Ирина Говоруха

Хамсин

Евреи всего мира молятся в сторону Израиля,

Евреи Израиля молятся в сторону Иерусалима,

Евреи Иерусалима молятся в сторону Стены плача.

«Боинг-737» делал широкий жест над Тель-Авивом. Он так наклонял свое правое крыло, что, казалось, еще миг, и они все выпадут на каменистую израильскую землю. На невысокие желтоцветные дома, обложенные облицовочным тычковым кирпичом, с оттенками старого золота, кукурузы и шафрана. С белыми водонагревательными бочками на крышах еврейских домов и с черными бочками, наполненными отстоявшейся дождевой водой, в арабских кварталах.

И еще казалось, что раньше выкатятся уши, чем шасси. И перестанут транслировать звук слуховые проходы. У Лады их так заложило, что давление отдавалось во рту зубной болью. Но потом самолет плюхнулся на теплую землю и покатился. И зазвучали шумные аплодисменты.

На часах было 13:05. Лада сняла замшевые сапоги и облачилась в босоножки с цветком. Спина вздулась от перегрева, и она сняла синюю шерстяную кофту. Лебедев еще от Бориспольского аэропорта ехал в сандалиях на босу ногу. И когда подходил к трапу, ступая прямо в скользкий снег своими выступающими пальцами – кажется, ничего не чувствовал.

Они долго шли по узкому коридору, утепленному, как гипсокартоном, щедрым солнцем, а потом по более широкому, отдающему зеленым. Слева за прозрачным стеклом был огромный холл с фонтанами, duty-free и множеством кафе. Там люди ели кошерную еду, в которой нет места бутерброду с мясом и сыром, и ждали свои самолеты. Ждали свой взлет в высокое бесцветное небо без точек опоры, кроме как сама плоская земля. Среди них были те, которые мученически не хотели лететь и делали это через силу.

Пальцы после сапог свободно дышали и шевелились. Пока не уперлись в паспортный контроль. Она оглядывалась на Димку. Он выглядел уставшим и измученным. С красными белками вокруг карих зрачков, словно годами не отползал от компьютера. Словно и ночью спал при включенном мониторе, держа в готовности свои глаза. Но она-то знала, что он просто разучился спать. Что он которую ночь ходит по квартире, подолгу смотрит на часы, пока, в конце концов, они не остановились, и пьет кофе ведрами. И впервые муж казался чуть ниже, хотя его рост метр девяносто восемь. Словно его плечи обросли гирляндами камней.

– Дим, а может, все у нас получится?

– Ладушка, я буду очень стараться…

Дорога от аэропорта Бен Гурион к Тель-Авиву казалась прозрачной. С двух сторон ее сопровождали заросли бугенвиллии, мандариновые сады и акации. Цветы акаций почему-то напоминали лесные колокольчики. Было много пространства благодаря зеркальному небу и видимому, цвета сыворотки, воздуху. И Лада вспомнила, что эта картинка ей знакома. Пару лет назад ей приснился сон, в котором была желтая страна, с длиной волны от 565 до 590. И было явное ощущение дома…

В такси пела Нино Катамадзе. Эта была песня женщины, отпустившей своего мужчину в иной мир. В мир, с которым можно выйти на связь, только погрузившись в сон. От неизбежности, с которой она пела, у Лады остановилось на треть секунды сердце. Она с болью посмотрела на любимого, на его виски с белой дымкой, на его тонкие узорные морщинки вокруг рта и, сжав теплую ладонь, прошептала:

– Я люблю тебя.

У него сузились зрачки и запеклись в ранки. С засохшими краями. Лебедев обдал ее нежным дыханием. Она оделась в его нежность, как в бирюзовое шифоновое платье. И запахло вечным Средиземным морем…

Они приехали в один из первых городов Палестины под названием Rishon LeZion. В город, основанный на голых песках выходцами из России. На землю, выкупленную бароном Ротшильдом у турок и превратившуюся в огромный оазис. В те времена средний возраст жителей города составлял 33 года.

Первыми бросились в глаза рослые пальмы «с ногами от ушей» и заплетенные плюмерией и пассифлорой заборы. По обочине рос крепкий красный и желтый люпин на растолстевших стеблях. Словно его поили коктейлями «Гербалайф». К нему шли водяные трубочки с вторичной водой, впрочем, как и ко всем остальным ухоженным цветам. Аккуратные дороги с идеальной разметкой. Девушки в военной форме, служащие в армии, с автоматами «Галиль» под руку. Музей истории города на углу улицы Ахад-Ха-Ам от Первой алии.

Они остановились на улице Hannah U-Michael Levin 20, в лимонном доме с волнистыми балконами. У въезда в подземный паркинг росла желтая текома с цветами, напоминающими пышные рюши на нижних юбках. Лада потрогала ее тычинки, и по телу разлилось предчувствие секса. Словно она подпиталась неким эротическим эликсиром.

Квартира на девятом этаже была белой и прохладной. Без ажурных свечей, декоративных рамок и японских кукол. В ней царил минимализм и жил их общий друг, который сейчас отправлялся на Север. На полу блестела молочная, охлаждающая стопы, плитка. Стоял черный пятиугольной формы стол с непроглаженной персиковой скатертью и стулья с очень ровными спинами. Эти спины отражали белый диван с тугими подушками, подвешенный телевизор и низкий столик на ножке, как в черном блестящем зеркале.

Две затемненные спальни, два санузла и кухня-студия были продолжением холла. На самом видном месте красовалась огромная стеклянная ваза, расширяющаяся кверху, полная роз морковного цвета двух видов: «Муви Стар» и «Пасадена». А рядом лежала небрежная записка с текстом: «Лебедев, ревнуй! Мне все еще нравится твоя жена».

Лебедев повертел ее в руках, ухмыльнулся, а потом скомкал и выбросил в мусор.

Пока Дима возил по гардеробу чемодан, Лада прошлась по кухне, выдвигая ящики. На верхней полке стояли квадратные белые тарелки, чуть ниже справа – вилки и ножи с хвостиками, похожими на малахитовые, и много упаковок чая GREENFIELD с медом и облепихой.

Громко урчал широкий холодильник, словно у него был пустой живот. И он не просто охлаждал. Он намертво примораживал все, что в него поступало. В холодильнике постоянно ежился виски в толстой бутылке и были нескончаемые запасы кубичного льда.

В углу скучала соковыжималка, которой давно не пользовались, и нежно пахло из начатой бутылки Fairy шелком и орхидеей. И только маленький топиарий с чесночными головками украшал столешницу. Это был подарок Лады… Тысячу лет назад… Еще с тех времен, когда они все были неприлично молоды…

Лада рассматривала белые ровные стены и видела не просто качественную штукатурку, а историю жизни человека, который здесь обитал. И зачиталась ею, не отрывая взгляд от смятого листа, исписанного только ей понятными словами. В некоторых абзацах были ее еле слышные шаги на носочках…

И было очень приятно находиться в этом доме. Чувствовать его поддерживающую спину. Она даже на секунду поверила, что это место их исцелит.

Вдруг стало волнительно волосам, и она ощутила Димкину руку у себя на макушке. Он стоял за ее спиной и перебирал в руках объемные локоны. Потом нехотя гладил шею, место за ушком, спускался почти к груди, не доползая до соска, и опять возвращался к волосам. Сосок лез из орбит, чтобы самостоятельно достать его пальцы. Лада закрыла глаза и застонала. Потом отвела руку назад и потрогала его бедро. Оно было полно желания. Димка прижался теснее, не сдвигаясь с места…

Они не помнили, как оказались в плотно зашторенной спальне. В состоянии измененного сознания. В легком забытьи. Лада восстановила в памяти его крепкие ноги и очень подкачанную попку. На ощупь искала мошонку и трогала ее языком. Она была мягкая и пахла пустыней. Пустыней, в которой нет песка… Она так хотела вернуть своего мужа… Поэтому легла сверху на его спину, чтобы проникнуть в него всем телом… Просочиться своим загустевшим соком… Почти, как желе…

Он положил свои ладони с уставшими пальцами на ее яблочную грудь. Он накрыл ее сразу всю до самой подмышки. Сосок упирался в середину ладошки, делая акцент на линию жизни. Димка возбуждал Ладу как раньше, в городе, в котором не ложится спать неутомимое солнце. В городе, где поют веселые песни птицы буль-буль, а потом готовят себе сладкий напиток из куска переспевшей папайи. Где цветет красное орхидейное дерево с растопыренными на все стороны цветами. У него были особенные руки. Он прикасался к ее телу так, словно гладил тончайший виссон, словно скользил по поверхности редчайшего клеверного меда. И ее руки стали его продолжением.

Он пробуждал ее очень бережно. Словно медленно заводил заржавевший механизм давно заброшенной куклы, пылящейся на старом шкафу. Одной рукой он искал в ее волосах созвездия, их потерянные маршруты, их встречи, зарождение любви, а другой трогал лоно. Так, как трогают хрусталь. А потом стал покрывать его быстрыми, очень точечными поцелуями.

Она дрожала от сильнейшего возбуждения. И пыталась это скрыть. Старалась не признаваться в своей дикой вибрации, в своем неконтролируемом желании. Он смотрел на ее губы за миллиметр до их начала. И она шептала «да». Он переспросил еще раз, приблизившись вплотную. Она сделала последний шаг длиной в целый год. И это был безумный поцелуй. Выстраданный временем. Выжданный месяцами терпения. В нем были ощущения вечности…

Она еще не опомнилась от него, как он стал медленно входить, натягивая ее тело, как струну. Дразнил. Входил совсем чуть-чуть, пережидая на входе, не спеша окунуться во весь рост. Он входил, словно в первый раз и шептал:

– Я нежно. Еще чуть-чуть… Вот так… Да… Тебе хорошо?

Лада подавалась вперед, пытаясь его вобрать в себя. Он не торопился. Пережидал. Только на лбу выступал пот, напоминающий самые прозрачные бриллианты цвета ривер. Он проникал и смотрел глубоко в глаза. Словно не в тело, а в душу. И хотелось кричать от того, сколько в глубине было красоты.

Она почти увидела фейерверк: смешались звезды, пестрые восточные краски и распласталась невысокая гора Авиталь. И Лада стала задыхаться. Все время переживала, что выдохнет даже остаточный запас. Он резко наклонился. Накрыл ее губы своими. Стал давать воздух. Много. Целых пять пинтов, одновременно раскрывая ее лепестки. А она трогала все его выпуклости, сразу двумя руками.

Зашатался потолок спальни. Как безумный маятник. Страсть стала взрывоопасной, но опять управляемой. Горячая лава готова была вылиться на внутреннюю сторону бедра из обоих тел, но вылилась только из одного. В спальне роились искры от случайно расколовшегося солнечного луча. Тонкое запутанное одеяло валялось на полу. Он сидел перед ней на коленях и входил под таким углом, что остальное перестало иметь хоть какое-то значение…

А потом все стихло. Димка заглянул в глаза и спросил:

– Ты не смогла? Не получилось?

Лада убрала мокрые волосы с лица. На коже остались влажные параллельные полоски.

– Нет… Я в последний момент вспомнила старое…

Разорванные лучи сбросили температуру, как сбрасывает высоту самолет. Как остывает к вечеру летняя, вскипяченная дневным солнцем вода. Одеяло вернулось на место. И они уснули. Димка во сне закричал и вздрогнул так, что левая нога стукнулась об пол. Лада шепнула ему: «Тс…» Он тут же успокоился и стал равномерно дышать.

У соседей, этажом выше, была тоже особая ночь. Она называлась «ШАЛОМ ЗАХАР» (мир мальчика). Был легкий ужин, состоявший из бобов, фруктов и варенья. За столом сидели друзья и вспоминали предание о том, что с завтрашнего дня ребенок начнет изучать Тору. Тору, которую он всегда знал, но забыл перед своим рождением. Малыш лежал в люльке и рефлекторно улыбался своему ангелу.

Они еще крепко спали, когда стало стремительно темнеть и абсолютно беззвездное небо накрыло город. Словно сервировочным колпаком. Песок был так высоко, что ему удалось надежно спрятать звезды, будто с помощью веерообразной ширмы.

Он лежал на спине, раскинув руки и ноги. Эпизодически храпел. Она на левом боку, кутаясь в его глубокую подмышку, из которой росли жесткие рыжеватые волосы. Они слегка пахли сыром Бри, с легким аммиачным оттенком. Лада все слушала его сон, пытаясь укрыть плечи. Он смахивал простыню по пояс, спросонок объясняя, что это лишнее. Димка никогда не мерз.

Они еще спали, когда розовые фламинго стали бежать по воде, набирая разбег для взлета, и когда уставший бедуин, одетый в галабею, разжигал костер из сухих прутьев ретамы, чтобы согреть себе чай с пряной марвой. Может, для того, чтобы подлечить свое разбитое сердце?

Из забытья ее вывел звук входящего смс на Димкином телефоне. Его уже рядом не было. Давно. Она специально потрогала простыни. Они были абсолютно холодными. Все ее измученные нервные клетки пришли в боевую готовность. И поползли уродливые, как щупальца, дендриты и аксоны к дверям ванной. И чтобы лучше было слышно – пожали друг другу руки, создавая синапс. И, конечно же, все уловили.

Димка сидел на пушистом коврике и чуть раздраженно говорил:

– Ника, я же просил, не пиши мне. Я сам с тобой выйду на связь.

В трубке что-то бормотали, не делая пауз и не расставляя запятых. Он слушал, как провинившийся. А потом кардинально изменил интонации на более теплые:

– И я очень по тебе скучаю, солнышко. Потерпи еще немного.

Опять сопение… Вздохи… Плач…

– И я тебя очень люблю. Держись, малышка…

Лада подтянула под себя колени и застонала. Из нее тут же потекла еще теплая белая жидкость, и, капнув на бордовую простыню, – стала неопрятным сизым пятном.

Они встретились у двери ванной и срезались глазами. В Ладиных плескалась холодная ненависть. В Димкиных – загнанность в угол, растерянность, страх… Она молча прошла в свободную спальню и намертво закрыла за собой дверь. Он сел на диван в салоне и включил телевизор.

– Зачем мы сюда ехали и везли свой грязный багаж непонимания? Зачем мы притащили свои беды, свой жизненный уклад в такую святую страну? Мы же ее этим оскверним…

– Я хотел все исправить…

– Тогда перестань быть тюфяком…
– А ты перестань быть такой сильной…
Будь, пожалуйста,

послабее.

Будь,

пожалуйста.

И тогда подарю тебе я

чудо

запросто.

И тогда я вымахну —

вырасту,

стану особенным.

Из горящего дома вынесу

тебя,

сонную…

Лада замотала головой, выветривая стих, который часто Димка ей цитировал… и заткнула уши руками…

Рано утром в пустыне Сахара стоял поджарый одногорбый верблюд с мощными зубами размером в человеческие пальцы. У него был закрыт рот и глаза, оснащенные специальной мембраной. Веки с двойными ресницами были опущены. Верблюд был усохшим в половину, но еще мог неделю продержаться за счет скудного жира в горбу. Зато потом он все наверстает. Выпьет за двадцать минут двенадцать ведер воды.

Он стоял с сомкнутым ртом, не чувствительным к боли. И никакими помехами для вкуса не были колючки опунции. Каменные мозоли на груди, запястьях и локтях давали ему возможность отдыхать на обжигающем песке в любое время. Его подготовленные ноздри были практически закрытыми. Пропускающими только молекулы воздуха. Верблюд спокойно смотрел на маленькое облако по центру горизонта, которое на глазах превращалось в черно-багровую тучу.

Ровно в 8 утра в Rishon LeZion вошел Хамсин в резиновых сапогах и куфии из стопроцентной шерсти. Он нес в руках охапки песка. В этот раз не из Аравийской и Синайской пустынь. Песок все время сыпался, терялся, залетал в открытые окна и ложился ровным слоем на паркет. Дети усаживались на нем рисовать, выводя палочки пухлыми пальцами. Он был бледных цветов: цвета верблюжьей шерсти и дынной груши. С запахом иерихонской розы, которая уже никогда не увидит воду, чтобы превратиться в зеленую.

Небо осталось еще с зацепками после уходящих звезд. Эти места старательно доцарапывал песок. Словно катался по небу на остро заточенных коньках.

Все машины ехали с включенными фарами. Были закрыты аэропорт Сде-Дов в Тель-Авиве и аэропорт в Хайфе. Работал только международный Бен-Гурион, который вчера их так гостеприимно принимал. Президенту Бараку Обаме пришлось сократить свой первый визит в Израиль… А все из-за песчаной бури…

Люди, оказавшиеся на улице, дышали через платок. Ветер выжимал несколько сотен килограммов. Недаром всю зиму сидел на тренажерах. Пыль поднималась до середины самого высокого Тель-Авивского здания, круглой 49-этажной башни, пытаясь ее свалить. Было очень душно и тревожно. Словно песок распространял некую нервозность, как какой-то опасный вирус.

И Ладе стали понятны слухи, что если совершить убийство в Хамсин – срок дают поменьше. Она тоже поймала себя на желании кого-то придушить.

Ветер был такой силы, что одной левой поднял стол на балконе и норовил перекинуть его через перила. Выбросить вниз с девятого этажа. Стулья перемещались самостоятельно, как марионетки, и они выскочили, чтобы их сложить. Тут же легкие до половины наполнились сахарской пылью.

А потом включили телевизор, и экран засветился страшным фильмом о человеке, заживо погребенном. Он маялся в своем гробу. Лада маялась в своем… Ей было невыносимо холодно, и она сидела в высоких гольфах до бедра, домашнем коротком платье в метельчатые фуксии и в Димкином реглане. Реглан ей был как пальто.

– Дим, переключи.

– Сейчас, только послушаю, что ему говорят по телефону.

Прошло полфильма, а они продолжали его смотреть… Как заколдованные. Словно кто-то подсадил их на эту жуткую историю. Привязал, не давая возможности ничего изменить. У человека закончился газ в зажигалке и почти сел телефон. Он медленно умирал страшной смертью. У их любви уже тоже не было огня… И смерть ее была длинной и мучительной…

У соседей сверху был Брит-Мила и несколько минут невыносимо кричал ребенок. Шел восьмой день от его рождения, и десять мужчин склонились над еще худеньким и несмышленым малышом. Сандак, один из самых почетных гостей, держал ножки, а моэль делал надрез в крайней плоти остро заточенным лезвием с двух сторон. Потом специальной трубкой отсосал кровь и щедро обсыпал весь орган толстым слоем мелко истертого в порошок перегнившего дерева – пульвером. Все торжественно сказали: «Мазаль тов!» и дали ему имя Песах в честь обрезания в Песах. Ребенок медленно засыпал, убаюканный соской, смоченной в вине.
Лада все это время молилась в унисон с его матерью. Молитвой, которую знают все женщины, потому что та записана на поперечно-полосатой мышечной ткани сердца. И раскачивалась в стороны по тому же принципу, что и она.
…Хамсин ушел вечером. Так же неожиданно, как и пришел. Оставил после себя неопрятный город, хрустящий песок на листьях финиковой пальмы и остатки необъяснимой тревоги. Песок по плотности напоминал горчичные сухари. И захотелось сделать глоток вина. Марочного. Которое притупит память о пережитом дне. Приспит сознание. Укачает как в переполненном и попахивающим рвотой транспорте… И они вышли на улицу…

На углу был открыт новый винный магазинчик. Хозяин с уставшими глазами, в которых болталось хроническое недосыпание, угощал коралловым вином. Он был одет в черную запыленную одежду с остатками бури и кожаные шлепанцы. Между пальцами и на ногтях прилип измученный песок, влажный от пота. На бочке стояли разовые фужеры, в которых плескалось Malbec 2010 года. Его темно-бордовый цвет держал на себе человеческие глаза, а после глотка на кончике языка еще долго свисал зеленый эвкалипт, песчинки табака и вишня. И послевкусие сохранялось убаюкивающе теплым.

Внутри магазина было людно. Стены, оббитые красным сукном до самого потолка, придерживали деревянные полки. Чтобы взять виски – нужно было приставлять стремянку, и продавец только то и делал, что бегал по ней снизу вверх. Словно белка.

Захаживали люди: случайно и по делу. Некоторые пили вино залпом, как воду. Некоторые медленно – как нектар. Трогали сигары, ежась от не совсем приличного запаха. Шутили с хозяином и желали ему удачи. И Лада с Димкой влили в себя по полному стакану, а потом взяли одну из самых дорогих бутылок домой. Они купили Prio 2007 года. Сухое вино со вкусом продымленной земли и шоколада.
Ушли как чужие люди. Опьяненные и опустошенные в одно и то же время. И не у кого было спросить, как называется это масштабное дерево, похожее на библейскую смоковницу, и кому памятник в ухоженном сквере…
И Лада стала сама по себе. Она обходила Лебедева, словно он неживой предмет. Бессвязно бродила по улицам, зажав в кулаке адрес дома. Из-за незнания языка ее проводником стала улыбка.

Город был большим. Четвертым по величине в Израиле. Некоторые дома в старом районе напоминали советские пятиэтажные хрущевки. На балконах так же висели детские ползуны, и никуда не торопились зеленые городские автобусы. В них никто никогда не стоял. Да и сидеть было особо некому.

По краю улиц стояли баки для сбора макулатуры и решетчатые клетки для пластиковых бутылок. И ей стало стыдно, что она до сих пор не сортирует мусор.
Лада с фанатичным вниманием обхаживала Ришон, в котором впервые был спет гимн и положен на музыку. Она сидела в парке на лавочке, любовалась розовой гаурой Линдхеймера и повторяла его про себя:
Пока внутри сердца все еще

Бьется душа еврея

И в края Востока вперед

На Сион устремлен взгляд, —

Еще не погибла наша надежда.

Надежда, которой две тысячи лет.

Быть свободным народом на своей земле, —

Земле Сиона и Иерусалима.

Ей казалось, что чем дольше она будет учить его наизусть, тем дольше в голове не будет места для тоскливых мыслей.

С первого, не слишком внимательного взгляда город можно было спутать с Холоном или Бать Ямом. Но все-таки он был другим. В нем был каньон между улицами Герцля и Жаботински с целым этажом детских игр. В нем цвела эритрина на полностью голом дереве. Издалека казалось, что цветы сделаны из гофрированной бумаги и привязаны к веткам. Другое солнце, которое все время обхватывало постройки и придавало им оттенок позолоты. В нем были пальмы, мощные, как украинские дубы. Разноцветные лица арабов, эфиопов, негров, грузин, русских, турок и армян. Здесь до сих пор работал винодельческий завод «Кармель Мизрахи», построенный еще в 1887 году. На нем, как и раньше, производится три четверти всего израильского вина. Приготовленного из местного винограда, выросшего на холмах Иерусалима, Галилеи и Голанских высот.

Лада купила экскурсию в винные погреба, на которой кормили ужином под живой оркестр, а потом танцевали на столах. И любовалась Сарой Бернар, едущей на повозке с бочками вина. Это была самая первая реклама завода.

И лилась музыка с характерным восточным сольфеджио. Ладе казалось, что она повсюду слышит думбек. Не сегодняшний, инкрустированный перламутром, а еще тот – обтянутый рыбьей шкурой. В магазинах продавались странные фрукты – сабрес (колючая груша), долорит (тыква) и клементин (цитрусовый гибрид). И были две библиотеки с русскими книгами. И ощущалось какое-то постоянное присутствие благодатной тишины. А еще она переживала, что не попала в сад специй, который считался садом слепых. Там росли белые, как марля, ирисы и шалфей с налетом на листьях, словно молочница на нёбе грудного ребенка. А еще гигантские алоэ, полные пенистого скрипучего сока. Там можно было по запаху увидеть розмарин, тмин и корицу. И ориентироваться только по ароматам, отключив зрение и слух.
В этом городе, поздней весной, Лада поняла, как ей жить дальше.
На храмовой площади, где раньше был марокканский квартал, солнце с неба лилось, как вермут. Щедрыми вертикальными линиями. На руках оставалась его теплая маслянистость, похожая по плотности на воду Мертвого моря. Пахло утром, молитвой и иссопом, торчащим из Стены Плача. Этот высохший майоран рос пучками и издали был похож на кусты ноябрьской смородины.

Небо без единого пятнышка было не достать. Сновали белые, ничем не разукрашенные голуби. Ни серым тальком, ни хной. И хотелось без устали читать «Отче наш».

Она стояла в правой женской части стены. Не скрепленные между собой камни, без пропитки цементом или бетоном, были разного размера. Сложены абсолютно всухую. У них были открыты крупные поры. Словно открытые настежь уши Творца. Она слышала, как молится на иврите соседка, протягивая слова, и улавливала, как раскачивается хасид на своей половине. Его брюки были решительно заправлены в носки.

Женщины стояли тесно, задевая друг друга плечами. У некоторых из предплечий торчали острые кости. У многих волосы давно были сбриты, и головы стыдливо спрятаны под полотенце. Ладе на минуту показалось, что они завидуют ее шелковым прядям.

– Не завидуйте.

– Что ты? Нам нельзя. Мы выполняем 613 правил Пятикнижия.

– У меня большая боль…

– У меня тоже.

– От меня уходит муж.

– А мой приходит на 5 минут по вечерам…

– Не знаю, что хуже.

– Один Всевышний знает…

– Он со мной не спит.

– 12 дней каждого месяца?

– Вообще…

– Он моряк?

– Нет…

– Вы живете по предписанию Рабби Элиэзера?

– Это как?

Женщина втянула голову в плечи и боязливо прошептала:

– Мужчина любой профессии спит со своей женой каждый день. Рабочий – два раза в неделю. Погонщик ослов – один раз в неделю. Погонщик верблюдов – раз в тридцать дней. А моряк – один раз в шесть месяцев.

– Нет. Он просто любит другую.

– Тогда молись…

Они говорили по-женски, одними гулко стучащими сердцами. Освобождая от мозга заложенную веками интуицию. Абсолютно беззвучно. А потом каждая пошла своей дорогой, продвигаясь спиной к выходу. Не суетясь, не рассматривая, не оценивая собеседницу. Хотя нет, они уходили по одному и тому же женскому пути.

Город уже окончательно проснулся и стал оранжевым. Каждый камень стал отдавать вчерашний и прошлогодний жар. Утро стремительно набирало высоту, норовя тут же скатиться в полдень. Мартовский воздух был еще свежим и не горчил от жары и зыбучих песков. Везде мелькали макушки, покрытые кипами и гамбургами без заломов из твердого фетра. У некоторых на голове были штраймлы, похожие на гнезда аистов. У многих была выверенная кошерная одежда, в которой не сочетаются лен с шерстью. Так же, как и молоко с мясом. С мясом, приготовленным по всем правилам галахи, где ножи точатся дольше, чем рассекаются трахея и пищевод.

Женщины торопились в традиционно черном, обвешенные детьми, как новогодние елки игрушками. В плотных колготах терялась стройность ноги и расплескивалась стопа в закрытых кожаных туфлях.

В храме Гроба Господня ворота уже давно были открыты потомком мусульманской семьи Нусейбе, ключи от которых он потом вернет на хранение семье Юдех. И поочередно служили литургии. Каждой из шести христианских конфессий. И кто-то подвел черту. Как наложил горизонт на ее жизнь. И она поняла, что нужно из целой любви сделать нечто странное. Разделить ее пополам. И каждый уйдет со своей частью. Иначе ее не спасти.

– Господи, что с нами происходит?

– Пути Господни неисповедимы.

– Мы сможем возродить свои чувства?

– Пути Господни неисповедимы.

– Мне очень нужно это знать.

– Пути Господни неисповедимы…

И она вынесла свой итог. Свою истину. Случится то, во что ты очень веришь. А она верила в их предначертание. В то, что они созданы друг для друга. Но пришло время любовь отпустить во имя ее спасения. Сойти с дистанции земных чувств и приблизиться к состоянию любви Божественной. Она стояла в храме трех религий и разговаривала с Богом. Он выглядел как человек. И даже пах, как человек – завтраком, состоящим из иракской питы и хумуса, рецепт которого шлифовался тысячелетиями.

Был Чистый четверг у католиков, и шла церковная служба. Мужчины в белом пели молитву. Они пели ее на ходу и шли так долго, что перестали иметь видимое начало и конец. Она стояла на балконе, и каменные перила продавили ей грудь.

– Что ты хочешь?

– Ребенка.

Ответ, как и вопрос, прозвучал неожиданно. Но как-то сам собой. Он просто выпрыгнул из ее подсознания, и она поняла, что наконец-то полностью доверилась Богу. И перестала себе врать.

Белый ход сменился на черный. Потом монахи рассеялись, и ключник влез на деревянную лестницу. Было почти десять утра.

Абрикосовое солнце выветривало тень. На камне сидела женщина с младенцем. Ему исполнилось недели две от силы. Он был похож на слепого котенка, одетого в человеческие одежки. Женщина крутила его, как куклу, рассматривая до мелочей, еще до конца не осознавая, что он уже не внутри. А считанные дни как снаружи.

А потом Лада пошла по Пути Скорби улицей Виа Долороза, делая все нужные остановки. Было очень тесно на рынке в мусульманском квартале, и незаметно закончился квартал армянский. Хотелось выпить гранатовый фреш за 15 шекелей и окунуть руку в корзину с бирюзой. Но она не давала себе поблажек и не делала пауз. Она шла и набиралась сил в пути. Перед своим самым смелым решением.

Все остановки были отмечены часовнями и церквями. На четвертой ей вдруг стало очень больно. В том месте, где Господь встречался с Матерью Марией. Ее накрыло скорбью всех терявших своих детей. И она погладила свой пустой живот, который на этот раз был полуполным. Словно хотела его защитить от потерь.

К пятой принадлежал камень, который сохранил след руки Иисуса, когда он освободился от креста. К нему была вереницей очередь. Люди стояли, не выпуская из уст свои просьбы. И она покорно стояла, в надежде скинуть на минуту свой, пусть не такой масштабный, но все же крест.

Шестая точка была местом Вероники, которая вытерла кровь с его лица шелковым платком. На платке отпечатался лик. И вдруг она увидела одинокую женщину, облаченную в покрывало, которое только подчеркивало стройность ее фигуры. На загорелых стопах были кожаные сандалии с ремешками. Ей даже на миг показалось, что подобные босоножки она видела в ALDO и даже их примеряла. В волосах повязан шнурок, по местному – хевел. Они встретились глазами и узнали друг друга.

– Ты здесь?

– Я отсюда никогда не ухожу.

– Но тебя же могут увидеть.

– Как видишь – нет.

– Ты очень красивая.

– Ты тоже.

– Что мне делать?

У Лады опять сорвался вопрос, который парализовал ее рассудок и вытеснял любые другие темы.

– Просто открой дверь, когда он захочет уйти. И вытри пот с его лба.

– А потом?

– А потом будь готова эту же дверь распахнуть, когда он вернется…
Половину крестного пути сопровождал рынок. Ей показались неуместными подвешенные футбольные мячи, кальсоны и бутсы.
В это время Лебедев стоял в Церкви Святого Петра в южной части Тель-Авива. Была суббота, 17:00. Часы для посещений. Он долго искал улицу Оффер Коэн, которая еще имела цифровое обозначение: 3377. А потом нашел по колокольне – самой высокой точке. Это было первым пристанищем паломников на святой земле, которые высаживались в порту Яффо.

Он зашел внутрь. Поразили темень и тишина. На двух алтарных столбах были изображены Петр и Павел. На остальных – другие десять апостолов. Сцены из жизни Петра по преданию были расписаны мастерами из Почаева. Он сел на лавочку и стал молча вести беседу:

– Боже, я оступился.

– Я знаю.

– Я возжелал другую.

– Да…

– Я совсем запутался.

– Покайся.
– Прости меня. Но я больше не смогу хранить верность…
В последний день у Лады не было экскурсий. Она понятия не имела, чем занимается целыми днями Димка. И не собиралась в это вникать.

Рано утром уходила в город либо сидела у начала Средиземного моря и смотрела на него издалека. Она пыталась к нему подступиться, но оно не подпускало, отбрасывая ее на шезлонги. Прогоняло своим свежим дыханием, словно до этого жевало белые имбирные листы, подающиеся к суши. Море всегда так себя вело в конце марта.

На пляже выгуливали собак, и они радовались, глотая сбитую пену, как шарики сливочного мороженого. Темной кучкой сидели арабки и о чем-то оживленно разговаривали, посматривая на детей.

А потом был Тель-Авив, в восьми километрах от Ришона и знаменитые Башни Азриэли. С тремя небоскребами в виде круга, квадрата и равностороннего треугольника. В круглом – было 8000 окон, а в треугольном 13 этажей занимала государственная телефонная компания «Безек». А рядом – по Шоссе Аялон бежали машины, постоянно нарушая правила, и улица Менахем Бегин любовалась центром Азриэли с обратной стороны. В одном из торговых залов Лада купила розовые замшевые туфли и не снимала их потом много недель на Украине.

Однажды она случайно забрела в русскую парикмахерскую. В ней было пыльно и запущенно. Словно не убиралось несколько месяцев. Открытая настежь дверь давала возможность свободно залетать отцветшим вялым бугенвиллиям, земляной крошке и собачьей шерсти. Ей даже показалось, что под креслом лежал сухой синий мордовник с дважды надрезанными листьями, каким-то чудом занесенный из пустыни Арава.

В углу стояла тумбочка, по-видимому, для продуктов. Дверки были зацапаны чем-то липким и бурым. Расчески с ворохом сальных, седых, черных волос, хозяйственные сумки на полу, советский кассетный магнитофон на полке. На ресепшене в беспорядке свалены газеты и журналы за 1995-й год. Или, может, они были свежими, просто придушенными мощным солнцем? Справа валялись ватные шарики, запачканные коралловым лаком.

Все время заходили люди и просто болтали. Спрашивали, как здоровье и что нового в мире.

– Вы знаете, Березовский умер?

– Да что вы говорите? Когда?

Она ждала своей очереди и все хотела попросить ведро с тряпкой, чтобы вымыть все дочиста. Когда она в очередной раз вопросительно подняла глаза, маникюрша, она же хозяйка, тепло ей улыбнулась и сказала:

– Все нужно начинать с себя. Правильно, дорогая?

У нее были старательно нарисованные брови и стильная прическа. Косо состриженные волосы очень ей шли. Одетая в спортивные штаны и майку с рукавами, которая прятала выступающий полный внутренностей живот. Она настелила много белых полотенец и взяла ее руки. Потрогала каждый ноготь и опустила их в розовую ванночку.

– Тебе плохо?

Ее вопрос прозвучал так естественно, что Лада расплакалась. Мастер переждала ее первые слезы, а потом сказала:

– Терпи. На то ты и женщина.

Она обрезала кутикулу, полировала ногти, а Лада пыталась остановиться.

– Муж?

Она кивнула.

– Начинай с себя. Ищи ответы в себе. Значит, он не мог по-другому.

Лада открыла рот возразить. Но та мягко ее остановила.

– Многое в этом мире от женщины…

В салоне толклись какие-то двое мужчин и готовили себе кофе. Оба с удлиненными седыми стрижками были одеты в стиле 70-х. Они беседовали с хозяйкой, угощали ее печеньем из тхины, обсуждали подагру и тянули головы к телевизору, висящему высоко, под самым потолком. Был настроен русский канал «Дождь», в котором Ксения Собчак брала интервью.

Они стали обсуждать Собчак тоже, подчеркивая, что ей не нужен собеседник. Она сама спросит и сама ответит. Напротив смотрела телевизор улыбчивая женщина с белыми волосами. Ее все называли тетей Машей и старались перекинуться хоть парой слов. У нее был цветочный рисунок на ногтях, а в ушах голубые сапфиры, как японское озеро Машу с прозрачностью воды до 41 метра. Она посматривала на заплаканную Ладу и подбадривающе кивала головой. Словно хотела сказать:

– Ничего-ничего… Все утрясется… Пройдет… Мы все это рано или поздно переживали…
Улица дышала весной. В тесной будке торговали лотерейными билетами. В некоторых магазинах одежда была свалена в кучу. Ее доставали с пола, мерили и бросали обратно. Ладе очень хотелось попробовать Аргаман – виноград, созданный в Израиле. А еще искала турецкий горох нута, который перетирается с кунжутной пастой, лимонным соком, оливковым маслом и получается чисто мужская еда – хумус. Но она не знала, как о нем спросить. Поэтому просто читала про себя Окуджаву, как некий напев. Если не была занята молитвой или гимном.
Тель-авивские харчевни,

Забегаловки уют,

Где и днем, и в час вечерний

Хумус с перцем подают;

Где горячие лепешки

Обжигают языки,

Где от ложки до бомбежки

Расстояния близки…

…Самолет сел в ночь, тарахтя колесами по бетонке. Небо в крупный белый горох напоминало нарядное платье. Словно из фильма «Красотка». Освещение на взлетной полосе стояло настолько ярким, что была возможность разглядеть затяжки на снегу, оставленные неумелым лыжником.

Как только шасси вжались в землю и погасли знаки, означавшие пристегнутые ремни, Димка стал получать смс. Читал, суетился, нервно отвечал. Ее это больше не трогало. Единственное – немного вздрагивала от звука входящего письма. И тогда Лада сосредотачивалась и откусывала себе по кусочку сердца. А потом безжалостно сплевывала его на пол. А когда остался последний и уже не пульсирующий, сказала:

– Можешь вещи забрать завтра. Я все упакую в чемоданы. А сейчас езжай к ней.

Димка побледнел и кивнул. Потер темное пятно на колене. Он за перелет дважды проливал на себя кофе. Посмотрел на ее разорванную грудь, на окровавленные зубы, а потом вогнул голову в паспорт.

Домой ехали порознь. Лада взяла такси.

Зима из Киева уже уползала, притом задом наперед. И начиналось унизительное межсезонье. Погода не могла устаканиться и от этой нестабильности рыдала по ночам. Утром шмаркала простуженным носом и вытирали холодные сопли тыльной стороной ладони. Они уже были зеленоватыми, как на выздоровление. Серая вода разваливалась на тротуарах и постоянно выходила за контуры луж. Мраморные облицовочные камни уже несколько месяцев не просыхали и боялись осложнений типа пневмонии.

Все старались побыстрее юркнуть в заплеванные подъезды и прислониться щекой к батарее. А потом стоять под душем, щедро посыпая себя кипятком. И никто не обращал внимание на рекламные щиты. На то, что скоро в галерее «Мистецька збірка» будет выставка «Украинский эротизм». Все были заняты расстроенной погодой…
Кто-то такими вечерами спасался вязанием, крутя амплитуды толстыми спицами. Кто-то обкладывался кроссвордами и выворачивал наизнанку Google. Кто-то основательно прилипал к телевизору или к белому холодильнику. Лада по вечерам утюжила белье. Потом ходила с горячей подошвой и разглаживала воспоминания. Уничтожала их. Выпаривала… Наутро они появлялись снова. Словно и не было таких не совместимых с жизнью ожогов.
Шло время. Лада и Димка теперь уже по отдельности пытались обустроить свою новую жизнь. Обставить новыми привычками и традициями…

Лебедев кайфовал от экстрима. От того, что нет правил. Что можно заниматься любовью, отодвинув в сторону тарелки с чуть подсохшим желтком после завтрака. Что можно всю ночь гонять по ночному Крещатику и Подолу, слушать на всю мощность Zaz «Je Veux», ходить в кино на страшные ужасы, зажигать в клубах и на дискотеке. Они обошли все модные тусовки города: Rich Club, Бинго и Гусеницу. Везде были сумасшедшие танцполы, стриптиз и фирменные коктейли. Она внесла в его устаканенную рутину свободу, легкость и пожирание удовольствий. Ника его омолаживала и бодрила. Удивляла и иногда смущала. Не брала сахар-рафинад исключительно щипчиками. И не переживала, если он подчищал тарелку хлебом или допивал суп из глиняной миски.

Она соблазняла его в примерочной и раздевала в городском парке. Показала совсем другой театр на первом этаже жилого дома, где они смотрели «8 шагов танго». В нем, на задних рядах, были спальные места. Там он рассеянно стоял в кафе, не понимая, как в нем обслуживаться. А потом вкурил, что просто сам себе готовишь кофе, высыпая его из стиков, и кладешь деньги на поднос. Сколько считаешь нужным. Он положил 50 гривен. Ника выхватила и спрятала их в карман. А он долго не мог забыть фразу, сказанную главным героем:

– Мы входим в любовь, как в танец. А танец – это схема, которая работает безотказно.

И потом пытался определить, на каком они с Никой шаге. В итоге сделал вывод, что они прочно стали в крест и застряли в нем. Это был шаг пятый…
Он не знал, что может столько раз. Он не подозревал, что двигался на опасной для жизни скорости. И что так долго сердце не протянет… Сопьется…
Когда после поездки прошло недели две, Лада купила билет в оперу. Просто была деловая встреча в «Основном инстинкте» и после нее стало невыносимо горько на душе. Словно и не было во рту бельгийского шоколада. На нее нахлынули Димкины фразы. Он называл этот модный бутик мещанской захламленной квартирой, в которой люди давно стали рабами собственных накоплений. Лебедева раздражали разбросанные вещи и дорогие ковры. Потрепанные книги и блеклые букетики статицы, в которых желтый был больше похож на разведенную в ведре известь. Раздражала даже столешница из оникса. А барная стойка, привезенная с Монмартра, напоминала ему фрагменты из фильма Лассе Халльстрема с Жульет Бинош.

– Дим, ну попробуй. Это же марципаны в черном шоколаде.

– Мне бы черного хлеба с колбасой.

– Ты никогда не изменишься… Так и проживешь простаком.

Он тогда впервые в сердцах сказал:

– Зато ты слишком быстро изменилась. До не узнаваемости.

Лада тогда не обратила внимание на его слова. Отмахнулась от них, как от пыли на обувной тумбе. А потом выплыл еще один эпизод и стоял перед ней до тех пор, пока она в подробностях его не рассмотрела.

Когда на Прорезной открылась кондитерская Lollipop Sweets, она силой притащила его в этот итальянский дом мороженого. Хотя знала, что он равнодушен к сладкому. И что мается среди изысканных шоколадных профитролей. Лада тогда заказала себе клубничный сорбет с базиликом, а ему порекомендовала сорбет манго – розмариновый. Он был жутко голодный и при весе больше ста килограммов считал насмешкой эти крохотные пирожные Royal и торт Sable Breton… У него были собачьи глаза… Он хотел борща с огромным куском мяса и ворохом рубленой зелени. И Лада эхом услышала слова. Их принес ветер из города на Приморской равнине. Из места площадью сорок четыре тысячи дунамов. Из того маленького семейного салона на улице Daman.

– Очень многое от женщины… Только женщина может возвысить своего мужчину и только она может полностью его уничтожить.
В последнем она достигла совершенства…
В пятницу вечером давали «Травиату» – историю куртизанки. Историю женщины, отвергнутой обществом. На Владимирской, дом 50. Опера помещалась в 4 действия и 3 антракта.

Оказалось, что есть еще куда надеть зимнее черное платье Konstantin Miro, которое она купила на одном из последних показов. На нем был бледный почти белый цветок. С удлиненными лепестками, словно их долго растягивали предварительными ласками. И ноги были миниатюрными в изящных лодочках. И педикюр она заставила сделать через силу, затаскивая себя за волосы в салон.

В фойе театра в человеческие передвижения вклинивались веера. Настраивались бинокли и монокли. В гардероб сдавались надушенные еще зимними духами норковые жилеты. Бродили руки с фужерами. Чаще всего это был настоянный на орехах коньяк. Вернее на ореховых перегородках. Лада тоже решила выпить, но опасалась скользких мраморных ступенек. У нее внутри зияла такая огромная дыра, что хотелось ее чем– то поскорее залить. Заспиртовать. Она не знала, что все будет выливаться обратно, обжигая ткани дальше.

– Позвольте я Вас угощу?

За ее спиной стоял мужчина. Седой. В оливковой рубашке. От него пахло чем-то от Dior. Лада вдохнула еще раз и узнала. Это был аромат Aqua Fahrenheit. Она когда-то, «почти такие же», покупала Димке на оптовом рынке. Когда еще денег у них не было…

Мужчина стоял лениво. В глазах был покой и железная уверенность. На зубах – легкий желтый налет. От увлечения курением или от нерешенных гастроэнтерологических проблем. Верхнюю губу прятали жесткие усы.

Часы показывали второй антракт. Он ее заприметил еще в первом, но не успел сориентироваться. Лада наспех прикрыла свои глаза. Чтобы оттуда не вывалилась вся ее искаженная жизнь. Сперва огромными кусками, а потом по горошине. Как выпадает сладкая консервированная кукуруза в миску крабового салата.

– Угостите.

Он заказал что-то неприлично крепкое. Лада хотела возразить. Он остановил ее порыв взглядом.

– Я знаю, что Вам нужно.
И она стала вливать это в давно не видевший еду желудок. Пустой и обессиленный. Ей вдруг очень захотелось, чтобы кто-то за нее что-то точно знал. За нее открыл ролеты на кухне и жалюзи на балконе. Засунул хлеб в тостер, а потом вытащил оттуда хорошо подсушенный на прокаленную тарелку. Ей захотелось, чтобы сказали: «Дорогая, я отвезу на мойку твою машину» или «В воскресенье куплю новую кофеварку. А то эта уже никуда не годится. От нее шума больше, чем крепости». И чтобы сам с ней разбирался и заправлял жареными бразильскими зернами. И опять, как давно забытая мантра, стал фонить зачитанный Димкой стих…
Я решусь на все неизвестное,

на все безрассудное, —

в море брошусь,

густое,

зловещее, —

и спасу тебя!..

Это будет

сердцем велено мне,

сердцем велено…

Но ведь ты же

сильнее меня,

сильней

и уверенней!

Седой мужчина проводил ее в 13-ю ложу бельэтажа и закрыл дверь. Он нескольким движениями пересадил людей, которые норовили тоже в нее попасть. И они слушали оркестр вдвоем, в особенности тот трогательный дуэт «Parigi, o cara», продолжая размещать напиток все ниже и ниже. Ладу разобрал смех в четвертой, самой трагической части. Она вдруг вспомнила, что первую Виолетту играла толстушка, а зал думал, что это шутка. И не мог поверить в ее близкую смерть от чахотки.

Мужчина самодовольно потрогал свои усы, а потом приблизился к ее уху и шепнул:

– Моя ночь в вашем распоряжении.

– Тогда я забираю вашу ночь. Сколько она стоит?

Его резанула самостоятельность этой фразы.

– Это подарок.

Неужели она это сказала вслух? Незнакомому мужчине в оливковой рубашке. Может, все потому, что она выпила через край или у нее давно не было секса? Один раз за полгода с Димкой не считается. Еще тогда в Ришоне. В городе где по соседству жило еще 120 тысяч людей. Она постаралась это воспоминание разорвать в клочья. Настолько сильно оно ее било наотмашь.

Поняла, что все сейчас начнется, когда он стал гладить ее чулки и заходить пальцами под резинки. Лада со стороны увидела, как выгибается навстречу его рукам, как подталкивает их под свои трусики. Или это выгибался коньяк в ее теле гимнастическими упражнениями типа седов, приседов и выпадов?

Он ускользал и возвращал пальцы под ее колени. Ей вдруг стало понятно, что сейчас она узнает, как это быть с другим мужчиной. Ведь отродясь кроме Димки, у нее никого не было. А потом он стал натирать ее через белье… И последнее, что отпечаталось в мозгу – это мысль: «Это я падшая… Я заблудившаяся. Я, а не Виолетта».

Она не помнила как они добрались до гостиницы и как он ее раздевал. Когда алкоголь стал выветриваться – он добавил из бара. Он полночи очень старался ее впечатлить. Она полночи старательно изображала оргазм.

Наутро у него зазвонил телефон. Рингтоном из фильма «Бригада». Он поднял трубку с некоторой заминкой. Лада увидела, что из ушей растут волосы. И где-то далеко на заднем, но очень важном плане послышались детские голоса. Их писк и драка: «Дай и мне поговорить с папой!». Он перекрывал их своим монотонным бубнением.

– Дорогая, я нормально долетел и поселился. Просто встреча затянулась до двух часов ночи. Я не мог перед сном позвонить. Да, долго не отвечал, потому что ты меня разбудила. Я в три утра только лег. Ты же знаешь этого Афанасьева, пока все не выпьет и не выговорит – не остановится.

Дальше он только слушал и кивал. Было понятно, что жена видит его кивание. Поднимал треугольником левую бровь, неестественно смеялся и переспрашивал:

– А что учительница? Так и сказала? Мы же только форму купили, и что – уже белые катышки на локтях?

Потом ему, видимо, задали вопрос, потому что он забегал. Словно опомнился, что разговаривает с супругой без трусов и поспешно пообещал:

– Конечно, куплю. Какой разговор? Ты же знаешь, что хорошую оленину можно купить только в Киеве.

Красная кнопка отбоя стала пусковой. Лада быстро оделась, словно три года служила в израильской армии, и, не сказав ни слова, вышла за дверь. Ей было стыдно перед девственным утром за свое несвежее вечернее платье. За вчерашние чулки и пальцами расчесанные волосы. За то, что она не помнила, был ли на нем презерватив.

Ей стало еще хуже. Дыра разрасталась с новым рвением.

Ладе казалось, что одной ночью можно зачернить, закрасить, забелить долгие 20 лет… Она жестоко ошибалась. За одну ночь можно все в подробностях воспроизвести, поднять одним махом и так и оставить на поверхности. Потому что обратно оно не заталкивалось.

Когда утро насунуло бейсболку практически на глаза – стало еще хуже. И Лада начала оглядываться по сторонам. Ее тяжелое вечернее платье отдавало затхлостью. С подола свисал чей-то волос, накрученный на спиральные бигуди. Она его подцепила с пола оперного театра и принесла домой. Туфли с каплями вчерашнего, плохо подсушенного, дождя валялись в прихожей. Когда она стала под душ – из нее стала подтекать чужая сперма. Другого цвета и формы. Ей стало дурно. Они не предохранялись. У нее может родиться усатый ребенок.

Все тело стало радаром с высунутыми в разные стороны антенками. Они шевелились и нашептывали прямо в ухо: «…посмотри, у тебя стала чувствительнее грудь и соски болезненно реагируют на мыло… И больше она… Словно разнеслась, как дрожжевое тесто. И тошнит тебя… И вчера тошнило… И позавчера…»
…Когда воспаленный мозг ей это диктовал – у ребенка уже появилось несколько крошечных кровеносных сосудов и начало формироваться сердце…
Как и раньше, на рассвете комнату резал пополам солнечный луч. Как ножом балисонг. Только теперь в нем было что-то агрессивное. По нему слетали кривоногие муравьи и в потоке не могли удержаться даже бабочки «Князь тьмы» с крыльями, похожими на змеиные головы. Потом его крест-накрест черкал второй, третий, восьмой. Они накладывались на предыдущие, толкались, создавая узор замысловатой сигнализации. И Лада убеждала себя, что все кончено. Все рассыпалось, как разорванное жемчужное ожерелье. И стало понятно, что все жемчужины ей уже не собрать. Одна-две обязательно останутся за диваном.

Текли одинаковые дни. Лада носила в себе боль. Как гранату. Каждый день она взрывалась неожиданной истерикой. А потом опять переходила в режим замедленного действия. Она срывалась из-за майонеза, который оказался не той жирности, из-за новых чулок, на которых во время примерки сползла петля. И даже от того, что у соседей неестественно тихо за кирпичами. Словно они там все померли одним днем.

Боль не вынималась из груди ни на секунду. С ней она чистила зубы, тонировала волосы в салоне и просматривала письма. Хотелось выложить ее хоть на несколько минут, бережно усадить в кресло и отдохнуть. Спокойно съесть кусочек ананаса. Выпить кофе и чай, сложенный пополам. Но боль не вынималась и не принимала анестезию. Она сидела плотно, надув от важности щеки. Иногда у нее были не побриты ноги, и она жестоко ее колола. Часто она выглядела неопрятной с обкусанными ногтями. Такие руки до крови расцарапывали ей грудь.
Боль была монотонной. От нее тошнило и несколько раз рвало. Она была пульсирующей, и Лада пила цитрамон. Боль была серой, и никакая другая краска к ней не приставала. Лишь свинец. Она звучала только в малую или большую секунду, не выходя даже на мало-мальскую терцию. Она всегда была холодной и выравнивала под свою температуру горячее молоко. Она была старой, испытанной многими, и поэтому стала совершенной. Боль не имела изъянов и была сплошное комильфо. Ладе не оставалось ничего другого, как принять ее как должное. Поселить в груди. Выделить там самую большую и уютную комнату. Подстроить свое дыхание под ее замедленное, и даже ложиться спать в удобной для нее позе…
…Через неделю она проснулась от того, что ее рот был заполнен слюной. Словно она уснула, не проглотив выпитую на ночь воду. И Лада понимала, что еще секунда и ей некуда будет деваться. Когда вышла из ванной, выполоскав чем-то охлаждающим рот – ей отчетливо запахло цветами. Пахло сиренью, ирисами и лилиями где-то со стороны книжной полки. И она, как охотничья собака, пошла на запах. И стала выбрасывать все книги на пол, нюхать страницы, трясти их как полотняные дорожки, пока не наткнулась на старый учебник по общей психологии Петрова. В нем она нашла засушенные цветы, которые Димка приносил ей на свидания.

Запахи стали появляться из ниоткуда и заполнять собой все. Пахло снегом от спрятанной на зиму шубы. Пахло радугой от зонта, который когда-то имел модную расцветку. До сих пор пахло клеем от слоника, которому Димка несколько лет назад приклеил хвост. Пахло ванилью, которую она никогда не держала в доме. Димка ее не переносил. А когда она стала, как ищейка, ее искать – в подвесном шкафчике обнаружилась одна стомиллионная доля грамма. Один кристаллик, который доминировал над всем остальным.

А к общепринятым, любимым всеми запахам вдруг стала равнодушной. Ни свежеиспеченный хлеб, ни кофе, ни скошенная трава больше ее не трогали. Она, как верблюд, реагировала на сигареты «Camel», как собака – на анис и как кошка – на мяту.

Однажды она услышала запах свежих огурцов в подъезде и по следу дошла до консьержки.

– Мария Петровна, это у вас так вкусно пахнет огурцами?

Мария Петровна испуганно посмотрела на Ладу и недоверчиво ответила:

– Что вы, Ладушка. Ими уже не может пахнуть. Я их здесь ела позавчера. Мне кума Люба принесла. Помните мою куму Любу, из Бритовки?…

А потом изменились вкусы. Она ела лук, и он был вкуснее яблока. И она вспомнила израильский перец… С виду обычный перец стрюк. Но внутри – сладкий, как конфета, и совсем без семечек. Он так и назывался – «Не верь своим глазам». Ей все время хотелось помидор «Черная галактика», в котором набор помидорных и черничных витаминов. И красных лимонов, и арбузов, рассчитанных на одного человека, и поэтому весом 500 граммов.

А потом на плечах и груди расползлись «паучьи вены». И кожа вокруг сосков стала бордовой. И она заподозрила, что беременна. И услышала голос. Она еще не совсем понимала, кому он принадлежит.

– Это не ты так ощущаешь. Это слышу и чувствую я, а потом тебе передаю. Со временем, в момент рождения я все растеряю: знание Торы, обостренное обоняние, понимание вечности. Поэтому наслаждайся. Ведь у нас с тобой справедливый обмен. Ты даешь мне кров, еду и питье. Я тебе – истинное восприятие мира.

Это говорил малыш, у которого только наметились крошечные углубления, там, где вскоре появятся глаза, рот и уши…

Через неделю у Лады больше не было сомнений. Она была впервые беременна. То ли ее не гибкое к деторождению тело вдруг как-то по-особому отреагировало на стресс и стало тянуть в себя. Тянуть все: простуды, головную боль, высокое давление, прыгающую и щелкающую хвостами сперму.

Ладе казалось, что она дурнеет с каждым днем и покрывается несмываемыми пигментными пятнами. Она ела натощак орехи и запивала их минеральной водой, чтобы тошнота отступила хотя бы на пять минут. Дойти до душа… До балкона… Дожить до обеда. Она рассматривала свои ноги, и ее шатало от варикоза. От того, что на ногах вздулись, как канаты, вены. Она надевала марокканское платье, гасила свет в гостиной и садилась перед невключенным телевизором. И была счастлива в своем несчастье. И приходила в восторг от того, что у нее внутри бьются целых два сердца. Смотрела на шевеление крохотной предпыли, которая сформируется к завтра. Обязательно дозреет и станет настоящей пылью. И стала играть в игру. Смотреть в пустую плазму и представлять в ней кино. Свое. Авторское. В тот вечер оно было о ребенке.

Ей показалось, что у него рыбья мордашка с тупыми беспомощными культяшками. Именно таким двухмесячный плод ей запомнился на стенде в женской консультации. У него еще вместо рта была обычная розовая полоска.

А потом внутри что-то защелкало. Словно клаксон в велосипеде. Она положила руку на еще неоформленный живот и поняла, что малыш хочет выйти с ней на связь. Пытается что-то сказать. И сперва это было нечто смутное…

– Выйди из мозга… Из логики и здравого ума. Соскользни с извилин и настройся на меня. Настройся сердцем. Настройся маткой.

– Что ты хочешь?

Малыш засмеялся своим беззубым ртом и потянулся, чтобы почесать свою спинку. Но еще и спинки как таковой не было. А потом он шепотом, словно большую тайну, произнес:

– Я девочка…

– Как тебя зовут?

– Елизавета.

У Лады подступили к глазам чувства.

– А я твоя мама.

– Да знаю. Сама тебя выбрала.

– Какая ты?

– У меня уже есть хрусталики глаз.

– И ты видишь?

– Я вижу с первой секунды. Пойдем завтра в «Кофе Хауз». Так хочется лимонной слойки. И надень свое новое платье для беременных.

– Да вроде рано еще.

– Уже пора. Меня стала давить твоя юбка-карандаш.

И они стали дружить. И Лада поняла, что ей больше никто не нужен. Они вместе ходили в кино смотреть «Милый друг», снятый по роману Ги де Мопассана и «Транс» Денни Бойла. На последнем Лиза уснула, зная наперед о разорванной голове. Бегали в гомеопатическую аптеку за Нукс Вомикой, когда прихватывала изжога. Вдвоем, придерживая друг друга за локти, гуляли по Андреевскому спуску в весенние заморозки и пили грог, извиняясь за высокие градусы. Вечерами читали сказки вслух. Лиза любила «Рапунцель», а Лада – русские народные, особенно «Гуси-лебеди». Утром спорили, кому первее нужно в ванну, и старались не дышать, переживая, что несвежее дыхание. Выбирали духи в Brocard и браслеты в Accessorize. Покупали сумки в Parfois и плащ в Orsay. Жизнь стала объемной…
А потом у Лады вдруг напухли ладони. И ей все время хотелось что-то трогать: траву в зеленом оперенье, холодное стекло, хранящее энергию сока, махровое полотенце, теплое от батареи. Ей хотелось гладить розовые щеки редиса, яблоневые цветы, продрогшие с ночи, свое новое шелковое платье и желтую шапку одуванчика. Она даже не подозревала, что эти процессы происходят не у нее, а у ее недавно зачатого ребенка. И что как раз идет развитие чувствительности подушечек пальцев…
По вечерам Лиза любила водить разговоры. Чаще всего они были о папе.

– Ты скучаешь? – спрашивала она, намазывая на пухлые ладошки крем «Маленькая фея».

– Еще сильнее, чем вчера.

– И я скучаю. Расскажи о нем.

Лада доставала студенческий альбом и показывала на самого высокого и очень худого парня.

– Смотри, это он.

На фото стоял кто-то тощий в широких джинсах-бермудах и пуловере «Boys». Чуть дальше находился его друг в свитере, заправленном в варенки. Рядом с ним прислонилась девушка с поставленной на бок челкой и розовых неоновых леггинсах.

– А что это за штаны?

Лада засмеялась от воспоминаний о том, как в ведрах они часами варили свои джинсы.

– А кто эта девушка?

– Я.

– Мам, у тебя что, не было вкуса?

Лада расчувствовалась от слова «мама». И заплакала.

– Не плачь! – малышка стала обнимать ее изнутри, обхватывая круглый живот.

– Он вернется!
– Мне теперь это все равно. Главное, чтобы всегда была ты!
…Это был ранний сентябрь 90-х, с тоннами дождей и студенческая дискотека в конце недели. Шумная и бестолковая. Как раз лидировали «Желтые тюльпаны», «Roxette» и «Лесоповал». Она пришла с подружками в клуб, и они танцевали под стенкой. Студентки первого курса. С еще красными воспаленными угрями в районе Т-образной зоны. Ни на что особо не надеясь. Ведь они были такими зелеными, с подростковыми нерасправленными спинами. А потом заиграл Bryan Adams «Everything I Do», и Лебедев, старше на целых пять лет, пригласил ее танцевать. Он был одет в блестящий спортивный костюм Nike, поверх которого плохо сидела кожаная куртка. А когда ее обнял – у них защелкнулись суставы. И Лада поняла, что это судьба.

На ней были ботинки с опушкой, которые все называли румынками. И юбка-резинка, вручную связанная на спицах. Одна лицевая, одна изнаночная. После стирки Лада частенько надевала ее на голову и получался шолом, или труба.

Он вел и наслаждался щекоткой от ее хвостика, покрашенного сиреневой тушью для волос. Она становилась на носочки, чтобы продолжать его щекотать.

…Они два года жили без телевизора и по вечерам слушали телевизор у соседей. Смотрели в окно на прохожих и придумывали им жизнь.

– Я думаю – этой женщине лет 35, у нее двое детей и муж водитель маршрутки. Она работает в школе учителем истории и по выходным печет своей семье кулебяки.

– Нет, что ты. Ей от силы 30. Не замужем. Сейчас работает администратором в бильярдном клубе. А раньше танцевала стриптиз. Видишь, она до сих пор словно на пилоне…

А потом, когда телевизор появился, – смотрели поздними пятничными вечерами «Поле чудес» и «Красный квадрат», который со временем переформатировался во «Взгляд» с Александром Любимовым и Сергеем Бодровым. Лебедев очень жалел, что он родился не в Питере и не может увидеть «600 секунд». Лада до его прихода всегда успевала поплакать над очередной серией «Санта Барбары».

А в самую полночь они занимались любовью под «Дневники Красной Туфельки» или под «Дикую орхидею». И ходили слухи, что даже Микки Рурк и Кэрри Отис не смогли сдержать своего влечения и занялись настоящим сексом прямо на глазах у съемочной группы. В своей знаменитой финальной сцене.

В общежитской комнате находились две кровати, стул, стол и огромный ящик вместо шкафа. В сероватые, давно небеленные стены были вбиты огромные гвозди, на которые Лада вешала плечики с его рубашками. Они плохо держались, падали, и она опять их наглаживала. На подоконнике играл кассетный магнитофон «Маяк». На нем они слушали «ДДТ», «АлисА» и «Иванушки International», а рядом стояли две тарелки, две ложки и две вилки.

Они жили, экономя на всем. На рынке покупали один помидор и один огурец, превращая их в мелкий салат без подсолнечного масла. Чтобы визуально его казалось больше. Димка на заводе уже стал начальником цеха, но зарплату они видели редко… Зарплату давали деталями, и он их приносил в плотных коробках с пятнами непонятного происхождения.
В то время как раз вошли в моду черные футболки и майки. На них была открыта настоящая охота, и вещи приходилось перекрашивать самим. И он так солидно выглядел в черных, местами не прокрашенных рубашках, а она щеголяла в резиновых «сланцах». Тогда резиновые тапки выпускал завод «Полимер» в г. Сланце и все считали, что сланцы – это название обуви. И бережно подшивала журналы «Бурда», совсем не умея шить. А сейчас у нее полная коллекция посуды BERGHOFF и не нужно экономить горох на суп, стирать в тазике, но почему-то ушла нежность из отношений… словно ее отжали, как отжимают стирку. Выворачивая в разные стороны. И стало неинтересно вдвоем…
А когда-то было невозможно дождаться Димку с работы… Лада прыгала ему на шею, обхватывала его ногами и кричала:

– Лебедев, ну где ты так долго ходил?! Я такая голодная… Без тебя не ела, а ты все не идешь…

И он подхватывал ее на руки и тыкал грейпфрут, купленный на сэкономленные деньги. Лада его чистила, понимая, что из-за этого грейпфрута ее большой Лебедев остался сегодня без обеда… и макала мякоть в сахар…

А теперь он покупает в супермаркете манго и папайю, и это совсем не радует. И почему-то невкусно. Вкуснее были те домашние сморщенные яблочки, купленные у бабульки с явными признаками Паркинсона. И мечты о клюкве. Но она была не по карману… Да и выпадала из общей бедности свои нарядным цветом. Как и сама крупная женщина с гладкими щеками и роскошным народным платком.

Лада чистила яблоки размером с горох, срезая мятую кожу и сердцевину. Потом складывала в глубокую миску, добавляя куски моркови, и они ели такое блюдо перед сном, называя его фруктовым салатом.

А потом стали ужинать каждый себе. А если совпадало время вместе – становилось за столом тягостно… Висло молчание, как кисель. Он только просил передать соль. Либо замечал, что здесь уже и так много соли. И читал газету… И стал спать в другой комнате…

А ведь было слияние… Они каждую ночь наблюдали северное сияние, выстреливавшее друг из друга. Ей тогда казалось, что она умрет, стоит ему только в нее войти. Еще секунда, и она окажется под каким-то неправильной формы облаком. И она кричала… А теперь кричать перестала. И Димка перестал в ней тесниться.

Он был самым высоким на курсе. Как подъемный кран… И она маленькая и тонкая… Он долго носил ее на руках… и свадьба была скромной… В студенческом общежитии. Где на стене, подвешенная за руку, болталась расстроенная гитара. Где на тумбочках лежали конспекты и почему-то стояла кастрюля с недоеденным, уже подкисшим супом. И все пришли нарядные… А две подружки без настроения… Они долго искали себе платья и купили абсолютно одинаковые. Строчка в строчку. Ей было 18… Ему 23. И разлука в день казалась нереальной.

А когда у Димки заболела мама и он уехал на неделю – она неделю не ела… Он нашел ее голодной и похудевшей на 5 кг. В свитере из ангорки с полуоторванными пайетками. И долго откармливал и отпаивал дешевым кофе. И как драгоценность вложил в ладошки «Сникерс», который стоил ровно половину ее стипендии. А она смотрела на него, обветренного на огороде, и еле слышно спрашивала:

– Ты больше никуда не уедешь? Ведь ты же знаешь, что творится в мире. В Сомали, Алжире и Конго идет война. И эта непонятная операция «Буря в пустыне»… И Чечня…

И он обещал, целовал, умирал от любви… Обещал свозить в самый крутой ресторан «Макдональдс» на Пушкинской площади в Москве. Лада все мечтала попробовать сэндвич с говядиной. Он только открылся и чтобы в него попасть – нужно было отстаивать трехчасовые очереди.

А потом все куда-то исчезло… незаметно. В мае 97-го на Лукьяновке тоже появился такой ресторан. И не нужно было куда-то лететь… И Лада съела тонну пирожков с вишней и клубникой. А потом «Макдональдс» перестал быть рестораном…

Они думали, что устали. Каждый начал свое дело. Каждый активно реализовывался. Потом привыкли, что спят по отдельности… и она в субботу ходит нечесаная.

– Лад, причешись…

– Дим, отстань, я же не в офисе…

Через несколько лет появилась новая квартира, по которой Лада носилась с непонятной ему идеей. Она так была одурманена этим жилищем, что пыталась впихнуть в нее все возможные стили. Она так щепетильно выбирала предметы декора и так долго совещалась с модным дизайнером, что Лебедев, как заброшенный ребенок, давно не кормленный, уходил в гараж. Ну не выносил он худого мужчину в женских брюках и в пальто, надетое только на странного цвета майку.

Он все время ориентировал Ладу на Черную Африку. А когда углублялся в саса и залгани, в кладбища времени – Лебедева уже подташнивало.

И когда интерьер был готов – он очень долго привыкал к светильнику из гнезда термитов, сундукам из ливанского кедра, обтянутым верблюжьей кожей. Его мутило от сандаловых палочек, ладана и масок шаманов. Он не знал, где пристроить свою белую чашку, на которой был нарисован важный гусь, с синим шарфом в горошек. И потом унес ее на работу.

– Ладусь, давай на кухню закажем настоящее дерево, расставим банки с вареньем. Вон их сколько мама передала… Обои поклеим в цветочек, я полок набью. Уютно будет…

– Дим, ну зачем тебе дерево… У нас уже есть одно. Темное-темное… Не разбирающееся в стилях. Не отличающее лофт от китча. Путающее рококо с ренессансом. Дим, так, может, повесим вышитые занавески и намотаем кукол-мотанок? А в угол для декора поставим мешок с луком и будем бороться с сезонной мошкарой?

И Лада стала во всем разбираться. Даже в ламинированном ДСП, облицованном ПВХ хромкой. И первое время Лебедев не понимал, где заканчивается шкаф и начинается холодильник. Он за стеллажными модулями с закрытыми и открытыми секциями не мог разглядеть стиральную машину и путал графитовый цвет с фельдграу. Всюду были выкрученные полки, словно они только что пережили пытки.

– Лад, я себя чувствую, как на заводе. Куча стали… Везде хромированный металл и дерматин.

– Лебедев, это же так стильно, прыгала вокруг него Лада, и он согласился. Черт с ним – с этим хай-теком. Лишь бы ей было хорошо.

Им же всегда было вместе хорошо. Даже тогда, когда приходилось пить бульонные кубики только с черствым хлебом. Ах да, еще и с лавровым листом. Им было хорошо сидеть в парке и есть одно мороженое на двоих. Потому что на вторую порцию не хватало денег. Ходить по Андреевскому спуску и просто смотреть на матрешки и картины, выложенные янтарем. А однажды он купил ей бусы из мелкого коралла. За десять гривен.

Когда-то они хохотали в бедненьком кафе. И тогда она ела не печенье «Шляпа ведьмы», а непропитанный «наполеон». И не обращала никакого внимания, что на тарелке нет хаоса карамельного соуса и свежего листика мяты. И положенного шарика ванильного мороженого. Тогда они пили разбавленный томатный сок и ужинали салатом из редьки. И за сахаром стояли по семь часов. И ничего, что взяли только килограмм. И радовались от того, что летом едут дикарями в Каролино-Бугаз. И будут лежать прямо на песке, считая шезлонги страшным расточительством. Что ему дали премию 17 гривен, и теперь они будут шиковать и вдоволь наедятся любимой ливерной колбасы. А еще Ладе купят «Тампаксы» и не нужно будет прятать застиранные тряпочки на батарее. И самое ароматное мыло «Camay».
А сейчас Лада ругает домработницу за севшие джинсы от Виктории Бекхэм и за мраморную столешницу, которую та собиралась почистить «Cif Cream». Лебедев хотел какой-то другой жизни. Проще и понятнее, что ли. Хотел больше свободы и полета. Чтобы не было слишком сильной привязки к вещам. Чтобы как раньше: яичницу, красную от помидоров, со сковородки, спать на балконе, бросить лыжные палки в коридоре до весны…
Со временем каждый углубился в себя… В свое преуспевающее дело. И они перестали быть одним целым. И мороженого было хоть отбавляй: йогуртового, творожного, кофейного, а одного парка на двоих больше не было.

Потом она стала директором агентства, и все окончательно разладилось… Ее перестали интересовать коньячные заводы, которым он продавал оборудование.
Она больше не спрашивала о паросепараторах, осахарителях и опять забыла характеристики спиртоловушек. У нее теперь были няньки и домработницы. И за столом обсуждали какую-то повариху, которая запорола суп Гаспачо. И они, живя в одном доме, перестали быть вместе…
…Еще не старый снег суетливо уползал с земли. Виляя правым боком. У него были полные и тяжелые бедра. Словно у женщины пенсионного возраста, которая всю жизнь проработала бухгалтером. Киев озарило солнце, создавая иллюзию весны. Напоминая, что скоро выпустит свои иголки и наколет мир как ботоксом. В месте прокола сперва будет наблюдаться характерная припухлость, как после комариного укуса. А потом сломается чернозем как плитка шоколада, оголит ореховые ядра или острую тюльпанью ветку.

Димка вышел из офиса и закурил. С крыш капало холодной водой. Вода была с привкусом металла. А потом вспомнил, что вышел не курить, а обедать. Ему было все равно где, поэтому, увидев флажки «Евразии», зашел в низенький ресторан. В нос ударил запах суши и соевого соуса. В глазах забегали иероглифы, вырезанные из картона. На часах было около трех… Счастливые часы.

Он сел и тут же подскочил официант, предлагая зимнее меню.

– В окно посмотрите, зима – одно название.

И заказал привычные блюда: суп с морепродуктами, в котором зелено от водорослей и кавасаки маки с теплым лососем и крабом. Он сидел на стеганых диванах, которые напоминали куртку когда-то модную, и собирался уже заказать чай антистресс, как вдруг кинулся в сторону. Там смеялись… Громко и очень беззаботно. За раздвижной ширмой из дерева цвета венги. Настолько счастливо и, возможно, глупо, что его потянуло прямо в этот эпицентр смеха. Смеялись четыре девушки, и от этого многоголосья смех усиливался в мощи и энергетике.

Ему принесли суп в таких маленьких пиалках, что он при желании каждую мог спрятать в кулаке. Димка ел и прислушивался. Девчонки обсуждали чье-то собеседование на работу и хохотали.

– А он что?

– Ничего… Громко икнул.

– А ты чего?

– Сказала: «Будьте здоровы».

– Смотри, уже три. Можно заказывать…

И Лебедев понял, что они недавно приехали завоевывать город и что денег в обрез. Он ел механически, забрасывая суши в рот как семечки, отвечал на звонки, улыбаясь про себя.

Девочки молниеносно отреагировали на его баритон. Лебедев знал, что у него очень редкий тембр. У него был голос Юрия Левитана, который читал новости с фронта от советского информбюро, созданного на третий день войны. Притихли, вслушиваясь в его терминологию. А потом он поддался необъяснимому порыву и попросив свой счет, заодно оплатил заказ и того смеющегося столика. Настроение стало заинтересованным. К нему подошла самая смелая поблагодарить.

– Не за что, – отрезал Лебедев. – Вот вам моя визитка. Я слышал – ищите работу. У меня есть место секретаря.

Ника взяла. Она была высокая и еще не определившаяся с цветом волос. И не измученная диетами, что поголовно наблюдалось у киевских красавиц. Ему кинулись в глаза ее веселые ногти, похожие на клубничные карамельки. Царапины на руках. Видимо, в квартире живет кошка. А еще фарфоровый цвет лица, который оттеняли шелковые панели со стороны стены.

И вышел на улицу. Девчонки прилипли к стеклу, отодвигая занавески из рисовой бумаги.

– Ника, смотри-смотри, какая машина! Джип внедорожник, кажется.

– Садись, рассказывай. Что он тебе сказал?

Ника вертела в руках картонку с золотым тиснением и старалась скрыть радость.

– Да вот, работу предлагал.

– И что, позвонишь?
– Да не знаю, неудобно как-то…
Девочки хотели красиво жить. У всех теплилась надежда устроиться за счет мужчины с полным кошельком тяжелых монет. Как-то обойти свои личные изнурительные мозговые штурмы и обустроить жизнь с минимальными затратами. Каждая мечтала о принце, который сразу же поселит в замке и повезет на бал. Просто так. За красивые глаза и молодость. А жены пусть подвинутся. Пожили немного и хватит. Они еще не осознавали ценности прожитых лет. Не догадывались, что в благополучии мужчины одну из первых скрипок играет женщина. И что он без нее зачастую становится никчемным. И что в его бизнесе крутится прежде всего ее энергия.

– Ника, звони.

Они стояли и протягивали телефон.

– Да у меня есть работа. И видели, у него кольцо…

– Подумаешь, кольцо… А может, оно даже и не обручальное…

И она позвонила. В трубке сказали «але» совершенно рабочим и очень занятым голосом.

– Дмитрий Александрович, – заикающимся голосом сказала Ника. – Помните, вы в «Евразии» дали мне визитку. Вот я и звоню. Меня Никой зовут.

Димка первые секунды не мог вспомнить никакую «Евразию» и тем более Нику. И молчал, елозя рукой по лбу. Ника услышала, как упала тяжелая ручка и как он, наклонившись, чтобы ее достать, чуть резче вздохнул. И отследила движение купола диафрагмы.

– Ну, вы еще наш счет оплатили. 118 гривен. Помните? На прошлой неделе, в четверг.

И тут он вспомнил и перед глазами стали порхать бабочки. Розово-голубые. И стало как-то легко. Словно он одной ногой вступил в свою молодость. И на ботинке остался мокрый след. Пахнущий разбавленными дешевыми духами.

– Здравствуйте, Ника, – сказал он чуть теплее. – Чем могу быть полезен?

Ника шумно выдохнула в сторону и почувствовала, как между грудями потек пот.

– Я хотела вас пригласить сегодня на обед. Там же. На Красноармейской.

И Лебедев пришел. И Ника сперва была в маске. До ужаса фальшивой. Словно выполненной из бумаги на сухих листьях. А потом он купил ей бокал вина. И маска тут же была сброшена и валялась на полу. Об нее споткнулась официантка, а потом еще и администратор. А потом ее с ноги выбросили за порог…

И они стали говорить по-настоящему. Лебедев смеялся, а Ника флиртовала изо всех сил. И он старался не думать, что Лада когда-то тоже изо всех сил хотела ему понравиться. А теперь ей все равно. У нее агентство, и курсы домработниц, и какая-то Сесиль Лупан, по которой модно учить детей географии. А Ника спрашивала его об оборудовании, которое завтра забирает Санкт-Петербургский завод коньячных вин. И о том, как он работал слесарем. И слушала засыпающими от вина глазами. И неестественно их округляла, чтобы они не свалились спать. Видя ее мучения – Лебедев повел ее по улице.

И они просто гуляли вперед-назад, выветривая ее вино. Просто дышали, наслаждаясь вечером, Николаевским костелом, в котором орган из черного и красного дерева, витринами модных бутиков Gianfranco Ferré и Richmond. На той же улице, словно из другого времени, доживала библиотека со старыми стеллажами и НИИ геодезии и картографии. И домой не хотелось, хотя Лада уже звонила дважды и дважды он сбрасывал ее звонок. Когда устали ноги, они присели на лавочку, а потом резко подхватились, потому что Лебедев заметил ее тонкие колготки. Он был научен Ладиным циститом.

– Смотри, в этот парк без надобности не заходи.

– Почему?

– Здесь живет слепая птица. Она не трогает провода и обрезанные к весне ветки, а врезается на лету только в людей. Вернее в красивых девушек.

И Ника ему поверила. И когда они проходили парк насквозь – шла, закрыв лицо руками. А он смог незаметно ей купить герберы в крохотной цветочной будке. Продавщица, повязанная пуховым платком, отчаянно зевала, даже не прикрывая рот. Видимо, у нее давно не было таких украденных свиданий.
…Ночь закончилась под утро. Лебедев не заметил, что уже три. Он отвез Нику домой и поцеловал в машине. Она ответила с такой отдачей… А он отметил, что уже несколько лет они с Ладой не целовались по-настоящему. Чтобы только губы ложились на губы. Чтобы приспосабливались изгибы и ласкались языки. Чтобы он не стекал в секс. А оставался на том же месте. На теплых губах.
– Димуль, совсем не слышала, как ты пришел. Так вчера устала. Легла и отключилась.

Лада стояла на кухне и пила сидр. Она залила дольки красного яблока и лимона горячей водой с яблочным соком. Отполированный стакан покрылся паром. Она держала его обвернутым в льняные салфетки, сотканные на фабрике «Ришелье», которые хранились в родной коробке из бересты и вынимались в редких случаях.

– Ты поздно пришел?

– Да нет, не особо. Работал с документами.

– Ты знаешь, домработницу отпустила и ума не приложу, что готовить.

– Лад, а пожарь гренок, как раньше. Помнишь, когда мы еще жили в общежитии? Батон с яйцом.

– Лебедев, может, еще сахар сожжем и конфет сварим? Как раньше?

Димка махнул рукой и пошел принимать душ.

А когда вернулся, Лада танцевала, нарезая в миску редис и огурец. Готовила ему здоровый завтрак. Из приемника зажигала Jennifer Lopez и он, отодвинув в сторону кухонный стол, пристроился танцевать рядом. Теми же движениями, что и 20 лет назад, выкидывая в сторону то правую, то левую ногу. И казалось, что танцует слон. И места ей оставалось только в ширине его рук.

А когда ширина сузилась, и она потянулась к его губам, – сделал озабоченный вид и ушел одеваться. Просто вчера у него было свидание с другой. И поцелуй у двери был новым. По-настоящему сладким, без примеси сахарозаменителя. И он побоялся, как бы Лада его не затерла.
В прямоугольной вазе стояли белые тюльпаны. И она вдруг увидела, что на кухне слишком много стали. В ножах, в комбайне, в зеркальном холодильнике. Цветы и полотенца только белые. Высокие барные стулья в виде сплюснутых рюмок, длиннющие ложки для чая со льдом, вилки для устриц и мяса, половники для соуса – все серое. Казаны и тажины из литого алюминия, медицинская нержавеющая сталь в кастрюлях… Лада посмотрела на себя и не удивилась. На ней был графитовый спортивный костюм. И футболка, напоминающая серо-зеленый чай. И совсем нет других цветов. Хотя серый – это ведь соединение красного, зеленого и синего. Но ничего подобного не наблюдалось. И, кажется, цвет вытекает из их любви, как из бутылки… Она не понимала, как его остановить. Как заткнуть пробкой узкое горлышко.
Но не было измен, но не было измен,

Но не было измен, все это пустяки,

Не стоит принимать решений резких.

Не ветер перемен, не ветер перемен,

Не ветер перемен, а просто сквозняки

Колышат в нашем доме занавески.

Л. Рубальская

– Дим, добавь отопление.

Дима, сидевший в одной майке, даже не услышал. Он читал письмо. Электронное письмо ему обжигало пальцы.

– Слушай, из окон так дует. Мы же поменяли их три месяца назад. Смотри, тюль шевелится. Ты не знаешь, где телефон мастеров?

Лада стояла и двигала вазоны на подоконнике.

– Опять листья в пыли. Нужно будет еще раз серьезно поговорить с домработницей. Смотри, на каллах в палец пыли! Дим, слышишь? А из окон-таки сквозит.

– Это не от окон…

– Что ты сказал, я не услышала.

– Лада, не приставай ко мне с ерундой.

Ему вдруг стало тошно. От какой-то чужой жизни, которую ему впарили. От того, что они постоянно обсуждают какую-то Алевтину Сергеевну, которая никак не может выбрать себе домработницу. И что у них дома появилась совершенно чужая женщина, которая стирает ему потные после пробежки майки. И меняет постель. В те дни, когда она приходила, Лебедев старался пораньше выскочить из дома и не слышать:

– Доброе утро, Дмитрий Александрович. Что желаете на завтрак?

Да ничего он не желает. Разве что завтрак, приготовленный женой. И чтобы только вдвоем они сидели за столом. Он в одних трусах. Лада – еще в рубашке. И чтобы, ленясь тянуться за ложкой, он мог свободно перевернуть вилку и так размешать сахар. А при чопорной домработнице к столу нужно выходить уже при полном параде.

Он хотел чуть попроще. Уж лучше пусть Лада ворчит, что ничего, ровным счетом ничего не успевает. И пусть у него не будет свежевыглаженной рубашки. Справлялся же раньше сам? А теперь открываешь шкаф, а там все как на радуге. Полутона входят в тона. И некуда даже запихнуть свои рваные шорты, в которых на выходных он еще погоняет в волейбол. И нельзя прийти и вывалить все из карманов на зеркальный стол. Домработница тут же материализуется и станет у него под носом все убирать. Ну не привык он, что чужая тетка в переднике раскладывает ему белье…

Он смертельно устал от этих бесконечных повествований о вздувшемся ламинате, о кусачих собаках в квартире на улице Ковпака, о ребенке с гемофилией на улице Институтской, об Amway. Он не мог разобраться в этих одинаковых белых бутылках, размером с бензиновую канистру. Она ими заставила всю кладовую и могла даже со сна виртуозно прочитать лекцию о безвредной химии. И вырывала у него из рук тряпку с содой, когда он хотел помыть шампуры после шашлыков.

Лада изменилась. Он в такую не влюблялся. Она стала искусственной. С нарощенными ногтями, напоминающими пилки, татуажем на бровях и запахом тяжелее самого тяжелого металла осмия с атомическим номером 76. И больше не бегала на рынок за обувью, а предпочитала только Helen Marlen. И не ходила по дому в пижаме полвоскресенья…

А когда-то ему нравилась Ладина пижама… Они ее купили на Троещинском рынке за большие деньги. И Лада первое время в ней не спала, а просто колесила по их первой съемной квартире на ул. Ушакова. В коридоре стояла газовая плита, и она жарила ему блинный торт из кабачков. Пропитывала его чесноком и майонезом. А посуду мыла в ванной, потому что кухня была забита хозяйским хламом и закрыта на ключ. После этой улицы Киев напрочь заканчивался…

И Димка разрешил себе первый раз прийти ночью…

Говорил, что спустило колесо на магистрали… и запаски не было… И увидел Ладины заплаканные глаза… В них было отчаянье… И вопрос: «Ведь ничего не было? Ведь точно-точно ничего не было?» И такая за ними пустота. Словно глаза вытекли, оставив две холодные ямы…

– Дим, я тебе звонила…

А когда-то он ей говорил:

– Лад, ты такая маленькая, что я тебя положу на ладошку и буду носить за пазухой… Чтобы тебе было тепло… И чтобы ты никогда не потерялась…

А теперь ему вдруг стало все равно, что она давно уже потерялась… И что ей очень холодно. И что выпала из-за его широкой пазухи. И больно ударилась об асфальт… И счесаны локти… Или это он потерялся… Или они вместе все потеряли…

– У меня села батарея.
Она сидела в коридоре перед входной дверью. Скрутившись в углу. Он ее достал из этого угла. У нее были ледяные ноги… и она потом еще долго лечила цистит…
Димка ничего такого не собирался. Не было у него в планах с Никой спать. Или было? Они сидели в машине под ее подъездом. Слушали радио. У Димки всегда играла одна и та же волна «Ретро FM».

В окнах мигал свет: красный и оранжевый. Пока не закончился. Как заканчивается картошка к весне. Пока не осталось ни одного светящегося отверстия. И тогда Лебедев понял, что уже очень поздно и он слишком засиделся. Хотел посмотреть на часы, но они шли в обратную строну. Он стал прощаться, а Ника погладила его пах. Через тонкую шерсть брюк.

– Ника, не нужно, тебе пора домой.

– Дим, пожалуйста, я хочу узнать, какой ты здесь. Я только поглажу. Через одежду…

Он не успел опомниться, как она достала его плоть и сжимала маленькой рукой с алыми ногтями. А потом наклонилась и погрузила в рот головку. И стала так двигать языком, что у него из глаз посыпались искры. Лебедев застонал и понял, что не справится. Не остановит ее сексуальный порыв. И они занялись сексом прямо в машине…

А ведь Ника долго ждала, что будет интимное свидание в дорогой гостинице. Она даже высмотрела очень уютную, почти домашнюю – «Седьмое небо» называется. И уже представляла, как они закажут двухместный люкс, в котором песочного цвета спальня и стены темно-желтые, похожие на цвет груши Оливье де Серр. Ника даже вертела перед его носом буклетом, но он ничего не замечал и намек не понял. И тогда она решила, что ждать больше нельзя… Ведь уйдет. Ведь слишком примерный семьянин… И пока не проснулась совесть…

Она сидела сверху, и коленям было больно. Они упирались во что-то твердое. Лебедев не успел опомниться, как Ника разделась совсем. У него перед глазами мелькала ее вздернутая грудь, и он интуитивно ловил ртом ее сосок. И было дико, грешно и от этого очень остро. Ему казалось, что за ними наблюдает женщина, курящая на балконе второго этажа и что такого секса у него никогда не было. Он пытался нащупать рукой презерватив, трогая свой член у основания. И не мог вспомнить, что ищет. Нике было неудобно, но она продолжала стонать. Слишком рано она на него села… Слишком сухая еще была внутри… И к его финалу у нее будут мозоли.

Он пришел домой вором. Прятался в ванной и долго сидел на кухне, не включая свет. Ночь зажгла свечу, чтобы отмолить его грех. Он понимал, что этот грех только начало… И что воска потребуются тонны.

Дома было здорово. Чисто. Стильно. Дорого. Каждая мелочь ему напоминала о дизайнере в пальто с капюшоном, которое было велико размеров на десять. Лебедев варил себе на кухне кофе. Густой, как жижа чернозема. Надеялся отравиться и таким образом сплющить создавшийся треугольник.

– Лебедев, ты же слон. В твоих руках кофейная чашка смотрится, как игла. Тебе нужно кофе пить из пивного бокала, – шутила раньше Лада.

А теперь он пил практически из турки и никому до этого не было дела.

Утром он затирал следы. У него на трусах остались белые Никины пятна… Ему казалось, что он пахнет сексом. И что все понятно, стоит только задержаться на его глазах. Там все записано, русскими буквами.
И он изменил еще раз. Второй раз дался легче… И Ладины глаза уже не беспокоили… И в коридоре она больше не сидела, натягивая на колени шелковый халат. Просто стала совсем чужой. И перестала практически с ним разговаривать. Стала равнодушной и холодной. Она встречала его в коридоре, смотрела сквозь него на противоположную стену и шла дальше в своем домашнем платье цвета маренго. Он всегда шутил, что она в нем напоминает моряков времен первой мировой войны. А теперь так шутить перестал.
Снег сыпался с веток, как пух с тополей. Не запланировано обслюнявила город оттепель. Моросил дождь. Деревья стояли под заборами, мокрые и несчастные. Они были похожи на кур, которых выпустили на огород, а потом о них забыли. На некоторых яблонях еще с осени висели красные безвкусные плоды. Они за зиму переболели и ангиной, и ОРЗ, и дважды гриппом.

И теперь висели с прочным иммунитетом. Вороны спали в снегу. Просыпаясь, громко лаяли. Земля с клумбы перекочевала на асфальт, придавая ему неряшливый вид.

Сырость застукала Ладу на окраине города. У нее было плохое настроение из-за сорвавшегося контракта, и она ходила между одинаковыми домами, не имея представления, где оставила машину. И вдруг за стеклом дешевого кафе на четыре столика она увидела Димку. Его невозможно было не заметить. Он возвышался над кукольным столом и оттягивал от горла теплый свитер из верблюжьей шерсти. Она его сегодня силой заставила надеть.

– Лад, ну не нравится он мне. Колючий, зараза.

– А что ты хотел? Самая лучшая шерсть. Помнишь, как нам рассказывали, что стригут только нерабочих верблюдов и то раз в пять лет. Зато он легкий из-за большого количества воздушных камер в каждом волоске. И снимает нервное напряжение… Видишь, какой ты нервный.

Димка дальше не слушал. Он поддевал футболку с длинными рукавами.
Рядом с ним сидела молоденькая девочка и заглядывала ему в рот. А он что-то увлеченно рассказывал. Точно такой же когда-то была она. Юной, бедно одетой, в зеленом самосвязанном свитерке из акрила. И брошь у нее была похожая – серебряная стрекоза. И Лада с горечью подчеркнула, что миллион лет его так не слушала. Да что тут говорить! Она вообще его уже не слушала. Да и что нового он может сказать? Все сказано за 20 лет. И давно они не сидели в маленьком кафе, в котором ужасный кофе и жирные плюшки со сгущенкой «Ириска» внутри. И давно просто так не говорили. Не о работе и встречах, а о себе…
Она стояла под мокрым небом и думала. Наверняка, здесь чай только пару дней как подают в чашках, а не в бумажных стаканчиках. И выпечка у них грубовата, и медовик с толстыми коржами наверняка с прокисшим кремом. И однозначно, звучит какая-то попса из приемника. Что-то на манер «Русского радио».

А она привыкла к дикому джазу и блюзу.

И ей стало страшно. Он пил кофе с другой. А она считала его своей собственностью. Как машину, квартиру, дорогой кухонный комбайн на мраморной столешнице. А ведь она когда-то готовила ему обманные беляши. Она даже помнила рецепт, настолько часто их жарила. На одном и том же масле. Нужно было мелко нарезать луковицу, смешать ее со стаканом кислого молока, добавить соль, сахар, раскрошить бульонный кубик и всыпать муку. Димка тогда с жадностью ел и нахваливал:

– Лад, не ври. Здесь однозначно есть мясо. Я же чувствую…
И ему нравилось печенье на рассоле из домашних помидор. И медовые пряники без меда… На основе сладкого чая и варенья. И она ему нравилась… Когда– то… Давно…
Дома пахло ужином. Лада жарила отбивные.

– Лад, ты чего? Ты же говорила, что жареное мясо завоняет всю квартиру. Что разогретое подсолнечное масло впитается в дерево и в обои.

Димка с ярким румянцем после улицы стоял на пороге кухни и стирал сообщения в мобильном.

– Картошку жарить или варить?

Он молчал и глупо улыбался в экран.

– Дим, картошку жарить или варить?

– Мне все равно. Я уже поужинал, – и вышел из кухни.

Лада выключила газ под полусырыми отбивными, включила вытяжку и открыла окно. Там стояло заболевшее дерево. Абрикос с омертвевшей веткой. Как человек с усыхающей рукой. Когда-то плоды росли ей прямо в форточку. И они ели их прямо из квартиры. А потом незаметно живой древесный сок перестал течь в кончики. И ветка болталась как рваная тряпка. Когда налетал ветер – она царапалась в стекло.

– Дим, спили ветку. Я спать не могу. Словно кто– то пробирается в окна.
Димка, обещал, кивал: «Хорошо-хорошо». Все собирался то весной, то осенью, то пила на даче. А потом Ладу она перестала беспокоить. Потому что она перестала спать…
А дальше была борьба. С самим собой. Оказалось – с собой бороться очень трудно. Ему до крика хотелось с Никой поговорить, но он не знал, что из этого получится. Его манила и одновременно пугала такая связь. Он поминутно заглядывал в телефон. Он и сам не знал, чего хочет. Лада наблюдала за его метаниями и задавала вопросы.

– Дим, тебе должны позвонить?

– Да, партнеры.

– В 11 вечера?

– Что?…

– Ты знаешь, к нам месяц назад пришла женщина. Маленького роста, полная, с низко посаженной попой. И все переживала из-за своего пальто. Когда я ей стала отказывать, она повторяла: «Вот только заработаю – новое куплю. Устройте меня к одинокому мужчине». Я поддалась какому-то невиданному порыву и пожалела ее. А через неделю пришел заказ: требовалась сиделка-компаньонка подполковнику в отставке. И я направила ее. Через месяц она пришла показать торт, который испекла ему к 23 февраля. Весь черный от шоколада с вульгарными калиновыми цифрами. А еще через две недели они поженились. Представляешь?

Лада сидела под лампой. Ей было интересно говорить о своем. Когда прохаживался кот, поднимая пышный, чесанный домработницей хвост, – по ее лицу ползали тени. И они ее не украшали. Она прятала ноги под попу и накручивала на палец локон. Она всегда так делала, когда была увлечена.

– А?…

И тут Лада поняла, что Димка ничего не услышал. Он, пряча телефон под стол, писал смс. Спешащими, непопадающими пальцами.
И стало страшно. Кот сидел перед дверью и мяукал, словно увидел привидение. До нее стало доходить, что ничего нет вечного. Особенно в любви.
Он бродил совсем потерянный, а она пыталась выяснять отношения. И заблуждалась, что их нужно не выяснять, нудно разбираясь, кто прав, а кто виноват, а просто исправлять. Так же долго, как и рушить. Лечить. Мазать рану йодом, бинтовать бинтом. Выхаживать.

А она выводила его на разговоры. И когда он заходил домой весь враздрае – Лада встречала его на пороге со словами:

– Нам нужно серьезно поговорить.

Она говорила из грудного центра. В ее голосе прыгал и отскакивал бисер.

В эту минуту он хотел провалиться. И никаких разговоров не вести: ни серьезных, ни несерьезных. А она ему кричала:

– Димка, ты как дохлый лев. Ты меня слышишь? Ответь хоть что-то.

А он не хотел подкидывать дровишки в топку выяснения отношений. От так и говорил. Отмалчивался. Уходил в другую комнату. Чтобы продолжать молчать.

– Лебедев, с тобой и поссориться невозможно.

А он считал, что выяснением отношений можно только их окончательно испортить.

И Лада стала сходить с ума… Во время секса пыталась делать какие-то упражнения. Постоянно задерживала дыхание и втягивала анус. Сбивала с толку его и себя. И секс окончательно расстроился.

А когда все перепробовала: лунные планы на желтой бумаге, нацарапанные ручкой с драконьей кровью, любовные коллажи и медитацию, написала письмо Богу. И отправила по адресу: «God. Jerusalem. Israel». Она очень надеялась, что почтальон вложит письмо в одну из трещин между камнями храмовой стены. Оно там погреется, а потом похоронится на Масленичной горе. И дойдет до адресата. Жаль только, что не было марки с кошерным клеем.

Со временем стали происходить события, от которых он становился сам не свой. Курил на балконе и так сильно сжимал перила, что еще чуть-чуть и белые косточки прорвут кожу и вылезут наружу. Вылезут его проксимальные фаланги. Он тянул в себя дым, и глаза становились узкими, словно у верблюда, который не хотел смотреть на Хамсин. Он набрасывал куртку и вылетал за дверь.

– Ты куда?

– Лад, мне очень нужно. Я скоро.

Лебедев повел ее в караоке-бар «Джельсомино», в котором сам еще никогда не был. Он боялся называть эту встречу свиданием и маскировал другими словами. Просто вышел развеяться. Лада у мамы, ведь ничего плохого он не делает. И разве они встречаются? Просто пару раз споет в караоке. Выходной как-никак. И машину он не брал.

Ника пришла свежая, взволнованная. Очень красивая. Одета по-клубному в облегающие джинсы и футболку со спущенным одним рукавом. Из него выглядывали зеленая шлейка и загорелое плечо. Плечо пахло чем-то густым и хриплым, похожим на «Franck Olivier».

В клубе было холодно и накурено. Три стола были полностью заняты одними девушками. У каждой на лбу была печать одиночества. Хотя губы сидели на лице полностью растянутыми.

У них был заранее забронирован столик. На нем предусмотрительно лежала пухлая тетрадка с перечнем песен на любой вкус. В этот раз даже можно было выбрать тональность. То есть подогнать песню под свой вокал. В салфетнице – карточки для поющих. В них отмечались имена и композиции.

Диджей с узким лицом, словно он долго проходил в дверную щель, выглядывал из-за сваленной в кучу аппаратуры, как из норы. Его острый подбородок постоянно вздирался вверх. Вся его поза говорила о статусном превосходстве. Суетились официанты, разнося напитки, наполовину состоящие из смятых зеленых листьев. Сверху была мутная белесая вода. Словно долго собирали жидкий воздух над асфальтом в жаркий день, а потом вливали его в стаканы.

Лебедев пил виски, позвякивая крупным льдом. От него запотевали стекла, пальцы и стол. А еще Никины пальцы, ведь она прижималась к Лебедеву изо всех сил.

Сперва они слушали вяло, почти не комментируя. Потом с эмоцией. Дальше кивали и подпевали. Потом стали перекрикивать поющих. Ушло напряжение из спин и стали более развязными ноги. Говорить не было возможности. Каждое слово приходилось вкрикивать друг другу в уши и потом закрывать заслонкой. Чтобы звук оттуда не выпал. Никины стройные ноги удлинились. Джинсы оказались настолько низкими, что он увидел полоску кружевных трусиков. Таких же зеленых, как шлейка на плече.

Виски уже давно кружилось по венам вместо положенной плазмы. У него стал плавиться мозг, как сало на раскаленной сковородке. Пока не превратился в коричневую жидкость. Кто-то пел Лепса. Так похоже, что он пригласил ее танцевать. Кажется, это была «Рюмка водки на столе». И в эту минуту он пропал. Ее округлый теплый животик под облегающей тканью, пусть и не очень мягкой, накрыл его член как подушкой. И она стала его перекатывать с места на место. Ласкать. Будоражить… Димка никогда еще не целовался под сопровождение стольких задымленных глаз. Медленно, не теряя маслянистость зрачков, он входил в ее рот языком. Пробовал ее мятный коктейль. Ласкал ее влажные губы, думая уже о губах других.

Он продолжал вливать в себя виски в темном диванном углу, уже не слыша пение. Физически танец закончился, но продолжался внутри. Его рука уже давно лежала у нее под попкой, щупая сквозь джинсу все самые чувствительные места. Ему показалось, что ткань давно промокла, и стало горячо и так накаленным страстью пальцам.

Лада стерлась. Стала бледной и бесконтурной. С ней такое сделать было невозможно. Во-первых, она не пошла бы в клуб. А во-вторых, сказала, что все будет дома и у тебя не вымыты руки. Притом как следует. А если бы он предложил ей это сделать в туалете – никогда бы не простила подобную пошлость.

Ника уже давно опутала его свои телом. Ее рука нащупала под столом пах, потом определила головку… И у Лебедева мозг белым и желтым телом вылез наружу. Он был похож на кишки. Ненужные и непривлекательные. Он их смахнул в мусорную корзину.

И они поехали к Нике, у которой разъехались на выходные подружки. В лифте она на него запрыгнула и зафиксировала спину ногами. Он еле успел выпростать рубашку перед тем, как раздвинулись по сторонам двери.

Дома они продолжали пить. Сливовое вино из турецких стаканов. У Ники оказалась бутылка дешевой белой сливы «NAOMI». Он пил и скользил языком по сливовой косточке, с которой вместе настаивалась слива умэ. И смотрел на бутылку, повторяющую женские изгибы. Он уже давно стоял голый. В комнате был потушен свет.

– Ника, разденься.

Нике еще хотелось игры.

– Раздень меня.

Лебедев держался за спинку стула, двигая зрачками сантиметры ковра. Потом взялся за полоски обоев на стене.

– Ника, разденься, – повторил он.

И она поняла, что без вариантов. Сняла футболку через голову вместе с лифчиком. Под грудью было натертое место не вовремя вылезшей спицей. Оказалось, оно ей мешало целый вечер. Джинсы с трусиками отлетели за диван. Лебедев уложил свою спину в диванные подушки и потянул Нику на себя. Она села на колени лицом к лицу. Его оголенная плоть стояла между ними.

– Потрогай себя. Я хочу на это смотреть. Я готов на это смотреть всю ночь.

Ника дала ему облизать свои пальцы и положила их на сосок. Лебедев завис на ее ногтях в форме прямоугольника. Она перекатывала их между пальцами, натирала, а он кайфовал от того, что становится явью его самая любимая фантазия. Когда женщина ласкает себя и кончает от этого.

Сколько раз, доведя Ладу до бесконтрольного состояния, просил: «Ладка, потрогай себя. Пожалуйста». Она мгновенно трезвела, словно постояла под ледяным водопадом на Голанских высотах и приходила в себя. И ничего не трогала.

А тут Ника стала спускаться к своему лобку и раздвинула ноги пошире. Чтобы он ничего не пропустил. Ее пальцы стали надавливать на клитор, который и так уже вылез из капюшона. У Лебедева сердце в последний раз качнулось и разорвалось. Она уже была возбуждена до предела. Смотрела ему прямо в глаза, подтверждая: «Смотри. Смотри, как мне хорошо. Я это делаю для тебя». И ждала его разрешения… и он, не в силах на это больше смотреть, прошептал:

– Да, Ника, давай.
Ее движения стали более агрессивными. Она перестала дышать и тут же кончила. Лебедев впервые видел женский оргазм, созданный собственными руками. Собственной нежностью к своему телу. Без лишнего стеснения. И он забыл обо всем на свете. Об осторожности и контроле. И вошел в ее затухающие спазмы. В ее пульсирующее влагалище. И заговорил. О том, какая она внутри, какой формы. Он описывал все ее складочки и то, как приятно упираться в какую-то особую шероховатость у свода. И что она выточена под него… И Ника кончила еще раз. Теперь уже от низа его голоса…
…На часах было четыре утра. На небе промелькнула серая полоска. Словно полоска Асфальтового моря, если наблюдать со стороны Иерусалима. В эту ночь менялись эпохи.

Читало утреннюю молитву солнце, омывая сперва руки, потом ноги, потом лицо и снова руки по мусульманскому обычаю. Поливая себя из кувшина с двумя ручками, чтобы не оскверниться. В одном месте было плохо заклеено окно и из него завывало. Получалась монотонная, неотрепетированная песня.

Слышались шаги соседа выше. Он работал водителем метро и как раз надевал свою синюю старомодную форму с плохо подогнанными брюками. Его тапки с присохшими задниками шлепали за ногой. Залаяла собака. Видимо, от дурного сна. Ее голос был закрыт как минимум тремя этажами. Повертел головой фонарь, словно пытался вытрясти из ушей попавшую дождевую воду. А потом привычно заснул.

Лебедев спал тревожно. Отмечал каждый прокатившийся по улице звук. Затирал контуры Ладиного лица. Он не мог дотянуться, чтобы укрыть свою левую ногу. На нем спала Ника и из ее приоткрытого рта скапывала слюна ему на грудь. Лужица быстро остывала и вязла. Одеяло перепуталось и лежало на них поперек.

Он впервые ночевал вне дома. Не считая командировок. И с другой женщиной. Не считая новоселья, когда у них остались ночевать все гости. Ему тогда сопела в бок Ладина тетя.

Алоэ, разросшийся из простого глиняного горшка, упирался в потолок. От него падала на пол тень, смахивающая на монаха францисканского ордена. Он был в темно-коричневой шерстяной рясе, подпоясанной веревкой, к которой привязаны четки. В круглом клобуке и сандалиях. Он говорил ему о бедности и аскетизме. И когда Димка не сразу его узнал, тихо шепнул:

– Я босоногий. А еще нас называют серыми братьями, или кордельерами.

А дальше вдруг возникла Иудейская пустыня, прижатая плотным синим небом. В ней медленно, словно сведенная на нет, уходила зелень с травы. Уходила, чтобы начать связь камня с песком. Глубокую и вечную… и он опять провалился в сон.

Сон был странным и зловещим. Он оказался в доме своей бабушки, которая несколько лет как померла. Она стояла перед ним на кухне и чистила лук прямо на пол. Он посмотрел, что на полу не только луковая шелуха, но и картофельные очистки, капустные листы с запахом гнили. Бабушка стояла вся в черном, только платок был беленьким.

– Бабушка. Почему ты на пол? Вот же ведро.

– Да полное оно.

Димка оглянулся и увидел, что ведро под мойкой действительно с верхом.

– Давай я вынесу. Что ж ты так в грязи будешь жить.

– А это не моя грязь, Димочка. Не моя…

И он проснулся. Уже в другой жизни. Если бы он знал, что этой ночью перейдет границу своей судьбы, он бы никогда не ложился спать. Он бы всю ночь провел стоя, чтобы не пропустить это невидимое приближение к рубежам. Он бы караулил, патрулировал, стерег. Он бы ходил взад и вперед по комнате, считал бы окна на массиве, умножал их на два, а потом возводил в куб. Он бы выучил наизусть номера в своем мобильном телефоне и в старом справочнике, угол которого выглядывал из-за кресла. Он бы шел пешком домой, буксуя пьяными ногами в снегу. Чувствуя, как набирается мерзкая, давно не стиранная вода в ботинки. Он бы не допустил попадания в маятник.

Но он проспал. И маятник, раскачиваясь в другую сторону, сшиб его с ног.

Лебедев знал о пространстве вариантов. Знал, что из его уютного коридора с мягким зеленым светом и гобеленовыми обоями можно в любой момент открыть множество дверей и перейти в другой коридор. Но ему никогда не хотелось этого делать. Слишком мягким был ковер и удобными спортивные туфли. А в новом обувь будет другая. И не факт, что такая же подходящая. И что не станут протираться носки на чуть шероховатой пятке. И что будет таким же высоким потолок, и не будет счесываться плешь. Лебедев никогда не хотел менять судьбу.
А потом утратил контроль. Бдительность. Судьба квакнула, согнулась до упора и сломалась. На надрыве были видны куски арматуры, рыхлого бетона и алюминиевых спиц. Лебедев повертел их в руках и не понимал, что дальше. Он разрушил что-то святое и чувствовал себя омерзительно.
Утро было еще нетрезвым. Под батареей валялась бутылка из-под вина. На подоконнике стоял бумажный стакан. В нем лежали катушки выгоревших ниток. Лебедев хотел поскорее испариться, но было как-то неудобно. Он пытался соблюдать приличия. Как же он устал от всех этих бесконечных церемоний…

Ника, с несмытым вчерашним макияжем, приготовила ему растворимый кофе и несвежий бутерброд. Хлеб был на грани плесени. И закурила в форточку… Оказывается, он привык, что Лада колдует с молочком и тоником. И что к завтраку у нее разглаженная кожа, как прохладным утюгом. Хотя нет, она разглаживала кожу петрушковым льдом.

Чашка была плохо отмыта. Вверху был въевшийся чайный ободок. И сахар комками. Видно, частенько его оттуда доставали мокрой ложкой. Неужели ему, равнодушному к порядку, это все-таки важно? Он смахнул эту мысль как муху.

– А когда ты еще приедешь?

– Ник, не знаю.

Лебедев с силой заталкивал в себя колбасу. Ему казалось, что он есть бумагу.

– Но ты же ее разлюбил, правда? Ведь у вас уже все закончилось?…

Димка не знал, что ответить. Не Нике. Себе. Ему показалось, что он по незнанию забрел в лабиринт. С хитро продуманным выходом. И что ему сидеть в нем до скончания века. И он вспомнил фотовыставку Елены Визерской, по прозвищу Kassandra. На одной из работ была женщина, запутавшаяся в плющевом лабиринте своей жизни, с кожаным саквояжем.

– Я тебе позвоню.

– Ник, не звони мне на мобильный.

– А куда, на домашний? В ее голосе зазвучал сарказм. – Можешь дать телефон своей старой жены.

Ему стало обидно за Ладу. Ведь она совсем не старая. Ника подошла к переполненному мусорному ведру и затолкала бычок. Оттуда ужасно пахло. На ее ногах были заношенные тапочки, уже не поддающиеся реставрации.

– Пить так хочется.

Она положила в чашку пару ложек варенья, долила воды из-под крана и залпом стала пить. А когда допила – у нее стал красным язык.
Вдруг открылась входная дверь и вошли подружки. Они были недовольны, так как ночевали, где придется. С презрением посмотрели на Димку, и тот стал собираться… И впервые стало неприятно надевать несвежие носки и вчерашнюю рубашку. Он чувствовал себя таким грязным, как тот бычок в ведре. В желудке неприятно разлагался бутерброд. Он с тоской вспомнил домработницу и ее английский завтрак: овсянка, яйцо, кофе. Неужели это все он тоже любит?
Лада вернулась домой внепланово. У нее поднялась температура, и она забоялась заразить стареньких родителей.

– Дим, я дома.

Внутри было тихо. Только темнота теплым клетчатым пледом лежала на диване и на полу. Она зажгла свет, и в прихожей стояли Димкины зимние ботинки.

– Дим, спишь, что ли?
Она прошлась по комнатам, держась за голову. В виски постоянно стучала какая-то дикая птица. У шкафа была приоткрыта дверца, и она увидела, что он в нем что-то искал и смял выглаженные рубашки. Лада села и набрала номер. Телефон был отключен…
В ту ночь у всех были замыленные глаза. Замыленные глаза были у окон, которые еще не успели сменить на стеклопакеты, и в щелях старых рам завелись жучки. Замыленные глаза были у пупырчатого асфальта, в который частенько попадались тонкие женские шпильки. Замыленные глаза были у дождя, что ожил под утро. Он шел как через марлю. Был мелким и ледяным. Как нитки из пуза шелкопряда. Уличный фонарь его подсвечивал зеленым. И ночью шел зеленый весенний дождь.

Его горошины сыпались на подоконник, оставляя круглый конденсат. Выступали капли на карнизе и потом неслись вниз по плотной портьерной ткани, словно в доме протекала крыша. Разбивались о журнальный столик в углу. Ночная влага просачивалась сквозь жалюзи и неплотно прикрытую балконную дверь. У Лады влажнели волосы и липли к шее и лбу. Был влажным воздух в сухой прогретой комнате. И стал влажным шелковый халат, два часа как проглаженный.

Лада увидела утро собственными глазами. Оно прятало взгляд и смотрело в пол. Либо чиркало быстрыми метательными движениями по сторонам. Она выучила часы наизусть. Она глазами двигала стрелки, уже понимая, что не сможет с этим жить. С этой приболевшей ночью, потраченной на тревожное ожидание. Она исполосовала циферблат и поцарапала стекло. Эта ночь всегда будет стоять между ними черным кляксовым пятном. И не поможет хлорка, отбеливатель «Vanish» или супер средство от «Amway».

В двери повернулся ключ. С опаской и страхом. На той стороне было понятно, что в доме кто-то есть.

– Привет.

Лебедев стоял в темном коридоре, и его тень была ужасающей. Лада смотрела на него как на убийцу. У нее были обсыпаны все губы. От высокой температуры. И намертво заложенный нос.

– Где ты был?

Лебедев переминался с ноги на ногу. Рассматривал свои смятые брюки в паху. Он не знал, что ответить, и не мог придумать ничего подходящего. Выдерживал паузу. Его мозг парализовала паника.

– Нет. Ничего не говори. Все что ты скажешь – будет ложью.

А про себя добавила: одной сплошной длинной ложью. Как продолжительная пулеметная очередь, которая с каждым выстрелом продолжает убивать убитого.
Лебедев смотрел на коврик. А когда поднял тяжелые от содеянного глаза – оказалось, что он тоже мертв. Он только что выстрелил себе в ногу из своего же собственного револьвера.
Март имел человеческое лицо. Бледное и болезненное. Он уже долго страдал расстройством желудка. У него были постоянно рвотные позывы и нездоровая желтизна на щеках. Лада ничего за ним не видела. Март проник и в их квартиру, и она за ним не могла разглядеть Димку. И себя.

Март сидел на стульях, купленных в мебельном бутике, разлеживался на диванах с жаккардовой обивкой, высоко задрав ноги, заползал в холодильник за голубым сыром с плесенью, хотя ему такую еду было есть нельзя. Стоял под душем, намыливая на голове шапку из пены ее дорогого французского шампуня «Le Petit Marseillais». Что означало белая глина и жасмин. И оставлял следы зубной пасты на умывальнике.

Лада не двигалась с места. Она сидела как приклеенная в кресле, смотрела в окно, даже не пытаясь встать. Все равно не видно, куда идти.

И Димка вторую ночь не приходил ночевать. А когда все-таки она попыталась подняться – поняла, что ее кто-то расчленил. Одна нога валялась возле сундука с неудачно вывернутой ступней, вторая – была прислонена к унитазу. Ее фаланги были сложены в умывальнике, и она с ужасом подумала, что они бы пригодились женщинам из африканского племени Мурси для создания ожерелья. В нос отчетливо ударил запах человеческого жира, которым они его натирали. И статуэтка с уродливо вытянутой нижней губой и вставленной в нее глиняной тарелкой стала беспокоить.
…Вечером с синюшной бледностью стоял Димка с билетами. На них было написано Ben Gurion International Airport. Он просил дать ему еще один шанс… Этот шанс они не использовали…
…Наступил май и пирамидками цвели розовые каштаны. Сыпались волосатые сережки с орехов. Жара уверенно стояла на своем. Словно и не предполагалось душного городского лета. Тополиный пух образовывал войлочную шубу и перегревал машины. Заползал во все приоткрытые щели.

В Ладином доме долгое время боль жила свободно и не сковывалась ничем. Ходила в супермаркет за йогуртом со злаками и носила над головой зонт фирмы «Doppler». Пока Лада не поняла, что боль вредит ее беременности. И тогда она села перед зеркалом, чтобы видеть ее в лицо и договориться. Та как раз лениво полуразвалилась в ее глазах, свесив ноги.

– У меня будет малыш. Я хочу, чтобы до и после рождения у него был теплый и уютный дом. Я не хочу, чтобы у него мерзли ножки, потому что ты включила кондиционер и выставила свои любимые 18 градусов. Я не хочу, чтобы он слушал музыку, воспроизведенную на одной струне. Я не прошу уйти насовсем. Ты можешь возвращаться, когда тебе вздумается. Только пожалуйста, всегда стучи в дверь, чтобы я успела ребенка перенести в безопасное место.

Боль слушала с выражением смертельной скуки. Подперев голову кулаком. Вытянув из ее души неухоженные плохо пахнущие ноги. В трещины пяток намертво вросла грязь.

– Можно мне на него посмотреть?

– Только тихо.

Боль подошла и развернула к свету живот. В нем мирно спал человек.

– Я уйду. Но не потому, что ты меня об это просишь. Я уйду, потому что у тебя внутри девочка. У нее уже немного сгибается позвоночник и принимает форму язык. И она еще успеет нахлебаться от меня. Пусть пока наберется сил. Окрепнет, чтобы иметь положенный ресурс.

Лада прижала руки к своему зеленому сердцу и взмолилась:

– Не трогай ее. Поглоти целиком меня.

Боль впервые усомнилась в ее здравом рассудке.

– Ты не сможешь отобрать у нее ни кусок радости, ни щепотку боли. У нее будет жизнь такая же, как и у любой другой женщины. Полная счастья и кошмаров.

Боль встала с пола. На коленях остались вмятины от хлебных крошек.

– В доме лучше приберись.

И проползла в щель под плинтусом.

С тех пор она громко стучала, когда хотела войти. Гундосила:

– Уже все? Можно? Мне там дует от входной двери.

Лада наспех пеленала дочку и выносила на балкон. Боль с разгону запрыгивала в душу, словно сдавала норматив по прыжкам в длину, и удобно устраивалась. И если туда стучались проблески надежды – она их выталкивала крепкими спортивными ногами.

А когда ребенок начинал скулить – возвращала в свою утробу, чтобы покормить из себя. Она вспомнила Ремарка и его проститутку Розу, по прозвищу Железная кобыла. Она тоже, когда приходил клиент, выносила дочку в чулан.

– Когда ты к ней впервые придешь?

– В момент ее рождения.

– Надолго?

– Я останусь с ней навсегда. Просто сперва буду пылью. Со временем затвердею в камень…
Ночи еще были холодными. Эйлат уже изнывал от жары, в которой помещалось 46 градусов. Лунный календарь заходил в свою новую фазу…
…Лиза развивалась как по учебнику. У нее уже появились ногти, и весила она ровно 50 грамм. Вместо пальцев еще сохранялись рыбьи плавники, соединенные кожаными перепонками. Зато уже сформировались яичники. И она гордилась, что имеет то же, что и мама. Хотя доктора утверждали, что на таком раннем сроке еще невозможно определить пол ребенка. Но она точно знала, что она девочка.

– Мам, у меня большая голова. Она в половину меня.

Лада тут же открыла книгу «Мать и дитя».

– Ничего. Так и должно быть. Все правильно.

Лиза похлопала ручкой по своей амниотической жидкости, которой от силы было три столовых ложки. Потом прищурилась и глотнула совсем чуть-чуть. Чтобы заработали почки.

– Я знаю, что правильно. Только хочется побыстрее стать такой красивой, как ты…

И каждый вечер они говорили о папе. И вместе отматывали время. Как пленку в кассете простым карандашом. Вдвоем. Маленькая и большая женщины. Давно живущая и еще не рожденная. Имеющая борозды извилин и мозг, напоминающий гладкий бразильский орех. Вспоминали. Анализировали. Искали причину, объяснение, почему так случилось. Ведь когда найдешь объяснение – можно исправить исправимое. А то, что нельзя исправить, – постараться себе простить. И Лада долго себя прощала. И это оказалось сложным и очень трудоемким.

Она прощала себя за несдержанность, бестактность и равнодушие. За момент, когда у Димки попал в аварию грузовик, перевозивший оборудование, и все разбилось о плоский асфальт – она его не поддержала как следует. Убежала на встречу с какой-то стервозной заказчицей, у которой домработница не пользовалась дезодорантом и завоняла всю квартиру. За то, что давно не готовила ему завтраки, как он любил, и смеялась над его «дикими» вкусами. И диктовала, что носить и чем душиться. И стала властной. И сама обустраивала квартиру, не вникая в его присутствие.
За свое мужское поведение. За многие решения. Она прощала себя за холодность в постели и за свои поджатые губы, когда он долго не мог кончить. Она прощала его за малодушие и ранимость. За то, что не смог стукнуть по столу. За то, что робко просил:
Мне с тобою —

такой уверенной —

трудно

очень.

Хоть нарочно,

хоть на мгновенье —

я прошу,

робея, —

помоги мне

в себя поверить,

стань

слабее.

Она прощала его искушение, прощала девушку, которая сразу хотела красиво жить. Пусть даже ценой других. Она прощала часовщика Джованни Донди за то, что изобрел циферблат и тем самым обуздал время. Прощала исследовательскую «Bell Laboratories» за предложение создать мобильный телефон в далеком сорок седьмом. И теперь нет возможности спрятаться в тени. И теперь лезут отовсюду эти прелюбодейские SMS-ки.

Прощала суданские законы смертной казни за измену. Даже путем забивания камнями. Прощала весь мир за ложь и за правду. Небо – за свет и тьму. Море – за штиль и за шторм. Воздух – за свежесть и духоту. Ветер – за малодушие и за ураганы. Жизнь – за любовь и за нелюбовь.

Прощала себя за грешные мысли и за то, что той другой желает беды. Прощала себя за страхи перед старостью и одиночеством. Прощала весну за несдержанность и эротические фантазии. Прощала свое тело за бесконечное желание и за то, что стала сама себя удовлетворять. Прощала Димку за не подаренные этим летом маки, за каждый не сваренный утром кофе. За некупленный живой хлеб без дрожжей на натуральной ржаной закваске и за брошенные ботинки на пороге. Прощала свои бестактные сны, в которых они еще были вместе и очень счастливы. Прощала каждый вечер, в котором нет с ним диалога и нет вопроса: «Ты идешь спать?»
Ей было нужно много чего себе простить. И она распределила очередность. За этим занятием прошло несколько месяцев. Пока она не опомнилась от лета. Пока не появились горы черешен на Бессарабском рынке. Пока беременность не перешла во второй триместр и стал показываться живот.
– Когда у тебя начнется жизнь после жизни – ты меня поймешь.

Лиза смотрела сквозь розовую кожу на мир и уже отличала красный цвет. И ей очень мешало учащенное Ладино сердце. Когда она волновалась – оно стучало в ухо, как поезд-товарняк. А еще свистели легкие и урчало в кишечнике.

– А я и сейчас тебя понимаю.

– Ты не можешь еще меня понять. Ты маленькая.

Лизе стало жалко маму, которая так мало смыслила в жизни. Ее мозг уже был размером с фасолину. И она ответила с присущей взрослым усталостью.

– Я еще ничего не растеряла. Я еще помню, как выглядела пустыня Негев 4000 лет назад. Я застала жизнь в Махтеш Рамон, и он тогда не считался самым большим кратером. Он был полон сил и энергии. А ты его уже увидела только как точку, с помощью которой можно заглянуть в глубь Земли. Я понимаю все существующие языки, ведь дети сразу понимают язык, на котором к нему обращаются, и с точность до грамма воспроизведу рецепт кошерного хлеба.

Лада потерла виски и задумалась.

– Значит, ты умнее меня?

– Да. Покуда не выйду в мир. Потом все забуду, вернее Бог все сотрет, и станешь умнее ты…

– Тогда расскажи о зыбучих песках.

– От них могут гибнуть города и целые корабли. Прочитай о Порт-Ройале на Ямайке.
Лада включила компьютер и села читать Википедию.
– Он большой?

– Да.

– Как диван?

– Больше.

– Как шкаф?

Лада подошла к шкафу и посмотрела вверх. Прикинула, куда попадают ее глаза. Тянется ли нитка на шее. Интуитивно поднималась на носочки.

– Точно, как шкаф.

Лиза обожала говорить о папе. Она интересовалась его вкусами и привычками. Они пересмотрели все любимые Димкины фильмы «Перл Харбор», «Гладиатор» и «Ночной дозор». Съели не один килограмм суши. Научились на большой скорости вписываться в поворот. Вместе готовили рулеты с маком и так же вместе их поедали, запивая молоком. Они стали лучшими подругами. Они были единственными подругами.

– Я уже толстая как слон, – жаловалась Лада, пытаясь боком втиснуться в зеркало. Малышка обижалась за слона и рассказывала, что у нее уже тоже появились жировые отложения. Вернее – адипозная ткань. И Лада смотреться в зеркало перестала.

Они вместе делали бусы из макарон и амулеты на шею. Покупали кошачий глаз и малахитовые браслеты. Лада в своем же агентстве прошла курсы по методикам раннего развития, освоив лепку из «Муле-патат» и Вальдорфскую эвритмию. Она уже знала все о чтении на карточках Домана.

– Мам, может, отложим уроки на потом. Лет так после трех.

Лада отвечала словами Масару Ибука, что после трех уже поздно.

Лиза вздыхала в своем клубочке и соглашалась на прослушивание детского альбома Чайковского.

– Только не «Похороны куклы».

– А что тогда?

– Ну, хотя бы «Шарманщик поет». И купи мне тот шарфик из индийского шелка.

– Но ты же его сможешь надеть только лет через пятнадцать!

– Зато сейчас поносишь ты.

Таким образом, благодаря хитрости нерожденной дочки, в Ладином гардеробе появилось множество гламурных, временами даже нелепых вещей. Они были смешными, несерьезными, чудными… Выбранными по вкусу ребенка. Появились футболки с котячьими мордами и свисающими ушами, платья с таким изобилием цветов, словно ткались на лугу, мокасины и леггинсы. А все остальное: красное платье от Victoria Zats, сарафан от Enna Levoni и пальто-кимоно от Дома Моды IVANOVA было забраковано и оставлено взаперти. Это были непрактичные вещи для игры с песком и для пальчикового рисования. Она теперь не засиживалась в агентстве, а шла смотреть на оттепель и на то, как дети катаются с горки, протирая нитки штанишек. Жарила дома жирные блины и ела их, густо смазывая икрой. Пила ягодные и кефирные смузи. Рисовала мелками и густой, как сметана, гуашью.

По всей квартире были разбросаны детские вещи, журналы о первом прикорме и соске. Домработница впервые видела столько радости в таком чопорном доме. Жизнь, надумавшая остановиться, потопталась на месте, посучила мелко ногами и снова пошла. Истинно женской дорогой. И она вспомнила лососей. Рыб, которые из реки Адамс мигрируют в Тихий океан еще несмышлеными мальками. Там живут три года, ждут своей половой зрелости и потом по памяти, не пользуясь навигатором, возвращаются обратно в родную реку. Доплывают не все. Из пятнадцати миллионов только два – притом против течения.

Во время миграции не едят, рассчитывая только на свою скопленную энергию. Молятся, чтобы их не тронули медведи гризли и рыбаки. Плывут за 4000 километров, чтобы оставить там свое потомство. В месте, откуда родом сами. На одном чувстве обоняния находят устье родной реки, чтобы родить и умереть.

Самка роет ямку. Самец ее охраняет. Она откладывает икринки розового цвета. Много. До трех с половиной тысяч. Самец оплодотворяет. А потом засыпают яму гравием и песком, пряча от хищников. Через несколько дней пара из красной превращается в мелово-серую. Из их тел выбирается наружу жизнь.
Так произошло и с ней. В момент, когда пришло время воспроизвести себе подобного – она вернулась туда, откуда начинала. В себя настоящую. В свою душу. И шла долго. И видимо против течения… И экономила силы для дальнейшей жизни. Она не могла себе позволить умереть.
…Утро обпилось тумана. До отрыжки. Вокруг губ были плотные белые следы. Туман стоял везде. В ведрах из-под цемента, в волосах, давно уложенных в прическу, в чашках из-под киселя. Кисель был из пакета, невымытый с вечера, и в синтезе с туманом это выглядело слишком неопрятно.

Ника ходила по неубранной квартире. Лебедев уже давно уехал на работу. Он ходил сам не свой, и она чувствовала, что он не с ней. И у него поменялся рингтон. Он закачал в телефон «Зачем ты ушла от меня»…

– Димка, детский сад. Что ты слушаешь? Тебе не стыдно? Взрослый мужик…

Он смотрел и не понимал, о чем речь.

Он стал роботом. Ему когда-то казалось, что с Ладой он не живет. А так – прозябает. Сейчас он опомнился и понял, насколько родной была его тогдашняя жизнь. Он себя чувствовал претом. Персонажем восточной религии, постоянно испытывающий голод и жажду. И никто не мог утолить потребности, кроме Лады.

Он не мог самостоятельно дышать, точно так же, как его ребенок не мог дышать без его жены. Хотя воздушные пузырьки в легких были уже полностью сформированы, но еще не работали, так как оставались заполненными жидкостью. Не хватало только сурфактанта, который со временем окружит пузырьки, уменьшив их поверхностное натяжение.

Ника знала, что он ходит к бывшей в ее отсутствие. Трогает руками их прошлое, а потом, как дешевый клептоман, складывает его в карман. И, не вытряхнув за порогом, заносит в их дом. Она старалась к его карманам не прикасаться. Не вытряхивать их даже перед стиркой. Наоборот, выбирала в машинке самый высокий режим, чтобы воспоминания прокипятились и наконец-то умерли.

Она портила, растягивала ему вещи, но карманы даже после стирки в таком режиме оставались раздутыми. Из них иногда торчали кончики Ладиных шалей, открытые духи Givenchy «Ангел и Демон» или просто их песня, которую они посвятили в свою любовь. Из карманов лился «Nesquik» с молоком, который бывшая пила во время месячных и утверждала, что он разводит в разные стороны ее спазмы. Иногда – обреченный шепот на балконе, когда она от него пряталась и плакала, что до сих пор нет детей.

Однажды нижняя нитка кармана не выдержала такой тяжести. И оттуда выпало все: ее отполированный волос модным утюжком, чулок, который он снимал с ее ноги впопыхах, трогательные мысли, когда она не думала о работе.

Ника закатывала скандалы. Не помогало. Кричала, поднимаясь выше и переходя на визг. Играла в молчанку. Звонила подругам. Напивалась до полной отключки. Не ночевала дома. Не убиралась. Лебедеву было все равно. Он больше не мог видеть эту женщину, а та, которую хотел, его видеть не могла.

Его тело жило здесь – в модной квартире, с окнами на Оболонскую набережную. Здесь он ходил в туалет, стирал свои носки в умывальнике, собирался с мыслями перед кофе-машиной, понимая, что не готов варить кофе ни для кого другого, кроме как для Лады. Он специально для нее придумал секрет и не собирался его раскрывать чужой женщине. Он постоянно не находил свои галстуки, носовые платки и щетку для замши. В этом доме ни для чего не было постоянного места.

Здесь он складывал в себя еду, распихивая ее внутри как по полкам, шнуровал ботинки и укрывался с головой одеялом, когда на Нику никаких сил не было смотреть. Его душа была с Ладой. И он мысленно, каждое утро проживал ее подъем…
Вот нежно затренькал будильник. Она потянулась, как кошка. Он всегда в такой момент целовал ее плечи и пел песню:
Утро неслышно ступает по крышам,

В доме своем безмятежная спишь ты,

Снам улыбаясь в рассветном блаженстве,

Самая лучшая в мире из женщин.

У них было две ванные, но Лебедеву нравилось бриться в ее. Где пахнет чем-то невесомым женственным. Где все уставлено кремами с Мертвого моря, в которых иловые сульфидные грязи наполнены йодом, бромом и гормоноподобным веществом. Где в гулливерском коньячном бокале – разноцветная галька и гигантские раковины на полу. Где все так гламурно, что он старался лишний раз не дышать, чтобы от его мощного выдоха не упал крем под глаза, над которым Лада так трясется. Или не посыпались блестки, которые она бережет на Новый год. Она часто забегала и возмущалась:

– Дим, опять ты здесь. Выйди, мне нужно в туалет.

Лебедев с зубной щеткой во рту перемещался на кухню и дочищал зубы в мойку. Только чтобы быть поближе к ней.

Здесь пахло Ладой сонной, когда она, открывая кран, рассматривала себя в зеркале и говорила:

– Дим, у меня опять мешки под глазами.

– Лад, но ты же вчера три раза пила чай, чтобы не ужинать.

– Ну я же не могла есть после шести?

– А до этого ты когда ела?

На этом разговор заканчивался, потому что действительно она ела только за завтраком.

Лебедев стал привидением и шел за ней на кухню и смотрел, как она жарит блинчики. И каким желтым получается тесто. И как она трет на терке зеленое яблоко, режет курагу, и получаются ее самые вкусные фруктовые оладьи.

– Хочешь?

Он отрицательно вертел головой.

– Привидения не едят.

Он смотрел и любовался ее посудой. Лада всегда была помешана на красивом фарфоре, и он отмечал, что не ленится правильно сервировать стол даже для самой себя. Белые тарелки с чуть увядшими тюльпанами. На которых буквально секунду назад лепестки отошли от бутона. И стали напоминать женские губы. А потом плачет с вилкой в руке. Он замечал, что она немного поправилась. И что ей это было очень к лицу. А потом присмотрелся внимательнее и увидел ее круглый живот. И заметил, как толкается там ручка и как она ее поглаживает. Словно пытается взять в свою. Как она комментирует каждое свое действие, чтобы малыш понимал, что происходит извне.

– Смотри, это апельсин. Он весит 400 грамм. А еще его называют китайское яблоко. Это не самостоятельный плод. А гибрид мандарина и помело. Растет на берегах Средиземного моря.

Димка засмеялся, потому что Лада, рассказывая, подсматривала в листок. У нее всегда была не очень хорошая память, а в связи с беременностью испарилась напрочь.

– И ты представляешь, в Аргентине есть даже специальный самолет для транспортировки. Он так и называется – «Торговец апельсинами». А еще болеющие шизофренией не слышат его вкусного запаха. Им от этого плода пахнет пиццей. Доченька, давай понюхаем и убедимся, что с нами все в порядке. Правда, изысканно пахнет? Хотя ты еще не понимаешь, как это должно быть.

Лиза перестала икать от неожиданного вопроса и привычно вздохнула.

– Я знаю, как пахнет апельсин, и с легкостью могу отличить его по запаху от китайского кумквата и японского кинкана.

Но решила промолчать.

– Хочешь, мы приготовим апельсиновый соус или сварим варенье? Как раз уже поспела смородина… Варенье – это такой сладкий десерт. Когда я была маленькой, моя бабушка варила самое вкусное варенье в мире. Она закрывала его в банки и носила в сетке в кладовую. И ничего не было вкуснее, чем молоко с вареньем на белом хлебе. Его приносил дедушка из магазина в коричневой дерматиновой сумке. В нее помещалось ровно шесть хлебных кирпичиков.

Димка слушал, как они общаются, и у него болел позвоночник. Словно каждая позвоночная кость была маленьким сердцем. Ему хотелось расправиться, стать видимым и рассказать о своей бабушке тоже, и о ее кизиловом варенье. Но он мог только сидеть в темном углу и наблюдать. И принимать, как должное, свое раздвоение личности.

Димка подсматривал, как растет ребенок, наедая себе розовые пятки и щеки. Как хорошеет Лада и не узнает свою грудь, раздеваясь перед зеркалом.

– Ну ты посмотри, она увеличилась в два раза.

Грудь была полной и очень соблазнительной. Димке очень хотелось ее потрогать и понюхать ореол, пахнущий молоком. Покатать между пальцами ее тяжелые соски, ее магнетические бока и быстро устающие ноги.

Он заметил, как она одним махом спрятала все высокие каблуки и платформы и выставила в прихожей балетки. Как она изменилась, словно в нее влили покой. И концентрированную нежность. Лили дозировано, но все равно это перекатилось через край так, что она покоем умылась, и кожа стала звенящей.
Однажды он ее засек за едой. И впервые увидел, как она с аппетитом ест, подкладывая новые куски из сковородки. Как сперва делит порцию на две части, а потом съедает обе. А потом идет на кухню и ест, сидя на корточках, прямо из холодильника. Ей так кажется, что совсем незаметно количество съеденного. Она хорошо прибавляла в весе и не расстроилась, когда перестала помещаться в свой размер. Ее тошнило, мутило, прыгало настроение. У нее болели зубы, и она хныкала у стоматолога. Ей казалось, что ребенок медленно дышит, и она звонила своему гинекологу в пять утра. Когда на ее лицо напали пигментные пятна – она тревожилась у косметолога, не заразно ли это. И не перейдет ли на личико ребенка. А у нее же девочка. Она вела себя, как самая тревожная будущая мама. Она вела себя, как любая будущая мама.
– Мамуль, пойдем посмотрим на красивое.

– На женщин?

– Да, на женщин…

И они пошли в галерею Brucie Collections смотреть фотоработы Визерской.

– Расскажи.

Лада рассматривала невероятные фотоманипуляции и пересказывала как могла.

– Женщины-медузы, у которых от ушей отходят щупальца. Женщина в синем панбархате, прилегшая на только почищенный апельсин. Женщина в белом платье с кровоточащей клубникой. Женщина, спящая в кожаном кресле, среди кишащего акульими плавниками океана.

– А это кто?

– Женщина-улитка, выползающая из своего дома.

– Зачем?

– Вот именно, что незачем.

Дальше была женщина, сидящая на помидорной ветке. На самом краю еще была и «Кровавая Мэри» в фужере-треугольнике. Женщина, которая ест подтаявшее мороженое со спины, одной ногой пребывая в молочной луже. Ежевичная женщина… Они ее так назвали. Хотя она просто вывешивала стирку, и ее простыни полностью просвечивались, как рентгеном. А крупные ягоды ежевики валялись в траве. В коктейльном платье, рукав которого выливался синей водой. Мальчишки, сидящие на шоколадных печеньях и с разгону плюхающиеся в молоко.

– Постой здесь.

– А?

– Я рассмотрю эту работу.

…Там была женщина, бредущая подмороженным лесом и тянущая за нитку ободок луны. Сухая трава, обезвреженная жизнью, торчала в разные стороны. Ночной иней еще очень даже ничего, держался молодцом. И Солнце, как комок бесконечного света, уже доходило до середины неба.

– Что с ней?

– Ничего. Просто выходит из ночи.

– Куда?

– В новый день…

– В новый день, – повторила про себя Лиза…
– Он всегда наступает, независимо от того, насколько неизмеримо темной была ночь…
Лебедев скулил себе в кулак, что не может находиться рядом. Что не может ходить за руку со своим нерожденным ребенком так, как это делает она. И считывать картины по-другому. С присущей только ему мужской логикой.

Не может рассказать о своем детстве и объяснить человеческим языком, как получается снег. Он слышал, что объясняет Лада из учебника, и в итоге они обе ничего не поняли.

Он расстраивался, что не может показать восток и прикинуть, сколько звезд в Млечном пути. Рассказать, как растет хлеб и с какой скоростью летит самолет. Он знал ответы на все детские вопросы. Он знал всю жизнь в формулах, теоремах и уравнениях. Он только не мог понять, где он неверно решил. Какой корень изъял неправильно? И почему поспешил написать ответ в тетрадь, не сверив с правильным в конце учебника. Где он дал осечку? Ведь всегда все сходилось.

А теперь неверный ответ так кардинально отобразился на его жизни. Почему он не перепроверил, решая задачу несколькими способами?
Он открывал телефон, находил ее имя и просто на него смотрел. Там было всего четыре буквы: жена. И он начинал понимать, что это самое главное слово в его жизни. Самое теплое и надежное. Что, оказывается, в нем код счастья.
Возле магазина «Naf-Naf», что на площади Льва Толстого, ходили по-летнему одетые люди. В моде были все оттенки фиолетового. От баклажана с сиренью до лаванды и лилового. То там, то здесь выныривали характерные рукава и кеды. Августовское солнце дуло на перекрестке ягодный коктейль. Лениво двигалась реклама со стороны проезжающего автобуса. Было воскресенье, и по земле топал замедленный уикенд.

Лада очень любила обувь. Этим летом у нее так отекали ноги, что она покупала уже третью пару босоножек на самой плоской подошве. В магазине она вдруг услышала запах врага. Как африканка, живущая в дикой природе, уловила запах человека, прошедшего по тропе несколько часов назад.

А потом возникла Димкина спина наискосок. Он стоял возле яркой девушки, которая примеряла модные босоножки с вогнутым каблуком. На них было слишком много декора. Рядом валялась пара с широкой лентой, которая завязывается вокруг лодыжки, как пуанты. Видимо, это предложение Лебедева было отвергнуто, как слишком скромное.

Ника посмотрела на нее свысока глазами, полными счастья. Лада ей стойко ответила. Глазами, полными чуда. С перепуганного Димки сошло лицо, и Лада поспешила на улицу, прикрывая двумя руками свою дочку.

Она шла и искала глазами церковь. Хотела помолиться, но только чтобы обязательно были витражи. Чтобы читать «Богородице Дево, радуйся» на каждое светящееся стеклышко. Покуда хватит сил и стекол. И ничего не просить. Только покоя. И смотреть в лицо женщине, которая семь раз теряла сознание, пока умирал ее сын. И знать, что она ее понимает, как никто другой. И не плакать. Разве чтобы только умыться и чтобы немного натекло в грудь и стало щекотно. Главное, чтобы слезы не достали живота.

Она нашла такую. Маленькую, как часовенка. Потому что шла сердцем. Опустилась на колени и стояла до тех пор, пока колени не стали жить своей, абсолютно отдельной жизнью.

Пахло ладаном, вчерашней службой и миром. Она слышала, как дышала икона святого Николая. И чьи-то руки гладили ее по спине, и она не открывала глаз, чтобы не знать, кому они принадлежат.

Внутри толкнулся ребенок, и наступило такое облегчение. В ней жила чистая душа. Самая родная.

– Мам, у меня уже сильные руки.

– Да ты что?

– Я уже могу крепко схватить пуповину.

– Я чувствую.

– А еще я много пью. И тебе пора попить.

Лада встала с колен и поискала глазами воду. На табурете, застеленной газетой, стояло ведро и алюминиевая кружка. Вода была колодезной, и она выпила залпом одну, потом другую.

И ей стало жалко Димку. У него были неприкаянные, практически мертвые глаза. Он загнал себя в угол, почему-то в форме круга. И ходил по нему, как волк, сошедший с ума.

Он несколько раз ей звонил, но разговор не клеился. Он распадался на куски, как мелко порезанный салат. И невозможно было его выстроить.

Ему было стыдно смотреть ей в глаза, и он старался не смотреть на монитор телефона. Его слова шли по телефонным проводам вместе с кровью. Он давал ей свою кровь, чтобы было легче носить ребенка.

– Как ты?

– Дим, что тебе нужно?

Ее ответ его хлестанул, и она отчетливо увидела, как дернулась в сторону голова.

– Я просто хотел узнать, как ты? Может, чего-то нужно?

– Чего-то не нужно. Вообще ничего не нужно. Хотя нет. Кое-что у тебя попрошу. Не звони мне больше никогда.
Лада почувствовала, что вошла в опасную зону – зону неконтролируемой истерики, и поспешила отключить телефон.
Разговоры не получались. Слишком много стояло обид. Они подпирали все ее стены, толпились в коридоре и выходили к завтраку в мятых пижамных штанах, которым не мешало бы устроить замачивание. Они болтали без умолку, неаккуратно ели орехи. Она им постоянно прикрикивала: «Молчать!».

Обиды обрастали лишним весом и размножались. Валялись в обуви на ее кровати, и ей было тесно спать. Они хорошо одевались, отдавая предпочтение вельветовым пиджакам с кожаными вставками на локтях. Обиды были дерзкими, наглыми и с плохими манерами. Она спотыкалась об их костлявые ноги и страдала, когда они громко смотрели футбол. Они пили пиво, сорили фисташками и дышали перегаром. А когда они пригвоздили к постели, навязывая депрессию, – она решила продолжить от них избавляться. И возобновила прощение себя… Долгое, упорное, утомительное…

…А когда уставала либо заходила в тупик – прощала мир. Землю – за располневшую талию. Дождь – за то, что ни разу не дошел к пустыни Атакама в Перу и за то, что заливает гору Вай Але Але на Гавайях. Молнию – за то, что нагревает воздух до тридцати тысяч градусов. Планету – за то, что когда-то была фиолетовой. Мертвое море, падающее с каждым годом все ниже и ниже. Единственное, она не знала, как простить своего Лебедева.

Только приближалась вплотную к его измене – терзалась от замкнутого вопроса:

– Как он мог?

Изнутри тут же появлялся звонкий ответ:

– А как ты могла?
Она еще не до конца понимала, о чем речь…
А потом он зверски устал. Наверное, не рассчитал ресурсы. И захотелось чистую постель, тарелку супа и вечер, в котором ничего не происходит. Он даже соскучился за домработницей, которая иногда позволяла себе сделать ему замечание.

– Лебедев, ты превратился в зануду. Ворчишь, как старый дед. Чем тебе мешают мои подруги? Что мы делаем плохого? У нас же девичник.

Лебедев стоял посреди разгромленной квартиры и смотрел на пьяную Нику. От нее пахло брожением спиртного и сигарет. Ее тушь растеклась на пол-лица и норовила стечь в уголки губ. А он хотел есть. На чистой кухне. Из чистой посуды. Человеческую еду.

– Ника, мы живем как свиньи. Ты целыми днями сидишь дома. Что, так трудно убраться?

Ника провела по нему мутным взглядом, пытаясь найти точку опоры и не найдя таковой, громко икнула.

– Я тебе в домработницы не нанималась. И потом, ты меня в упор не видишь.

– Так ты напилась, чтобы я тебя увидел?

– А?

Лебедев зашел в ванную вымыть руки. Ободок унитаза был весь в крови. В стоке кучковались ее волосы. И он болезненно захотел домой. К своей чопорной, как он считал, Ладе. Но дома его не ждали. Он еще больше нагадил в своем доме, чем Ника в этой съемной квартире. Он в него наплевал…

У Ники началась пьяная истерика. Она кричала и била посуду. Пыталась доказать ему, как он не прав. Лебедев, не дослушав, молча вышел на улицу.
Лето почти закончилось и пахло сентябрьским коктейлем. Он вспомнил Ладины стихи, которые она писала студенткой, и горько улыбнулся:
В сентябрьский коктейль положи ложку меда,

На дно стакана – чуть-чуть винограда.

Ягодам винным будет свобода.

Много пространства ягодам надо.

А главное – терпкость печальной рябины,

Которая со снегом уйдет в забытье.

Поставим высокий стакан у осины.

Сентябрьский коктейль, золотое питье…

Он тогда их критиковал и находил массу стилистических ошибок. Он даже не подозревал, что знает его наизусть. А сейчас вспомнил и утвердился в мысли, что это самые талантливые стихи на свете.

Он вдруг прозрел. Прозрел так же неожиданно, как и ослеп. Все у них с Никой не так. И в доме нет души. Нет воспоминаний. Нет планов ближе, чем на завтра. И любовью они занимаются как-то по-животному. И Ника часто в этот момент пьяна. Шепчет ему непристойности, дешевые пошлости, подслушанные в порнофильмах. И от этого у него портится эрекция. И в голове стала назойливо биться мысль: «Тагарат» – закон чистоты.
Он сел в машину и включил зажигание. Запел Вакарчук свой новый хит «Стреляй». У Лебедева заболело расстрелянное сердце.
Лада с полным передником слив стояла в огороде. Она их ела, обтирая об себя и присматривалась к крыжовнику. Не затерялись ли еще хоть пару ягод.

– Ладушка, не ищи. Ты все съела в прошлый раз.

Лада в старых распарованных носках, непонятных галошах и в растянутом трикотажном сарафане, который мама хранила еще с выпускного класса, продолжала теребить кусты.

– Оделась бы поприличнее. Ходишь как пугало огородное.

– Да? А мне прикольно.

– Ты очень изменилась в последнее время. Раньше ты себе такого не позволяла.

Лада сытыми глазами посмотрела на маму и переспросила.

– Чего не позволяла?

– Посмотри на часы. Видишь, уже начало восьмого. А ты еще даже не расчесывалась.

Лада потрогала резинку на волосах, которую она отрезала от старых колгот.

– Действительно, не чесалась и что тут такого? Я же дома.

– Хватит есть. У ребенка может быть аллергия.

– Мам, ничего у нее не будет. Я спрашивала. Она просит еще одну сливу. Можно? И потом у нее уже хорошо развиты вкусовые сосочки. И сейчас ей сливы нравятся больше, чем тыква.

Мама махнула рукой и вдруг поменялась в лице.

– Доченька, мне Дима звонил.

– А он всем звонит. Тебе, отцу, нашим соседям. Ему теперь только и осталось, что всем названивать и жаловаться на свою судьбу. Только он одного не учел, что судьбу выстроил сам.

Они уже сидели в саду и раскачивались на полосатой качели. Рядом росло молодило и клубился клевер. У мамы были разного цвета глаза: правый – синий, а левый – зеленый. И даже когда она смотрела серьезно – все равно казалось, что она шутит.

– Зря ты так. Ну ошибся, с кем не бывает.

У Лады поднялось давление, и она смяла последнюю сливу в кулаке.

– Мам, он мне изменил. Понимаешь? ИЗ-МЕ-НИЛ! Он спал с другой! Не ночевал дома! А ты говоришь: с кем не бывает.

Мама посмотрела вдаль огорода на сено, сложенное у кукурузы. Пахло спелым красным перцем, щавелем и переросшим укропом, который она держала на маринад. Она долго собиралась с мыслями, а потом решила, что ей пора все знать. Ведь сама без пару месяцев мама.

– Когда ты была маленькой, от силы год, я тоже пережила измену.

У Лады упали руки вниз, и она запачкала ноги желтой сливовой мякотью. Колени тут же слиплись и заныл живот.

– На мне было все: огород, хозяйство, готовка, уборка. Стирала я руками, мела веником.

Ты все время болела. И у меня не оставалось никаких сил на отца. Он приходил из колхоза, ел холодный ужин, если такой наблюдался, ходил по неделе в одной рубашке. Был заброшенный и потерянный. А у меня не хватало ни мудрости, ни энергии его приласкать.

И появилась Люба, одинокая бухгалтерша. Помнишь, живет на Загадке? Она гордилась, что никогда не потеет и что у нее не растут волосы под мышками. Она делала себе химию, высветляла волосы перекисью и вязала платья крючком из дешевого ириса в дырки. И ходила в нем практически без подъюбника. У нее всегда были напомаженные губы и пальто с огромными подплечниками. Ее еще называли генеральшей из-за этого пальто. Жила она всегда одна. Сама ставила забор и стояла с тяпкой в огурцах. И вот однажды она появилась на пороге нашего дома. Вся такая нарядная, в юбке-плиссе. И сказала:

– Я люблю вашего мужа. А он любит меня. Отпустите его по-хорошему. Все равно у вас ничего не получается.

Я не сразу нашлась с ответом, только переспросила:

– Что не получается?

Люба высоко задрала голову и вынесла вердикт.

– Жить по-людски.

Она ушла, громко хлопнув калиткой, а я осталась посреди неубранного дома. Сперва все шаталось так, что я думала – турбулентность. А потом набила себя по щекам, чтобы не реветь. Била и кричала:

– Не смей плакать, дура! Сама виновата! Поздно выть…

И решила, что не отдам твоего отца. Зубами вцеплюсь, но не отдам. Умылась. Вытерла избитые щеки и оглянулась по сторонам. И увидела себя в грязном халате. Вспомнила, что зубы чистила дня два назад. У меня были страшные ногти и давно не выщипанные брови.

И первое, что сделала, – вынесла тебя в сад, а сама нагрела воды и стала мыться прямо в саду. Ты сидела под грушей, смотрела на прыгающих в траве жуков, а потом первый раз встала и ко мне пришла. Ты начала ходить, когда мне нужна была помощь. И мы мылись вдвоем. Я даже не сняла с тебя ползуны.

И мне казалось, что ты все понимаешь, потому что в один день перестала болеть. Может, потому что купание у нас было необычное: среди густой травы, мальв и в ароматах фруктового сада. В меня как кто– то влил силы. Может, земля, может, цветочная пыльца, а может – сам Бог.

В тот вечер у нас впервые был вкусный ужин, а на мне чистое платье. И спала я тогда с твоим отцом впервые за год. А раньше все отказывала. Боялась новой беременности. И я его отвоевала. Навсегда. Мы с папой никогда об этом не говорили. Хотя он все знает. Потому что прощения часто просит. Я его спрашиваю: «Глупый, за что?» А он прячет глаза и говорит под нос: «Жизнь была длинной. Есть за что».

И я не секунды не жалею, что поступила именно так…

– Мам, но я не обременена детьми и огородами.

Мама нежно постучала Ладе по голове.

– Значит, у тебя случилось что-то другое. В чем-то ты его обделила. Недодала. Ущемила. Ты же не глупая. Подумай хорошенечко.

– Где у нас перетертая малина? Сделаю себе морс.

– Ты же знаешь, в погребе.

Лада спустилась в холодный погреб, взяла с полки малиновую банку и расплакалась.

Внутри заволновался ребенок.

– Мам, у меня еще нет слез. Они появятся только в полтора месяца, когда откроется слезно-носовой канал… Я не могу тебя поддержать.

– Тебе и не нужно плакать. Для этого у тебя есть я.

А потом, когда слезы перестали быть горячими, Лада нашла отца. Он стоял в саду в одних трусах и вертел перед глазами соты. Вокруг него кружились нарядные пчелиные домики и пахло будущим медом.

– Пап, – прошептала Лада. – Я так тебя люблю.

Он ее аккуратно обнял, стараясь не прижиматься к животу.
– И я тебя, дочка. А знаешь, за что? За то, что ты очень умная. Но не сильная. Ум и сила – это разные вещи.

Осень – это вторая весна, где каждый лист – цветок.

Альберт Камю

Они валялись на белых диванах от «Laura Ashley» и делали ловцов снов. За окном было серо от ноября. Раньше бы Лада, помня их стоимость, никогда бы не села с перьями, кленовыми листьями, нитками и стеклянными бусинками. Но теперь у нее были две пары глаз. И они видели жизнь со всех ракурсов. Изнутри и снаружи…

– Мам, я уписалась.

– Да? Значит, через пару минут побегу и я.

– И мне уже очень тесно.

– Мне тоже.

– Я теперь вниз головой, и у меня начался апоптоз.

– А можно человеческим языком?

– Нет. Читай.

Лада за девять месяцев прочитала столько, сколько не прочитала за последние девять лет. Она выучила сотню стихов и перед сном, когда Лиза долго не могла уснуть, – декламировала:

Вы слышали про фею сна?

Весь день до темноты она

Из лунной тонкой пряжи

Сеть сказочную вяжет…

И отложила «Одиночество в сети». У Лизы всегда пропадало настроение, когда она его перечитывала. Она затихала и переставала толкаться в бок.

– Расскажи мне историю.

Лада раскрылась и сняла ночную рубашку. Ей в последнее время постоянно было жарко.

– Я тебе рассказывала, как твой папа выбросил свою сестру?

– Нет.

Раньше ни одно семейное застолье не обходилось без этого сюжета. И когда Димкина мама начинала ее пересказывать – Лада жутко раздражалась. А сейчас ей даже приятно было вспомнить.

– Твоему папе было четыре года, когда в тесную хрущевку, придуманную когда-то Ле Корбюзье с кухней в шесть метров и потолками чуть больше двух, принесли еще и сестру. Он целую неделю ждал маму из роддома, а она пришла не одна, а с кричащей красной девочкой, которая постоянно пускала пузыри. И с которой совершенно невозможно играть.

Мама не отходила от нее, борясь с бесконечными красными опрелостями. Охала и называла «Бусинкой».

А он все дни рисовал мамин портрет и приставал к бабушкам: «Ну когда, когда приедет мама?» И засыпал без нее плохо. И дважды плакал в подушку. И носки у него потерялись, а бабушка надела распарованные и выпустила гулять. А мальчишки над ним смеялись и тыкали пальцами.

В тот день была суета. Но шикарном проигрывателе «Estonia-010» крутилась пластинка ВИА «Синяя птица». Мама стояла на кухне и что-то все время нарезала. На пол падала то ветка петрушки, то яичная скорлупа. Потихоньку собирались гости, и сестра кричала.

– Пап, почему она так кричит?

– А?

– Пап, почему она орет, как резаная?

Он стоял в коричневых шортах на одной пуговице и заглядывал в глаза. Отец потрепал его по коротко остриженной макушке и рассеянно ответил:

– Так она легкие разрабатывает.

Маленький Димка затыкал уши, маялся, не знал, куда приткнуться, и громко повторял:

– Мам, ну, мам. Давай ее выбросим. Видишь, как орет. Никакого покоя.

Мама, не оборачиваясь от сковороды с котлетами, нервничая, что они прилипают, отвечала:

– Дим, ну что ты такое говоришь? Ты уже совсем взрослый. Иди лучше в свою комнату и поиграй. И не сдвигай салфетки под вазочкой, я их только разложила.

Взрослый четырехлетний Димка подтягивал свои шорты и возвращался в детскую. Он хотел, чтобы ему переодели записанные трусики, но потом забыл, и они сами на нем высохли. Теперь в его комнате стояла еще одна кроватка. И пришлось убрать его книжную полку, на которой он хранил индейцев и книжку «Робинзон Крузо», и даже резиновый заяц с нарисованным воротником оказался у нее в кроватке. Он несколько минут играл в солдатики, а потом опять вздрагивал от крика. Прибегала мама, кормила, выложив сестру на передник.

– Мам, я тоже хочу есть.

– Беги к бабушке, пусть она тебе сделает бутерброд.

А он не мог объяснить, что хочет не просто еды, а быть в это время с мамой. Как эта ненавистная сестра. И поэтому опять завывал:

– Мам, ну, мамочка. Ну прошу тебя, давай ее выбросим. Ну зачем ты ее принесла?

– Саш, займи Димку. Займи, пока он не воплотил свою идею.

Мама уже разливала желе в тарелки, и на столе стояли желтые и красные озерца, в которые Димке хотелось тыкать пальцами, чтобы оставить свои отпечатки.

– Люсь, я не могу. Я стол скручиваю. Димка, ты брал болты?

Димка прятался за дверью, и так продолжалось долго. Балкон был настежь открыт, и он смотрел, как двигалась тюль то назад, то вперед. Он представлял, что это плывет корабль с парусами, и хотелось поиграть в пиратов. Но играть одному было не с руки и он переключился на «Веселые картинки».

Гости шумели, от них было тесно. Бегали к серванту за посудой. Доставали и протирали рюмки. Папа дважды спускался в подвал за водкой и приносил ее в трехлитровых банках. Вытирал пот со лба и жаловался, что опять не работает лифт.

А потом вдруг обнаружили, что в кроватке нет ребенка. И наконец-то стало тихо.

– Люся, ты кормишь?

– Нет, до кормления еще минут сорок. А что?

– Ребенка нет.

– Как нет?

Мама прибежала так быстро, словно к ее ногам приделали мотор. Она испуганно заглянула под кроватку, в надежде, что ребенок просто выпал. Потом под пыльный диван и за шкаф, за которым были совсем другие обои цвета камня и зеленого яблока. И даже за батарею. Ребенка нигде не было. И тут до нее дошло, и она истерически закричала:

– Димка!

Димка прискакал на одной ноге, показывая, что научился так мастерски прыгать.

– Дим, ты сейчас допрыгаешься. Говори, ты сестричку брал?

Димка подтянул штанишки и с готовностью ответил:

– Блал.

– А где дел?

– Выблосил.

Вся толпа в панике вылетела на балкон и стала смотреть вниз. С 10-го этажа. Там было спокойно. Катался ребенок из 2-й квартиры на самокате, бабушки еще с утра не покидали скамеек. На асфальте было серо от подсолнуховой шелухи. Второй ребенок бегал за первым и переспрашивал:

– А теперь я покатаюсь, ладно? Ты ведь уже не хочешь?

Бедного и несчастного Димку опять схватили в охапку и потащили в комнату. У мамы стали белыми губы и дрожали, словно трактор на батарейках.

– Димочка, сыночек, вспоминай. Куда ты дел сестричку?

– Выблосил.

– Это понятно, что выбросил. Но скажи куда.

– А туда, – и Димка неопределенно махнул в сторону входной двери.

Мама повалилась на бок и еле прошипела:

– Саш, он показывает в сторону мусоропровода.

Отец схватился за сигареты, но так и не прикурил.

Все гости выбежали на лестничную клетку. В углу, по запаху, определили мусорку. На полу валялись арбузные корки и гнилая морковь. Он открыл крышку, засунул туда голову и отшатнулся. В трубе пахло крепко.

– Может, вниз скатилась? К первому этажу.

Половина гостей побежали по лестнице вниз. Вторая часть простукивала мусоропровод на каждом этаже. Мама рыдала на коленях, повторяя:

– Бедная девочка! Мой бедный ребенок!

Она даже не заметила, что ходит в одном тапке на левой ноге.

В мусоропроводе было тесно и тепло. Кто-то высказал подозрение, что она там застряла и уснула. Все стали стучать в соседские квартиры с просьбой временно не выбрасывать мусор. Через полчаса истерик, криков стало понятно, что ребенка там нет, и все опять пристали к Димке. Его поставили посреди комнаты и стали глухими голосами уговаривать:

– Димочка, солнышко, дорогой! Скажи, пожалуйста, куда ты дел сестричку? Мы не будем тебя ругать.

Димка в третий раз снизил плечами и ответил:

– Выблосил.

– Вспомни, миленький, куда ты ее выбросил.

– Туда, – опять показал рукой в неопределенном направлении.

Мама с разводами странного цвета на лице взяла его за липкую ладошку. Пока все бегали по лестнице – он ел конфеты, сколько хотел.

– Давай потихонечку вместе пойдем, и ты покажешь, где она.

Димка смело направился на кухню и открыл тумбочку под раковиной:

– Вот здесь.

В мусорном ведре стояла как мумия сестра и мирно спала. Ведро было тесным, до половины наполненным, она, туго спелёнатая, плотно в нем застряла.

Ее достали, помыли, накормили. Папа залпом выпил стакан водки, и все стали рассаживаться за стол… Димку попросили не мешать и заняться своими скудными игрушками. Проигрыватель уже вертел «Добрые приметы», напетые «Самоцветами». Сестричка в люльке сосредоточенно дула пузыри…

…Энергия, которую мы затрачиваем на прощение, во сто крат превышает те силы, которые мы используем на нанесение обиды. Чтобы простить – нужно долго настраиваться и собираться с мыслями, консультироваться у психолога и психоаналитика. Молиться и погружаться в медитацию.

Чтобы обидеть – никаких предварительных подготовок не нужно. Просто открыл рот и сказал то, что сказал. Либо молча: сделал то, что сделал.

Когда ты понимаешь, что тебе нужно кого-то простить – накатывает ощущение, что придется спуститься прямо в бездну. Словно с крыши отеля Vegas Strip в Лас-Вегасе. Со скоростью падения 65 км/ч. С расстояния 260 метров.

Прыгнуть в обрыв, заткнув уши ватой. Долететь до самого дна, с перепугу увидев мир человека, которого хочешь понять.

И летишь в эту бездну, сжимаясь от страха, как эмбрион. И чувствуешь горечь во рту из-за его отравленной печени, душное утро, потому что он зверски боится сквозняков и держит окна закрытыми. А ты смеялся над этим. Порой очень обидно. А он кутал протянутую шею в шарф и отворачивался к глухой стене.

Ты можешь увидеть его горький завтрак, когда за столом два прибора, а сидит один человек. А если быть честным с самим собой и хорошо присмотреться, то и полчеловека будет много. Увидеть его тело, в котором кариес давно разъел зуб мудрости, а он очень боится идти к врачу. Почувствовать его голод, когда до перекуса еще много часов. Его неловкость за старые, потертые спереди туфли. И как он прячет под столом ноги, потому что вылез палец из носка, состоящего из искусственной нитки. Ощутить его боль от наспех брошенного слова. Просто не оказалось времени это слово пригладить, украсить лентой и даже немного надушить. Хотя бы туалетной водой. Ты его небрежно бросил, а он поймал и отравился. Ты его опять закидывал словами, а он их собирал в сумку и нес. Когда ему слова были совсем ни к чему. Ему нужно было твое присутствие.

Он твое скупое, недоданное внимание собирал в шапку, потом в сетку, заплечный рюкзак. Они скребли его по душе, как наждачная бумага. А когда скрести было больше нечего – он сделал то, за что ты теперь его прощаешь. Великодушно, наполняясь индюшиной гордостью.

Ты летишь и видишь его сгорбленную спину. Он шел к тебе в надежде, что ты эту спину расправишь, положишь на Доску Евминова. А ты вместо этого, суетливо посмотрев на свои швейцарские часы Adriatica, небрежно бросил: «Держись, брат. Все утрясется» – и для пущей убедительности прихлопнул его сверху.

Только от твоего последнего, завершающего хлопка его спина не выдержала и сломалась. Только отпечатался на его спине твой клетчатый кожаный ремешок и пастельный корпус, который оттенял загорелую кисть. Он отчаялся, сделал нелепость… глупость. Зато ты теперь хорош и важен. Ты снизошел до прощения.

…Нужно посидеть в бездне время. Без своих дорогих часов. Посидеть на твердых камнях или на его старом диване с прохудившейся обивкой и руладами пружин. Посидеть в обнимку с безмолвием и за руку с болью. Пусть уродливой. Зато честной. Посидеть в башмаках того, другого, и натереть себе те же кровавые пятна. Выпить холодным утром его дешевый кофе зернами кверху. Поскорбеть над его глубоко молчащим даже в День рождения телефоном. И достать испортившуюся еду из неисправного холодильника. И съесть ее до крошки. Перебрать его диски с фильмами и зачитаться его книгами. И пойти по пути, отмеченному красными строчками, и остановиться мыслью там, где останавливался он. Выпить то, что пьет он. Съесть с ним хлеб, мацу или грузинскую лепешку. И огорчиться, от того что куплен неудачный костюм, в котором он как бегемот. А ты тогда засмеялся и сказал: «Ничего, брат. Купишь новый». А у него этот костюм прослужил всю жизнь.

Попытайся им стать. Постарайся увидеть город, который переполнен людьми, его глазами. Прислонись к спинке метро и вдохни тяжесть подземелья. Проживи его день от заевшего будильника до самой ночи, когда засиженные ноги не могут уснуть. Пройди его улицей, где недавно в окно влетела летучая мышь с красным напомаженным ртом и только вчера расцвела белая акация. И почувствуй песок в белках, страдающих от аллергии.

Посиди с ним. Ощути мгновение, когда ты никому не нужен. Когда все просят подождать, не мешать, вести себя тихо. Когда твое мнение – это только твое мнение и оно не имеет веса и даже мало-мальской ценности. Попробуй пожить в моменте, когда тебя оставляют на потом. Как банки с консервацией на зиму. А до зимы еще ой как далеко. Ведь только зацвела белая акация.

И ты поймешь, как не прав. Ведь именно ты был тем спусковым крючком, который запустил всю цепную реакцию. И только в твоих силах ее остановить. Остановить, как дождь, который залежался на крыше, приобрел болотный запах и стал просачиваться в дом. Заливая северную стену своими испражнениями. Остановить, как летящий паровоз с пустыми вагонами. С вагонами, перевозящими обиды. Остановить, как сорванный кран, из которого растрачивается драгоценная вода.

Поживи в его теле. Увидь жизнь через его зрачки. Почувствуй воду его губами. Услышь звуки его молоточком, наковальней и стремечком. И в какой-то момент окажется, что прощать нечего. И что самому не мешало бы быть прощенным…

Если мутная вода немного постоит – она станет чистой.

Китайская мудрость.

– Ты скоро?

– Скоро. А ты?

– Я очень боюсь.

– Не бойся. Кости черепа еще не срослись. Они могут менять форму, наезжая друг на друга. С моей головой будет все в порядке. Позвони папе.

– Я не стану ему звонить.

– Телефон на тумбочке.

– Я не дотянусь.

– Но ты же не пробовала.

– А если я не справлюсь?
– А ты попробуй… Просто протяни руку…
Через 24 часа после последнего разговора Лады мир стал богаче еще на одного ребенка. Он родился здоровым и скользким от Vernix caseosa.

– Я не знаю, кто ее настоящий отец.

У Лебедева не дрогнул ни один мускул. Он уже так настрадался, что все, кроме Лады, перестало иметь значение.

– Зато я знаю.

– Ты не можешь быть полностью уверенным. У меня был мужчина после тебя.

Он улыбнулся и взял дочку на руки. Руки не слушались и мелко дрожали.
– Я знаю. Если она родилась у нас – значит, она только наша.
Хамсин с песком у рта, с жарой, ветром и суетой в целом не приносит глобальных изменений. Он вносит неудобства, тревогу, мотает песчинки, как ненужный хлам, сорит им по углам, но масштабные вещи остаются нетронутыми. Он затрудняет дыхание и захаращивает легкие. Срывает с насиженных мест предметы и крутит ими как попало. Вводит в обман людей и в продуманное искушение. Внушает подозрительность и неуверенность в себе. Проверяет на прочность и на стойкость духа. Но то, что имеет под собой прочный фундамент, хамсину разрушить не под силу…

…Лебедев с Ладой пережили свой хамсин. Точно так же, как миллионы семей до них.

Пересмотрели жизненный уклад, привычки и установленные программы.

Избавились от всего отработанного и приобрели терпение.

Обрели дар прощения. Обнулились и начали жизнь заново…
Возможно, до следующей, но уже не такой опасной пыльной бури.

Об авторе

Мое имя – Ирина, мне тридцать шесть лет и я счастлива. У меня замечательный муж, много идей и бесконечный восторг от дорог, которыми хожу каждый день в сторону Света, в сторону желтого Юга и синего Севера. Я испытываю удовольствие от шумного города в котором живу и тяжелой планеты со всеми ее контрастами. Мне нравится просыпаться, когда солнце еще спит, пить густые молочные коктейли и подсматривать у Жизни новые сюжеты и новые вечные истории.

Мы все зависим от глубин и поверхностности жизни. Иногда, даже от тонкой корочки льда, случайно покрывшей маслянистость Черного моря. От апельсинового рассвета и от кровяного заката, предвещающего мороз. От вдоха и выдоха Земли, стона ядра и истерического хохота вулкана. От улыбки на ночь и многозначительного молчания Любимого. От приближающегося Нового года и легкого прикосновения лета.

Все мои книги именно об этом: о предназначении мужчины и женщины, о разности миров и языков для общения. О любви, которая может сжечь дотла, и наоборот, подарить крылья. О зависимых, и ни к чему не привязанных. О том, что может случиться завтра, ближе к четвергу, и уже случилось вчера…

В этих книгах нет чужих и случайных людей. В них я, ты, она, идущая по перекрестку в кашемировом пальто. Твой брат, твой сын, сосед по лестничной клетке с нелепой таксой на поводке. В них заплаканная дама в кафе «Волконский» и хохочущая девушка возле дома с химерами.

Героиня моих книг – Женщина без возраста. Странная и предсказуемая, взъерошенная и внутренне спокойная, счастливая и играющая в счастье. Сама выбирающая себе мужчину и позволяющая это сделать за себя…

Искренне Ваша, Ирина Говоруха

Content

Ирина Говоруха
Хамсин

Об авторе