризующееся поражением желез внешней секреции и тяжелыми нарушениями функций органов дыхания.

78

То есть порядка 25 сантиметров.

79

Роберт Собукве был единственным человеком, отбывавшим тюремное заключение по этому пункту Закона о поправках к общему законодательству.

80

Актуарная наука – дисциплина, применяющая математические и статистические методы для оценки рисков в страховании, финансах и других отраслях и профессиях.

81

Около 157 см.

82

Приведена цитата из речи Уинcтона Черчилля, которую он произнес 4 июня 1940 года перед палатой общин.

83

Очевидно, имеется в виду Августовская революция 1963 года в Республике Конго, когда массовые народные выступления привели к падению режима президента Фюльбера Юлу.

84

Перевод Ф. Ф. Зелинского.

85

Бюро государственной безопасности ЮАР – спецслужба времен апартеида, занимавшаяся политическим сыском, контрразведкой, разведкой и спецоперациями; подозревалось в организации политических убийств.

86

Сооснователем и первым председателем СВАПО (а впоследствии – первым президентом Намибии) являлся Сэмюэль Нуйома.

87

Приблизительно 1,8–2,4 м и 13,6 кг соответственно.

88

Согласно общепринятой официальной версии, данный принцип является принципом коммунистического общества.

89

Колония Оранжевой реки – бывшая британская колония, созданная после оккупации территории (1900 год), а затем присоединения к Британской империи (1902 год) независимого Оранжевого Свободного государства во время Второй англо-бурской войны. В 1910 году колония была включена в Южно-Африканский Союз как провинция Оранжевое Свободное государство, которая существовала до 1994 года, когда была образована провинция ЮАР Фри-Стейт (Свободное государство).

90

Речь идет о восстание буров в сентябре 1914 года – феврале 1915 года против правительства Южно-Африканского Союза за восстановление самостоятельности бурских республик (Оранжевой и Трансвааля), утраченной в результате Второй англо-бурской войны.

91

См. примечание о Роби Лейббрандте в главе 13 третьей части.

92

В 1964 году Надин Гордимер, южноафриканская англоязычная писательница, вместе с журналистом Энтони Сэмпсоном участвовала в подготовке заключительной речи Нельсона Манделы «Я готов к смерти» на суде по обвинению в государственной измене.

93

Благотворительная кампания «Операция “Голод”» была начата в 1978 году южноафриканскими врачами Сельмой Брауде и Нтато Мотланой в рамках усилий по сбору средств для борьбы с недоеданием коренного народа Южной Африки.

94

Джайв – танец афроамериканского происхождения, появившийся в США в начале 1940-х годов, является разновидностью свинга с быстрыми и свободными движениями.

95

Инфиба – быстрый южноафриканский танец.

96

Die Burger в переводе с африкаанс означает «гражданин».

97

Тюрьма «Полсмур» – исправительное учреждение строгого режима для опасных преступников, находится в пригороде Кейптауна Токай.

98

Приведена цитата из поэмы Оскара Уайльда «Баллада Рэдингской тюрьмы».

99

Примерно 15×9 м.

100

Примерно 3,6 м.

101

Около 200 л.

102

Объединенный демократический фронт (ОДФ) – коалиция гражданских, церковных, студенческих, рабочих и других организаций, созданная в 1983 году изначально как противовес новому трехпалатному парламенту ЮАР с девизом «ОДФ объединяет, апартеид разделяет».

103

В 1984 году Десмонд Туту, англиканский архиепископ Кейптаунский, первый чернокожий епископ в ЮАР, стал лауреатом Нобелевской премии мира «за мужество и героизм, проявленные в борьбе против апартеида».

104

Массовое демократическое движение – структура, сформированная в 1989 году Объединенным демократическим фронтом и Конгрессом южноафриканских профсоюзов.

105

Речь идет о Декларации Специального комитета Организации африканского единства по югу Африки по вопросу о Южной Африке, принятой в Хараре (Зимбабве) 21 августа 1989 года.

106

Занимал должность заместителя директора Национальной службы разведки.

107

Паарл – населенный пункт, расположенный в 60 км к северо-востоку от Кейптауна, в районе которого находится тюрьма «Полсмур».

108

Группа «Черный кушак» (Black Sash) была основана 19 мая 1955 года шестью белыми женщинами среднего класса, выступавшими против системы апартеида; свое название получила из-за привычки ее участниц носить черные пояса на митингах протеста.

109

Сесил Родс – южноафриканский политик и предприниматель, организатор английской колониальной экспансии в Южной Африке; в 1890–1896 гг. являлся премьер-министром Капской колонии.

110

Бригадный генерал Сил обороны бантустана Транскей Банту Холомиса, принудив к отставке премьер-министра Транскея Джорджа Матанзиму и свергнув его преемника премьер-министра Стеллу Сигкау, являлся главой правительства бантустана Транскей с 1987 по 1994 год, когда Транскей был реинтегрирован в Южно-Африканскую Республику.

111

Инуиты – этническая группа народов Северной Америки, обитающая на северных территориях Канады и, согласно принятой классификации, входящая в более многочисленную группу коренных народов севера «эскимосы».

112

Треугольник Ваал представляет собой крупный городской комплекс, образованный городами Веринихинг, Вандербейлпарк и Сасолбург примерно в 60 км к югу от Йоханнесбурга.

113

Народная организация Азании – леворадикальная политическая партия Южной Африки, сформировавшаяся в 1978 году из трех организаций «черного самосознания»: «Конвенции чернокожих», Южноафриканской студенческой организации и «Программ чернокожего сообщества».

114

Соответствует примерно 70 тыс. долларам США.

115

Буш – обширные, неосвоенные человеком пространства, обычно поросшие кустарником или низкорослыми деревьями.

116

Фраза из выступления Мартина Лютера Кинга на митинге в Детройте 23 июня 1963 года, высеченная на его надгробии; является цитатой из негритянского духовного песнопения.

117

Табо Мбеки является сыном Гована Мбеки, соратника Нельсона Манделы (вместе с ним приговоренного на судебном процессе в Ривонии к пожизненному заключению); с 1999 по 2008 год являлся президентом Южно-Африканской Республики.

118

Песня Die Stem van Suid-Afrika (с африкаанс – «Голос Южной Африки») являлась государственным гимном ЮАР с 1957 по 1994 год, с 1997 года (вместе с принятием новой конституции) в ЮАР принят «гибридный» гимн, составленный из частей Die Stem van Suid-Afrika и Nkosi Sikelel’ iAfrika.

119

Примечание: без каких-либо пометок приведены слова и выражения на языке африкаанс, с пометкой «*» – на языке коса, зулу и других языках народности банту.

Content

Нельсон Мандела
Долгая дорога к свободе. Автобиография узника, ставшего президентом

Предисловие

Слова признательности

Часть первая. Деревенское детство

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть вторая. Йоханнесбург

9

10

Часть третья. Рождение борца за свободу

11

12

13

14

Часть четвертая. Борьба – это моя жизнь

15

16

17

18

19

20

21

22

Часть пятая. Государственная измена

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

Часть шестая. Черный пимпернель

40

41

42

43

44

45

46

47

48

Часть седьмая. Ривония

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

Часть восьмая. Остров Роббен: мрачные годы

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

Часть девятая. Остров Роббен: проблеск надежды

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

Часть десятая. Разговор с врагом

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

Часть одиннадцатая. Свобода

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

Приложение

Примечания