Ирина Говоруха

Почти последняя любовь

…А сперва были письма… Электронные… Но все-таки пахнущие бумагой, пером и мыслями. Легкие и необязывающие. Написанные вслепую… Написанные в небо…

Потом они стали незаметно теплеть, превращаясь в густое виски. Дрожать и рассыпаться по всей прожитой жизни. Падать на часы, со скрипом, останавливая Землю.

Письма без прошлого и без завтра. Задолго до встречи… Задолго до любви…

2009 год

...

20 марта 23:09

У Вас замечательная адмиральско-морская фотография! А есть еще фото?

...

23:20

Спасибо. Фотографий много, но разве на этой что-то непонятно?

...

00:17

Исходя из выше изложенного – Вы очаровательная девушка. Особенно, когда намекаете на зеленые глаза, свечи и шоколад на столе. Опираясь на эти факты, можно рассказать очень много:

– Вы романтик, и для вас детство перешло в юность мягко и нежно.

– Вы одиноки. Репертуар со свечами уже отработан и неоднократно.

– Игра на рояле вечером – это тоска и ожидание чуда, но музыка согревает и отвлекает.

– Зеленые глаза – это ваша гордость. Это действительно необычайно и красиво, во всяком случае, для меня.

– Можно продолжать еще долго, но что надо понять конкретно – Вы мне действительно понравились!..

...

21 марта 08:35

Вы разобрали меня по полочкам! Угадали, и нет. А как мне Вас рассмотреть? Где ваше фото?

…Ой! Больше писать нет времени. Убегаю на работу.

...

08:48

Рассмотреть меня несложно. Я один из немногих нормальных людей в этой стране… И не только…

...

22:40

Ответа от Вас не дождался. Пошел спать. Завтра в 11 включаю компьютер и приглашаю вас на свидание.

...

23 марта 09:00

Простите, я опоздала на свидание почти на сутки. Исправлюсь. Стою уже в туфлях и пальто и так, стоя, пишу. Писать неудобно, потому что еще ключи в руках, сумка и зонт. До вечера.

...

09:15

Принимаю. До вечера!

...

21:15

Уже почти ночь! Пока дошла до дома, несколько раз медленно умирала, видя здоровых дворовых собак. Черных, на мощных лапах, с нервно дрожащим подбородком. И еще полная луна с отекшим лицом… И вода, хитро подмерзшая на асфальте…

Завтра опять ударит мороз. У неба подозрительно температурный цвет лица…

...

21:20

До ночи еще далеко. Самое время зажечь свечи и послушать Шопена в Вашем исполнении. Продолжать? Или Вам пора спать?

...

22:00

Где Вы?

...

23:18

Господи, да с вами и поговорить невозможно. Один рояль и страдания.

...

24 марта 00:26

А Вы действительно мне понравились. Что-то трогательное и хорошее в вас есть. Как в «Алых парусах». Помните? Ассоль! Море! Грустно, но красиво.

...

08:01

Доброе утро! Я давно проснулась, еще не было и шести. А Вы, наверное, до сих пор спите. И мы, как в разных мирах или на разных планетах – не пересекаемся. Вам легко ночью, а я к 22-м уже тело. И Вы упорно о себе не рассказываете…

...

08:06

Я завтракаю!

Доброе утро!

И, как обычно, просматриваю почту. Миры разные, но временной промежуток один. Я обычно думал, что музыканты ночью не спят.

...

08:11

Если женщина просыпается в шесть утра – это здорово. Ее не нужно будить и уже не болит голова.

...

08:20

Меня будить никогда не нужно. Первые лучи – и я начинаю расхаживать по квартире. Несу пить цветам, варю кофе, подбираю платье, сравнивая его с платьем за окном…

И мне с вами тоже интересно. Даже очень. Приятного аппетита.

...

08:22

Спасибо за гламурное утро!

Уехал на работу.

Еще напишу.

С Вами интересно.

Забавная!!!!!!!!!!!!!!

...

12:22

Специально РАДИ ВАС компьютер не выключаю ни на работе, ни дома!!!

Выйду из операционной – посмотрю на почту!!!

Жаворонок, не пропадай!

И твое фото в тельняшке так мне нравится.

...

25 марта 07:47

Уже утро! Просыпайся! У будильника скоро лопнут щеки. За окном, как манная крупа, мелкий снег…

Я вчера очень поздно приехала домой. Почти на ощупь дошла до душа и до кровати. А писать сонной не рискнула – вдруг сделаю пару грамматических ошибок, и ты подумаешь, что я безграмотная. А сегодня у меня выходной. Смогу написать тебе большое письмо. Ведь правда, мы уже на ты? Если будет возможность – расскажи о своей работе. Или еще не время?

...

07:56

С добрым утром!

Знал, что напишешь!

Бегу в ванную. Без утренней ванны день не сложится! Проверено!

Поэтому только читаю.

И не до ошибок сегодня. Уже поверил, что ты читаешь классику.

...

08:09

Я только вчера осознала написанное тобой вскользь. Еще тогда, той странной, самой первой ночью, когда сбились часы. И поняла – то, чего в женщине быть не должно, во мне в избытке. Я иногда капризная, и голова у меня время от времени болит. И читаю я не всегда умные книги типа «Преступление и наказание», а дамские романы. Могу, обложившись журналами, вязаньем, провести целый день. И плачу я, как все женщины, просто так или потому что птицы возвращаются шатким клином. Или пузатый щенок первый раз тычется мордочкой в миску с молоком. И ПМС есть. И бываю сама себе не рада.

Единственное, в чем солидарна – это секс (хотя не люблю это слово). Для меня это дуэт, танец, где третий или четвертый просто мимо ритма. И никуда от себя не убежать…

...

08:14

Вот почему я так терпеливо тебя ждал…

Очень долго… Полжизни… Или всю жизнь?

А что касается каких-то несовпадений, то в мире совершенства нет. И на солнце есть пятна. Так что все принимается. И вальс только вдвоем, чтобы ты никуда не убежала.

...

08:20

Я сегодня улетаю в Москву на 3–4 дня. Дождись!

Но не так, как Дездемона!

И не потеряйся. А писать можешь всегда, как только ощутишь потребность. У меня компьютер на работе и дома всегда включен. Нежно обнимаю!

...

14:33

Мне немного сложно с тобой говорить. Я тебя совсем не представляю. И не очень пытаюсь, потому что моя картинка может не совпадать с тобой настоящим. Знаю наверняка, что ты очень глубокий и стремительный, как водопад. Думаю, что у тебя внимательные умные глаза, которые видят насквозь. Наверное, большие руки и размашистая походка. Нет? Мне кажется, что ты любишь работу, а работа любит тебя. А еще ты должен быть строгим. Я так чувствую и немного тебя боюсь.

Желаю тебе хорошего полета и скорого возвращения.

...

14:50

Молодец! Интуиции можно позавидовать!

Все правильно, кроме больших рук и походки!

Руки берегу – мой инструмент, как и у тебя.

Работа и хобби у меня – одно и то же. Мне в жизни повезло.

Я доктор! И действительно один из лучших!

Строгий и очень нежный, порой сентиментальный, может и слеза накатить. Но никому не покажу! Это только моя слеза!

Обнимаю! Береги себя!

Твою потребность во мне я услышал и увидел.

Говорю: до встречи!

...

14:51

Поехал в Борисполь!

...

20:37

Уже темно… Ветрено. Ты, наверное, в небе. А может, уже стоишь на земле. Ты спишь во время полета, читаешь, думаешь? Надеюсь, Москва встретит не снегом? А впрочем, какая разница, ведь ты большой и сильный. Да?

Было приятно читать твое письмо. Я улыбалась, представляя тебя на работе. Мне кажется, пациенты смотрят на тебя, как на Бога. И я даже слышу, как ты с ними говоришь. Как Бог. После этого уже наполовину легче.

А вальс я не танцую. У меня слабый вестибулярный аппарат. Все другие танцы с удовольствием.

...

27 марта 14:19

Привет. Как ты? Хочешь домой?

У меня уже несколько дней непонятное беспокойство. Я села и начала искать причину. Вспомнила вчерашний день и всю неделю. Вспомнила все свои поступки, вплоть до чистки зубов. И вдруг поняла: я не знаю, женат ты или нет? А мне это знать важно. И уверена, что ответишь честно. Спасибо.

...

29 марта 21:34

Если ты уже в городе, то увидел, что в Киев пришла весна. Солнца много: широкие улицы залиты светом, как жидким киселем. И парки, и крыши домов. Кажется, солнце есть даже в тени. Я ему так радуюсь, что, не надевая очки, смотрю, а потом, зажмуриваясь, опять смотрю. И плевать на морщинки. Ведь их нет только у того, кто редко улыбается.

А ты смотрел вверх? Небо уже не на коленях… И утром можно проснуться не от будильника, а от пения воробьев и чижиков.

Как ты? Очень устал? Какие мысли везешь из Москвы?

Видишь, я не пропала…

...

22:51

Малышка!

Спасибо за письма. Ты меня потрясла.

Странно, но я тоже думал о тебе. Ты знаешь, мужчинам иногда снятся женщины. И снилась разная! Нежная!

Во всяком случае, единственная радость в Киеве.

Прилетел сегодня вечером. Проверил почту. Действительно весна!

А улыбаться не бойся! Поверь мне, женщин любят не за отсутствие морщин, а за нежность, самопожертвование и еще за то, что вовремя оказалась в нужном месте. Гёте в юности написал об этом проще: женщина в молодости нужна мужчине любовницей, в зрелости – другом, в старости – нянькой. Добавить нечего.

И по поводу твоего круглосуточного беспокойства – я уже несколько лет живу сам, и сын уже взрослый. Поэтому ты можешь смело принимать решение. Спасибо!

...

23:15

Ну где же ты?

Неужели ты можешь спать, когда я в Киеве?

...

30 марта 08:52

Сегодня ночью, а ночь для меня это уже 23–00, я проснулась и села в постели. Вытянула спину, как тетиву. Мне приснился сон, что ты уже прилетел и уставший, с воспаленными глазами, сидишь за компьютером. А утром поняла – это не просто сон. Я стала тебя чувствовать. Веришь или нет, но это так. Извини, мне нужно собираться на работу. До вечера.

...

10:03

Привет!

Я слишком много увидел в жизни, чтобы верить.

Поэтому я рад!

Напиши о себе, ведь я ничего не знаю.

Только интуиция!

Ты замужем? Была ли замужем? Дети?

Живешь с кем?

В каком районе?

До вечера!

...

19:43

А можно тебе почитать свои стихи?

Отзвенели звезды. Скоро утро.

Сны отжившие и теплая постель.

То, что с вечера казалось мудро,

На рассвете выпало в метель.

Что казалось главным, даже вечным,

Поздно ночью стало, как вода.

Все померкло перед блеском встречи,

Даже толстые от снега провода.

...

21:15

Я не просто восхищен! Я в восторге!

Ты феноменальная женщина, Богом придуманная для меня.

Спасибо! Умничка!

ЦЕЛУЮ!

ТАК НЕЖНО ТЕБЯ ЕЩЕ НЕ ЦЕЛОВАЛИ!!!!!!

...

22:04

Ты меня вдохновил. Я не писала стихи больше десяти лет. Пока не началась взрослая жизнь… Пока сама не стала покупать себе утюги и чашки. И первую каракулевую шубу…

А как ты прожил день?

...

23:11

Ждал общения с тобой! Хотел наговорить много нежных и хороших слов! Уже собрался выключить компьютер и подумал о тебе, а тут твое письмо, есть чему удивляться!

...

30 марта 22:11

Ну где же ты?

...

23:11

Я только что пришла домой. В прихожей нет света, а до лампочки мне никак не достать, поэтому небо ввалилось в окна всей своей тушей. Сбросила как попало туфли и, еще по-уличному, укутанная шарфом, села за компьютер. А перед этим – писала тебе на работе.

Давай поговорим завтра, а то я сплю с широко открытыми глазами. Только не забудь все нежные слова. Я тебя обнимаю.

...

23:18

Спасибо! Дожился! Целую и обнимаю виртуальную девушку! А нежные слова берегу только для тебя единственной, но при встрече! Спокойной ночи! Мой любимый и ласковый жаворонок! Нежно целую! Куда хочешь! Взрослая уже!

...

31 марта 07:58

Доброе утро! Как ты спал?

Твои письма – это чудо… Ты завтракаешь? Интересно, что ты пьешь: крепкий кофе, чай с лимоном, молоко или просто какао? У меня выходной, поэтому напишу еще. Хорошего тебе дня. Целую. А утренний поцелуй – защита на весь день!

...

09:30

Я сегодня на пару дней уеду к родителям. Буду, наверное, белить деревья или высаживать лук. Собака от радости станет выпрыгивать мне на голову, а беременная кошка – проситься на руки. И хотя дома у нас рай, я буду очень по тебе скучать… А когда вернусь, прочитаю самое дорогое – твои письма.

...

11:32

Слава богу! Ты проснулась и все изменилось! Мир стал другим! Теплым и сердечным! Спасибо тебе!!! Вчера так и не дождался ответа и понял, что ты очень устаешь! Береги себя!!! Ты с каждым днем все дороже и дороже!!!! А по поводу завтрака – без твоих писем и завтрак превращается в рутинную процедуру. Сегодня без твоих писем – завтрак не удался! Делал гренки и не пошло… А обычно кофе с молоком и немного рыбы, люблю семгу. Ну, уж тут ничего не поделаешь! За поцелуй спасибо – этого мне от тебя действительно не хватает!

...

11:37

Когда уезжаешь и когда вернешься? Я для тебя приготовлю нежное и ласковое письмо, которое тебя обрадует. Набери меня, когда только зайдешь в квартиру. Не снимая пальто… А вообще я действительно без общения с тобой стала скучать!!!!

...

1 апреля 09:36

Привет и с добрым утром! Если ты еще помнишь обо мне, то поверь – я скоро тронусь умом! Человечество не перенесет этой трагедии! Я все время думаю о тебе! И начинаю рабочий день с писем в никуда, в эфир!!! А я-то до общения с тобой был единственно здесь нормальным!!! И если в жизни действительно ты существуешь, то встречу с тобой начну с поцелуя, – мне уже все можно, и я ничего с тобой не боюсь!

...

15:44

Ну где же ты, где моя маленькая и нежная надежда?

...

2 апреля 10:47

Привет! Скучаю! И без тебя произошла страшная история! С Интернетом были неполадки!!! Потому что бы ни случилось – набери меня, я должен знать, что ты живая и рядом!!!

...

15:39

Привет, дорогой. Я живая настолько, насколько только можно быть живой. Даже слышно, как кровь топает по венам. Громко, словно обута в деревянные башмаки.

Спасибо, что писал. Не думала, что твои мысли, облаченные в слова, могут иметь надо мной такую силу. Извини, я, оказывается, трусишка. Хочу поговорить с тобой вживую и боюсь. А вдруг тогда тебе просто показался мой голос журчащим? А вдруг стану забывать простые слова? Дай мне чуть-чуть времени. Я успокоюсь или, наоборот, запаникую еще больше. А о тебе я тоже думала. Каждое утро стояла возле запотевшего окна, а ты мне рассказывал свои серьезные сны.

Вечером, сквозь последний обессиливший снег я слушала все новости дня. И еще незаметно тебя обнимала, а может, наоборот, с силой обнимал меня ты… напишу еще, чуть позже…

...

17:58

Хожу вокруг телефона и не решаюсь. Мы так давно живем в письмах, что страшно перейти на жизнь в звуках. Ведь мне не 17. Но почему-то замираю.

А встречу, мы с поцелуя не начнем. Разве что я, по каким-то причинам, потеряю бдительность.

Ну все… Звоню… Даже уже позвонила… Ты вне зоны. Начинаю волноваться.

...

21:05

Привет, дорогой!

Москва опять тебя увела. Она все время тебя ворует. И спасибо за SMS. Я отпустила панику и стала жить дальше. Шептаться с чаем на кухне, переворачивать журналы за глянцевые бока и ходить за сквозным ветром по пятам.

Листья, как сошедшие с ума, пролазят во все щели. А в Москве еще плотные сугробы…

...

4 апреля 15:48

…если мы сорвем яблоко и оставим его лежать – оно испортится, пропадет через несколько дней. Но если мы его откусим, оно станет частью нас, и мы возьмем его с собою навсегда… Так говорили в фильме «Феномен». У нас еще не было одного дыхания на двоих. И я не знаю, как это – чувствовать твои прикосновения. Как находиться рядом и молчать, потому что говорят глаза и плечи и это понятнее слов. У нас не было свиданий поздним весенним вечером, осторожно сплетенных рук, бокала вина со вкусом ежевики. И, наверное, с этим же вкусом поцелуя… Ты еще не поправлял мне волосы, которые упали на лицо, а я не прикасалась кончиками пальцев к твоим ресницам и не было еще почти ничего, а ты уже часть меня…

...

22:00

Ты свободна послезавтра вечером? Приглашаю тебя на свидание…

...

5 апреля 12:21

У меня паника! Последний раз я так переживала в 15 лет, когда впервые шла с мальчиком в кино. До сих пор помню те синие тени и ночь на бигуди. Я тогда вылила на себя все мамины духи и думала, что очаровательна. Я сегодня пришла на работу и первым делом кинулась искать какой-нибудь «Барбовал». Не нашла. Потом пробовала дышать. Тоже не помогает…

...

6 апреля 07:45

Солнышко мое! Ты самая нежная и желанная, и главное, – с утра и до вечера!!!! Промежуток ночной я пока оставил для себя! Как можно быстрей изучи все радости чайного домика! Надеюсь, это скоро нам пригодится! В этом домике ты будешь Царицей! Можно!.. Ты уже взрослая! Нежно целую! До встречи!

...

08:12

Спасибо, любимый. Неужели действительно такая нежная и желанная? А как же тот факт, что ты только недавно узнал мое имя? И твой возраст до сих пор для меня тайна? И лица мы только рисуем на мокром стекле. Помнишь, ты меня спрашивал, начинала ли я жизнь сначала? Я тогда честно и искренне ответила, что нет. А сегодня ясно поняла, когда предстоит начать все заново. Это случится тогда, когда наши пути больше не смогут пересекаться в одной точке. И тогда мне предстоит сложить себя как мозаику. И это будет уже совсем другая женщина…

...

08:25

Напоминаю. Ресторан «Реприза» в 19.00. Очень жду…

...

7 апреля 08:19 (после первого свидания)

Кажется, что Вселенная закрутилась в другую сторону… Так быстро и неожиданно, что застала меня врасплох. И нет ни одного шанса ее замедлить или остановить. И нет ни одной возможности вернуть ее на место…

...

09:00

Шансов действительно нет!!!

2009 год. Весна. Киев

Солнце дремало в винном бокале,

В кресле котенок тихо сопел.

Древние звезды мы зажигали,

Пока петух рассвет не пропел.

Сонно шепталась луна в коридоре,

Долго искала летучую мышь.

Снова пропел петух на заборе,

Горло смочив водою из крыш.

Кончилась ночь, словно не было песен.

После бокала солнце свежо.

Мир удивительно, призрачно весел.

Просто не верится как хорошо!..

…Любовь еще спала. В кокетливой ночной рубашке. Она знала, что скоро утро. Она знала, что ей пора…

С вечера были готовы бусы и платье. Ей сегодня нужно быть красивой. Она с утра пойдет к нему, прямо на работу. Без стука зайдет в просторный стерильный кабинет, в котором ненавязчиво пахнет хлоркой, попросит снять белый халат и поразит его в самое сердце.

А может, все произойдет иначе? Он будет удивлен, улыбаясь узкими губами… Или его уже ничем нельзя удивить? Он спросит: «Мы с вами встречались?». И сам поймет, что да… Много раз…

Любовь нельзя выгнать. Она может больше не вернуться. Ее нельзя игнорировать. Она может смертельно обидеться. Ее нельзя задушить. Она пройдет сквозь пальцы и обретет еще большую силу… Поэтому молча снял белый халат. Он знал, что без вариантов. Любовь увидела шрамы… А потом дотронулась к живому сердцу рукой…

Огляделась по сторонам. Все, как и было. Так же тепло и чисто. Те же дипломы, патенты, награды на стенах. Так же тихо работает компьютер, на той же странице, тот же доклад… А на улице тот же день и год. И такие же одинокие лужицы снега на черной онемевшей земле. Только Он теперь другой. С любовью в сердце…

Она неслышно пошла дальше. К ней… Пару остановок подъехала на трамвае. Ей уступили место. Бабушка, с голубыми волосами, многозначительно кивнула… Наверное, узнала.

Любовь открыла дверь своим ключом. Сняла туфли. Чуть промокли ноги. Посмотрела на мобильный – 100 непринятых звонков. Заглянула на кухню. Удивительно, она готовит завтрак. Омлет с помидорами. Они внимательно посмотрели друг на друга… И Любовь увидела, что она уже в ней живет. Притом давно…

Пахло мартом… Подтаявший, как мороженое, снег, крики еще не совсем воспитанных птиц, мамы с драгоценными колясками… Любовь шла по улице и танцевала. На нее смотрели с осуждением. Ее обходили стороной и называли сумасшедшей. А она заглядывала всем в глаза, пытаясь прикоснуться. Раздраженный мужчина с затравленным взглядом ее оттолкнул, а подросток выпустил кривое кольцо дыма в лицо. Она протянула руки к малышу – он ее осторожно потрогал. Одним неловким пальчиком. Она погладила кошачью спинку, и та замурлыкала. Она дотронулась к яблоне, и показался кончик сморщенного листка…

…Он и Она еще не знали друг о друге…

* * *

Бледный снег после тысячной стирки.

Смотришь в лужу – а там фонари.

И сидят на деревьях, как бирки,

Еще с прошлой зимы снегири.

Слабый снег, он, наверное, болен.

Сверху небо как будто кисель.

И один в этом мире доволен

Молодой и влюбленный апрель.

Сладкий снег, как на палочке вата.

Ходит ветер, немного хромой.

Снег прощается, он до заката,

Он сегодня прольется водой…

…Он смотрел в окно на больничный парк. Руки, сцепленные за спиной, напряженно думали. Серый день… Серый костюм… Красная звезда сегодня не показывалась.

Приоткрылась дверь.

«Можно войти?» – спросил Вечер. Он кивнул.

«Может, поедем домой? Поздно уже».

Домой не хотелось, и Вечер тихо вышел через окно, нахлобучив на глаза широкополую, чуть старомодную шляпу…

В парке зажглись фонари. Стало уютно. На лавочках смеялись, утирали слезы, обнимали друг друга люди. Он посмотрел вверх. Небо стояло уже не на коленях, а в полный рост.

– Ну что, – спросил Он. – Весна?

Небо пожало плечами и кивнуло влево.

* * *

Тихо плача, журавли летели,

Занемели перья-рукава.

Снились им уютные постели

И высокая, с горчинкой, трава.

Он стоял под криком журавлиным.

Солнце падало, и первый дождь ходил.

Он стоял один под шатким клином

И ей в мыслях что-то говорил…

…Она возвращалась домой с работы. Холодно… Поспешила надеть туфли… А под пальто летнее платье. Она шла, кутаясь в иранский платок. Домой не хотелось…

У подъезда умывались странные кошки. Торопились на свидание. В песочнице забытое еще с осени ведерко. На лавочке машинка без одного колеса. Она присела на краешек. Сумерки… Почему-то серые… И вдруг в небе – крик. Она подняла голову. Возвращались клином журавли. Они летели, перестраиваясь, путаясь от радости в рядах. Они узнавали город, стройные линии домов, выгоревшие крыши… Они жадно пили воздух, как озоновый коктейль, и задыхались от счастья. Они наконец-то были дома!..

…Она проводила их за деревья и заплакала…

…На столе все спали. Телефон, укрывшись трубкой, ноутбук – крышкой. Бумагам было тепло в папке. Ручки ничем не укрывались. Им до сих пор горячо от его рук. Цветы в горшках спать не собирались.

Он стоял в пальто на пороге. И что-то усиленно вспоминал. Ах, да! Друг просил устроить маму в больницу. Он все решил, но забыл ему позвонить.
В каждом кармане жил своей жизнью мобильный. Трубку долго не снимали, а потом ответили…
…Он не знал, что час назад с его телефоном играли ангелы…

* * *

Я бежала к тебе, не касаясь причала.

Белая юбка почти до колен.

Я тебе бессознательно что-то кричала,

А сознательно только: «Возьми меня в плен».

Намекали, что ты безжалостный воин,

Черный плащ, а под ним – кинжал.

Говорили: «Поверь, он тебя не достоин,

Не спеши на забытый причал».

Возвращаться? Но утро ведь только поспело!

Юбка белая выше колен.

Я бежала и с облаком песню пела,

Умоляя взять меня в плен.

…Рассвет, как воришка, крался по подоконникам. Тикали часы. Кто-то в душе пел соло. Мокрый воробей выкатился из лужи. Неудачно напился. На полу яркие фантики от конфет. Она ела их ночью. Много…

На пианино выползла сонная муха, отощавшая за зиму. У соседей включился телевизор. Съехал лифт. Хлопнула входная дверь. Она зажмурила глаза и увидела свое сердце. Оно было маленькое, все время вздрагивало и улыбалось. А потом, со стороны, увидела свои легкие. В них входил голубой воздух, а вытекал чуть синее. Она им кивнула, и легкие, в ответ, помахали рукой. А потом почки, печень, желудок… Она их мысленно целовала и благодарила. Они принимали и улыбались… Маленькая матка от внимания зарделась и превратилась в цветок. Она так спешила, что от усердия на лепестках выступили капли влаги. Впрочем, как всегда. Яичники все повторяли и устремились вверх двумя лианами. Сосуды встрепенулись, когда она их погладила рукой, подтянулись мышцы. Каждое утро она благодарила свое тело, любовалась им, трогала его руками. Каждое утро было не похоже на предыдущее, но этот ритуал оставался неизменным.

А потом солнце поползло вверх, задевая облака… А потом нервничали машины, подрезая друг друга и было, как всегда, спокойным метро. Был обычный будничный день. Был очень необычный день…

…Он бежал по коридору в операционную, на ходу отдавая распоряжения. Белый халат, белые двери, белая полоса. Во всех окнах – круглая мордаха солнца.

По углам шептались солнечные зайчики с глуповатым выражением лица. Он строго на них посмотрел, и они скатились по лестнице.

В первой палате кто-то смеялся. И в 8-й тоже. И в 11-й. Огляделся по сторонам. Смеялся весь мир.
Он целый день решал срочные вопросы. Звонил, подписывал, ставил диагнозы, принимал, назначал… и все время посматривал на часы. Это был самый длинный день… Это был самый короткий день…
– У тебя зеленые глаза.

– А у тебя? Плохой свет. Серые?

Свет не был плохим. Она просто жутко волновалась.

– Сколько тебе лет? – рассматривала его лицо без возраста.

– Наверное, 100, а может, больше…

В ресторане звенела посуда, пахло кофе и марципанами. Она не могла есть. Она не могла вспомнить, как нужно жевать. Он сидел напротив. А казалось, что везде. От чашек поднимался пар, яблочный штрудель был густо посыпан пудрой и корицей. Она так и не съела ни кусочка…

– Ты, оказывается, учительница?

– Да.

– У меня когда-то был роман со студенткой педагогического института…
Он так захватывающе рассказывал, что она забывала дышать. Вспомнила только тогда, когда поняла, что ее больше нет. Она в нем утонула…
* * *

Засахарился вечер. Мяты холод.

Синеет воздух, затирая свет.

Он трогал осторожно ее теплый ворот

И чуть смелее – от помады след.

В саду у лилий, как всегда, мигрени,

Надушен ландыш. Слишком. Без границ.

А он хотел поцеловать колени

И даже возбужденный взмах ресниц.

Хотел раздеть весну до тонкой шали.

Погладить нежно линию бедра.

Дубы напротив напряженно ждали:

«Дотянут эти двое до утра?»

Акации цвели. И мяты холод.

Кусты сирени. Листьев веера.

А он все трогал осторожно ворот

И ее робкое: «Домой пора»…

…Луна надела серебряное платье. Тончайшая золотая вышивка украшала рукава. Распустила волосы. Сделала французский маникюр. Она сегодня была изящной, стройной и молодой. И сама себе нравилась.

На Земле кто-то целовался. Вон в том окне и в окне напротив. В маленьком доме и в большом. В старом городе и в новом. Луна счастливо засмеялась. Целовалась вся Земля. В квартире на седьмом этаже зарождалась новая жизнь. Луна присмотрелась – будет мальчик. На девятом – скоро родится девочка.

Луна была счастлива. Так же, как и те двое. Он припарковал машину еще в начале города и провожал ее домой. Пешком, как в 17 лет. Они шли медленно и говорили. Он рылся в памяти, выбирая самые забавные истории. Деревья поворачивались к ним ушами, чтобы все слышать. Он старался незаметно касаться ее груди, и от этого трава возбуждалась. Он ее хотел и стеснялся своего желания. Все было как впервые…

Сонная улица старалась не уснуть. Ее бодрил холодный песок. Он кончиками пальцев обнимал ее плечи. Видел со стороны свое волнение. Очень юное.

Он так хотел ее поцеловать, стоя у равнодушной железной двери. И не смог устоять. Наклонился. Он делал это миллион раз. Оказалось, нет. Первый… Губы, как пазлы, сошлись, и стала целостной картинка. Он ее целовал и понимал, что дышит из ее легких. И что дороги назад нет. И непонятно, у кого больше кружится голова: у него или у Луны. И неизвестно, как жить дальше…

…Город выглядел свежим. Кто-то ночью постирал асфальт. А наутро по нему пошли мысли: тысячи, миллионы разных мыслей. Они имели свою форму и цвет. Некоторые хорошо пахли. «Miss Dior» и «Fahrenheit».

Одни торопились, другим было некуда спешить. Мысли переходили на перекрестке, курили, молчали. Некоторые садились на лавочку и рвали на части хлеб для голубей. Были мысли смешные и глупые, ни о чем и о важном.

И среди всего этого хаоса, обрывков слов и фраз, многозначительного молчания выделялась одна ясная мысль. Она была полностью о нем. От момента рождения… Она была теплая, как ладонь, свежая, как первая земляника. Она пахла ветром, морем и небом. Она была вкусной до безумия…

Эта мысль была ее…

Он сидел за рабочим столом. Из-за солнца не было видно ни фисташковых стен, ни ореховых стульев. Потолок поднялся повыше, ближе к космосу. В кабинет вошла секретарша с чашкой травяного чая и бисквитами. Кофе он пил редко. Аритмия.

У нее задрожал поднос. Она его не узнала. Перед ней сидел совершенно другой человек. Она удивилась еще больше, когда отдал ей бисквиты. Худел…

Она закрыла дверь. Там было слишком много света. Там всего было слишком…

Он подошел к окну. Солнце сказало очередную шутку. И они вместе засмеялись. В кабинете стоял странный шум. Это перешептывались листья в кадках. И когда информация дошла последнего листка, история превратилась в сказку…

– Где же ты была раньше?

– А ты?
– Я проживал тысячу жизней… Я шел через страны, войны, голод, взлеты и падения, торопясь к тебе…
На деревьях лезли почки. Быстро. За ночь по листку. Уже вовсю на улицах продавали мороженое. Наливали прямо в хрустящие стаканчики. Она любила ванильно-шоколадное. А он? Кажется, не любил. Вили гнезда вороны. Спешили. Скоро дети. Поменяли костюмы билборды. Туфли сменили сапоги.

Кто-то улицам вымыл лица. А асфальту сделал заплатки. Весна сочилась: лилась соком, вплеталась в платья поясами, в березы – сережками.

А потом, вдруг, зацвела. Первыми стартовали абрикосы. Цвели практически голышом, с холодных сухих веток. Потом подхватили вишни с яблонями. Долго думая и настраиваясь – решилась и толстая груша…

Цвел мир… Пел мир…

Она летела к нему на свиданье, отпрашиваясь с работы, сбегая с работы, не успевая, подъезжая на такси. У нее от счастья дрожали губы, на руках выросли перья, и она забыла твердость земли. Разгоняла пробки, освобождала дорогу для себя и для него.

Он летел домой, чтобы успеть принять душ и переодеться.
Смущалось солнце, ночью рождались стихи, у планеты кружилась голова. От скорости сбились часы…
* * *

Сделала сиренью макияж,

Мамина украдена помада.

Первый раз иду с тобой в Пассаж,

Напускная на лице бравада.

В сумочке расческа да платок,

Две булавки и конфета «Мишка»,

Мелочью заполнен кошелек

И зачитанная, без обложки, книжка.

Локоны струятся на ветру,

Кое-как наложены румяна.

Я сегодня, кажется, умру

От тебя, от встречи, от дурмана…

Мятная конфетка быстро закончилась. Остался острый валик, который царапал язык. До этого были во рту дюшес и барбариска.

Она поднималась по эскалатору. До выхода из метро «Университет» еще метров десять. За ней тянулся конфетный шлейф. Правая рука была чуть липкой. А все, потому что свидание…

– Привет, ты голодная?

Она с ужасом прикидывала, сколько уже сладостей внутри.

Вечер был со вкусом леденцов. Волнующая свежесть билась в худых деревьях. Он ехал с работы. От лица шел теплый свет. Как будто его подсвечивали изнутри янтарем. Но не обычным, а подкрашенным, проваренным в меде…

Отмытые окна, к Пасхе, отражали Ботанический сад. Оттуда выглядывали магнолии. С интересом. Красные дубы росли чуть левее. Прострелу, наоборот, ничего не было видно.

Она старалась тише дышать, меньше говорить, а если и говорить, то что-то умное. По дороге внимательно читала журнал о Льве Толстом. И сразу же предложила эту тему. Он подхватил. Он мог с ходу говорить о чем угодно.

– Ты знаешь, в меня все влюбляются. Смотри, не влюбись.

Она дерзко засмеялась. Через некоторое время с ужасом вспоминала тот свой уверенный смех.

Она все время стеснялась. От этого платье волновалось на бедрах. Он замечал… Возвращался взглядом…

В толстых бокалах принесли сонный коньяк. Ему было холодно. Он его разбудил и согрел. Научил будить ее. А потом учил пить. Дыша и нет.

Рассказывал о Калькутте, Иране, Афганистане. Нежное молочное суфле вздыхало на тарелке. Сверху роскошный мятный листик. Он отщипывал маленькие кусочки. Кусочек ей, кусочек себе. Она следила за руками. Как щекочут живот бокала, скользят по волнующим изгибам вилки, ложатся на стол, ладонями вниз. Ей вдруг захотелось почувствовать эти руки на себе. Она тут же устыдилась своего желания. Он прервался на полуслове. Прочитал ее мысли. Смело посмотрел, ища подтверждение. Она не отрицала…

И все… И потянулись густые минуты. И в их вязкости путались желание, здравый смысл, жажда…

– Ты знаешь, а от тебя не исходит сексуальность. Женственность – да. Еще нежность… Но сексуальной энергии нет совсем.

Он ее открыто провоцировал. Подталкивал… Ускорял…

Она все понимала, но купилась. И стала что-то доказывать… Отрицать… Спорить… Он слушал, забавляясь. От этих искренних уверений стало ныть под лопаткой…

Коньяк неожиданно закончился. Полностью. Она, для верности, заглянула внутрь бокала. Пусто. Только на стенках было влажно. И нехотя пропадал последний аромат. Сахарная пудра в уголках губ. Он ее смахнул своими губами.

Ускользал мятный вечер. Розовые цветы персика еще никак не пахли. Еще выбирали пары аисты. Еще нигде не падали на головы майские жуки. Но что-то явно поменялось. Что-то оголенное бродило рядом…

Вечер входил в ночь мягким, осторожным движением… Она двумя руками держала свое сердце. Смотрела на его четкий профиль.

– Ты знаешь, что происходит?

– Знаю. Ты уже любишь…

– Кого?

– Меня…

* * *

Скомкано письмо – опять в корзине,

Скоро бастовать начнет перо.

Я скупаю в книжном магазине

Всю бумагу и чернил ведро.

Письма дышат и вздыхают даже.

Все равно их комкаю и рву.

Поджигаю – остается сажа.

Я ее проветрю на ветру.

Я пишу на небе цветом алым,

Чтобы ты читал до поздней ночи.

Чтобы видел письма даже старым.

Даже если видеть не захочешь…

Шел майский дождь. Скользкая дорога въезжала прямо в небо. Практически черное и одинокое. С пухлым приоткрытым ртом.

Дорога промокла до самых пят и стала покашливать, но, сохраняя достоинство, устремлялась ввысь. У нее все время дрожала под коленом какая-то мелкая жилка. Все время хотелось спать, но была возможность только сонно зевать в ладошку.

Дождь, как заведенный, очень худой и от этого неловкий, все-таки смог соединить небо и землю. Тонкими прозрачными нитями. Он как мост дал возможность прикоснуться тем, кто любил друг друга на расстоянии. Ведь небо только издали могло наблюдать за потугами земли. Видеть, какой ценой появляются ростки жимолости и жасмина. И, как могло, помогало, давая живую воду, грея снегом, накрывая полотном тумана. Оно выстраивало звезды так, чтобы получались слова, письма для нее. Для его единственной любимой.

А земля, сама женственность до самого ядра, смотрела в эти голубые глаза и испаряла ему свои ароматные соки. Целую вечность…

Небо всем весом упало вниз. В ее плодородные объятия. От возбуждения она стала растекаться, превращаться в скользкую жижу.

И по-мужски, басом, гремел гром. И ничего не было видно. И теперь стала уместна эта серая дымка. Она как ширмой закрывала от глаз чувственную любовь неба и земли…

…Он ее раздевал. Она стеснялась. Очень медленно снимал белье. Она боролась за каждый волан кружева. Он смотрел во все глаза. Она боялась их открыть.

Отвернулись к стеклу орхидея и антуриум. Закутались в тюль окна. Он потихоньку, чтобы не напугать, освобождал ее от одежды.

Странно… От дыхания остались куски. Притом разного цвета. Она их видела со стороны. Его рука трогала чуть кривоватый позвоночник. Она боялась, что тронет грудь. Что-то надрывалось внутри. На шее, на бедре – везде был его запах. Он ее метил…

– Помоги мне…

– Я помогаю…

– Это невыносимо…

– Знаю…

Вдох… Толчок… Теплые слезы. У него соленые губы…

Она свесила руку. Кровать осталась внизу. Они вошли в другое пространство и зависли в нем, обнявшись…

– Я ничего не вижу.

– Закрой глаза.

– Я ничего не вижу.

– Потому что ты на небе.

– А где ты?
– В тебе…
Он проснулся раньше. Она спала, отвернувшись на боку, и только ее розовое ухо выглядывало из-за подушки. Становилась прозрачной ночь, и он стал молиться. Впервые в жизни. Как умел. – Господи, ну зачем мне эта маленькая Женщина с зелеными глазами и сладким запахом «Шанель»? За что? В наказание или на радость ты мне ее дал? Моя жизнь уже так устоялась, что я не живу, а блюду устоявшийся ритуал: работа, пациенты, сон, командировки от Амура до Сены и снова работа, лекции… Иногда, как награда, – Венская опера или на худой конец, Киевская филармония, где можно спокойно отоспаться в первом ряду, и вновь отдохнувшим помчаться дальше. Зачем?!

…Она понюхала свою руку. Рука пахла им.

– Который час?

– Утро…

Охрипшее утро… Еще с ночи был посажен голос. А все из-за этого тумана…

Они завтракали на балконе. В гостинице. Над бульваром Шевченко.

Воскресное утро… Машины проснулись полчаса назад и лениво ездили туда-сюда.

Он намазывал маслом теплую булку и кормил ее. Точно так же на дереве птица кормила своего птенца. У него были теплые руки. А у нее тоже осипший голос. Еще с ночи…

– А как ты завтракаешь дома? – улыбнулась она.

– Варю кашу, а потом пытаюсь ее отодрать от кастрюли.

Он был такой большой, что каша выпадала из общей картины.

Рассказывал о любимых зимних гренках, MacCoffee во время бритья, о семге, сметане, оливковом масле. И о том, что любит хороший европейский завтрак в хорошей гостинице в Австрии или Италии.

– Но вкус MacCoffee исправляю молоком.

– Тогда зачем его вообще пьешь?

– Привычка…

Она видела, как он расхаживает по своей большой квартире с чашкой в руке. На плите булькает овсянка, по телевизору новости, а в ноутбуке почта. Вот он гладит рубашку. Выбирает галстук. Звонит телефон. Нет, это звонят в дверь. Сын…

Они сидели в халатах и смотрели на туман. Город медленно приходил в себя после ночи.

Кряхтя, проехал трамвай. Он пил сок. Она кофе.
Чего-то испугавшись, взлетели голуби…
* * *

Я не слышу, как дышит шафран.

И не знаю, дышу ли я тоже.

Почему-то небелый туман

У меня оседает на коже.

Пахнет вечером и сквозняком.

Маргариткам уже не до смеха.

Я несу тебе чай с молоком,

А ты выключил жизнь и уехал.

В саду было холодно. Сирень надела мохеровую кофту. У пиона понизилось давление. Тюльпаны, в разноцветных гольфах, молитвенно сложили лепестки.

Он уехал… Вчера… А она не спросила куда…

Май ходил в плаще с длинными рукавами. Она лежала на шезлонге, укрытая по нос одеялом и писала ему письмо.

– Не пиши. Лучше говори.

– А разве так можно?

– Со мной можно все…

Она огляделась по сторонам. Сад, с шарфом на шее, пил бульон. Пустые холодные лавочки. Цветы прикрывали уши руками. Боялись отита. Она отчетливо слышала его голос со всех сторон. Его голосом говорила облетевшая вишня, давно не крашеная калитка и даже удивленная герань.

Дождь напротив ел леденец на палочке. У него была еще полная коробка петушков. Значит, есть время…

Вышла мама, с чашкой сладкого какао. Сверху для вкуса она посыпала тертый шоколад… 16:00… Солнце закрыло лицо руками.

– Может, иди в дом? Замерзнешь.

– Нет…

Покраснели пальцы. Северный ветер отдавал морозом. У вишни покрылась мурашками кожа. Тюльпан стеснялся плакать. Она пила горячее какао, а хотелось водки.

Май выбился из сил. Он разносил пледы и свитера цветам.

– Почему ты так тяжело дышишь?

– Я уже 12 часов за рулем.

– Остановись. Нужно походить.

– Идет дождь…

Она посмотрела напротив. Ворох оберток от леденцов. Дождя нигде не было.

– Сколько градусов?

– +5. Иди, родная. У тебя уже синие губы.

– Еще чуть-чуть.

У гиацинтов поднялась температура. Май разговаривал с соседкой. Просил у нее одолжить одеял.

– Иди, солнышко.

– Почему?

– Я не могу ехать. Ты все время стоишь у меня перед глазами.

А про себя добавил: как когда-то, сотни лет назад, круглосуточно стояла напротив самая первая, самая израненная любовь…

Температура падала. Ночью будет 0. Изо рта шел пар. У пиона от низкого давления разболелась голова. Май помчался к ним с чашкой кофе. У сирени в рукавах маялись обмороженные цветы…

1967 год. Конец июля. Киев – Минск

Сколько в поезде едет тревог…

Сколько радости едет и горя.

Бесконечность железных дорог

Протянулась от моря до моря.

Но у каждого где-то в пути

Есть свое станционное зданье

Где ты жил, где ты должен сойти,

Где ты с детством назначил свиданье.

Сколько зим не бывал, сколько лет.

А вернешься к родному порогу.

Дайте в юность обратный билет.

Я давно заплатил за дорогу.

С. Островой

На киевский вокзал напал мощный летний ливень. Теплая вода, фыркая, летела вниз, надувая в лужах пузыри. Взбивая по краям пену мутно-белого цвета. А потом, спустя время, под ногами валялись куски радуги. И еще долго и весело прыгали капли. Щелкали по носу. Целились прямо за шиворот.

С третьего перрона в 18:45 отправлялся белорусский поезд «Киев – Минск». Такой же, как и все остальные: безликий, длинный и зеленый. Георгий, удобно устроившись в купе на второй полке, смотрел в окно. Его дождь не задел. На часах было полседьмого.

Он был горд. Ехал сам поступать в мединститут. Чтобы стать доктором. Одним из лучших. У него был чемоданчик со сменным бельем, белая рубашка, спортивная форма и бутылка сладкого лимонада «Буратино».

Родители остались дома. Ехать, провожать – просто стыдно. Деньги в коричневом твердом конверте – на дне чемодана. И адрес родственников, у которых он остановится, – четким маминым почерком. В доме под шпилем на углу улиц Коммунистической и Красной. В комплексе домов для офицерских семей.

За окном лежал мир, как на одной огромной ладони. С твердыми, задавненными мозолями. Ладонь пахла ячменем, гречихой и прибитой асфальтной пылью. А еще суетой наваленных в кучу вещей. Постоянно мерзли отсыревшие стены навесов, несмотря на экватор лета. Слева дымил паровоз со стекающим по бокам темным маслом, которое издали напоминало кровь. И ветер сушил перрон, некрасиво меняясь в лице.

Еще с обеда уставшие составы отдыхали на соседних путях. Тащили телеги носильщики, словно тяжеленный крест. У них были скучные, ничего не ждущие от жизни лица. Георгий смотрел на них глазами, которым вот-вот должно открыться откровение. Тайна… Он, окончивший школу, еще ни разу не любивший, ехал становиться взрослым. И ожидал от этого путешествия больших и увлекательных открытий.

Он лежал в теплом животе купе на твердой полке. Слишком узкой и не по размеру короткой. И вдруг какое-то движение: мягкое, очень женственное – заставило его подобраться. Движение, от которого немеют кончики пальцев и покалывает иголкой в височных долях.

На зябком перроне стояла девушка, одетая в короткое зеленое платье. Издали – цвет напоминал холодную садовую мяту. На ногах тонкие шестисантиметровые шпильки.

Она была такая ладная, как Венера с картины Боттичелли. Но откуда знакомы эти черные волосы? Он точно знал, что они тяжелые, как гири. И чуть-чуть пахнут яблочным уксусом и шалфеем. И это движение плеч без намека на малейшую ветреность… Он уже где– то видел эти серьезные глаза отличницы. Да и не только видел. Он точно знал ее голос, взгляд и даже то, что она любит мармелад. Георгий потер виски. Вспоминал, не отрывая глаз от стекла. Исцарапанного и очень толстого. Обветренного в бесконечных дорогах.

Ее провожали родители. Папа бодрился, поддерживая чемодан. Мама из последних сил заглатывала внутрь себя слезы. Их толкали люди с мокрыми по колено брюками. Они бежали по перрону, зажимая билеты в руках. Многие в темно-синих плащах «болонья». Почему-то плащи гордо именовали летними пальто. А с двух сторон разлеглись прозрачные стеклянные лужи. И голуби, жадно лакающие это стекло.

Вдруг поезд зашевелился, и все ускоренно бросились целоваться. Вагоны нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Из-под колес валил дым. Георгий увидел, что девушка торопливо заходит именно в его вагон. И ему стало очень жарко. А потом в купе появилось красное лицо отца. Он недоверчиво и зло посмотрел на Георгия, пытаясь глазами сказать что-то очень резкое. Предупредить… Он уже и так все знал…

За ним робко, тенью, проскользнула она. В купе запахло цветами. Села на краешек полки и вжалась в тонкую фанерную стенку… Замерла. Ей было неловко с этим молодым человеком. Совсем чужим и таким модным. Ей показалось, что слишком самоуверенным.

Поезд все копошился и никак не мог оторваться. Родители, стоя под окном, волновались, что-то говорили, показывая на пальцах. Ничего не было слышно. А потом перрон закачался, отъехав как-то боком. Мокрый вокзал исчез совсем, и потянулись гаражи, бараки, стоянки. Лица родителей потеряли свою четкость. И такая тоска ввалилась в прохладное купе. Села на шею, пробуждая астматическое дыхание. Глаза стали тяжелыми, полными и почти уже переливались через край…

Георгий с ходу начал знакомиться. Он протянул ей руку и представился.

– Аля, – ответила она.

Редкое и очень знакомое имя…

– Ты едешь учиться?

– Да, поступаю в аграрный…

– А я в мединститут…

Аля подвинула корзинку, сняла с нее бязевую салфетку с вышитыми анютиными глазками, и запахло вкусной едой.

– Хочешь есть?

Георгий есть хотел всегда. Она достала жареную курицу, домашний хлеб, соль в спичечном коробке и вареные яйца, завернутые в газету. Георгий пришел с теплым лимонадом и бумажным пакетом, в котором пахли пирожки. С капустой и печенкой. Испеченные мамой утром.

Аля села напротив и стеснялась что-то съесть. Ее отсыревшее после дождя платье натянулось на груди, показывая замерзшие четкие сосочки. Полная на редкость грудь и твердые бугорки Георгия парализовали. Чтобы отвлечься, он стал с аппетитом жевать и рассказывать о том, что часто менял школы, так как отец военный. Только бы не смотреть, как на вдохе грудь, словно живая, плавно двигается под тканью…

Аля ничего не замечала и заинтересованно слушала.

– У меня тоже папа военный. До второго класса мы жили в закрытом городке, где зима не кончается никогда.

– Постой, и я там жил. Одноэтажная длинная школа с зеленой крышей? Учительница с усами и в крепдешиновом костюме круглый год?…

И тут он все понял. Самая маленькая по росту девочка, самая аккуратная в классе, с накрахмаленным передником, вязанными на коклюшках манжетами. С ней все хотели сидеть. А учительница посадила его. И они дружили трогательной детской дружбой. По очереди макали перья в чернильницу-непроливайку. Играли на перемене в крестики-нолики. Он дрался за ее портфель с мальчишками, списывал и даже танцевал на новогоднем утреннике. В глупом костюме Петрушки. Он помнил ее тугие косички и то, что они любили столовский пышный омлет-суфле, а на десерт – песочное печенье-звездочку с джемом посредине. А еще Аля обожала мармелад. Приносила его в желтой упаковочной бумаге и сперва слизывала сахар. Только потом откусывала по крохотному кусочку.

– Аль, ты до сих пор ешь свой мармелад или уже подостыла?

Аля впервые ненатужно засмеялась.

– Да… Хочешь, у меня есть немного к чаю?

…Опять брызнул дождь. Тонкими струйками, как из шприца. Стало темно и уютно. Тут же включили неуверенный свет. Жидкий, как чай.

Поезд ни на что не обращал внимания. Четко следовал своим маршрутом. И ему не было никакого дела, что эти двое едут им впервые.

Он давно выехал из мокрого города и сейчас летел через поле, на котором доживала сухая, бурого цвета, кукуруза, подсевшая в росте, как после стирки в неверном режиме. И рыжие подсолнухи с поджаренными семечками внутри. С поля возвращались люди в брезентовых дождевиках. А они пили чай в ажурных подстаканниках и говорили…

– Гош, а помнишь, как на грамматике ты чистил мне под партой вареного рака? А я не решалась его есть. И все ждала перемены… А еще пугал девочек живыми холодными лягушками…

– А ты мне внушала, что на руках теперь вырастут бородавки…

Сон кто-то сглазил. За окном пролетали звезды, словно в детском калейдоскопе. И луна то выныривала из-за дерева, то старательно пряталась за невзрачными станциями. Георгий снял тяжеленный матрас и расстелил его для Али. А потом заправил постель. На нее никто так и не лег. Они просидели друг против друга на заправленных вагонных простынях всю ночь. Пока поезд пыхтел, тужился и отряхивал с плеч воду, они рождали свою первую любовь. Невесомую, как фламандское кружево. Любовь, которую страшно тронуть рукой. О которой невозможно говорить, чтобы не запылить дыханием. Которую можно поцеловать, только когда наберешь смелости полные легкие.

Под утро у Али побледнели щеки. У Георгия засверкали глаза адреналиновым блеском.

А за окном спал пригород, подложив под голову ладошку. По-летнему сочный и яркий. С привкусом малинового молока. И было понятно, что эта волшебная ночь закончилась. И сейчас минский вокзал проснется, умоется, почистит зубы и объявит прибытие. Заполнится шумными пассажирами, засуетится… А дальше у них разные пути. Он поедет в центр к тетке, в ее одинокую после смерти мужа квартиру. Аля – на Чижовку, в общежитие. На окраину города.

…Скрипели стены в деревянном вагоне, колеса осматривали свежие мозоли, и Георгий, держа в руках Алины сумки, наконец-то решился.
– Аль, а можно вечером я к тебе приеду?…
…Он часто приезжал и встречал ее заплаканную до синевы. Она болезненно скучала по дому. И тогда он ее вез в Александровский сквер, где при входе часовня Александра Невского. Или водил в Городской театр, в котором все время достраивались этажи. Или в парк Горького, где переростком торчало чертово колесо…

…Нинка, как раненная, выла. Одна на весь такой же одинокий дом. Соседи снизу стояли под окнами. Клеили изолентой дыры в оконной раме. Сверху нависали захламленные балконы с подшивками старых газет, ржавыми санками и тонкими лыжными палками. С подвешенными, для проветривания, зимними шубами и пальто. По коридору катался чей-то ребенок на трехколесном велосипеде. И громко ругались на кухне за подсолнечное масло.

– Это мой бидончик, видишь, крышка изогнута.

– Да нет же, твой был пуст…

Два совершенно одинаковых алюминиевых, обмасленных бидона стояли на столе.

А Нинка, уткнувшись в подушку, кусала ее зубами. На столе в банках стояли странные отвары. Плотно упакованный лавровый лист и что-то похожее на полынь. Она в перерывах между рыданиями пила поочередно то из одной, то из другой. Вытирала рот, от горечи становившийся косым. Заедала сухим кисельным брикетом.

Ее бросил очередной парень. Только в этот раз все в тысячу раз хуже. В этот раз она беременна. А он посмотрел пустым взглядом и вонючим ртом, со съеденным передним зубом, сказал: «Не от меня». А Нинка не стала напоминать, как он подолом ее юбки обтирал окровавленный член… И как при этом ее бил озноб…

В комнату робко постучали. Она, сидя с поджатыми под грудь ногами, прохрипела: «Войдите». На пороге стояла перепуганная девушка и с ужасом смотрела на давно не крашеный пол и запутанную постель. И на девушку, застывшую в мученической позе. Под потолком была натянута веревка, на которой болтались два полотняных полотенца и заштопанные чулки.

Нинка, оторвавшись от разодранной подушки, спустила ноги в больничные тапки, одернула платье и кисло сказала:

– А, ты новенькая? Че стоишь, входи.

И повернулась к стене.

Аля переступила облупленный порог, поставила чемодан и остановилась.

– Не стой, как на выданье. Вот твоя кровать, тумбочка, полшкафа. Да хоть и весь шкаф, мне все равно нечего вешать.

Нинка оторвалась от своей подушки и прокричала, как для глухой. У нее не было сил на гостеприимство.

В углу стояла сетчатая кровать. Сверху матрас с бурыми пятнами. На нем полулежал таракан с длинными шевелящимися усами. Окно, заляпанное краской. Практически пустые стены. Только пару плакатов из «Советского экрана». Да худая пластмассовая балерина на этажерке, с Дулевского завода. Да еще дешевая ваза с подкрашенной сухой травой.

Аля присела на краешек и тоже заплакала. Она вспомнила маму и их уютную квартиру, взбитые подушки друг на друге, прикрытые тюлью. Обеденный сервиз «Мадонна», хранившийся в серванте, хрустальные дефицитные рюмки за стеклом. Чистые простыни, пахнущие лавандой. Мама всегда в постель закладывала травы. И трехъярусную люстру с изящными висюльками…

– Да ладно тебе, не реви. Привыкнешь.

Нинка посмотрела на Алю точно таким же запухшим лицом. У нее были русые волосы, мокрые на висках, курносый нос и море веснушек.

– Я уже третий год здесь живу и ничего.

Потом подошла к тумбочке, пошарила в ней, нашла кусок засушенного хлеба и стала грызть.

Аля начала распаковывать чемодан. Нинка, как завороженная, смотрела, как из него появляются вафельные белые полотенца, туфли на каблучке-стопочке, конфеты «Золотой ключик».

– Угощайся, – Аля протянула горсть ирисок в желтых бумажках.

Нинке так хотелось сладкого, что рот тут же наполнился густой слюной. Она размотала, сунула ее в рот и в животе громко икнуло. А потом вспомнила, что там сидит ее заморыш, который никогда не вырастет. И это он так по-звериному хочет есть, не зная, что жить ему осталось совсем чуть-чуть. Сидит там, сосет свой пальчик, бултыхаясь в теплом животе, а ей все решать в одиночку…

В пакете с конфетами были еще и белые карамельки «Снежок» с мятной отдушкой. Аля их никогда не ела. Ей нравились шоколадные «Столичные» или «Школьные». А Нинка с жадностью стала поглощать то, что у них месяцами залеживалось в вазочке. Разглаживала фантики, любовалась и складывала их друг к дружке. И даже на миг забыла о своем горе. Аля же разбирала вещи, стелила белье, мылась посреди комнаты в тазике и все посматривала на часы.

– Что ты на них уставилась? Каждые пять минут у тебя скашивается голова. Они отстают.

Вдруг дверь зашлась от стука и в щель прокричали:

– Семенова, тебя ожидают.
Аля покраснела. Чуть не пролила мыльную воду. Метнулась к окну и возбужденно засмеялась. Вытащила из чемодана бусы из колотого граната…
Георгий стоял на ступеньках в белой нейлоновой рубашке и в тесных брюках-дудочках. В его зачесанных кверху волосах копошился летний ветер. В руках стеснялись васильки, купленные у бабки на троллейбусной остановке за десять копеек. Он был чисто выбрит и надушен. Он пришел на свидание, крепко сжимая в кулаке волнение.

Весь день он думал о ней. Когда подавал документы, слушал теткины новости и переписывал расписание экзаменов. Он ждал назначенного времени, не отрывая взгляд от часов «Ракета», подаренных отцом на семнадцатилетие. Аля стояла перед ним всюду, с влажными глазами, прозрачной кожей и запахом мыла. И сейчас он увидит ее: взволнованную, робкую, почти любимую…

Аля, вылетев вихрем, остановилась.

– Привет. Долго ждешь? У нас часы неправильно идут.

Ее голос, от нерва, звучал в чужой тональности. На пару тонов выше.

У Георгия кровь хлынула в пах и мелко затряслась.

– Нет, недолго. Как ты устроилась? Познакомилась с соседями?

Аля грустно кивнула, а он этого не заметил. Или просто не стал расспрашивать.

– Когда у тебя экзамены, уже узнавала?

Аля воодушевилась, описывая институт, деканат, аудитории.

– Я, знаешь, сразу-сразу побежала в институт. Вот просто с вокзала. Даже домой не заходила. А там так холодно, замерзла немножко… А декан факультета поздоровался со мной за руку, представляешь?…

А он с восторгом принялся рассказывать о медицинских кабинетах и кафедрах…

Так они и шли длинной аллеей, прилегшей на бок в вечернем закате. Наконец-то притихла и успокоилась летняя жара. Тонкие тополя стремительно теряли в весе. И острая трава, как резанная ножницами. Зелень была изумрудного цвета, и на ее фоне Аля в белом платье и белых выпускных туфельках выглядела девственно. А он, на голову выше, с влюбленным румянцем на щеках, был немного смущен. Их руки в движении иногда соприкасались. И от этого становилось не по себе. Неловко. Приятно. А потом он решился и взял ее ладонь в свою. И сердце остановилось, прислушиваясь к новым ощущениям, а потом полетело, прыгая по телу, как мяч…

У бабки-мороженщицы он купил пломбир в вафельном стаканчике под тематическим названием «Лето». Они сидели на лавочке и придерживали подтекающее мороженое, слизывая его то со дна, то с боку. Потом стреляли в тире, и он даже выиграл неудачную деревянную игрушку.

У общежития долго не могли расстаться…

– Аль, завтра не смогу – консультация. А вот послезавтра – в пять, хорошо?
Аля, не понимая – хорошо или плохо, кивала. Пыталась осознать себя. Принять эту новую волнующую точку отсчета. Луна катилась по небу с выпученными глазами, как будто была не в себе. И звонили колокола в церкви Святого Георгия…
…Они встречались почти каждый день. Днем готовились к экзаменам, утром блестяще их сдавали, а вечером жили только друг для друга. В парке имени Горького брали лодку напрокат. Он садился за весла, а она смотрела в его серые, с бледной голубизной, глаза. За спиной падало солнце прямо в воду, поднимая ворох брызг. Он стеснялся и чуть краснел.

Потом на горизонте блеснуло первое золото, экзамены остались позади, и дождливая осень оседлала облака. Как необъезженную лошадь. Она повсюду оставляла свои мокрые круглые пятна. На лавочках, детских горках, будке регулировщика…

Когда начался театральный сезон, Георгий купил билеты в оперный театр на «Ивана Сусанина». В ложе бельэтажа, в мягкой темноте, он не выпускал ее маленьких ладошек. А Аля слушала увертюру и скользила по его пальцам сверху вниз.

Он водил ее в кинотеатр «Победа» по улице Преображенской, где показывали кино в летнем зале. Аж по ноябрь. Шел болгарский фильм «Бегущая по волнам», смысл которого они так и не поняли. Она мерзла, и Георгий обнимал ее изо всех сил, мучая свое отзывчивое тело. Справа глядел фонтан с гипсовыми лягушками по кругу, а в кармане, в жестяной коробке, грохотали леденцы-монпансье.
По выходным они смотрели на центральном стадионе соревнования по волейболу или ехали на проспект Победителей на традиционную осеннюю ярмарку. Бродили между рядами речной и прудовой рыбы, любовались белым амуром и кобальтовой клюквой. Покупали домашнюю выпечку у пышных женщин в белых фартуках и слушали многочисленные фольклорные коллективы, которые пели на смешном языке. Аля держала его под руку и умирала от нежности. Запрокидывала голову, чтобы еще раз на него посмотреть. Она не могла им налюбоваться…

1 сентября 1967 года

…Утро началось звонким, под железным колпаком, будильником. Гоша скосил на него недовольный взгляд: 6:30.

На кухне свистел чайник, припадочно гудел однорукий «ЗИЛ» с коллекцией лекарств на полке слева и пахло мясным бульоном. Тетка считала, что день нужно начинать со свежего супа. Поэтому за мясом ходила на рынок каждую неделю с безразмерной авоськой.

Эхо традиционной радиозарядки просачивалось сквозь дверную щель. Трехпрограммный радиоприемник «Маяк-202» вот-вот должен был объявить пионерскую передачу. И точно. Зазвучал горн, и бодрый мужской голос сказал неизменную фразу.

– Здравствуйте, ребята! Слушайте «Пионерскую зорьку»!

Георгий откинул тонкое одеяло и собрался в одних трусах идти умываться. Но вовремя вернулся за шортами. Трусы от здоровой эрекции оттопыривались основательно, создавая бугры. Поэтому сразу же стал под привычный холодный душ. И тер себя до тех пор, пока тетка не стала стучать поварешкой в дверь и страшным голосом обещать, что если и дальше так пойдет – он непременно простудится. А потом случится пневмония.

За завтраком он слушал новости и с аппетитом ел. К тарелке супа приложил почти буханку хлеба. А потом его запил приторно сладким чаем с халвой.

У него было приподнятое настроение, ведь сегодня начало учебы. У них по расписанию торжественная линейка, а потом анатомия человека и история СССР. На диване уже лежал накрахмаленный и отутюженный белый халат. Его любимая одежда на ближайшие сорок лет. Рядом неприметная шапочка. После пар он оформится в библиотеку и потом поедет к Але. От воспоминания о ней у него покраснела шея и даже спина…

На улице пахло праздником. Утро с осенней хрипотцой в голосе было задумчивым. С чуть замедленными, но очень выверенными жестами. Девочки в белых передниках и коротких платьицах несли цветы. Мальчишки тоже несли, но упираясь. Малышня, не доросшая до школы, смотрела на них с завистью и прыгала в резинку. У них как раз была вторая высота и совсем несложные «бантики». Из-под коротких платьиц проглядывали трусики. Мамы с колясками-домиками сидели на лавочках и читали журнал «Здоровье».

Георгий шел через парк залихватской пружинистой походкой. У него в руках был коричневый кожаный портфель, привезенный отцом из-за границы. В него с утра тетка пыталась запихнуть два краснощеких яблока, пока он не прекратил это безобразие. Он шел и знал, что идет правильной дорогой…

…Наступили учебные будни. Все были в восторге от пятидневки с двумя выходными. Ее ввели еще с марта, но в нагрузку добавили черные субботы…

Каждый вечер он просиживал в анатомичке, где под залог студенческого билета выдавали кости и череп. Он сидел с атласом по анатомии и пытался найти изученные возвышения, бугорки, отверстия и каналы. Через месяц начались крупные суставы и связки. Они вылавливали в бачке части конечностей, то есть кости со связками, и долго на них смотрели. Постепенно он привык к анатомическим препаратам и к запаху формалина.

Георгий таскал с собой учебник по анатомии Привеса, а по физиологии Татаринова. Да еще три тома атласа Синельникова. Частенько со всем этим богатством он приезжал к Але. Читал, когда ехал в троллейбусе № 16, когда ждал ее, сидя на пне, царапая единственные брюки, когда возвращался, стараясь не беспокоить дремлющий город. Иногда, проснувшись в три часа ночи, тетка заставала его согнутым за столом. Положив голову прямо на височную кость, он крепко спал.

Иногда ему приходилось пропускать такое желанное свидание. Время сжималось, и в сутках не хватало часов. И не хватало места для конспектов. И тогда он бежал к телефону-автомату на перекрестке улицы Козлова и Ленинского проспекта, чтобы предупредить Алю. Но там всегда стояла очередь.

Он грел в руке двухкопеечную монету, посматривая, как киоск «Союзпечать» бойко торгует газетами. Как какой-то мужичок стреляет у прохожих сигарету. Очень хотелось пить, но в кармане редко было больше 5 копеек. Этого хватало на маленький стакан кваса, который ему был ни к чему. Пол-литровый стоял 6 коп. А литр – целых 12.

Круглые, с толстым стеклом, часы на фонарном столбе показывали уже 17:15. Он нервничал. Ведь Аля ждет его с пяти часов, а он сегодня ну просто никак. Завтра нужно сдать реферат…

Крупная дама в будке не спеша записывала рецепт бифштексов из баклажанов. Она кричала во все горло:

– Мила, не поняла, повтори, как резать сухой хлеб? Сколько-сколько баклажанов? Два крупных?

Вся очередь волновалась, и он в самом хвосте. А она дотошно, не торопясь, обсуждала синенькие.
В 17:30 Георгий вернулся в анатомичку… Аля выглядывала его на остановке до самых густых черничных сумерек. А потом, опустив голову, поникшая, поплелась домой…
Георгий не предполагал, что можно столько учиться и практически не спать. Рассвет начинался в пять, а то и в четыре. Плохо давалась латынь. Он читал вечером, а потом тот же материал – утром. И каждый раз, к своему удивлению, в прочитанном вчера находил что-то новенькое.

Первая пара стартовала в 8:00. В коридоре ходили красные, с чем-то лопнувшим, глаза. Все зубрили, обступив подоконник, подпирая стены, понимая, что в голове уже ничего не держится и превращается в сплошной винегрет. Только Георгий просто стоял. Спокойно ожидая начало занятия. Он терпеть не мог догонять. Он все выучил ночью.

Через две недели преподаватели начали с ним здороваться за руку, а одногруппники считали его гением.
У Витьки, его киевского друга, все было по-другому. Он учился так себе, спал сколько хотел и все время шутил. Рядом с университетом был овощной магазин. Он пугал в нем продавцов, представляясь инспектором СЭС. Когда его там выучили, стал ходить в хлебный. Однажды он ехал в автобусе и, когда нужно было выходить, заметил бахилы на своих ботинках. Он шел так от самой больницы…
…Возвращаясь домой, Гоша частенько заставал в квартире запах вываренного белья. На плите стояло специальное обсмаленное ведро, в котором варились простыни и наволочки. В мойке валялась ржавая терка со стружкой стирального мыла. Заранее был приготовлен крахмал из картошки либо мутная, клейкая вода после варки макарон. И тетка, в драных спортивных штанах, из которых давно вырос сын, постоянно мыла полы.

У нее на подоконнике всегда что-то настаивалось. Грецкие орехи, календула, ромашка. На всех банках были этикетки с датой. Потому что, к примеру, огуречная настойка настаивается семь дней. Потом огурцы достаются, режутся на мелкие кусочки, отправляются обратно в банку еще на семь суток. И только тогда настойка готова.

Однажды она увидела у Георгия маленький прыщик. Тут же пришла со своей болтушкой… Она свято верила, что конский навоз лечит суставы, лучше всяких докторов, что мочой нужно укутывать больное горло на ночь, а угри смазывать только менструальной кровью. По ее мнению, получалось, что девушки, которые выходят рано замуж, преждевременно стареют и тогда не пахнут, как должны, парным молоком и свежими яблоками. И что волосы нужно мыть не чаще, чем раз в 8-10 дней. Поэтому приходила в ужас от его ежедневного мытья.
– Гоша, волосы моются в воскресенье, перед понедельником. А к пятнице мыть не положено, потому что так они быстрее салятся…
…И все-таки, как же было здорово жить! Наблюдать, как по утрам в окна лезет рассвет, трогая подоконник своими прохладными чистыми вымытыми руками. Смотреть, как разноцветные голуби с легкой сединой взлетают с крыш и купаются в синем, словно проточном, небе. А богатый красками сентябрь с любовью развешивает по городу крупную рябину. Наверное, к холодной зиме.

Радостно было вскакивать, жмуриться и отжиматься от пола. Радостно было бежать на лекции, слушать профессора Тихонова и понимать все, о чем он говорит. Радостно было слышать за окном бесцеремонный свисток молочницы с флягами. Во дворе шустро выстраивалась очередь с бидончиками. Тетка высовывала голову из окна и звучным голосом кричала: «Я первая»! Она даже еду готовила ухом к окну. А то пропустишь, и ищи-свищи ее в соседних дворах.
Волшебно было любить впервые… Волноваться, трогать острую косточку на запястье, обнимать… Рубашка от чувств плавилась, и он, голой, чуть волосатой грудью, чувствовал тепло и тяжесть ее полной груди, морщинистую кожу соска… И животик, чуть выпуклый и мягкий, и запах, поднимающийся из самой глубины…
– Завтра воскресенье, может, хватит смотреть в учебники, так и мигрень можно схватить, съездил бы ты за город, в Мирский замок. Осень такая тихая…

Тетка пекла орешки в тяжелой чугунной сковородке. Он выхватывал их из-под рук, макал в сгущенку, сбитую с маслом, и бросал в рот. На столе лежала закапанная жиром тетрадь с рецептами, рядом тесто, желтое от домашних яиц.

– А где этот замок, далеко?

– Нет. Полтора часа езды с автовокзала Восточный. Садишься по направлению до Новогрудок или Кареличи. Все они останавливаются в поселке Мир. Погуляешь там, подышишь и обратно.

Гоша стоял у открытой форточки. На асфальте были криво нарисованы классики. За столом яростно хлопали в домино, забивая козла, и сосед еще с обеда ковырялся в мопеде. Тетка замусоленной прихваткой держала ручку и рассказывала…

– Когда-то возле замка был экзотический сад. Цвели там цитрусовые, рос инжир, самшит, кипарис, красное и лавровое дерево. Сад называли «Итальянским». С правой стороны от замка. А потом новый владелец Николай Святополк Мирский приказал вырубить его и на этом месте выкопать пруд. Через время ему пришло видение. Он увидел мать одного из погибших лесорубов во время вырубки, которая прокляла пруд и пообещала, что теперь здесь каждый год будет по утопленнику. Так и случилось. Вскоре утонула двенадцатилетняя княгиня Сонечка, а потом найден на берегу мертвый и сам Николай. С тех пор тонут там люди. Так что ты, Гош, не подходи к пруду. Издали смотри.
Георгий загорелся замком, его 25-метровыми башнями и стенами в добрых три метра. Завтра они с Алей встречаются в 10:00. А почему бы и не поехать?
Они впервые провели целый день вместе. С самого только зачатого утра. Ходили тропой Святополка, где сосны никогда не заканчивались, сидели на древе Любви, на которое садятся пары с желанием пожениться. А дерево, словно специально разрослось как удобное кресло, почти касаясь воды. Смотрели на церковь-усыпальницу Святополк-Мирских. Ели бутерброды, не доедая хлеб. Мякиш бросали голодным рыбам и грациозным лебедям с розовыми крыльями.

Замок красно-бурого цвета, с четырьмя башнями и пятой под давно не существующий разводной мост – смотрел на них близоруко. Он устал от этих бесконечных, бездумных туристов. Земля вокруг него была забита тысячами ног и твердая, как гранит. Желтые сентябрьские круги плавали на воде, а на ногах у женщин были одинаково удобные и совершенно безобразные туфли…

Винтовая узкая лестница, казалось, все время прижимает к стене. Не каждый решался подняться на самый верх башни. Георгий легко поднимался, не выпуская Алиных рук. Ее юбка в страхе запутывала ноги. Ее ладонь в крепких сухих ладонях влажнела. Скользила. Она жутко этого стеснялась и не знала, как незаметно ее вытереть. Она тогда не знала, что его руки и ступни не потеют никогда. Она так и не узнала, как это встречать его у порога в конце дня, снимать с него ботинки с носками и целовать пахнущие утренним мылом ноги.

А когда небо башни открылось – на голову рухнули круглое, как яичница, солнце, прохладная глубина пруда и бесшумно плывущие своим маршрутом облака. Георгий впервые тогда сказал: «Люблю…» Аля чуть не обожглась этим с виду обычным словом.
Из стен продолжала крошиться вековая пыль. В них намертво вросли прямоугольные узкие окна. Экскурсовод все стояла во внутреннем дворе…
…Воскресный вечер тетка проводила у телевизора. Как и десять лет назад. Были завершены все дела, на полу в старых махровых полотенцах сушились ее шерстяные кофты, а на журнальном столике стояла полная вазочка с «Рачками».

Она сидела в привычном кресло, укутавшись в платок, и смотрела фильм. В этот раз шел «А если это любовь?» Юлия Райзмана. Она уже неоднократно его видела, но всякий раз не могла сдержаться. Вспоминала, как в 62-м ходила на премьеру в кинотеатр. Еще был жив муж, и они чуть не опоздали. И так было нарядно на улице и еще душно после целого летнего дня. Он купил ей цветы, завернутые в газету, а после сеанса угощал «Ленинградским» мороженым, одетым в фольгу…

Тихо повернулся ключ, и в темную прихожую зашел Георгий. От него пахло дымом, пригородом и чуть горькими тополиными листьями.

– Гоша, я налистничков пожарила. Твоих любимых, с печенкой. На сковородке.

Она кричала, не отрывая взгляда от телевизора.

– Ты посмотри, что делается. Срамота! В любовь они вздумали играть. Учиться нужно, выпускные на носу, а они прячутся по углам. Ты мне смотри, Георгий, – тетка почему-то в телевизор пригрозила кулаком, – чтобы я не видела и не слышала ничего такого. Об учебе думать нужно, о профессии. Сперва долг свой выполнить перед страной. Отработать, что государство вложило в твое образование. А потом можно и о девушках задуматься. Вот в наше время…

Георгий больше не слушал. Он с аппетитом ел прямо со сковородки. Можно, пока тетка утратила бдительность и увлечена своим монологом. Горячие, с хрустящей корочкой блины таяли во рту. Запивал компотом из сухих яблок и груш прямо из банки. Мычал ей в ответ. А сам себе думал: что она может понимать в жизни? Со старомодными взглядами вдова… И разве она знает, что такое любовь? Разве хоть раз ее чувствовала? Она ведь до сих пор хранит ситец в рулонах, на котором набит серп и молот. А еще упаковки стирального мыла и спичечных коробков. И перешивает себе юбки из старых мужниных рубашек. Где тут место для любви?

А в это время десятиклассники Ксеня и Борис боялись себя. Боялись своего влечения. За это стыдили и презирали. За это высмеивали на собраниях и в учительской. Тетка стала мирно задремывать, согревшись под пуховым платком, а Гоша, прячась за тулупами и старыми шубами, набирал номер Алиного общежития…
…Ровно в 21:00 в программе «Время» напряженным голосом диктора было рассказано о теракте на Красной площади. Взрыв с помощью самодельного взрывного устройства совершил литовец, страдающий психическими расстройствами. Эту новость весь институт возбужденно обсуждал перед первой парой…
Нинка грустнела с каждым днем. Быстро поджимали допустимые сроки. Она, наконец-то, всеми правдами и неправдами достала направление на аборт. Завтра… В понедельник… Без укола новокаина. На это у нее совсем нет денег.

Просто так на аборт не брали. Она ведь не замужем и без детей. Аля пыталась утешать, но глубины не понимала. Ей сложно было представить как беременность, так и действия, которые к ней приводят. Нинка замечала ее счастливый и отсутствующий взгляд. Сильнее сжимала челюсти. Почему у этой зеленой первокурсницы такой парень? Каждый день, в одно и то же время берет ее за руку и ведет прощаться с птицами или в кино. А она уже на третьем курсе… Неглупая, с рыжими мягкими волосами и курносым носом. Но все вокруг сволочи. И завтра у нее аборт…

Завтра наступило очень быстро. Вечер переродился в утро. Поседевший за ночь лес сочувствующе кивал головой. Холодный туман сиротливо стоял у двери храма. Его все пытался проесть рассвет. Мужик в кирзовых сапогах нес в ведре уголь. Худая собака бежала, болезненно поджимая лапки. Ночью были заморозки. В чьем-то дворе голодно мычала корова и, кашляя, заводился трактор. Она шла, остро слыша и запоминая звуки. Как будто больше никогда не будет петухов, хрипнущих на заборах, земли с рубцами вчерашней грязи и малыша, которого она бережно несла в своем животе. Ее сковал страх. Нет, не ее. Пупса, который сжался и вспотел, пытаясь хоть куда-то спрятаться. Мечущегося по матке в поисках хоть какой-то, самой крохотной щели.

В центральном абортарии Нинку раздели и выдали ношеные бахилы. Словно плохо стиранные. Побрили, сжимая по миллиметру очень белую, как у всех рыжих, кожу. Оставляя перечеркнутые мелкие порезы. Потом Нинка еще пару недель не могла мыться вместе с Алей в бане, стесняясь своего неприкрытого лобка.

Покрученная морщинами медсестра покрикивала на всех, ждущих своей очереди. Ледяные стены коридоров прожигали прислоненную к ним спину. Нинка чувствовала себя облезшей волчицей. Загнанной в капкан. Она выла не переставая. Без звука. Она знала, что если передумает – всю жизнь проживет в этом общежитии, мать-одиночка…

Только когда на холодном кресле почувствовала лед металла внутри себя – выть перестала. Потому что в ушах стоял перепуганный детский крик, доносившийся из тонкой кожи живота. Молчала, пока вводили расширитель во влагалище, крепили зажим к шейке, и когда боль, тянущая и живая, выпадала вместе с плацентой. Ей вживую открывали матку, а потом кюреткой отдирали то, что так крепко приросло. Ощущала шкрябанье железа внутри, и холодный пот стекал по замерзшим красным ступням. Она сцепила зубы, и они стали крошиться прямо в рот. И ненависть на весь мир плашмя падала на пол, под ноги крепкой тетке, выдирающей ее нутро. А та все время повторяла свою ключевую фразу: «Теперь будешь знать, как ноги расставлять. Терпи, милочка».

А на следующий день, видя, как Аля собирается на свидание, вышла за минуту раньше. Она больше не могла терпеть такое неприкрытое счастье. Она больше себе не принадлежала. Была, как ядом, отравлена своей болью. Насквозь. И не осталось никаких сил жить с чужой, ощутимо теплой любовью по соседству… Даже не за стеной, а в одной, не подготовленной к зиме, комнате…

Георгий стоял под беззубым дубом и спокойно ждал. Почти все желуди с оторванными шляпками прятались в нечесаной траве. Нинка, желтая после вчерашнего, проковыляла и стала рядом.

– А ты не жди. Она передала, что больше не выйдет. Что разлюбила. Бывает…

Георгий подумал, что ослышался. Переспросил сухим, как песок, голосом. А потом резко развернулся, чуть не ударив локтем чахлую Нинку.
Как раз подъехал троллейбус, медленно раскачиваясь по сторонам, словно танцуя. Он прыгнул на ступеньку и только тогда разжал кулаки. На ладонях была кровь…
Аля выбежала к старому дубу через минуту. Отъезжающий троллейбус с блеклыми глазами… Дуб, пахнущий не собой. Пахнущий им. Дым, ползущий с перекопанных на зиму огородов. Небо, поколотое лучом. Закат, уже ложившийся на брюхо… Она же его видела из окна. Он стоял в теплом сером свитере из чистой шерсти. Что могло случиться? Почему? Она ждала долгий час. Встретила и проводила глазами еще не один троллейбус. Слезы щекотно скатывались и падали за шиворот. А потом вернулась домой и плакала, пока не уснула на мокрой подушке. Нинка, уткнувшаяся в учебник по философии, ни о чем не спрашивала…

Прошла неделя. Георгий не приезжал… Аля по инерции открывала не выспавшиеся глаза, бежала по холодному коридору, чтобы умыться. Потом на кухню – поставить на плиту обгоревший черным чайник. Всюду гуляли сквозняки, дико нападая из-за углов. Хватали за голые щиколотки, как одичавшие псы.

Она механически шла в институт, чтобы отсидеть положенные пары, а потом возвращалась домой и все время находилась у окна. Уцепившись двумя руками за подоконник, сидела на табурете, пока спина не становилась колом. Смотрела, как носится осень по садам, как болтается на дереве кусок бурого бинта и как нищенски выглядит рабочая Чижовка.
…Шли последние дни сентября. Целыми днями моросили дожди, которые Нинка по-простому обзывала «мыгычкой». Уже совсем остыло общежитие, а Аля впервые почувствовала, что означает «не хочется жить». Она не могла ни есть, ни пить. Даже чистую воду. Ее сердце болело так, как будто его разрезали бритвой на узкие ровные полосы. И продолжали аккуратно, с особым удовольствием, резать дальше. А потом, когда из нее почти полностью вытекла душа, наступила на гордость своим осенним ботинком и поехала к нему в институт.
…Только закончилась четвертая пара. Он вышел из двери с напряженными взглядом… Рядом, подбрасывая листья, шел Витька. В спортивной кофте под пиджаком. Неточно насвистывая модный мотив… Расхлябанно нес сумку с книгами, задевая прохожих.

Георгий, увидев Алю, остановился и сузил глаза. В них была боль. И арктический холод.

– Зачем ты приехала? Не все сказала? Так пришли подругу, она мне все передаст.

– Гош, – у Али сразу потекли слезы. – Я не присылала никаких подруг.

– А как же Нинка, не годится больше в посыльные?

– О чем ты говоришь? Я пришла, как всегда, вовремя, но тебя нигде не было. Я ждала, пока не замерзла. А потом ждала тебя каждый вечер. На улице, в окне. Я подумала, что с тобой что-то случилось. И вот приехала узнать…

Аля уже не сдерживалась и плакала в голос. Навзрыд.

Витька, почесывая затылок, прирос к земле, а потом, что-то сообразив, отошел к стенду со свежей прессой.

Аля искренне смотрела распахнутыми глазами, полными нечеловеческого горя. И тут на Георгия накатило такое облегчение, такое сумасшествие, что он, взяв ее за узкую руку, повел подальше со двора института. Туда, где он сможет зацеловать до безумия. Где сможет выплеснуть все напряжение этих долгих семи дней.

Они присели на лавочку, которая запряталась от глаз, обложившись плющом. Было уже почти темно. Щекотно дышало в ухо бабье лето. И вечер, как в сундуке, хранил все накопленное паутинное тепло… И фонарь никак сюда не доставал…

Он трогал ее волосы, плечи, руки. Но в этот раз знакомых ласк было мало. Он проник рукой под свитерок. Стал гладить ее голую спину, по которой тут же побежали мурашки. Лопатки, выступающие почти как детские. А потом сместился на животик, потрогал пупок и вдруг страстно обхватил руками полную грудь. Аля застонала и спрятала лицо. А он не мог ни остановиться, ни насытиться. Достал обе груди из бюстгальтера и гладил их, едва касаясь, аккуратно возбуждая соски. А потом не выдержал и поднял вверх кофточку, чтобы видеть не крохи, а все. Белая полная грудь упиралась ему в ладонь. С темно-вишневыми ореолами.

Аля не понимала, что происходит. Почему такие острые ощущения дает такая обычная с виду грудь? Его вторая рука, уже совсем безумная, лежала на колене, сжимала его, а потом стала касаться внутренней стороны бедра. Он гладил ее ножки, настойчиво разводя их в стороны, обминая кружево голубой стеклянной комбинации. Где бы он ни проходился – везде ныла кожа. И голова отделялась от тела. И вот уже кончики пальцев трогают влажные трусики. Сверху вниз. Ощупывая выпуклости и бугорки. И так хочется погладить ее там, без белья. Спутанные мягкие волосики, скользкий клитор… Он осторожно, одним пальчиком приподнял их и почувствовал набухшие мокрые губки. Горячие, пахнущие, истекающие… стал их нежно открывать, добираясь к маленьким… Аля очнулась. Резко сжала ноги. Стряхнула его руки с себя и вымученно встала.

– Гош, ты что? Я не могу.
И снова заплакала. Георгий опомнился. В паху все разрывалось. Ныло. Болело. Его член уже никуда не помещался. Еще немного и его головка будет видна из-под ремня. Но он встал, подал ей руку и повел к остановке…
В парке жгли листья. Сгребали огромные бесцветные кучи, бросали горящую спичку, и они нежно тлели. Теплый октябрь только начал свой отчет. Осень ходила в блузе с короткими рукавами. Пахло пряными духами, древесиной и землей. Солнце лезло на голые ветки и сидело там целый день, как на руках. Путалось, как в лабиринте. Осмелевшие белки ждали малышей. Дети приходили в парк с мамами и стучали орехом об орех. На этот стук зверьки сбегались со всех деревьев, хватали орехи и уносили. Забивали ими дупла. Зарывали в землю…

Георгий с Алей видели всегда одних и тех же: маленькую облезшую и очень толстую. Аля даже подумала, что она ждет бельчонка, но дворник ей объяснил, что эта белка была такой всегда.

Они держались за руки, обходили коляски и самокаты. Девочки постарше прятали секретики под бутылочным стеклом. Две разномастные пуговицы и пластмассовый голубой цветок. Ломались листья на мелкие осколки, дурнело небо, летало голосистое воронье, и очень захотелось есть.

Георгий повел ее в пончиковую на Ленинградском проспекте. Там были вкуснейшие пирожки с мясом за десять копеек и с ливером за пять. А еще не сильно горячий кофе, но зато с молоком. Его разливали черпаком в граненые стаканы с толстым дном. Столы были, как всегда, с засушенной горчицей посредине и мутными бульонными разводами. И не менялась бабка, протиравшая их несвежей ветошью. И подносы, почти не отмывающиеся от жира, упирались в потолок. Но как же было празднично и вкусно! Они ели, время от времени дуя то на руки, то на пирожки. Шутили с полными ртами, пропуская буквы… А когда Але захотелось чего-то сладкого, Георгий тут же принес пирожок с ароматным клубничным вареньем. А еще один завернул в бумагу и дал с собой.

Быстро темнело. И расставаться, как всегда, не хотелось. Эта их первая любовь была каким-то хрупким, необузданным счастьем. Как цветы с мороза… Их вносят в дом и бережно кладут на стол. Тихо ходят вокруг, греют дыханием, пока полностью не отойдут лепестки. Пока не открошится иней и не сравняются температуры. Потому что одно неверное, невыверенное движение и… катастрофа. Одно не так сказанное слово, не с тем оттенком – и вселенская обида. Конец света… Конец любви…
Это были чувства, не поддающиеся логике и здравому смыслу… Одна сплошная яркая эмоция… Пульсирующий нерв, не прикрытый мышцей…
…Нинка от голода не могла уснуть. Но еды не было. Никакой. Даже пакета с ванильным кремом за шесть копеек. Вчерашний вареный горох, заправленный жареным луком, очень быстро съели. Сегодня утром они с Алей пили только чай, настоянный на вишневых ветках, и Нинке даже досталась конфета. Они нашли ее на самом дне Алиного чемодана. Стипендию дадут завтра. Нинка представляла, как после пар купит в гастрономе килограмм макарон и сразу сварит все. Сверху потрет плавленым сырком и, может, даже покапает майонезом…

Когда Аля, розовая от любви, вбежала в комнату, Нинка отвернулась к стене. Чтобы не видеть этой сладости. И чтобы хоть как-то спрятать зависть – попыталась прикинуться спящей.

Аля стало тихо раздеваться, стараясь не шуметь. Но ботинок выскользнул из рук и с грохотом упал на пол.

– Алька, шляешься по ночам, так хоть имей совесть. Чтобы я тебя больше не слышала.

Аля, вся в любви, как в панцире, была непробиваема. Неуязвима к любым нападениям. У нее ведь был защитник. Она давно ей все простила, только не знала, как об этом сказать. Поэтому открыла свою сумочку с божественным запахом внутри. Достала оттуда пирожок, прыгнула к Нинке на кровать и подсунула его под самый нос.

– Нинуль, угощайся.

Нинка посмотрела зверем, но рука сама потянулась без ее ведома. Она стала есть вкусное поджаренное дрожжевое тесто и плакать одновременно. Густой джем брызгал на простыню. Она его жадно подбирала и совала себе в рот. Пирожок просто таял. А Аля гладила ее по волосам и тоже плакала, только от счастья. Они обнимались на скрипучей, сетчатой кровати, продавленной почти до пола, просили прощения, прощали, смеялись и снова плакали. А потом кипятили чайник и разводили кипятком смородиновое варенье. И пили этот синий фруктовый чай, пахнущий киевскими садами, обжигавший небо.

– А хочешь, я тебе пожарю лепешки по рецепту моей бабушки?

Нинка, все еще голодная, кивнула. Но так как не оказалось ни молока, ни яиц, ни соды – рецепт срочно был упрощен до минимума. Аля набрала в железную миску воды из-под крана, посолила, добавила муку и замесила тесто. Нинка в это время пела «Гуцулку Ксеню», драила под холодным краном чугунную сковородку, и разогревала на ней масло. А потом раскатывали бутылкой тонкие блины и обжаривали их с двух сторон. До желтого, местами подгорелого цвета. Нинка хватала их еще горячими и жадно ела.

– Аль, как вкусно! Если закрыть глаза, то очень похоже на чебуреки…
Это была долгая ночь. Ночь, когда становится понятным сложное. Когда обретаются друзья… Они говорили, перебивая друг друга, замолкали, теряя мысли, делились своими еще детскими тайнами. А потом уснули, обнявшись, на одной узкой, с растянутыми пружинами кровати.
На следующий день – гуляли вчетвером. Георгий шел с Алей впереди, а Нинка с его другом Витькой настороженно присматривались друг к другу чуть сзади. В одном из дворов пели под гитару. После смены возвращались работники завода, громко споря о новых нормах, представленных на собрании, и тихо на лавочках шептались старушки. Обсуждали гулящую Зинаиду из первой квартиры…

– Смотри, смотри, опять повела. Видишь, в кепке, весь из себя важный. А уйдет он только под утро. Постыдилась бы…

Витька, простой и совсем незамысловатый, с крепкими щеками, румянцем и светлыми вьющимися волосами смотрелся богатырем рядом с худой и замученной жизнью Нинкой. Он говорил с украинским акцентом, смеялся басом и все хотел на карусели. Его постоянно одергивали, показывая на купол, набирающийся дождем. И наконец-то решили кататься в выходные.

Тем вечером Нинка была счастливой. У нее тоже было мужское внимание. Пусть даже такое, грубоватое. Они вместе прошмыгнули мимо бабки-вахтерши, смеясь и шушукаясь, поднялись на второй этаж и с порога комнаты стали вспоминать.
– А помнишь, как Витька лез на памятник? А как пил воду из автомата, сразу пять стаканов. А мне купил с сиропом. А когда мы ехали в трамвае – он тихонько взял меня за руку…
Наступило долгожданное воскресенье… Утром город увеличился в объеме от поднявшегося на пару метров неба. Потом протолкалось солнце, на ходу разливая по квартирам плошкой мед. Спелый, бело-голубой воздух освежал комнату, в которой девчонки наряжались, мылись, готовились. Нинка переживала, что волосы плохо накрутятся на тряпочки. Все их развязывала и проверяла задеревеневшие локоны. А Аля перед зеркалом причесывала свои. Потом достала то мятное платье, в котором ехала в поезде, а Нинке дала свою юбку и блузу. Красились одними тенями и пудрой. И помада была одна на двоих…

Побритые и надушенные парни тоже возбужденно собирались. Стоя друг против друга, выворачивали карманы и скрупулёзно пересчитывали деньги. Георгию пришлось достать из заначки последние три рубля. В гастрономе № 8, что в доме под шпилем, купили бутылку шампанского и коробку «Птичьего молока». И потом с гордостью угощали девушек, которые с утра были в волнении и совершенно не завтракали. Прохладное колючее шампанское лезло в нос, и конфеты оставляли на пальцах липкий коричневый след…

Они медленно прохаживались по старой липовой аллее. Смотрели на полные кусты розового снежноягодника и низкую красную землянику. На сосны, глухие от зелени. Вокруг было много золотистой охры, меди и глауконита. В парке играл духовой оркестр. Сперва немодные военные марши, а потом – неожиданно вальс «Голубой Дунай». У автомата с газировкой бабка за пять копеек взвешивала всех желающих. У Георгия оказалось 80 кг. У Али – 45… А потом подошли к аттракционам…

На чертовом колесе было страшно и неуютно. Кабинка, совсем хлипкая, качалась в разные стороны. Да еще ветер трепал ее как застиранное белье. На ромашке Алю укачало. Нинку, наверное, тоже, но они боялись в этом признаться. Витька наслаждался, смеялся и все кричал:

– Смотрите вниз, не зевайте. Ух ты, как мы высоко.

Георгий, напротив, был сдержан и серьезен. Только внимательнее приглядывался к Але. К ее желтому ободку вокруг рта.

А потом подошла очередь экстремальных, несдержанных в скорости, ракет «Сюрприз». Парни место у штурвала уступили дамам, а сами сели позади них. И только она стала разгоняться, Аля поняла, что ее сейчас стошнит. Стошнит на глазах у любимого, самым бесстыдным образом. Она не могла посмотреть на Нинку, как она там. Только услышала, что ее уже рвет. Громко, на весь парк, вперемешку с протяжной икотой. Аля тоже больше не могла сдерживаться. Ее стало выворачивать наизнанку, прямо на Георгия. Ракета на скорости замысловато поворачивалась и все, что было у нее внутри – лилось ему на рубашку, на волосы, в лицо. Витька больше не радовался. Он сидел растерянный, весь мокрый, залитый жуткими рвотными массами.

А ракета все не останавливалась. Люди, ожидающие своей очереди, кричали, показывая пальцами, но работник ничего не мог сделать, пока не закончатся эти длинные три минуты.

Когда карусель остановилась, Нинка и Аля почти не дышали. От дурноты и от стыда. Парни, молча подали им руки и увели подальше к речке. Аля стала плакать и просить прощения. А Георгий не мог ни ответить, ни даже ее обнять. На его рубашке свисали кусочки птичьего молока.

Они спустились по стоптанным ступенькам на пустынный берег, где плескались сутулые ивы, ныряя с головой. Стали раздеваться, чтобы застирать одежду. На улице был обычный октябрь, с обычными 15 градусами воздуха и 6 – воды. Небо в мелкую рваную рябь, неподвижный берег и свежий, до озноба, ветер. Они влезли в останавливающую дыхание воду и полоскали: Георгий – платье, а Витька юбку с блузой. Девочки стояли в одних трусиках и лифчиках и беззвучно плакали. Они пытались их подбадривать, шутить, но шутки получались несмешными. То ли от холодной воды, то ли от того, что пришлось стирать и свои брюки тоже. Все мокрое они надели на себя и поехали их провожать. Через весь длинный город.

День, так трепетно начинающийся, под конец помялся и плохо пахнул. В троллейбусе все оглядывались и старались занять места подальше от этой мокрой компании. Девочки, как потухшие лампочки, смотрели в окно, избегая смотреть на любимые лица. Над ними нависла самая неловкая пауза, которая только может случиться в жизни. Они тогда именно так считали. Хотелось побыстрее приехать, закрыться на все замки и вдоволь нареветься. А там, может, все образуется?

А потом Георгий с Витькой, как чужие, поцеловали своих несчастных девушек, потоптались секунду на месте и уехали домой… Не договорившись о завтра…

…Тетка встретила его на пороге и испугалась. Мокрый, и это в октябре, воняет, как из помойной ямы. Что скажет сестра? Что я плохо за ним смотрю?

Она налила в тазик теплой воды, бросила щедрую жменю «Лотоса» и стала стирать его одежду, елозя ею по стиральной доске. Ладно, рубашка есть еще одна, но что делать с брюками? Других нет. И как он завтра пойдет в институт?

– Гош, скажи честно, что с тобой случилось? На тебя напали бандиты? Ты дрался?

Георгий уже сидел за учебниками и кричал в ответ, не поднимая головы:

– Что вы, теть Галя? Я просто упал в речку.

Тетя Галя фыркнула себе под нос, что знает она такие речки, и продолжала выкручивать вещи. Изо всей силы, на которую только способна. Брюки всю ночь висели на балконе, так как отопление еще не включили, и остались влажными. Пришлось пол-утра сушить их утюгом, а потом сломя голову бежать на работу.

На следующий день Витька был весел и бодр. Он притащил в институт банку с кабачковой икрой, чтобы после пар отвезти Нинке. Георгий, наоборот, растерян и задумчив. Они стояли в анатомичке над трупом с полностью снятой кожей. Георгий не отрывал взгляд от печени, пропитанной алкоголем. Витька отвлекался на окно и серый, чисто выметенный двор. Там в белых халатах прогуливались студенты. Некоторые группкой прятались за корпусом, чтобы покурить.

– Ну что, как всегда в пять?

Георгий молчал.

– Гош, ты меня слышишь, встречаемся с девчонками в пять?

Он очнулся. Что-то изменилось, треснуло. Смятение никак не уходило. То ли любовь еще не окрепла, чтобы выдерживать такие испытания.

– Витька, езжай один. У меня голова разболелась.

Простой и прямодушный Витька ничего не заподозрил.

– Что Але передать?
– …
А на деревьях уже ничего не осталось. Ни гирлянд, ни праздника. Теперь сквозь них стало возможным просматривать дома на противоположной стороне. И видеть, что происходит на тесных одинаковых кухнях. Даже то, как жарятся на сковородках яйца, и как брызгает жир на стены, обклеенные клеенкой.

Опустели жидкие скамейки. Упали, разбившись, все каштаны. В белый мучной порошок… Белки почти что зимовали. Засыпанные листвой дорожки еще грелись до утра. Потом греться будет нечем.

Нинка радовалась. Ее парень, как ни в чем не бывало, приехал за ней и повел гулять. Он просто смотрел на все происходящее. Для него вчерашнее – пустяк.

Аля сидела у окна и своим особенным женским чутьем предчувствовала начало конца.

День заканчивался колючим ветром. Неожиданно похолодало. Поток воздуха срывал вязанные английской резинкой шапки, лез под пальто шершавой лапой. Вороны кричали так, словно у них что-то невыносимо болело.

Георгий возвращался поздно. Засиделся в библиотеке до закрытия. Очнулся, когда стал тускнеть свет. Быстро собрал конспекты, вернул учебники и вышел в холодный город. По пути заскочив в гастроном, купил свежий батон и бутылку молока. Есть хотелось зверски. Он шел по улице, перечитывал надпись «Подвиг народа» на одном из домов и откусывал теплый хлеб. Крошки щекотали горло. Небо прорывало снегом, как нарыв, и кололся отцовский шарф на шее. Вдруг из голых кустов выскочила взъерошенная, обледенелая Нинка. Было видно, что ждет его давно. Синий нос все время шмаркал.

– Гош, жду тебя, жду… сколько можно учиться?

– Нин, что ты здесь делаешь? Что у тебя за привычка подкарауливать людей? Очередная игра?

Было заметно, что Нинка волнуется. Она заискивающе смотрела ему в глаза и не знала, с чего начать. А потом вдохнула ртом, издавая тонкий свист, и выпалила.

– Гоша, Алька рыдает все время. Сидит у окна и молчит. Я подхожу, а она от слез уже ничего не видит. Даже в институт сегодня не ходила. Ты бы пришел к ней.

У Георгия жалость, нежность, равнодушие – все слилось воедино. Он растерялся. Не знал, как объяснить, что чувств больше нет. Что они ушли. И не потому, что случилось, а просто он перегорел. Он смотрел на жалкую Нинку, отчаянно пытавшуюся спасти ситуацию. А она скороговоркой старалась уместить все страдание подруги в словах и жестах.

– Ты понимаешь, она не ест. Совсем. У нее упали внутрь глаза. Поговори с ней. Или ты разлюбил?

У Нинки от догадки поднялись брови. И зависли почти в волосах. Она почувствовала пустоту, которая шла от его груди. И сразу стала взрослой и очень уставшей.

– Ты знаешь, Гош, всякое бывает. Ты только не пропадай. Объясни ей хоть что-то. И не рассказывай, что я первая с тобой поговорила.

Она подтянула воротник худого пальто повыше, рассеянно потрогала его плечо красной рукой с заусеницами вокруг ногтей и ушла. Походкой знающей жизнь.

Нинка боялась возвращаться домой и встречаться с глазами Али. Боялась, что та прочитает в них правду. Она смотрела на недовольное небо, на изможденные деревья, на серый, как после кишечной болезни, город. Она еще многого не понимала…
Георгий молчал. Молоко в бутылке превратилось в плотный белый лед. Он слушал бормотание воронов, смотрел на их покатые лбы и чувствовал себя гадко. Но он знал, что ничего уже нельзя изменить.
Прошло еще несколько сложных дней. На ужин Тетя Галя сварила картошку в мундирах и заправила салат «Провансаль». В глубокой миске была и кислая капуста, и клюква, и постное масло с сахаром. Витька тоже пришел отужинать. С маленьким тряпичным узелком, в котором было завернуто белое сало. В коротковатых штанах, из-под которых была видна полоска волосатых полных ног.

Они сели за стол и стали снимать кожуру. А потом спохватились, что в доме нет хлеба.

– Гош, быстренько спустись в гастроном. Возьми хлеб и пшено закончилось.

Тетка уже вытряхивала из копилки несколько медных монет. Георгий, набросив ветровку, выскочил за дверь. Сбежал по ступенькам на первый этаж и с подъезда попал в шумный торговый зал. С очень вкусно пахнущим, теплым нутром. Очередь в хлебном была небольшая. Старушка с внуком, строгий военнослужащий с каменным лицом и он – третий. Рядом в кондитерской продавали морские камушки, и он засмотрелся, как совок ныряет в разноцветные конфеты с головой. А потом ссыпает их в ловко скрученный бумажный пакет.

Гоша уже возвращался со своими нехитрыми покупками и зацепил взглядом большое магазинное окно. Ничем не занавешенное. На той его стороне маячили две знакомые женские фигурки, державшиеся за руки. Закутанные от ветра в платки. Они просто стояли, беззвучные и одинокие, и смотрели на окна. А когда увидели его глаза – молча повернулись спиной и растаяли в вечерней, слабо освещенной улице. Не отпуская рук…

Ему стало больно. И очень их жалко. Он не приезжал к ней больше недели. И Нинка с Алей решили приехать сами. Просто посмотреть на теплый свет его дома. А если повезет – увидеть его силуэт.

Георгий медленно брел назад. Есть расхотелось. Он тихо вошел в квартиру. Снял куртку и забыл, что с ней делать дальше. Витька терпел над вкусной тарелкой. Не ел. Ждал его. Тетя настаивала чай с калиной, повернувшись спиной.

– Я видел Алю с Ниной, – шепнул Витьке на ухо.

– Где? – Витька приготовился бежать в любое место, где они находятся.

– Сиди. Они уже ушли. Стояли возле нашего гастронома.

– Знаешь, Гош, зря ты так… Нехорошо. Давай завтра, как ни в чем не бывало. Пригласим в кино или по площади Победы погуляем.

– Езжай завтра один, у меня два семинара.

Витька ничего не успел возразить. Тетя с красным чаем вернулась к столу. И сразу запахло кислым…

Они встретились случайно, через две недели на параде. В том году праздновали 50 лет Октябрьской революции. В связи с этим был принят закон об амнистии…

Торжественность звенела в каждом окне. Город повязал на шею ленты. Флаги, которые попали под дождь ночью, развевались мокрыми тряпками…

Весь город вышел на улицу. Даже младенцев вывезли в колясках.

Их институты шли параллельными колоннами. У многих были прикреплены к левой груди красные бантики. Георгию достался тяжеленный флаг, который он все пытался сплавить Витьке. Аля несла голубей и цветы из гофрированной бумаги. Он помахал ей флагом и улыбнулся. Что-то нежное растеклось по спине. Словно розовое преддверие рассвета.

Аля вымученно улыбнулась в ответ. Только сердце стало стучаться в ребра и набивать себе синяки. А он никак не мог к ней подойти, потому что колонны шли торжественно и никакие перемещения не допускались. Просто посматривал в ее сторону и показывал знаками, что только доберутся до места – он ее похитит.

Когда все построились на главной площади, Георгий пробрался в девчачье царство и легонько потянул Алю за рукав куртки. Они осторожно выбрались из толпы и медленно пошли рядом.

– Алечка, как я рад тебя видеть. Не сердись, что так долго не приходил. У меня была напряженное время.

Аля скривилась и не удержалась от едкого замечания.

– Но ты мог Витькой передать записку или что-то на словах. Как ты мог так поступить?

Георгий, до конца не разобравшийся в своих чувствах, замолчал. И заметно занервничал. В конце концов – он ей не муж. И ничего такого не обещал. Он не хотел приходить и не хотел хоть в чем-то оправдываться. А Аля сразу поняла, какую допустила ошибку, но было поздно. Георгий сник, гулял с ней скорее по инерции и из вежливости. У него оставалось в груди обычное тепло, но уже без острой пульсации.
Вечер тянулся скучно. Аля изо всех сил пыталась шутить, выравнивать, исправлять. Но Георгий был задумчив и отвечал невпопад.
А наутро все группы собрали в актовом зале. Вышел ректор и сказал то, во что было невозможно поверить.

– Уважаемые студенты! Вы знаете, что наш вуз сформировался на базе медучилища. Вы первые его питомцы. Но преподавательский состав еще не собран до конца. И становится понятным, что в этом году мы его и не устаканим. Поэтому у вас есть выбор: перевестись на второй курс медучилища либо забрать документы и приезжать в следующем году без вступительных экзаменов. Извините за причиненные неудобства.
На этом ректор раскланялся и в абсолютно мертвой тишине вышел из зала. Георгий не поверил своим ушам. То, о чем он мечтал, к чему стремился – разваливается на глазах. И как об этом рассказать родителям? Если он приедет с документами, они подумают, что его отчислили…
Вечером он стоял на вокзале в очереди в билетные кассы. Он решил вернуться в Киев, чтобы посоветоваться с родными…

Он вспомнил, как недавно, почти здесь же, правее от площади расстрелянных, стояла высокая цыганка. Ее миндалевидные глаза выискивали из толпы прошлое и будущее. Ее взгляд был резок, как крик влетевшего в город мартовского грача. Тонкие пальцы были унизаны золотом. Она стояла, вытянув шею, сканируя пространство. А потом остановила двух парней, тащивших с поезда передачу. Георгия с острыми концами воротника рубашки и Витьку в приплюснутой кепке и в простых дерматиновых босоножках. Они нехотя притормозили.

– Ну что, голубчики, погадаем?

Георгий попытался возразить, но Витька уже подставлял потную ладонь. Цыганка ее взяла и поднесла к свету. Красные борозды путались, подсиживая друг друга. У цыганки стало скучное лицо, и она пробормотала себе под нос:

– Закончишь медучилище, женишься на хорошей простой девушке, будет двое детей.

А потом все внимание переключила на другого, который поглядывал на светофор и не решался протянуть руку. Да цыганке и так все было понятно. Ей не нужны были его линии. Все было сказано в глазах. Она впилась в них на треть секунды и сказала:

– А тебя ждет победа… Во всем…

И отвернулась…

Из сумок очень пахло. Сверху, чтобы не помялся, в газете, лежал тертый сливовый пирог. А на самом низу домашняя колбаса с чесноком, запеченная кровянка с гречкой и буженина. Витькины родители, зная аппетит сына, забивали уже второго поросенка. И поэтому, не обратив внимания на слова цыганки, Витька торопился домой.

Солнце с августовским напором жгло площадь. Усатый троллейбус, покрытый пылью, спал на остановке. Раскрасневшаяся сальвия на клумбе, спелый грецкий орех, желтоватый воздух и песок. Давно не было дождя…

У тетки они разогрели рисовый суп, толсто порезали бородинский хлеб, а сверху положили большие ломти мяса. Оно было остреньким, с перцем, чесноком и укропом… А потом пили чай с пирогом. Ветер, влезающий в форточку, бил створки о стену. Нет, он скорее их избивал. Пчела старательно слизывала на столе каплю варенья…

В тот день Гоша впервые ее поцеловал…

К вечеру резко похолодало. А потом небо, как дырявое сито, стало пропускать неравномерные капли. Дворовые дети стали разбегаться по домам, забрызгивая гольфы. У каждого на шее болтался на нитке ключ от квартиры.

Георгий снял свитер и укрыл Алю почти всю. По самые бедра. Потом забежали в первый попавшийся подъезд и стали отряхиваться. Георгий достал чистый носовой платок и вытер Але лицо, незаметно спустившись на шею. Он водил белым ситцем по коже, и она горела. Покрывалась пятнами. А потом притянул к себе, пытаясь прогреть вены. Аля, прижавшись, почувствовала жар в лоне и выброс оттуда чего-то очень горячего. И кажется, стали очень мокрыми трусики. И странное напряжение в теле Георгия. А потом, он, чуть отстранившись, взял ее голову двумя руками и прижался к губам. И стал их нежно покусывать, потом посасывать, лаская ее нижнюю губу. Она пахла молоком, послевкусием мороженого. У нее во рту было сладко, словно нёбо обсыпали сахаром.

А Аля ждала другого поцелуя. Как в кино. Почти незаметного и неощутимого. Она была то ли испугана, то ли разочарована. Хотела освободиться, пошевелив плечом. А он вместо того чтобы отпустить – вошел изящно языком…

– Совесть имейте… Среди белого дня… Здесь же живут дети…

Откуда-то сверху спускалась неопрятная тетка с мусорным ведром. Она брезгливо прошла мимо и гордо направилась к мусорным бакам. Аля почувствовала себя героиней фильма про любовь и стала поправлять щеки, а Георгий, от гордости за такой умелый поцелуй, рассмеялся…
…Он ездил с ней на этот вокзал несколько раз. Забирали передачи из дома. Нес тяжеленные сумки с пряниками, перед выпечкой усыпанные крупным тростниковым сахаром, с плюшками, мочеными яблоками и просоленной рыбой. Он доставал ей дефицитные учебники и покупал цветы. Ходил на почту за бандеролью в старой наволочке, побитой коричневыми сургучными печатями. Он любил настолько, насколько был способен. Он любил ровно столько, сколько мог…
Нинка листала Алину книгу по домоводству. И не просто листала – она ее читала. Впервые захотела приготовить что-то сложное. Не себе. Ей хотелось накормить здорового, никогда не наедавшегося Витьку. Она замахнулась даже на яблочный зефир, но потом вовремя остановилась. И решила сделать шоколадную колбаску. А потом у них еще много дел. В 21:30 они пойдут с Алей к соседям смотреть вторую серию фильма «Цыган».

В комнате было чисто и уютно. Возле каждой кровати висели гобелены с оленями, на столе – льняная скатерть с бахромой, а на полу тканый половик. Он достался Нинке от бабушки и был насквозь пропитан ее зимними песнями.

Вдруг дверь медленно открылась. Из щели потянуло сыростью, как из погреба. Это был запах одиночества и неизбежности. С ним вошла Аля и молча села на кровать. В одежде и теплом платке. Почти неживая, почти мертвая…

– Ну что Аль, поговорили? У вас все по-прежнему? Вы опять теперь вместе?

Нинка, как стрекоза, прыгала вокруг нее, выискивая спрятанную радость. Отогревала ее посиневшие руки, развязывала узел на платке. Аля молчала. Только из глаз выкатывались огромные, с кулак, слезы.

– Алечка, не плачь, расскажи, как все прошло? Почему вы так мало погуляли?

Аля тихо, словно в комнате кто-то долго и безнадежно болел, прошептала то, что Нинка и так давно знала.

– Он меня больше не любит… Совсем…

На кровати лежала открытая толстая книга на 336 странице. В ней были советы на все случаи жизни. Как вязать конверт для новорожденного, консервировать зеленую стручковую фасоль, обустраивать общую комнату и планировать семейный бюджет. Кроме одного…
В темном общежитском окне, сквозь дешевые, но очень чистые занавески, отражались два силуэта. Две низко склоненные друг к другу головы. Слышно было только шевеление губ… Порванное, как вышивальные нитки, дыхание… Да осторожные шаги уходящей на цыпочках любви. Очень юной и неискушенной, не представляющей даже, как выглядит мужская плоть. В белых выпускных босоножках и в холодном мятном платье…
…Он шел прощаться, ступая по подмороженной земле. Сжимая в руке шоколадный набор «Красный Октябрь»…

В осенних ботинках неестественно подворачивались от холода пальцы. Тяжелое черное небо с красным лбом обещало ночью мороз. Из дымарей летел вверх дым, и собаки нехотя лаяли, каждая в своей неутепленной будке.

Аля выбежала к нему только в пальто, наброшенном поверх халата с короткими рукавами и в комнатных тапках. Она вдруг поверила, что все еще может быть…

Он видел, как она по дороге приглаживала волосы и дышала себе в ладошку, проверяя свежесть дыхания. Она бежала такая теплая, естественная, радостная… И что-то с ходу начала говорить о том, что не ждала сегодня и не одета. И что с Ниной долго возились на кухне, закручивая эту шоколадную колбаску, а когда закрутили – она не застывала…

– Аль, остановись. Я ненадолго. Только попрощаться.

Сдержанная, измученная первой любовью Аля не могла ни остановиться, ни скрыть свою радость. Она не понимала его слов. Только держала двумя руками халат на груди и заправляла за ухо сверкающие волосы, пахнущие яблочным уксусом.

– Гош, я быстро. Только заскочу в комнату… А хочешь, я не буду одеваться, просто застегну пальто и так с тобой погуляем.

Георгий посмотрел на ее посиневшие колени, тапки на босу ногу, на шею, покрытую гусиными лапками. На ее счастливые и очень несчастные глаза.

– Аль, ты меня не слышишь. Я уезжаю домой. Пришел попрощаться.

Аля все слышала: слова, фразы и даже то, как падает точка в конце предложения. Как тяжелый булыжник.

– Ты только на праздники? Съездишь за теплой одеждой и вернешься?

Аля наивно думала, что ему нужно привезти шапку из искусственного каракуля…

Георгию же хотелось что-то сломать: каморку вахтерши, двери на стальной пружине или тот усталый, мечтающий умереть, дуб.

– Нет, Аль. Навсегда.

И тут Аля улыбнулась. Получился оскал зверя, которому осталось недолго. Ему стало страшно. Потом взяла в рот рукав пальто и прокусила. А дальше выровняла спину. Прямо, как не бывает. И протянула ему руку. Он взял нервные пальцы. Сжал их. Она не ответила и не почувствовала.

– Я приеду, слышишь? На Новый год. Я напишу тебе письмо. Много писем…

Георгий от отчаяния что-то обещал, тряс ее холодный рукав, нежно дул на щеки. Только его дыхание в пути остывало, и щеки царапал снег. Аля редко дышала, смотрела на его губы, а потом резко выдернула руку.

– Мне пора. Я пойду…

Узенькая спина неуверенно повернула к лестнице, покрашенной по краям желтым и красным. Синим – стены, ровно по плечо.

Мороз только формировался, но уже вовсю лез в кости на ногах. Опять троллейбус с холодными худыми ребрами. С промороженными стеклами и кружочками от теплых пальцев. Люди на остановке, продуваемой и без крыши. Малыш в толстом пуховом платке, завязанном крест-накрест. Небо с нависшими неопрятными бровями. Снег, сухой, пересушенный ветром… Он с недоумением сыпался на нарядную и очень дефицитную коробку конфет…

Чижовка почти что спала с закрытыми на ночь калитками. Церковь, с потухшими свечами, повесила на дверь тяжелый замок. Георгий, переживший такой первый, такой болезненный разговор, мечтал также уснуть. Чтобы утром ничего как бы и не было.
Но он помнил всегда: поезд, который отстучал им так мало времени, пряники, хрустевшие на зубах от коричневого сахара, и глаза, заледеневшие от боли и холода…
…Георгий подъезжал к вокзалу со стороны Кутузовского проспекта. Каштаны без листьев и свечек выглядели дико. И кусты сирени с ассиметричными ветками. И даже эти торжественные «ворота города» из двух одиннадцатиэтажек…

Возле хлебного разгружались булки и сладко пахло выпечкой. Он шагнул в эту сторону, но, пересчитав мелочь в кармане, отвернулся. Несколько машин сбились в кучу на светофоре и часы показывали десять. Он возвращался домой с тем же твердым чемоданчиком. Только совсем другой. Взрослее… Испытанный первой любовью. Он не знал, как появиться на пороге дома и признаться в первом провале.

Минский вокзал смотрел обыденным взглядом. Потом с безразличием отворачивался. Птицы все сидели на медных проводах, и опаздывал Витька. Георгий выпил воды без сиропа из автомата, купил газету «Труд» и стал читать. Его отвлекали объявления скучными голосами о прибытии поездов, и мужик в тулупе уже трижды просил огоньку. Сердце кто-то держал шершавой рукой и не отпускал. И хотелось стакан горячего чаю…

Через пару минут вбежал Витька без шапки и с шарфом, болтающимся на спине. За ним Нинка с подведенными красным глазами. На ней было пальто, давно вышедшее из моды, и туфли не по сезону, с полуоторванными каблуками. Она держала в руках сетку, с чем-то заботливо завернутым в бумагу.

– Вить, это тебе в дорогу. Рогалики с яблочным джемом. Мы с Алей ночью пекли.

А потом посмотрела на Георгия глазами древней старухи и достала из кармана желтую коробку.

– А это тебе. Аля передала. Мармелад…
Георгий взял, стараясь не смотреть по сторонам. Стараясь не думать, что сердце запеклось, как обычный кусок мяса. Он знал, что Аля тоже пришла и старательно прячется за колоннами. Он чувствовал ее глаза и запах. И ее искренние, болезненные мысли. Они перекрывали ему дыхание…
…Обдал теплом вагон. Он зашел, снял обувь, лег на верхнюю полку и закрыл глаза. Напротив сидела женщина и читала книгу. Ее страницы были обгажены тараканами. Витька, приплюснувшись к запотевшему стеклу, рисовал пальцем сердце. А потом еще одно. Нинка, размахивая руками, жестикулировала. Он кивал, когда понимал и кричал изо всех сил, что обязательно даст телеграмму. А потом все завертелось. Поезд грубо оттолкнул от себя перрон и сперва медленно, а потом все быстрее побежал вперед. Нинка от неожиданности двинула за ним и упала на асфальт. И последнее, что увидел Витька, – это сидящая на холодном асфальте Нинка, с удивлением рассматривающая дырку на единственных чулках…

…Если закрыть глаза и не открывать их долго-долго, можно увидеть рай. И иллюзию. Можно весь путь пройти не просыпаясь. А если жить с открытыми глазами – увидишь все: и преисподнюю, с запахом немытого тела, и купола, провожающие в последний путь, и любовь жасминового цвета, и разлуку со вкусом скисшего вина… Он глаза не закрывал. Никогда. Смело смотрел беде в лицо. И любовь сыпалась на него, как яблоки с яблони. Сладкие и чуть с кислинкой, зрелые и зеленые, большие и райские… Он жадно вгрызался в них зубами, варил из них компоты, выбрасывал… Но помнил лишь самые первые чувства и то, что довелось испытать под шестьдесят…

2009. Почти что лето. Киев

* * *

Дождь в мои барабанит виски.

У прохожих промокли запястья…

Я тебе покупаю носки,

Про себя улыбаясь от счастья.

Зонт продрогший, вода на полу,

У пальто насквозь вымокли плечи.

Я тебя приглашаю к столу,

Зажигая церковные свечи.

Скатерть крестиком. Тонкий фарфор.

Полотенца в шкафу на крахмале.

Мы за ужином пьем разговор.

Как шампанское в узком бокале.

Неожиданно дождь подустал.

Еле слез со спины винограда.

И ты просто спасибо сказал.

А мне больше, поверь, и не надо.

У неба было розовое лицо и пунцовые щеки. Может, рассвет? Дымчатая косынка развязалась. Чуть слипшиеся ресницы. После сна. На подушке пара волос.

– Любимый, утро.

– Темно…

– Открой глаза. 6 утра. У тебя сегодня конференция. Помнишь?

В его распахнутых глазах сразу была ясность. Никакого тумана после ночи. В зрачках четкое расписание дня. Он встал так легко, как будто всю ночь ходил. А может, ходил во сне?

Без него постель стала бедной. С простыней ушли лебеди. Отопление отключили три недели назад.

Она бегала босиком. Розовые пятки стали синеть. Мимо открытого окна пролетало будущее лето. Акация возомнила себя на выданье. Дикая роза с полными цветами мечтала похудеть.

Он собирался. В овсянке моргал желтый глаз масла. От двери дуло. Он заставил надеть носки, которые привез ей из Москвы.

Ложка жала на творог. Разминала в нем сахар с изюмом. Белая рубашка топорщилась от крахмала. Пока она готовила, он ее утюжил. Сам. Виртуозно. В чашках остывал чай. Он не любит горячий.

Птицы уже час, как пели. Он смотрел на нее утреннюю. И такой она нравилась еще больше. В этом белом платье, с хвостиком на затылке, с просыпающимися вкусными губами. Она держала в руках его чашку, поглаживая ее за ушком.

– Котенок, давай и тебе немного каши.

– Давай.

Он насыпал ей полную тарелку. И себе еще. Каша была сладкой.

У творога появилось много глаз. Из-за изюма. В окно подглядывали осы и облизывались. Небо потихоньку прогревалось.

– В котором часу у тебя доклад?

– В два.

Кухню пронизал насквозь солнечный луч. Он стал плохо ее видеть и закрыл шторы. Посмотрел на часы. Пора…

В прихожей стоял портфель. У него был подтянутый живот. В шкафу – плащ, с ровными, очень прямыми линиями. Она смотрела, как он надевает костюм. Пила кофе. Во рту было горько и темно. Руки… Сразу вспомнилось, как ночью он ласкал ее бедра. Туфли… Она присела, чтобы помочь их завязать. Подняла голову…

– Любимый, мы ничего не путаем? Это любовь?

Он посмотрел со своего, почти двухметрового роста на нее, копошившуюся у ног.

– Это самая главная любовь…

* * *

На дороге был просто след.

В нем купалась ночью луна.

Попадал в него утренний свет,

И полуденная тишина.

В нем искали еду муравьи,

Спал заплаканный воробей.

Это были следы твои.

От одних до других дверей.

…Однажды он пришел поздно. Тихо снял в коридоре туфли, и впервые на них была пыль. И она поняла, что он очень долго шел… С рубашки нехотя сползала усталость, а с волос – сложные переговоры на английском языке.

Она губами снимала с него одежду. Она целовала ступни и мысленно проходила его путь. Ощущала каждый шаг, сделанный накануне, и шла по его следу. Его ноги говорили о том, о чем молчали уста. По ним читались годы и страны. И это была такая неприкрытая, оголенная правда, что в мире больше не было дорог. Только та, по которой шел он.

Она целовала каждый пальчик, каждый изгиб и каждую ямку. И мысленно благословляла небеса. Ведь сегодня дорога через сотни светофоров, тысячи машин, через перекрестки, тесные мосты и тротуары привела к ее дому…

Сперва он пытался хоть что-то утаить. А потом, глотнув воздуха, сказал.

– Ты проникла под мою кожу. Ты вошла в меня.

Опираясь локтями на мрак, встало солнце. Мозаичное небо разрывалось пополам. Жестокий утренний холод не имел сердца.

Он смотрел на первые минуты утра из иллюминатора самолета. Думал, что спал. Оказалось – с открытыми глазами. До земли еще два часа. До неба ближе.

Он вспоминал… Перед глазами плыли яркие кадры, как слайд-шоу. Вот он мальчиком строит пятиметровую лодку, которую потом никто не смог сдвинуть с места. Ошалевший и голодный, влетает в дом, чтобы окунуть кусок хлеба в ведро с водой, обвалять в сахаре и снова вернуться на улицу.

Собирает деньги на коньки и складывает их в копилку с кошачьей мордой. Играет в футбол под ледяным дождем. Потом год болеет. Из него чуть не вытекла вся жизнь. Учится плавать и переплывает глубокий Иртыш… Он видел себя, белобрысого подростка, который никогда не сдавался. Не ждал, что это сделает кто-то, вместо него. Не мечтал, а действовал… Подготовка к институту. На этот раз – Киевский им. Богомольца. Днем – кочегар в военной котельной, а ночью двухтомник по физике и анатомия – наизусть каждая позвоночная кость…

В окна царапался присущий высоте мороз. Сюда не долетают птицы. Здесь нечем дышать. Он был во власти холодного неба, которое нечем измерить, у которого нет дна. Самолет носом разрывал облака. Они трещали по швам, как сатин. Он летел на запад, и поэтому солнце грело хвост. В салоне стоял запах кофе, и он вспомнил, как в одном индийском городе видел пьющих кофе слонов. Кажется, в Удупи. Перед глазами встали тощие коровы, сидевшие в контейнерах для мусора, июньские дожди. Он ехал в машине, а ноги стояли по середину икры в воде, разъедавшей туфли. Он помнил людей, которые укладывались спать на тротуарах, болеющих тысячами болезней…

Почему-то вздрогнули ладони. Красивые, загорелые и очень умные. Из глубины памяти вынырнули куски Афганистана. Он принимал за сутки до 400 больных. Ампутировал руки и ноги. С 52-го размера перешел на 46-й. А когда через два года вернулся домой, не смог достать до звонка. Сидел под дверью и стучался головой.

Он хотел выпрямить колени. В них застоялась афганская жара, но не было места. Впрочем, как всегда. Приходилось повсюду таскать за собой 50-градусные раскаленные камни, которые иногда превращались в обмороженные. И вдруг осознал, понял, что камни – это просто память. Память тела. Их больше нет. Она, его почти последняя любовь, вынесла их из суставов губами. Обтирая их горячими полотенцами, убрала годами копившуюся боль…
Самолет устал. Он был не против немного вздремнуть на спине. Гамбург дал ему самую лучшую полосу. А он очень хотел обратно… Домой…
* * *

Пахло тонко свежим сеном.

Теплым молоком в кувшине,

Спали травы под коленом.

Спало облако в малине.

Пахло рук твоих движеньем.

В сене мята и душица.

Пахло нашим вдохновеньем.

Или это сон мне снится?…

…Запах свежесваренного варенья… Клубничного. Из того, крайнего окна. Пенку съели ложками сумерки. Наелись, и сытые превратились в ночь.

Ночь была очень теплой и очень летней. От жары еще не остыла кора. Божьей коровке было больно в лапки. И бордюры совсем не остыли. Обожженные солнцем хотели отдохнуть.

Спать не хотелось. Она вышла на балкон, почти без рубашки. Стояла босиком на дощатом полу. Все окна выходили на восток. Все звуки были очень чувственными: шепот в траве, стон луны – ее любимая практика…

Она закрыла глаза. И увидела, как всегда, маленькую поляну. Он стоял в густой траве, совершенно без одежды и смотрел перед собой. Он был сложен, как Бог. И вдруг начало происходить что-то необыкновенное. Она просила его не шевелиться, не удивляться, ни о чем не спрашивать. Сверху посыпались мелко нарезанные ромашки. Он стоял под дождем из лепестков, а они ласкали кожу теплыми губами. Потом к ним добавились чуть надорванные по краям васильки и ароматная медуница. Белладонна старалась касаться бедра, гордые ландыши – ладоней, прохладная мелисса и мята ласкали низ живота. Он стоял под цветочным душем, получая изысканное наслаждение. Цветы летели, словно земля перевернулась вверх ногами.

– Что ты со мной делаешь?

– Тс… Я тебя люблю…

Душистые, заряженные огнем, дождем, землей лепестки прикасались к самым интимным местам. В кожу впитывались их смех, сила, цвет, их радость жизни…

Цветы засыпали его по щиколотки. Все тело было пропитано маслами…

Она поблагодарила Вселенную и открыла глаза. После этой практики всегда хотелось сделать глоток вина. В душе был покой, и, поцеловав ночь в губы, она на цыпочках зашла в дом…

…Он стоял на балконе. В чужом городе, где невозможно читать утреннюю газету. В ней странные буквы.

Он стоял только в льняных брюках. Спать не хотелось. Смотрел на восток. Чувствовал, что они смотрят в одну сторону. Кто-то пил его молоко с медом. Обернулся. Это была нежность.

И вдруг ночь стала пахнуть по-особому. Не каменными звездами, не детскими снами, а цветами. По спине поползли мурашки, и сердце стало биться в особом ритме. Он, как доктор, знал – такого ритма не существует. И упало блаженство… И в душе наступил мир…
Под утро он забрал пустой стакан и ушел спать. На дне, прямо в желтом кусочке меда, дремала нежность…
…В городе жило знойное лето. Оранжевое солнце теперь занимало полнеба. И над домами завис большой раскаленный апельсин.

Они виделись редко. Она терпела и ждала. Просыпаясь на рассвете, умоляла Солнце направлять лучи на его важный жизненный путь.

Однажды вечером, возвращаясь с работы увидела: с небом что-то случилось. Его не стало на несколько минут. А потом оно раскололось на две части, и хлынул дождь. Стеной. Люди жались ближе к крышам. Они стояли на платформах, не понимая, где двери. Дождь был таким мощным, что туфли пришлось снять, а зонт – выбросить. И когда все спасали портфели, телефоны и брюки, она шагнула прямо в него. Она стала с ним одним целым. И дождь шел сквозь ее тело. А ее тело – было телом дождя.

– Я его видел, – шепнул дождь. – Он на западе, ближе к Северному морю.

– Он здоров?

Дождь засмеялся, как мальчишка.

– Он влюблен…
Она попросила смыть с него чужие глаза и чужие откровенные желания. Она взывала к этому разверзшемуся небу и плакала вместе с ним. Она умоляла дать ему воды, когда он захочет пить.
…И так продолжалось изо дня в день. Она становилась на колени и целовала землю. Просила дать ему хлеба, когда он захочет есть. Благодарила, что он может по ней идти в гору. Трогала руками горизонт и отправляла в золотом шаре свои вопросы. Делая вдох, гадала – может, это его выдох? А на небе удобно сидели густые облака. Наклоняясь вниз – пили родниковую воду. Вытирали руки о лесной мох и дышали чебрецом. Облака хранили его мысли, шепотом оброненные слова, усталый кивок головы и очень бережно – каждое воспоминание о любви…

1969–1970 год. Декабрь-Январь

Сегодня целый день идет снег,

Он падает, тихо кружась.

Ты помнишь,

тогда тоже все было засыпано снегом?

Это был снег нашей встречи.

Он лежал перед нами белый-белый,

как чистый лист бумаги,

И мне казалось, что напишем

на этом листе повесть нашей любви…

Л. Козлов (из репертуара ВИА «Пламя»)

Как заведенная, мела метель… Закручивая холод в упругие локоны. Обсыпала порохом молодые елки, синие автобусы и зебру на переходе. Превращала такой строгий, бетонный город – в сказочный. И он больше не казался нудным. И безликим…

Козырьки над парадными удлинились от сползающего снега. И главная площадь, пропитанная белым, как ванильными, хорошо взбитыми сливками…

Они ехали в стареньком такси, в котором давно пора было отрегулировать клапана. Смотрели, как болтается оберег от болезней: рыбка из капельницы, покрашенной марганцовкой. Тихо дышали в унисон. Размораживали тонкие ледяные стекла, чтобы вместе встретить Новый год. Настя нежно напевала под нос:

–  Давай никогда не ссориться .

Никогда – никогда.

Пусть сердце сердцу откроется,

Навсегда – навсегда…

Мороз стоял стеной, твердой, как гранит. Большой градусник на одном из домов зафиксировал -25°. На нечищеных улицах сиротливо пробирались машины. Зеленый «Запорожец» со снежным воротом и синие фыркающие «Жигули». Горели гирлянды на отдельных фасадах. Веселая компания несла в коробке пражский торт, а в сетке – тугие, появляющиеся только к зимним праздникам, апельсины. Скрипел праздничный воздух. А они, на заднем сиденье, почти трогали за рукав новогоднюю ночь. Она тонко пахла хвоей и липла на пальцах смолой.

На часах было 0:30. Вот уже почти час они искали дом, в котором друзья открывали пятую бутылку шампанского. Всюду светились зашторенные окна и хлопали подъездные двери. Елки непривычно стояли в ведрах с песком, украшенные комочками ваты. И конфеты, подвешенные за нитку, как за горло…

Они опоздали… На целый час. Слишком долго путались в белых незнакомых улицах, спотыкаясь о сугробы. Слишком долго серебрила снег луна, и катались с ледяной горки звезды.

В кармане громко тикали часы. Георгий, лаская Настин мизинец, спокойно смотрел на дорогу. Настя, наоборот, злилась. На него, на такси, на испорченный Новый год, что встретила его не в теплом доме, где шампанское пускает пузыри в хрустальном бокале, а шпроты толстыми масляными боками сочатся на хлебе, где на столе праздничное блюдо с горячими домашними пельменями, желтоватыми от масла. Сердилась, что помялось нарядное платье, в котором было жутко холодно. Что не услышала торжественное поздравление президента и бой московских курантов. И петь больше не хотелось…

Когда нужный дом вынырнул из-за поворота, закончилась грязная лестница, ведущая на 8-й этаж, и открылась обшарпанная дверь – Настя была в ужасе. Хорошо выпившие студенты вывалились в коридор с хлопушками и бенгальскими огнями. Они искренне обрадовались гостям и лезли обниматься. На девушках, вместо ожерелья, болтался дождик. Запах дешевых духов и вина. Кто-то курил прямо на кухне. С пола вверх поднималась едкая табачная змея. Одна из девушек посмотрела на Георгия обжигающим взглядом. Он отвел глаза.

На столе почти все было съедено. Побежали к соседям одолжить выпивку. На большом блюде с ромашками лежали надкусанные бутерброды. Сморщенные, со следами красной свеклы, салфетки. Остывшая картошка замерзла серым комом. Маринованные огурцы и помидоры. По остаткам в глиняной миске угадывалось традиционное оливье. Стеклянный сифон, заряженный в специальном пункте газом, и яркая кожура мандаринов – на полу, под тарелками, на елке…

А за окном пела метель новогоднюю песню. Тонким женским голосом. Рисовала беличьей кисточкой узоры на двойных, заклеенных белой бумагой, стеклах. Хрустела льдом на зубах…

Бокалов не хватало. Пили из чашек. Открыли еще икру из кабачков и салат из зеленых помидоров с рисом. Встречали год, закусывая хлебом. Танцуя под «Голубой огонек» из телевизора. Играли в бутылочку, фанты и ручеек. К четырем утра стали выдыхаться. Укладываться. В развороченной трехкомнатной квартире Георгию с Настей выделили спальню. Северную комнату. В ней были темные, севшие от стирки шторы, абажур со сплюснутой правой стороной, телевизор на длинных ножках и репродукция Крамского на стене: грустная женщина в карете, укрытая дорогими мехами.

Холодную чужую постель Георгий грел своим телом. Подминал под себя подушки. С волнением ждал ее. Ведь они впервые проведут ночь вместе…

Настя, предварительно выключив свет, долго копошилась у трюмо, вздыхала и шуршала колготками. Стеснительно сложила бюстгальтер под платье. А когда наконец-то легла на теплые простыни, Георгий сгреб ее в охапку и стал целовать. Он так долго этого ждал. Целых семьсот дней. Дрожали руки. Болел каждый нерв. Вся кровь стала стекать в пах, увеличивая его в миллион раз. Ее мягкие губы пропитались мандариновым соком. С волос сыпались блестки. И теплая шея с тонкой кожей источала дорогой аромат. Он поднял футболку и увидел маленькую грудь. Еще совсем девичью, почти не распустившуюся. Крохотные бордовые соски сидели в ореоле. На левой – красиво рассыпались пять родинок. Как комочки черного шоколада. Георгий потянулся к ним губами… Настя напряглась и резко отскочила на самый край.

– Ты мне испортил праздник. Ты халатно отнесся. Не зная адреса, города, притащил меня в эту глухомань. Новый год я встречала в такси. Стол без скатерти. Мы ели практически на газете. Вонючая селедка, которую гордо называют шпротами. Эти твои пьяные друзья… На меня все глазели…

Ее голос был похож на шкрябанье деревянной палочкой о бумажный стаканчик со съеденным мороженым. От злости она стала хрипеть.

Георгий забыл выдохнуть. Он не ожидал… Сидел с поникшим желанием. С эрекцией увядшего тюльпана. Он смотрел на девушку, как он считал, всей своей жизни. И не узнавал… Их двухлетняя любовь шла перед глазами. Как кино. Кадр за кадром всплывали свидания хрупкие как хрусталь. Каждый день они шли гулять, и ровно в 21:00 он возвращал ее домой. Водил на концерт югославского певца Джорже Марьяновича. И в кондитерскую «Старый Львов» на площади Льва Толстого. Настя так любила их фирменный полосатый коктейль.

Он ее берег… Стеснялся даже поцеловать.

– Настя, ты что… Так получилось… Я не хотел… Не думал…

А потом замолчал. Не считал нужным оправдываться. Ведь такие ситуации нельзя просчитать. Спрогнозировать. Они были и будут. Всегда. И нужно уметь их достойно переживать.

Настя, закрывшись по шею одеялом, сидела не как его богиня, а как недовольная жена. С неаккуратно распавшимися волосами. Кожа покрылась красными неровными пятнами. И сломанный ноготь на мизинце вдруг показался очень важным.

– Ладно, давай спать, – холодно сказал Георгий и отвернулся. Настя, поджав под себя ноги, легла далеко. По ту сторону мира. Одеяла ей хватало ровно до середины спины. Эта половина медленно остывала. Пока не заледенела. Настя из гордости не просила ее укрыть.

Самая чудесная ночь таяла за окном. Георгий смотрел, как зевают огромные, уставшие за праздник звезды, широко открывая рот, как шепчутся с оконными рамами феи, и тихо вздыхает в своем клубочке Настя. За стеной мощно храпели, срываясь на фальцет. На кухне выясняли отношения. Кого-то рвало в туалете. Потом хрипло набиралась вода в бачке… А когда сквозь тюль стал сочиться рассвет – он уснул. Уснул, понимая, что его любовь закончилась. Почти под утро…

А Настя плакала… Чистые, красивые слезы скапывали на неудобную подушку. Как он мог? Ее, домашнюю, любимую дочку привезти в непонятную квартиру к незнакомым людям. Да еще соблазнял на чужой, несвежей постели, пахнущей другой жизнью…

* * *

Танцевали двое. Ритм две трети.

Платье так себе… И каблуки.

Сбились где-то на втором куплете,

В такт вошли не с правильной ноги.

Волновались… Стыли… Все сначала.

Шаг считали вслух, потом внутри.

Музыка лилась, ждала, кричала:

– Это же так просто: раз, два, три…

Танцевали… Не дыша… Без страсти…

Март зевал в свой ледяной кулак.

Разобрали ноты на запчасти.

Вот и получилось… Лишь бы как…

…Прошло два месяца. Посинело весеннее небо. Дурачилась капель. И под лавочку натекла большая холодная лужа с неровными краями. Босой голубь важно ее обходил.

Дерзко пели в кустах шиповника птицы. Поклевывали прошлогодние безвкусные ягоды. Потом выкатилось солнце. И стало прогревать воспаленные, после зимы, горла воробьев.

Георгий без шапки шел к Насте. Шел сказать ей «Прощай». Он долго ее жалел, встречался по инерции, ждал возвращения любви. Но любовь нельзя вернуть силой. Да и что-то новое покалывало в сердце. У него уже месяц как роман с аспиранткой, который разворачивался совсем по-другому, более смелому сценарию. Вот он и решился…

Сперва молчал у двери, не нажимая на звонок. Долго рассматривал ножной коврик, словно что-то важное. И дверь, оббитую дерматином. Слушал, как ругаются соседи в 45-й и играют на пианино гаммы в 47-й. Как лает одинокая собака, по-простому пахнет котлетами и грациозно – кофе. А когда Настя, готовая к свиданию, в бежевом весеннем пальто, с легкими кудрями, выбежала на площадку – прямо на пороге услышала: «Извини, мы больше встречаться не будем».

Сквозняк с ноги захлопнул дверь, больно прищемив себе пальцы. Вытер сопли рукавом. Лег на коврик, как собака, умирать…

Март поскучнел. Стало быстро темнеть. Из-за непричесанных бровей опять посыпался снег. У подъезда стояли сваленные кучей санки и мяукала чья-то белая кошка. В слабом сугробе остались ее круглые кошачьи следы.
Повсюду картавили детские голоса. Родители вели малышей из детского сада. У многих с рукавов свисали резинки с пришитыми варежками и болтались пакеты с описанными штанишками. У Георгия покраснела кожа на руках, и он, не оглядываясь, натянул перчатки… Подсознательно отматывал время назад…

Сентябрь 1968 года

Настя сидела в камышах, кутаясь в старую фуфайку. Неопрятные куски ваты лезли из швов и карманов. Резиновые сапоги с кусками налипшего чернозема прятали ноги от дождя. А он шел и шел, мелкий и очень холодный. Надоедливый, как зубная боль.

Низко, практически чиркая животом воду, летали дикие утки. Возмущенно кричали. Оглядывались на лес в темной шинели и длинное черное поле вдалеке. Там копошились яркие пятна.

Листья как раз набирали цвет. Сочный красный, лимонно-желтый, бутылочно-зеленый, персиковый. Когда дул ветер – они боролись за жизнь. Но в черешках уже стал дряблым поясок. И трава стала жгутом мокрого непригодного сена.

Во дворах шлепали по лужам куры, смешно приподнимая лапы. И сникший мокрый петух считал своих жен.

…В селе было привычное начало сентября. С глинистыми дорогами, мгновенно отсыревшими хатами и неубранной картошкой и свеклой на полях. Как всегда в это время, приехали студенты. В основном два института: медицинский и педагогический. Ожил лагерь труда и отдыха. Заиграл на гитаре, запел что-то из репертуара «Пламя». Оттуда пошли самые яркие запахи: города, молодости, печеной картошки и одеколона «Шипр».

…В то утро колхоз всполошили городские автобусы. Вышел председатель. Здоровый закаленный мужик. Кратко переговорил с их преподавателем и распределил жилье. Парни – в лагерь. Девочки – в детский сад.

Под забором конторы стоял шум. Он заставлял нервничать зябликов на болоте. Трясогузки дрожали от любопытства и от утренней сырости. Все с неподдельным интересом поглядывали по сторонам. Знакомились.

Георгий в стильном джинсовом костюме прислонился спиной к сосне, у которой съехала на бок хвойная крыша. Девчонки свои неравнодушные взгляды прикрывали пышными ресницами с приклеенными ватными волокнами. Перешептывались. Думали, что у них получается. Он фиксировал каждый.

В небе плыли облака. Как жирное, плохо застывшее сметанное желе. За заборами стройнились гладиолусы, купались в лужах гуси и домашние утки. Мягко падали листья садовой сирени.
Их встретили лавочки, с которых сползла краска, сетчатые кровати, одеяла в клетку и пурпурные ветки боярышника. За ними напряженно следили похолодевшая вода, рано покрасневшая садовая груша и деревенские ласточки, которым завтра рано утром улетать.
На следующее утро всем ребятам выдали лопаты, а девочкам – корзины. Бригадир надорвал связки. Эти городские все делают неправильно. Он еле их заставил разделиться на пары.

Георгий замечал, что многие хотели занять место ближе к его лопате. Он забавлялся: как же все доступно и просто. У него была яркая олимпийка, наверное, купленная в валютном магазине, и новые кеды. Ему досталась скромная девушка в теплом платке и спортивных штанах. С рубчиком по всей длине.

– Как тебя зовут?

– Настя…

Он делал два дела одновременно. И за себя, и за нее. Она смотрела своими умными влажными глазами, словно в них застрял кусочек мокрого лиственного леса. Он понял, что в эти глаза можно смотреть всю жизнь…

Через неделю пары поменяли. Для улучшения производства. И Настя оказалась без него. Теперь рядом с лопатой был Иван.

Он все время липко шутил и сам же смеялся от своих шуток. Его хохот звучал, как из бочки, словно он пытался его затолкнуть обратно. Иван с размаху врезался лопатой в землю, умудряясь всю картошку разрезать пополам. Настя объясняла, что нужно целиться не в центр куста, а подкапывать сбоку. Иван кивал и резал дальше. Она все оглядывалась по сторонам, чтобы встретить глазами Гошу. Того нигде не было видно. Она не знала, что он взялся проводить радио для всего села.

К ним подошел бригадир в давно не стиранной байковой рубашке. От него несло потом, как от лошади. Одет был в зеленые военные брюки – галифе с лоснящимися карманами, кепку и высокие кирзовые сапоги.

– Что же вы, бестолковые, делаете? Руки поотбивать за такое мало.

Он присел над ведром, в котором была грязная порезанная картошка. Огромными, с надутыми венами, ручищами стал ее перебирать. Но перебирать было нечего.

– Ты что, лоботряс, выдумал? Или совсем пусто в твоей башке? Одну-две срезал, бывает. Но чтобы почти каждую…

Бригадир стал наливаться злобой. Его здоровая красная шея стала еще больше. Иван стоял как ни при чем. И даже пытался улыбаться.

– Что смотришь, рыло наел? Да мы в войну и не мечтали о таком урожае! Да мы гниль ели, ночью собирали эту картошку размером с горох. А ты куда смотрела? – Он развернул к Насте свои выпученные глаза. – Или только горазда маникюры делать?
Насте стало обидно и страшно. Он развернулась и побежала по мокрому рыхлому полю. Ноги застревали в ямах, вырытых неумелыми студентами. Из глаз текли теплые скользкие слезы. А впереди спокойно стояли желтые курчавые березы, да топталось на месте болото…
Ее зареванную, несчастную нашел в камышах Георгий. У Насти давно затекли икры, и жутко хотелось есть. А еще в горячую ванну. Она вздрагивала от каждого шороха. Ведь рядом ползали ужи, а может, даже ядовитые змеи… Да еще зайчиха нервничала из-за принесенных вчера зайчат.

Ему в лагере рассказали о случившемся, и он, набив полный карман штормовки овсяными пряниками, пошел ее искать. Настя, как мокрый птенец, выпавший из гнезда, сидела у самого болота. У нее были наплаканные глаза со слипшимися кончиками ресниц. И фуфайка, натянутая на самые колени, чтобы хоть как-то согреться.

– Настенька, ну что ты, маленькая? Ты же замерзла совсем…

Настя, увидев Георгия, поняла, что все становится второстепенным. Бригадир, холодная неприветливая земля, дождь. Что, оказывается, где-то в соснах звучит скрипка, а на пригорках разливается теплая осенняя акварель.

Он протянул ей свою красивую руку, и на голове поднялись волосы.

– Ты же, наверное, голодная. Обед пропустила. Я тебе пряников принес.

И он запустил руку в карман…
С тех пор они стали парой…
Поле, как и раньше, двигалось на север широкой черной лентой. Маслянистая земля остыла после августа и даже промерзла в верхнем слое, превратившись в лед. Студенты продолжали рыть ее лопатами, доставая большие клубни картофеля. Рядом стояли плетенные из лозы корзины, ящики и ведра. Чуть правее – трактор с деревянным прицепом. В него ссыпали запачканный урожай.

С ночи опять шел дождь. Под утро превратился в морось. И только ближе к обеду выглянуло солнце, залив поле жидким золотом. Его краюха попала на тонкие бородавчатые березы, зацепив старые подсолнухи по краю. Сразу стало теплее и медленно отходили продрогшие до синевы руки. С ощутимой резкой болью. А потом позвали на обед…

После трех Георгий с Настей гуляли во влажном лесу, где острые капли падают на макушку. Где дрожат плечи у старых дубов и гнутся ветки в густом орешнике.

– Ты пробовала когда-нибудь дикие яблоки?

Настя в вязанном косами свитере засунула руки в рукава. Косынка в мелкие бабочки упала на затылок.

– Нет. А что, вкусно?

– Думаю, да. Они уже настоялись, можно пробовать.

Под ногами чавкало. Холодные осиновые листья свалялись в кучи. Доходил до косточек когда-то пышный мох. В нем намертво застряли сосновые иголки.

На поляне рядом с трухлявым пнем росла яблоня. Красные сморщенные плоды были сладкими. Их украшал сентябрьский цвет и тонкая интеллигентная кислинка. Они ели, сидя на сломанной молнией березе, подстелив толстую фуфайку Георгия.

– Настя, а ты любишь мороженое?

– Да, только не в бумажном стаканчике.

– Вот приедем в Киев и пойдем есть пломбир с абрикосовым джемом. Я знаю место, где очень твердый пломбир и целиком сваренные кусочки абрикоса. А сверху тертый шоколад.

Настя вспыхнула. Это ведь означает, что они будут продолжать встречаться. Не только в бездорожном селе среди вросшей в землю свеклы, но и в нарядном городе. Где чистые, без глины, тротуары и можно ходить в модных туфлях и капронах. Где пахнет стильными магазинами, а не навозом. Где так уместна лакированная сумочка…

Георгий помог ей подняться. Береза облегченно вздохнула. На некоторых пнях еще торчали бледные поганки, и шел пар от застоявшейся воды. Чуть дальше начиналось болото. Возле него росла спелая голубика, похожая на крупные фиолетовые бусины…
Они пришли в лагерь вместе, и к ним намертво прилипла зависть. Как бесцветная пиявка. Они начали писать свою двухлетнюю чистую историю именно здесь: в этом осеннем тихом селе. А закончили в Новогоднюю ночь…
…Мимо 27-й аудитории бежал Степан из параллельной группы. Его стильные клетчатые брюки болтались вокруг худых ног. Его стопы, даже когда он стоял, оставались в движении. Он их растопыривал, переминался, сучил. Растрепанная тетрадка зависла в желтоватых от курения руках.

– О, Гош, привет. – В ладонь легли жесткие холодные пальцы. – Ты где встречаешь Новый год?

– Да еще как-то не решил.

Георгию до крика не хотелось идти к Насте, знакомиться с родителями и встречать праздник с ними. Как бы тихо, по-семейному, плавно втекая в семью.

– Тогда приезжайте с Настей к нам. Будет вся компания. Это недалеко, в Вышгороде. Самый высотный дом в городе, восьмой этаж, первая дверь направо.

Георгий даже не заметил отсутствия названия улицы и номера дома. Тогда это казалось неважным. Это же так просто – найти самый высокий дом. Он тогда не учел, что будет снежная ночь и дежурный таксист на вокзале. Что в сумерках, с экономно отключенными фонарями, все дома покажутся одинаковыми. И пришлось долго искать, нервничая в тесном, пахнущим бензином такси. Поглядывать на часы и видеть спешащую к 12-ти стрелку. Почти плачущую Настю…

…Тогда Георгий, как мог, шутил за столом. Девчонки глупо хихикали, а Настя, его хохотушка, только плотнее сжимала белые губы. Пока они не исчезли. И осталось на шее лицо без лица. Одна из девушек заманила Георгия на кухню под дурацким предлогом помочь с десертом. И пока они доставали из морозилки клубничный пломбир, у которого ягодные семечки царапают язык, раскладывали его в вазочки и терли на него шоколадную конфету – она прямо сказала:

– Какая бука твоя девушка. Сидит как на похоронах. Все ей должны. Ты от нее не устал?

А потом красноречиво погладила его по спине, как бы проговаривая, что с ней было бы проще, что ли…
Георгий промолчал. Он видел, что на фоне всеобщего веселья, танцев и шуток – его Настя, как черная дыра. Такая красивая, в шелковом платье, с бархатной кожей на щеках, с золотой цепочкой на шее – холодная и чужая. Не только всем, но теперь и ему…

1988 год. Май

Зацвела сирень. Цветами из пяти лепестков. Особенно постаралась «Огни Донбасса». В Днепр по ступенькам спускалось сиреневое небо, беря начало в Ботаническом саду. Лимонным отдавали тюльпаны, и трава, с ампутированными газонокосилкой концами, тыкалась в свежий весенний воздух. На каждой лавочке сидели не по сезону нарядные летние платья.

Георгий въехал в май на новой машине. В салоне звучала музыка Селин Дион, недавно победившей на Евровидении, а на переднем сиденье – нашумевший роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго».

Он только прилетел из Болгарии, где отдыхал в маленьком курортном городке, по имени Китен. Он был загорелым, свежим, под впечатлением удачного курортного романа. У него было приподнятое настроение еще потому, что уже неделю, как выводили войска из Афганистана…

Не спеша, прогуливаясь, ехал по улице Богдана Хмельницкого. Любовался шумными каштанами. Вспоминал минуту назад прочтенный доклад здравоохранения США о том, что никотиновая зависимость подобна героиновой. Он сам почти никогда не курил…

Всюду виднелись ухоженные, недавно побеленные деревья, посвежевшие от извести бордюры и разметка на главных перекрестках. Солнца было так много, что не спасали ни темные очки, ни пышными складками каштановая листва. Гостиница «Премьер Палас» с открытыми настежь дверями стояла над тротуаром. У него в холле была назначена встреча, и он удачно припарковался у окна. Чтобы во время переговоров видеть свою красавицу.

В дверях он чуть не столкнулся с женщиной в короткой красной юбке. Ее макияж был тяжеловатым для юного весеннего дня. Но что-то знакомое было в ее глазах под тонной туши. А когда она улыбнулась – он ее узнал.

– Настя, это ты?

Женщина вздрогнула, словно ее застали за чем-то неприличным.

– Странно, что ты переспрашиваешь, я тебя сразу узнала.

По ее хриплому, заниженному голосу он вычислил, что она много и беспробудно курит. Она выглядела больной на фоне его болгарского загара и почему-то старой.

– Что ты здесь делаешь?

– Гош, я здесь работаю. Администратором.

Георгий усомнился. У Насти было помятое лицо, пустые глаза и не очень приличная одежда.

Из гостиницы вышел лысый англичанин лет пятидесяти в широких джинсах и мятой футболке. Он сел в машину и открыл пассажирскую дверцу.

– Извини, мне пора.

Настя с болью смотрела на свежего, энергичного Георгия. На его дорогой костюм и тяжелое обручальное кольцо. А потом, повернувшись на высоченных шпильках, села в открытую дверь.

Георгий все понял. Где и каким администратором работала Настя. Стало неприятно болеть в желудке. Как будто он съел несвежую пищу. Как будто кто-то грязной рукой влез в его молодость.

А потом перешагнул ее след. И тяжелые для очень зрелой женщины запахи: духов и табака. И вошел в холл, где его уже ждали. И сел в кресло. В свою успешную, заработанную потом и кровью жизнь. Чтобы блестяще провести переговоры, краем глаза посматривая на новую дорогую машину. Он был убежден, что у всех есть выбор…

…Настя вышла замуж ровно через три месяца, после того как он ее бросил. Она считала, что делает это ему назло. Хотела его наказать… Почему-то наказанной оказалась именно она…

2009 год. Середина лета. Киев

…А они продолжали наслаждаться друг другом. У нее свидания стали смыслом жизни. И у него кардинально поменялся вкус любви. Ему казалось, что это «блюдо» он пробует впервые… И что никогда не было такого удачного соединения розового варенья и черного, мелко молотого перца… Он понимал, что к нему настойчиво стучится слишком опоздавшая любовь. Возможно, самая ценная… И ничего с этим не мог поделать, настежь открывая ей дверь…

* * *

Ты звонил впопыхах, ветром.

У тебя были жесткие руки.

Я твой голос измерила метром,

А потом – сантиметром, от скуки.

Говорил очень сухо и пыльно.

Замолкал равнодушным упреком.

Я тебя обнимала насильно.

Ты моим был вселенским уроком.

Ты звонил сгоряча, грубо.

Рвал на части слова, запятые,

Я пыталась достать твои губы,

Пусть сегодня такие чужие…

Зеленые абрикосы были злыми. Горькими, как полынь. Кислыми, как уксус. Они сердились, что им нет возможности превратиться в спелый плод. Сладкий, как мед. Что их не будет щекотать солнце… Никогда… Что им жить осталось несколько секунд. Пять… Три… Одна…

Женщина в ситцевом платке и далеко не новом платье обрывала незрелые абрикосы. Будет варенье… Грецкий орех смотрел с тоской. Ему тоже недолго. Его продержат три дня в известковой воде. Потом в обычной, потом в еще какой-то. Долгих 20 дней. От холода он станет сумасшедшим. И только тогда сварят с лимонной кислотой, гвоздикой и кардамоном.

Разгар лета… Потный день. Все машины сговорились и стали. Ни одна улица не двигалась. Ругались светофоры. У некоторых, из-под капота, валил дым. Унылый гаишник… размазанный солнцем.

Плавился асфальт. Разогретый воздух становился видимым.

И он сердился… На жару, на себя, на июль. Дышать было нечем, говорить было лень. Он ей позвонил… Трубка вибрировала от напряжения. Они поговорили холодно, будто и не было этих 35 градусов. Голос был высушенным, ему не хватало влаги.

Она промолчала… Она знала, не сейчас… Пауза… Закрыты глаза…

Она стала посылать ему дары… Воду, прохладу, сиесту, лимонный лимонад, гамак, тень. Она его обмахивала шалфеем и натирала маслом сладкого миндаля с бергамотом и каплей розмарина. Она представила его под водопадом. Холодная вода спускалась на макушку и только потом обрушивалась на тело. Голубая вода чуть знобила… А рядом тихое море. И он медленно шел по нежному песку. От мокрых ног оставался идеальной формы след. И вот уже оно близко. На коленях, ягодицах, плечах. Последний шаг и толчок от дна…

Он плыл, разбрасывая руки. Крепкая спина лишь на миг показывалась над водой. Детеныш дельфина подплыл близко. Хотел играться… Солнце свесило руки и гладило его макушку…

Когда он наплавался и выходил на берег, она сделала вдох. Открыла глаза. И сразу что-то поменялось.

– Котенок, я уже подъехал. Выходи.

Она закрывала квартиру и думала. О том, что любовь многоликая и иногда не хватает сил. Что часто жалеешь о сказанном и намного реже о молчании. Она сегодня сумела – и теперь у нее впереди ленивый ужин в летнем кафе. В котором, предусмотрительно к теплу, сняты окна. С окрошкой, свежеотжатым апельсиновым соком и неспешным разговором…

* * *

В небе ночь расползлась как паук.

Все, что белое – стало углем.

Ты замкнул мой разорванный круг,

Или мы замыкали вдвоем?…

У луны было внимательное лицо. Чуть бледное и прозрачное на висках. Она смотрела, немного поддавшись вперед. Прядь пепельных волос упала на лоб. Она ее заправила за ухо. Длинные, словно нарощенные ресницы, старались не моргать. Изумрудные глаза были полны блеска.

Молодая луна слушала вопросы с Земли…

А там уже была ночь. Шторы лежали объемным грузом, укрывая дома с головой. Ни один зазевавшийся дневной луч не смог выжить. Мир как бы надел черные очки и двигался на ощупь. На ощупь рос любисток в маленьком палисаднике, синица проверяла в гнезде свои яйца. И так же, вслепую, заходил осторожно новый, еще не совсем доношенный день…

…Полночь… Так тихо, что слышно, как бьется его сердце. И слышно, как он смотрит сны. Она встала с постели. Бесшумно разделась. Рубашка упала на пол, как падает с потолка паутина. Открыла окно. Шею холодил лунный камень.

Она долго смотрела в лунные глаза, пила серебряный ликер маленькими глотками, трогала ее нежные прохладные руки. Дышали легкие луной, а потом подключились и яичники.

Глаза в глаза… Небесная и земная женщины. В каждой тайна и безграничная сила. В каждой своя история. Она ощутила свою внутреннюю готовность. Положила лунный камень в рот, под язык, и, купаясь в голубом холодном свете, спросила… О нем… Ждала… Она знала, что ответ придет. Сам собой. Может, рано утром, когда птицы будут полоскать горло водой, а потом выплевывать под крапиву. А может, в выходные, когда на сцене зазвучит скерцо?

Луна даст ответ. Пришлет с голубями, нарисует иероглифы на песке. А может, напишет дождем на стекле или в новой, только купленной книге. Она откроет наугад, а там то, что так долго ждешь.

– Малышка, ты где?

Он спросил, не открывая глаз. Только руки мяли простыни справа и слева.

– Я сейчас.

Луна слегка улыбнулась. Одними тяжелыми волосами. Потом послала ей в подарок кусочек магнетизма. Она с благодарностью приняла и примерила. Он был ей к лицу. А под конец луна решилась. Сбросила с себя платье и вошла в ее тело… Холодным голубым лучом, таинством ночи, бледным призраком…

Он опять проснулся. В облаке лунного света, полностью обнажена, стояла она. Ожерелье на шее казалось живым. Он протянул к ней руки и опешил. Рук было не две, а четыре. Везде: на затылке, на ступнях, на ягодицах, широкой спине были маленькие женские руки. И везде он чувствовал очень твердые возбужденные соски. И влажность… И запах, который ни с чем не спутаешь. На его животе лежал мягкий животик и точно такой же, округлый, сбоку. Одна женщина была горячей, как прогретая июлем земля, а вторая – прохладная, как утреннее заспавшееся небо. И там, где одни руки ложились пламенем, сверху тут же падали купавшиеся в родниковой воде. И там, где губы истекали мякотью слив и груш, появлялись другие – свежие, с прохладой зеленого чая и жасмина.

Этой ночью он занимался любовью сразу с двумя женщинами, одна из которых – чужестранка…

1970 год. Конча-Заспа. Август. Николь

Звенит в ушах лихая музыка атаки,

Точней отдай на клюшку пас, сильней ударь.

И все в порядке, если только на площадке

Великолепная пятерка и вратарь…

«Трус не играет в хоккей» С. Гребенников

Волейбольная сетка провоцировала сквозняк. Широкие клетки, связанные нитями. Две команды парней настороженно приветствовали друг друга. Крепкие и неравномерно загорелые. Похожие, как близнецы из соседних галактик. Студенты Франции и УССР.

Весь спортлагерь пришел на стадион. Даже ленивые. Даже старенькая врач из медблока. И прихрамывающий дворник дядя Ваня. С ним была собака, слепая на один глаз.

Послеобеденное солнце село в первый ряд. В дешевых тряпичных кедах. Вокруг него все толкались, устраиваясь. Мест не хватало. Поэтому многие сидели прямо на бодрой траве, стояли в проходах. Ждали…

А от лета оставалась только треть. И август вкусно наливался спелостью. И прелые листья каштанов сворачивались на земле в хрустящую трубочку. И любовь только начиналась… С этой игры… Хотя еще не были знакомы пары и только искоса изучались новые лица – в воздухе явно подрагивали нервы.

Наконец-то свисток судьи. По жребию – первыми подают французы. Все приготовились. Ноги на втоптанной в цемент земле. Глаза болельщиков: кошачьи – зеленые, раскосые, ореховые и цвета вяленой вишни были на этих 12 игроках. Еще каждый думал только на своем языке. Еще каждый ровно за своих. Пока…

Подача… Мяч летел, закручиваясь в спираль. Низко. С сумасшедшей силой. Русский капитан принял с трудом и сразу оценил противника. У него были русые волосы и от спины квадратная тень. В глазах – тихая одержимость. У игры тут же родился характер. Жесткий и техничный.

На площадке не спадало напряжение ни на минуту. Атака, попытка блока, мяч «за»… Болельщики больше мешали. Каждый блок сопровождался аплодисментами. Стало непонятно кто за кого. Стала важна только сильная, красивая, мужская игра.

Солнце жарило одним в спины, другим в глаза. Николь в модных, круглых очках на пол-лица смотрела с третьего ряда. Вот верхнюю подачу, подпрыгнув на полметра, взял ее бывший любовник Пьер. Вот прикрикнул на своих капитан советских. Голос полоснул бритвой весь стадион. Потом вытер футболкой лоб, оголив полоску идеального живота. С темными волосиками, жеманно уходящими под красные шорты. Николь сняла очки. Протерла ладонью вспотевшие стекла…

Первая партия со счетом 14:13 почти иссякла, как вдогонку за мячом неудачно упал игрок УССР. Застонал. Вывернутая нога отъехала в сторону. Капитан бросился к нему, умело щупая суставы. С напряженным лицом спрашивал: «Болит? А так? Пошевели пальцами…» У Николь потянуло шею. Она смотрела на грамотное оказание помощи, и волна вожделения хлестнула по щекам. Ей захотелось с ним встретиться. И завладеть вниманием этих рук. Но без орущих чужаков и немного на другой площадке.

В следующей партии играли шесть французов против пятерых. Больше никто не сидел. И никто не болел. Даже солнце стояло босиком, без привычных кед. Каждый проживал игру, как самую важную часть жизни. Размахивая руками, ощущал шероховатость мяча. Трогал скорость.

Из столовой красноречиво пахло ужином. Над полем боялись перелетать бабочки. Весь лагерь следил за последней подачей сборной УССР. Капитан как бы нехотя поднял руку с глубокой чувственной подмышкой. Отправил мяч вперед. Николь держалась за сердце. Наверное, не рассчитал силу. Он не перелетит. Слишком низко. На той стороне расслабились. Обмякли. Все равно победа… Мяч перелетел над самой сеткой и, не черкнув ее, упал в пыль. Теплую и по-летнему пышную. Под самым носом французов. Трибуны встали, обнимая друг друга. Ничья…

Игроки в своих мокрых майках жали руки. Незаметно сканировали яркие женские пятна. Наконец-то осилили имена. Обнявшись, направлялись в душ. За ними шли глаза Николь. Вернее за тем парнем, самым главным. Пока дверь на огромной пружине не стала на свое, насиженное место.

Болельщики тоже нехотя расходились, поднимая примятую траву. Сыпались приглашения на танцы.

Наконец-то стали вылетать из нор сонные комары, с припухшими глазами. Из окон столовой стучали посудой. Накрывали сытный ужин. Гречневая каша и тефтели с круглым рисом. Салат из старого редиса, похожего на дерево, лука и пожелтевшего огурца. Двойные толстые куски хлеба и сливовый кисель с комками. Николь сморщила носик. Вчера решила на ужин не ходить. Но только что все изменилось. Она посидит в душной столовой, провоняется зажаркой или подгорелым молоком. Она постарается не смотреть на дурацкие плакаты, типа «У нас, как водится повсюду – поел и убери посуду», на кое-как сервированные столы и слоновьи порции. На нарезанную желтую бумагу в грубых стаканах в качестве салфеток.

Она просто издали посмотрит на него, шелестя красивыми глазами. Понаблюдает, как он ест, низко наклонив голову, как смеется, немного стесняясь, с кем разговаривает. Определит его слабое место…

О красном вечере задумалась дорога,

Кусты рябин туманней глубины,

Изба-старуха челюстью порога

Жует пахучий мякиш тишины…

С. Есенин

Вечер, как надувной шар, падал за горизонт. Георгий сидел на веранде, обвитой винным виноградом, и читал учебник по фармакологии. Кое-где солнце острым лучом пробило ягоды. Надорванные, они истекали слюной. Листья липы от жары вывернулись наизнанку. Так и висели навыворот. Перепачканные медом осы теснились под вечно не закрытым краном.

Со стороны танцплощадки уже пел Мулерман. Нарядные девушки в коротких юбках бежали, толкаясь феромонами. Поглядывали с интересом в его сторону подведенными черным глазами. Нежно краснели. Кто-то курил. Чайные розы, вдохнув дым, стали прогоркло пахнуть.

– Ты идешь на танцы? – в двух шагах стояли сильно надушенные друзья. Волосы аккуратно причесаны мокрой расческой.

– Не хочу, идите без меня.

Они потоптались для приличия, нетерпеливо поглядывая на часы. Не уговаривали.

Он сидел, закинув ногу на ногу, прижимаясь чистой кожей к джинсам. По остывшему дощатому полу ползали длинноногие муравьи, забиваясь спать в щели. После душа опять хотелось есть. Но потом забыл о еде, потому что было очень интересно понять, как действуют лекарственные средства на периферическую нервную систему. Он как раз разбирался в М-холинорецепторах и альфа– и бета-адренорецепторах.

За границами домика пахло праздником… Молодостью… Чувствами. На секунду, подняв голову от учебника, прислушался. Эдуард Хиль пел про опоздавшую электричку. Сглотнув, он снова опустил глаза, где как раз были Н1 и Н2 – гистаминовые, дофаминовые, серотониновые. Шептались страницы на своей терминологии. Георгий понимал этот медицинский язык лучше русского. И любил больше русского.

Вечер выравнивался. Птицы, между песней, поглядывали друг на друга. За левым ухом попискивал носатый комар. Тоже до ужаса голодный. Все остановилось на полушаге и медленно засыпало. Он потихоньку стал разбираться в эффектах адреналина и ацетилхолина. Хотя фармакология только с третьего курса. И до нее еще хороших три недели. Но он никогда не шел строем. Всегда на пару шагов впереди колонны.

Где-то, на другой стороне земли, друзья отплясывали под «Черного кота» Тамары Миансаровой. Он отвлекся только на припев. Смотрел в сторону заката. От солнца торчала макушка. Оранжевый хвостик, стянутый аптекарской резинкой. Но потом снова принялся за изучение рецепторов.

Книга на коленях тяжелела. Старая, с торчащими нитками на затылке. Купленная на стипендию у букиниста. Скоро будет невозможно читать. Воздух быстро серел и терял температуру. Слабо шевелились листья, выбирая удобную позу. На глазах закрывались лекарственные ромашки, и запахло чем-то незнакомым. Чужим…

Метрах в пяти стояла девушка. Тоненькая. Волосы подняты во французский пучок. Смело смотрела большими глазами. Слишком смело. Даже сквозь седеющий воздух.

– Привет.

Она что-то ответила, журча в носовую пазуху. Француженка. Георгий на странном английском спросил, как ее зовут. Она на свободном английском ответила, что Николь. Жестом пригласил присесть на простую грубоватую лавочку. Она отрицательно махнула головой и протянула руку. Книга перестала быть главной.

Небо закрыло глаза и зевнуло. Возвращались домой самолеты из вечерних рейсов. Темнели кусты декоративной акации. Ровные дорожки стали черными. Николь держала его руку в своих ухоженных ладонях. Вела к себе. Он безропотно шел, слегка поднимая брови. Сосны, как лошади, спали стоя. Чуть дальше высоко цвели лопухи. Попадавшие под ноги шишки трещали. Они встречали опоздавших на танцы. Кто– то, в потемках, играл в настольный теннис.

В ее номере были разбросаны вещи. Он тогда на это не обратил внимание. Еще не знал, что это называется французским шармом. Изо рта чемодана свисал непроглоченный чулок. На столе крошки табака, хлеба, кофе…

– Садись, – показала глазами на кровать, не заправленную еще с утра.

У Георгия вспотела спина. Он сел, не сгибая колени. А Николь стала раздеваться. Очень долго. Настолько, что его джинсы оказались на сотню размеров меньше. Из чего-то маленького и кружевного – появилась грудь. Загорелая и очень соблазнительная. А потом из трусиков все абсолютно гладкое. Он впервые видел все так откровенно. Без вороха курчавых жестких волос, которыми можно порезать уздечку. Встал и расстегнул ремень. Николь часто задышала…

…Через 4 года закончились съемки фильма «Эммануэль». Когда он его увидел, то понял, что все это уже у него было. Все было испробовано, подсмотрено, прожито. Задолго до премьеры… С Николь…

Я люблю тебя странной любовью:

То бесследно ныряю в беспутство,

То веду недовольною бровью,

То в дверях твоих жажду разуться…

Неизвестный автор

Она была другая… Совсем. Немного странная. С большими глазами, цвета спелого грецкого ореха. Она и пахла по-другому. Не «Ландышем», не «Красной Москвой». От нее струился тонкий аромат майской розы и ириса, настоянных на зеленом травяном отваре. А когда последний всплеск страсти плашмя падал на простыни – от нее пахло дубовым мхом и, кажется, кедром. Поднимаясь с постели, он увидел на тумбочке высокий тонкий флакон «Шанель № 19».

Это потом, через десять лет он прилетит в Париж и не услышит такой будоражащий запах юности. Напрягая спину, не отдавая себе отчет, он неосознанно будет его искать. Но французские женщины, как сговорившись, носили на себе колдовской, тяжелый «Опиум». По всей Западной Европе шествовал восточный наркотический аромат. Приворотный, приторный, трансовый.
А тогда от Николь летел запах свежих цветов. А тогда был жаркий август. Спортлагерь в Конча-Заспе, конец 2-го курса и французские студенты в деревянных домиках напротив.
Она было другая… С длинными светлыми волосами. Небрежно подстрижена, как Джейн Биркин. При любом движении ее волосы вздрагивали, будто чего-то пугались. Николь говорила, что эту стрижку придумал Видал Сассун.

Это потом, через пять лет, парикмахер Марсель изобретет щипцы для завивки волос. И Николь станет ходить с завитыми горячим металлом локонами. Кудрявой он ее не увидит. Никогда. А запомнит такой – юной, легкой, сексуальной.

А в Союзе в разгаре была мода на начесы, парики и шиньоны. Подкладывались клубочки шерсти или чулки. Волосы накручивались на железные бигуди, смоченные перед этим пивом, сладкой водой или клейстером. А сверху, если удастся купить, – лак «Прелесть». В таких волосах рука застревала. Он никогда не трогал такие волосы.
И было приятно снимать с губ диоровскую помаду, а не гигиеническую. У нее в косметичке жила пудра «Ланком» в сине-голубой коробочке. Не тональный крем «Балет», который бальзамировал лицо, а невесомая бежевая пыль…
Ее движения были разорванными, как пунктирная прямая на дороге. За очками-стрекозами – умные, цепкие глаза. Бровь, не выщипанная в ниточку. А даже чуть густая, полноценная, уверенно косившая в разные стороны.

У Николь были безумно гладкие ноги, джинсовые шорты, почти как трусики и вызывающий лак на ногах. Хриплый, словно простуженный голос. Слова, почему-то формировавшиеся в носу. Взгляд, отрешенный от суеты.

А еще у нее с собой была коробочка с маленькими, как зернышки, таблетками. Она пила противозачаточные. Он пытался, как будущий доктор, прочитать инструкцию. Тщетно.

Презервативы, который выпускал Баковский завод резиновых изделий, стоили 2 копейки за штуку. И были двух размеров: № 1 и № 2. Оба – безнадежно ему малы. Поэтому заниматься любовью с Николь было открытием. Откровением. Во всех смыслах этого слова. Она отдавалась ему днем, когда солнце бьется головой в окна. Она просила войти сзади, сама садилась сверху, теребя непослушный клитор. Он следил за ее быстрыми руками и еще не понимал, зачем она это делает. Она же открыто наслаждалась. Стонала! Георгий не предполагал, что секс может быть таким… Не пристыженным, не позорным… А совершенно смелым и радостным.

Однажды в столовой за обедом, состоявшим из супа харчо, ячневой каши, сосиски, капустного салата, заправленного сахаром и уксусом, он при всех положил ей на тарелку полевой мак. Рядом с половинкой яйца, дополнявшего салат. Она стала с цветком одного цвета. Кто-то завистливо ахнул. Николь победно заколола мак за ухо и проходила с ним до вечера. Пока не вымялись лепестки. Пока они не стали выдохшимися пятнами.

А потом, в лесу, подложив под себя мох, он наблюдал точно такие же лепестки, но свежие. Они дрожали и становились полнее. Покрывались прозрачной влагой. Ярче в цвете с каждым проникновением. Еще ярче… Пунцовыми…

К концу месяца от Николь остались только глаза. Цвета высушенного в духовке грецкого ореха. За это время она пересказала ему любимые фильмы. Дважды «Шербурские зонтики» с Катрин Денев и Нино Кастельнуово. И нашумевший последний «Красное солнце» с Чарльзом Бронсоном и Аленом Делоном. Георгий слушал и ждал хоть одно знакомое слово. Обдумывал тему кандидатской. Сортировал в голове рецепторы.

Она записала для его мамы рецепт соуса «Бешамель». По пунктам. Когда топить масло и добавлять муку. Сколько охлаждать и как постепенно подливать подогретое молоко. И только потом – три восклицательных знака – добавлять луковицу, нашпигованную почками гвоздики. Она еще хотела так же расписать приготовление лукового супа, но Георгий еле выдержал «Бешамель».

Рецепт он потерял в тот же вечер.

Николь закатывала глаза при слове Фуа-гра, опуская неэтическую сторону блюда: насильственное кормление гуся через зонд. Она пела ему, не вставая с постели, Джо Дассена: «От этих простыней, что помнят запах твой, где не найти тебя, где не найти покой…» Георгий, как умел, напевал что-то из репертуара «Битлз».

И было легко… Казалось, весь мир у тебя в кармане. Казалось, воплотить мечту – это просто сделать лишний вдох. Или пройти на полшага дальше. Или проснуться на полминуты раньше…

Он теперь знал, кто такая Соня Рикель и как важно иметь в гардеробе платье из ее шерстяного трикотажа. Он теперь знал, что ее духи названы в честь даты рождения Коко Шанель, в честь 19 августа. И что их создал Генри Роберт.
Она ходила с ним на танцы в платье-свитере от Кензо, а он в джинсах – клеш от колена и водолазке – королеве моды. Они много раз вальсировали под «Море молодости» Лили Ивановой, пока лето не стало грустнеть, стареть и сохнуть, превращаясь в сентябрь…
…Наташа намазывала теплое масло на черный хлеб. Масло от жары не держало форму. Текло по рукам. Тренировка отобрала все силы, выпила энергетические запасы и разбудила зверский голод. Наташа откусывала помногу и тут же глотала. Ела быстро, подбирая со стола сероватые липкие макароны, пока не заметила снисходительный взгляд Николь.

– Что смотришь? Ешь. Или в Париже такое не едят?

Николь скривилась, сидя на краешке стула. У нее единственной была ровная спина и до сих пор полная тарелка. Нетронутые алюминиевые ложка и вилка. Жирные от мытья холодной водой. Она так и не дождалась до конца смены нож, чтобы съесть отбивную. Их в столовой просто не было.

Она отламывала хлеб и держала его во рту, пока он не распадался на твердую пшеницу, солнце, играющее в сухих стеблях и молоко. В нем чувствовались яйца, только что снесенные курицей, горсть соли и плотный жар печи. Она ела и представляла парижский багет, весом ровно 200 грамм. Худющий, с оранжевой корочкой, припудренный мукой…

Николь смотрела на крепкую Наташу с красными щеками, широкой ступней и неразвитой маленькой грудью. Ситцевый лифчик в цветочек проглядывал из-под белой футболки. Синие спортивные штаны с вытянутыми коленями болтались под столом. Она просто ела. По-мужски. Не заботясь о долгом наслаждении. Не думая, что хлеб живой, а помидоры выпили все июльские лучи. Что спина – заокруглилась дугой, а живот разделился на этажи. Ей даже не приходило в голову, что можно есть красиво. Эротично. Медленно… Да и зачем?

Час назад закончились соревнования по гребле. Наташа заняла второе место и была недовольна результатами. Смотрела, как Николь отщипывает по кусочкам еду.

«Принцесса, – с раздражением думала она. – Да что ты можешь? Можешь суп сварить, заправив его луково-морковной зажаркой? Детей нарожать? Или навести порядок в доме, моя на карачках пол? Уедешь, и он все забудет. Ему нужна простая, крепкая советская девушка, такая, как я. Настоящая. С которой можно обсудить и лечение сложного больного, и стерилизованные компоты. Вот сейчас подойду и предложу поплавать со мной наперегонки после обеда».

Наташа положила четыре ложки сахару в чай, размешала и махом выпила до дна. Вытерла губы рукой. Ее не смущало, что в бак с кипятком попросту добавили жженый сахар и немного заварки грузинского чая третьего сорта. И что это все долго томилось на слабом огне… Она никогда ничего другого не пробовала.

Отнесла посуду в мойку и уверенно подошла к Георгию. Тот обсуждал последние соревнования. Все открыто наблюдали за происходящим. Забавлялись… Она потянула его легонько за рукав и грудным голосом сказала:

– Слушай, Гош, спорим, я выиграю плаванье с тобой на скорость?

По залу громко покатился смех. Наташа покрылась нервными пятнами, но руку не отнимала. Она униженно смотрела прямо и ждала ответ. Георгий не хотел плыть, а тем более ее обижать. От нее пахло едой, потом и чем-то не очень изысканным. Он спокойно встал из-за стола, улыбнулся.

– Знаешь, Наташ, мы обязательно проплывем, но не сегодня. В другой раз точно. А сейчас я немного занят.

Все глаза переметнулись к Николь, красноречиво показывая, кем и как он будет занят.

Наташа этого не заметила. А засветилась и стала красавицей. На розовой коже открылись голубые глаза и стали не так выпирать прямые ресницы. Он не отказал! Не смеялся! Еще день-два, и он поймет, что грязные постельные отношения – это мираж. Скука. А настоящая любовь другая. Она пахнет детским смехом, скромными ужинами на маленькой кухне и разговорами о том, что пора бы поменять горшечную землю…

Наташа шла по шершавым дорожкам и вспоминала родителей. Они всегда разговаривали друг с другом, как брат с сестрой. Ровно. На одной ноте. На одни и те же темы. Приходили к шести, ужинали и смотрели телевизор. Как правило, по вечерам была мятая картошка с водой и ложкой плавленого сливочного масла, жареные котлеты и соленый огурец. Иногда, чтобы не пропустить футбол, отец стелил на табуретку газету и ел перед экраном. Мама всегда ругала его за хлебные крошки на ковре.
Они жили, как все. Папа увлекался картинами-чеканками, и по всей квартире были развешаны его черные шедевры. Царица Нефертити да Ласточкино гнездо. В выходные ездили на дачу копать или сажать картошку. Ведь покупать – недопустимо, когда есть огород, да и дорого. В праздники – накрывали стол. Гости… Если в фильме целовались – просили Наташу закрыть глаза. И просят до сих пор. Она никогда не видела их стеснительную нежность или случайное полуобъятие. Все очень сдержанно. Наташа привыкла к таким скромным проявлениям чувств. Считала их идеалом. И поэтому Николь хотелось задушить. За то, что трется об него, как кошка. Тайком трогает его попку. Что-то мурлыча на своем французском, при всех расстегивает верхнюю пуговицу и теребит короткие волосы. А потом надолго уводит в свой номер. Наташа стояла под окнами… Вчера ночью… Все слышала: хриплые стоны, скрип сетчатой кровати, крик. Не из горла, а из живота. Ей мама говорила, что в семейной жизни нужно кое-что просто перетерпеть. Кое-что постыдное, отнимающее здоровье у честной женщины. А между ее подругами ходил шепот, что все женские болезни от немытого члена. Она понимала, о чем речь. И готова была, зажмурившись, это терпеть. Сколько нужно. Только бы он увидел ее: умную, спортивную, хорошую хозяйку.
В лагере после ужина было игриво. Жуки с полными животами лежали просто на траве, разбросав лапы. Все лавочки трещали от сидящих. Девочки шептались, возбужденно хихикая. Щелкали семечки. Из их пестрой компании вырывались фразы, типа: «Вон, видишь того парня с бакенбардами, он меня сегодня пригласил…»

– Пойдешь?

– А ты одолжишь мне свои туфли?

А Наташа все ждала его. Одного и на всю жизнь. Георгий ее волновал. Он был красивым, высоким – метр восемьдесят семь, лучшим на факультете. Она вспомнила мудрые слова мамы: «Каждый хочет слизать сметанку, а кто будет доедать кефирчик?» Она хотела, чтобы самое ценное, ее девичья честь досталась ему.
Поэтому шла, гордо пропуская лавочки, закрывая уши от вздохов, отмахиваясь от таких иллюзорных однодневных отношений.
…В это время Николь, закусив губу, пыталась его принять. Всего. В лихорадке дрожали бедра. Он шел, не сворачивая. Она стояла на месте и открывалась. Нараспашку…

Отчего же непременно

Все случается так сложно?

Отчего же непременно

С незапамятного дня,

Ты приходишь внутривенно —

Я ловлю тебя подкожно,

Ты приходишь внутривенно —

И вживляешься в меня!..

А. Стрелков

…В лесу доспевала ежевика. Сладкие чернильные ягоды. У всех были синие губы. Даже у комаров, хотя те пили через капиллярную трубочку.

За обедом было оживленно. Кто-то, отплыв севернее на лодке, увидел затонувшую церковь. Захлебнувшуюся водой по самый купол. С печальными глазами. Одинокую и жалкую. Всем стало интересно. Появились истории об утопленниках, русалках… О старом священнике, приплывающем молиться у креста по субботам. О том, что ночью в ней светло, словно горят свечи.

Все говорили одновременно. Николь напряглась. Не понимая слов, чувствовала остроту. У Георгия, как от простуды, горели глаза. И у той деревенской девушки в синем платье в крупный горох. Почему она все время с ним разговаривает, отпивая из стакана сметану? Вытирая рукавом белые усы. О чем? Что они рисуют на салфетке? Георгий решительно встал. Он был намерен плыть прямо сейчас. Ждать до завтра невозможно. За ним резво схватилась Наташа. Куда он уходит? Через час вечерняя тренировка. У Николь потемнело в глазах и что-то лопнуло внутри. Наверное, легочная вена. Стало нечем дышать. Перестало биться сердце. Куда он? Почему с этой мышью? Она увидела торчащую в своем сердце каленую стрелу. Ту, что не деформируется десятилетиями. Легонько потянула. Треугольный наконечник с заусеницами еще больше прорвал мышцу.

Николь даже слышала звук, с которым она вонзилась. Похожим на свисток. У стрелы был цилиндрический стабилизатор и оперенье дикой совы. Наверное, той, которая слепыми глазами наблюдала за их ночными купаниями. А еще она помнила секунду, в которую все произошло. Именно тогда, когда Георгий садился в лодку с этой простушкой в немодном платье и синими, перепачканными ежевичным соком, ладонями.
Ей он просто махнул, вяло подняв руку. И стало тихо… Не бились в столовой ложки об тарелки. Вечер закрыл рот. Из головы вылетели все мысли, кроме одной. Скоро конец смены. Они разъедутся. Сможет ли она жить, как раньше?…
Облака над водой собирались в стаи. Они плыли против ветра. На его руках каждая мышца была твердым узлом. Наташа, учившаяся в параллельной группе, впервые осталась с ним наедине. В маленькой лодке. На расстоянии метра друг от друга. Он ей нравился еще с первого курса, еще с той сентябрьской картошки в колхозе. Но там повсюду с ним была Настя. А сейчас они одни. И теперь она чувствовала себя как в раю. Запоминала, под каким углом двигались плечи, как при этом скрипели весла и что он успел сказать.

– Давай, я тебя сменю. Ты устал.

Наташа решительно двинулась к рулю.

– Сиди. Я сам. Не хватало, чтобы ты меня везла.

Георгий сильнее сжал рукоятку, так, что побледнели костяшки.

– Ты достал учебник Струкова и Серова по патана– томии? Мне старшекурсники говорили, что предмет сложнейший.

– Я как раз его читаю.

– А можешь потом одолжить мне? Или, может, будем готовиться вместе?

Наташа тут же представила картину, как они по очереди переворачивают страницы. На щеке его чистое дыхание. Щекочет, сползая за ухо…

Георгий не успел ответить, так как появился купол с покосившимся крестом. Ветер поднапрягся и толкнул плечом колокол. Тот заговорил таким же грудным голосом, как любил разговаривать он. Они обплыли вокруг. В столовой вспоминали, что здесь жили монахи. У них было свое хозяйство: пасека. Мед ели, а из воска делали свечи.

И так захотелось узнать, как там внутри, что Георгий потянул за край футболки. Наташа остановила его за ровный шов.

– Не нужно нырять. Дождь собирается. Давай лучше завтра.

– Наташ, завтра я сюда не приплыву. Посиди в лодке, я быстро.

– Гош, – в голосе послышались почти слезы, – я за тебя боюсь. Не стоит.

Но он уже прыгнул. С первого раза воздуха до дна не хватило. Георгий вынырнул с разболтанными легкими. Стал с жадностью вытягивать кислород из верхушек сосен, из падающего солнца, даже из горла дикой утки. Нырнул еще раз. На этот раз доплыл до двери, грустно болтавшейся под водой на одной петле. Изнутри пробивался странный свет. Не желтый, теплый, а серебристый, как бы лунный. Что это может быть? Он, согнувшись втрое, проник внутрь. На стенах остались иконы. Разные. Обвешанные водорослями. По спине прошел холод. За ним кто-то наблюдал. Он повернулся и увидел на одной из икон глаза. Большие и светящиеся. Воздух сразу закончился. Глаза были живыми. Даже редкие ресницы…
Противный страх… Несвойственный. Липкий… Он в ужасе подплыл к двери. Толкнул. Они не шевельнулись. Он схватил их обеими руками, оторвав с них что-то черное. Двери стали нехотя открываться. Георгий устремился вверх, пробираясь одной рукой сквозь плотную темную воду.
…Ей казалось, что его нет вечность. Миллион минут. Наташа уже стояла раздетая, в одном нижнем белье, готовая прыгнуть за ним.

У нее от волнения тряслась нижняя губа. А когда наконец-то он выплыл – затряслась еще больше. Она помогла ему втянуть в лодку длинные ноги и, бросившись на шею, стала целовать. Неумело, стыдливо, плача одновременно. Она попадала негнущимися губами то в грудь, то в шею, приговаривая: «Любимый, родной мой…» Георгий, с повисшими по швам руками, пытался успокоить нервы. Дышал чаще. Наташа, истолковав это по-своему, потянулась к губам.

– Подожди, – остановил губы за сантиметр. – Я жив, ничего не случилось и нам уже пора. В лагере будут волноваться.

С нее тут же сползла смелость и нырнула с головой в воду. Стало неловко и стыдно. Слезы сделали ее лицо жалким и некрасивым. Она сидела перед ним на коленях в простеньком заштопанном лифчике, прикрывая руками трусики. Стала быстро одеваться, отвернувшись спиной. Сказать было нечего и, чтобы как-то отвлечься, начала ощупывать его находку. Опустив голову низко, практически спрятав ее в коленях, снимала слои старых запутанных водорослей. Пока в руках не остался крест. С витиеватыми завитушками. С изумрудным камнем посредине, похожим на разбитое сердце.

Назад плыли быстрее. Ветер подгонял лодку в спину, бил по соснам, которые держали корнями берег. Да и Георгий хотел побыстрее освободиться: от ее чувств, от поцелуев твердыми губами, от этих вязких сумерек. Наташа прятала глаза. Атмосфера становилась тягостной.
Наконец-то песок натер лодке живот. Он протянул ей руку, стараясь этой руки не касаться…
…А Николь ждала, объедая губы. Ждала ночи. Чтобы страстью выжечь возможный интерес к той, другой. В пресном платье, с тяжелой плохо вымытой косой. Он той ночью не пришел…

…Свежий туман подползал к веранде. Кривоногая скользкая жаба сидела на деревянном крыльце и шумно дышала животом, почесывая его лапой время от времени. А потом принималась чесать и за ухом.

На сонных окнах собирались свежие капли росы. Мычали коровы хриплыми голосами. Может, курили ночью сено? Туман, поднявшись на метр, замер над Днепром.

Георгий плыл… Разбрасывал руки так широко, что почти доставал противоположных берегов. Со вкусом откусывал воздух с мелкими каплями воды. Выравнивал дыхание и сердце. Выталкивал ил со дна. Появлялся до половины и тут же заныривал по макушку.

Река держала мускулистое тело, наслаждаясь весом. Щекотала пятки. Заигрывала и стеснялась.

А он плыл. Три километра, четыре, почти пять. Тренировка подходила к концу. Над головой, шепелявя, пролетела птица. Она была удивлена. Не остывшая с вечера вода, как узвар. Он вышел на берег, и песок занервничал. Стал засыпать пальцы.

Лагерь спал. Очень крепко. Шесть утра… Только дворник царапал асфальт березовой метлой. Только заспанные работники столовой, ежась в шерстяных кофтах, группкой шли в пищеблок…

На бельевых веревках висели с ночи влажные купальники. Пахло хвоей и розами. Собака с сонными глазами играла хвостом. Свалявшаяся шерсть ее не смущала.

На старом пне расположилась семья молодых опят. Асфальт с мокрыми жилками разделялся на три рукава. Один из них вел к памятнику Ленину.

Георгий шел, шлепая мокрыми тапками. Плавки натягивались. Полотенце болталось на правом плече. Он пропустил свой номер и завернул за угол. В женский сектор. Где чуть приторнее воздух. Где на скамейке дремала забытая кокетливая панамка.

Вот и домик 12-В. Он разулся и на пальцах пробежал ступеньки. Те охнули дубом. Холодная лягушка отскочила в кусты. Открыл дверь. Запахло теплым сонным женским телом. Николь спала на животе, подтянув к груди одну ногу. В полуоткрытых губах копошился сон. Он снял мокрые плавки. Те, квакнув, упали на пол. Прыгнул в спутанную постель. Прохладным телом прижался к ее спине. В голову ударила страсть. Она выгнула попу под мягким углом. Чтобы ему было удобно. Он одной рукой обхватил соски. Стал их теребить. Николь, не открывая глаз, раздвинула губы и помогла ему войти…
И смешались ароматы. Его «Ланком» и ее «Шанель». И слились в один коктейль их соки и свежесть августовского утра. Съехались миры. На один перрон, на один вокзал. Отпала необходимость в словах и мыслях…
Их страсть горела месяц. Каждую ночь. И была ворованная днем. За спинами шептались, завидовали, злорадствовали. Он целиком отдал только тело. Она – нечаянно сердце. Просто так случилось. Просто так бывает. У нее появились мечты. У него не было даже завтра. Только сейчас. Этим летом. Этой ночью…

Через время все так же спали. Не высушенные за ночь купальники, ноги 45-го размера, остывший оргазм. Ее руки безжизненно упали на пол, когда Георгий босиком вернулся к себе. Так же тихо. Только сил стало больше… Только мир хотелось на пару сантиметров приподнять… …За завтраком все смотрели на ее неестественно алые, зацелованные губы. Она с трудом ими ела молочную кашу. Николь не понимала, что это за еда. Хотелось глоток хорошего бордо и кусочек сыра рокфора. Вместо этого в молоке плавала разбухшая вермишель. Сверху сморщенная желтоватая пленка. Она попросила буфетчицу круассан с маслом. Та, поджав губы, придвинула тарелку с хлебом…

Посиделки у костра до утра.

Были мы почти как брат и сестра,

А расстались так беспечно, легко:

«Далеко ли ты живешь? – «Далеко».

Ю. Зыков

…Птицы боялись садиться на небо. В нем отражался толстый, жадный, студенческий костер. Сложенный как попало. Немного развязный. Никто не потрудился выложить его в виде звезды или наподобие охотничьего. Сперва пытались сложить поленья срубом, чтобы получился колодец. Но колодец завалился и теперь все время на бок заваливался огонь. Живой… Очень подвижный… Очень свежий. Прозрачный настолько, что хорошо видны розовые лица на противоположной стороне. И сам почему-то розовый.

Настраивалась гитара фальцетом. Хаотично трещали поленья, а потом разрывались, выпуская в небо новую порцию искр.

Перепуганные птицы прятали головы в крылья. Сидели на самых тонких опасных ветках. Настороженно прислушивались. На шее дыбились перья, открывая серую кожу.

Студенты располагались по кругу, прижимаясь плечами. Ковыряли палками в костре, пытаясь его раззадорить. Потом этими палками лупили комаров, пачкая их морды в сажу. Шутили над опоздавшими, которые бегали за спинами по кругу в поисках щели.
Вдруг стала послушной гитара. Костер ушами прижался к земле. Знакомые аккорды, мягкие от дыма. И все нестройным хором запели Визбора:
…Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены,

Тих и печален ручей у янтарной сосны…

Николь сидела возле Георгия. Дышала продымленной футболкой. Смотрела, как в костре горят звезды. Толкала его локтем, удивляясь, почему не подпевает. А когда он запел – засмеялась. Оказывается, он совсем не умеет петь. Он не понимал, как это растягивать слова? Куда их надо тянуть? На каком слоге? И как это – по нотам? Огонь ползал по земле и слушал. Веселился. Все уже перешли на «Три плюс пять» Аллы Иошпе. Николь нежно подпевала на припеве:

– Антон, Андре, Симон, Марья,

Тереза, Франсуаз, Изабель и я…

Из ночного леса доносились непонятные звуки. Дым вползал в волосы и укладывался там спать. Чьи-то руки впервые соприкасались. Кто-то, видя медленное пламя, по незнанию подбросил свежую хвою. Из костра повалил густой дым. Поющие сглотнули.

Наташа смотрела на все обожженными глазами. Видела, как Николь останавливает ладонью летящую к его глазам паутину. Чтобы тут же не умереть, переводила взгляд на красные как кровь угли, с шипением выпрыгивающие на траву. И казалось, что этот огонь горит не в наспех вырытой яме, а у нее внутри. И когда искры прожгли желудок и стали подбираться к сердцу, она вырвала гитару на полутакте. Она не могла больше этого выносить. Наташа решила спеть. Не хором… Одна… Только для него…
Над костром стало тихо и напряженно. Георгий растерялся. У Николь сузились глаза.
…Опустела без тебя земля…

Как мне несколько часов прожить?

Так же падает в садах листва

И куда-то все спешат такси,

Только пусто на земле одной

Без тебя, а ты…

Ты летишь, и тебе

Дарят звезды свою нежность…

Наташа пела глубоким грудным голосом песню Майи Кристалинской. Смотрела ему прямо в душу. Чуть касалась пальцами струн. Было страшно. Она сама не понимала, как решилась на такой отчаянный поступок. Георгий не предполагал, что у нее внутри такие ожоги. И такой чувственный альт. Ему стало жарко. Может, от жара костра? Все дружно переводили взгляды: с него на Наташу, с Наташи на Николь. А она пела…

Слушали лошади на дальнем лугу, слушала пыль, обнимающая дорогу. Даже кузнечики в роскошной траве повременили с любовным стрекотанием.

А Наташа говорила ему о любви. О том, что жизнь без него, как полная остановка сердца. Как лето без скромно цветущих лугов… На последней фразе споткнулась. С си бемоль почти на ля. Из-за набегающих слез стали не видны ноты, написанные золой. Не справившись с собой – отдала гитару, закрыла руками мокрое лицо и убежала. Георгий сделал шаг за ней. Николь намертво задержала руку.
Огню стало неловко. Он закапризничал. Заметался. Ему вылили на голову ведро воды и стали расходиться.
Ближе к ночи у Наташи разболелась голова. Она накрутила на лоб мокрое холодное полотенце и страдала. Обдумывала, как убить Николь. Из-под полотенца выглядывали безжизненные капустные листы. Пришлось бежать в столовую и выпрашивать. Ничего другого Наташа не признавала. И ее мама только так снимала боль.

Девочки лениво полулежали на кроватях, слушая собирающийся дождь. В открытые окна залетали туповатые черные тучи. Откашливался гром. Беззвучно попискивала молния. Они смотрели на страдающую Наташу и по очереди давали советы.

– Ты выглядишь смешной. Где твоя гордость? Все в лагере знают, все смеются. Оставь его в покое. Видишь, он с другой. Не лезь, не отбивай.

Наташа почувствовала себя еще более несчастной. От мыслей кружилась голова. Да еще месячные не могли остановиться вот уже неделю. Она умирала, когда встречала их на танцах или бредущими вдоль ржаного поля. Раскрасневшихся, окутанных тайной, пахнущих грехом. У Николь победно горели глаза, в волосах была спутанная трава, а вымятая его руками юбка поглаживала загорелые ноги.

– А ты предложи ему то, что дает она. Отдайся! Я думаю, он оценит, тем более ты девочка, не то, что эта шлюха.

Наташа стала красной. А может, это и выход. Только как? Стыдно. И страшно очень. А если кто-то узнает? А если вдруг беременность? Что тогда?

– Наоборот, беременность выход. Он тогда на тебе женится.

– Да нет, чтобы не забеременеть – нужно просто подмыться мочой…

Они были уверены… А как по-другому?

Никто из них еще ни разу не был с мужчиной. Это была мечта, которую можно достать из тайника только ночью. Лежа в неудобной постели, укрывшись одеялом по плечи, боязливо изучая свое тело – рисовать картины долгих ласк. Придумывать слова, выверять шепот. Никто из них не пережил ничего подобного. Никто из них даже не предполагал, насколько это сладко. У всех, через время, это случилось. В спешке, в страхе, в боли. У всех были потные скользкие ладони, жадно трогающие грудь и тут же снимающие трусики. А потом что-то разрывающееся с треском внутри и вес с тонну сверху. И ужас от того, что идет кровь и непонятно, как дожить до менструации.

Не имея ни малейшего понятия, все наставляли, как себя вести.

– Главное, расслабься, а то ему будет больно.

– А еще лучше, не шевелись. Мужчины этого не любят. Лежи спокойно.

– Одень лифчик получше.

– Мужчины любят, когда им целуют соски.
– И не стони, если неприятно, будешь раздражать…
После дождя на земле лежали поломанные руки деревьев…

Летний день течет неторопливо,

Ситец неба ласточки стригут.

Для меня заботливая ива

Расстелила тень на берегу…

Б. Банифатов

С утра в воскресенье упала нежная жара. Густая и желтая, как тыквенный суп-пюре. Чуть линялая. С запахом поздней черной смородины. Августовская… У всех во рту было сладкое, как дыня, солнце.

Пляжный песок еще подогревался. Прохладный Днепр стоял на месте. У него не моргали глаза, и не двигалась тень. Розовые кувшинки на середине только вынырнули, поэтому были мокрыми и очень стеснительными. В воде плавали накрученные на бигуди облака. И маялись лодки с острыми носами. И весла досыпали по бокам.

В этот день не было ни тренировок, ни соревнований. Студенты, смешавшись, разлеглись на пляже. Спали, играли в волейбол, плавали за цветами. Те спешили нырнуть обратно. Многие играли в карты, навешивая друг другу погоны. Огромные оводы и слепни патрулировали берег.

Все разделись, и девушки стали восприниматься по-другому. Округлости, линии бедер, нежность полностью прикрытой груди… Парни видели их, как впервые. Русская, французская, украинская речь звучала одновременно. И только смех, молодой и беззаботный, звучал на одном, понятном всем языке.

Купальник Николь на фоне других – ситцевых и сатиновых – выглядел вызывающе. Он был по фигуре. Полностью обнажал пупок и стройнил ноги. На остальных резали глаза самостоятельные подгоны. Она даже не предполагала, что в советских магазинах мерить белье категорически нельзя. Ведь еще в далеких 50-х ее мама имела бикини, как у Брижит Бардо в фильме «И Бог создал женщину». А тут, словно намертво застряли в развитии.

Она свысока смотрела на девушек в безобразных, высоких трусах, собранных резинкой на ногах и на талии. В горошек и глупый цветочек. На ужимистые движения. На попытки скукожиться и спрятать побольше тела. Из-под резинки торчали волосы. Практически у всех. Ведь если их нет, то всем было понятно, что на днях имел место аборт.

Николь, наоборот, открыто демонстрировала свою сексуальность. Сняв верхнюю часть купальника, загорала топлес. Все глаза косили в их сторону. Все головы в пол-оборота были с расчетом на увиденное впервые. Георгий напрягся и вытянулся как струна. Он стал одним большим ухом. Готовым за любой, даже крохотный смешок вскочить и дать в глаз. И все пытался понять, почему так тоскливо? Некомфортно. Вроде и девушка у него самая сексуальная, но что-то неприятно ползает под самой кожей.

А Николь лежала на спине, забавляясь произведенным фурором. Полная, чуть расползшаяся грудь с торчащими сосками улыбалась. Она покачивала изящной ступней, время от времени зарывая ее в песок.

Наташа, в пуританском безликом купальнике, больше похожим на нижнее белье, стала задыхаться. Она уже прокручивала в голове письмо в институт. Его нужно отчислить. Из института, из комсомола. Ее ноздри раздувались. Она чувствовала себя глубоко несчастной и разочарованной.
А Георгий уже шел с ней купаться. Высокий, почти как тополь на противоположном берегу. И Николь – почти голая, с вывернутой тайной. Весь пляж привстал, рискуя сломать себе шею. Даже птица, совершая обзорный полет над Днепром – зависла и стала захлебываться горячим воздухом. Николь, намеренно медленно, входила в воду. Мелкие водоросли с открытым ртом ползли по ноге. Полосатая оса летела на одном месте, над ее левым заостренным плечом. Георгий ее отмахнул в сторону. Вода щедро обняла за талию. Она так принимала всех. Вакуумно поцеловала. Николь обхватила его бедра своими и характерно раскачивалась. Ему стало неловко и чуть грустно. Он поставил ее в ил и поплыл…
Николь, брошенная по пояс в воде, думала. О том, что не встретит такой, как она, больше никогда. Что как теленок пойдет за ее манящим пальчиком… И он шел за ней. Тридцать дней. А когда месяц закончился – он так же продолжал идти, но уже в другую сторону и по другой дороге.

Что лето есть? Всего лишь остановка.

В безумном беге, в слякоти и стуже.

А платье яркое – ненужная обновка.

Пожалуй, в старом я ничуть не хуже.

Ирья

Наташа стояла перед зеркалом, обильно посыпая волосы мукой. Наутро они будут блестящие и чистые. Главное, сто раз расчесать. В книге по домоводству длинные волосы рекомендовали мыть раз в десять дней. Что она и делала. Рядом, на тумбочке, красовался флакон с «Ландышем серебристым». Духи только-только появились. И было удачей их купить даже в конце месяца. Пришлось стоять за ними в очереди полдня.

На подоконнике, в старом капроновом чулке хранилась хорошая горсть геркулеса. Она мылась этим как мочалкой каждый день. В итоге ее белая кожа была, как бархат. Жаль, Георгий этого не знает. Он каждый день трогает обветренное тело аморальной западной женщины. Бесстыдной. Так пишут в журнале «Работница».

Наташа с любовью посмотрела на майонезную баночку, в которой хранила свой очищающий крем. Она его сделала сама и очень этим гордилась. Терла детское мыло на терке и подогревала на паровой бане. А потом добавляла пол чайной ложки буры и по ложке борной кислоты, перекиси водорода и камфорного спирта. В итоге – кожа всегда белая и не нужна никакая пудра.

Она считала себя экономной, как и положено быть порядочной и высоконравственной советской девушке. Она была бы ему хорошей женой. Этим премудростям она научилась у родителей. Они никогда ничего не выбрасывали. Все сношенные вещи хранили в марлевых узлах, и обувь с оторванными ремешками, и сломанные игрушки…

И куда он смотрит? Николь курит, прячась за корпусами. На ней целый косметический магазин, накрашенные ногти на ногах! А ведь главное в красоте – естественность! Николь же вся искусственная!

Наташа открыла пачку желатина и полную столовую ложку запила водой. Так советовали болгарские врачи в том же журнале «Работница» от выпадения волос. Там еще был рецепт с чесноком: «1 дольку размешать в стакане простокваши. Оставить на ночь. А в течение следующего дня выпить.» Но в лагере это пить она не рисковала. А вдруг Георгий пригласит ее на танец, а она с чесночным шлейфом?…

Протерев лицо любимым огуречным лосьоном, заплела тугую косу, почистила зубы пастой «Ягодка» и легла читать.

Не читалось… Строчки все время подпрыгивали, отвлекая от такого важного смысла. Она цеплялась глазами за абзац, но вместо этого видела, как Николь загорала. Она выставила на обозрение свою грудь. А, переворачиваясь, старалась задеть его своим боком. А когда вдвоем шли к воде – цеплялись друг за друга мизинцами. И этот позорный купальник с пупком. И потом даже стыдно вспоминать. Она точно видела, как Николь, стоя по шею в воде, снимала с себя трусики и как его трогала «там»…

Она выставила посмешищем Георгия. Это не укладывалось в голове. Наташа даже в общежитие переодевалась при выключенном свете, отвернувшись к стене от подруг. Она никогда не видела свое тело без белья. И даже не представляла, как выглядят ее ореолы и тем более, какие у нее маленькие губы. Она вообще никогда не задумывалась, какой формы у нее половые органы. И никогда не трогала их без надобности рукой. От стыда разгорелись щеки. Она к ним приложила ладони с ухоженными ногтями. Маникюр делала регулярно, два раза в месяц в соседней парикмахерской за 25 копеек.

Стало нечем дышать. Она раскрылась и вышла на веранду. Соседки по комнате еще не вернулись с танцев. Возле ее любимой лаванды кто-то целовался. Так, что стонали стебли. С водостока монотонно капала вода, и резко запахло гвоздикой Шабо. Она разозлилась еще больше и вернулась в номер.

…Он в это время рисовал на теле Николь карту Европы. На одной груди оказалась Исландия, на второй – Финляндия. Франция прилегла на животике. Париж занырнул в пупок. Его рука ползла вниз, к Средиземному морю. Через миг пальцы стали влажными, искупались в нем. Николь, поднимая бедра, на них насаживалась. Из глаз уходило сознание. Из груди выкатывались выпуклые стоны, смешиваясь с дикими звуками ночи…

Ну кто меня сглазил, и зельем каким привораживал

Каким колдуном я настроен на этот искус?

Но где бы я ни был, какими путями не хаживал, —

Приводят они на Подол. На Андреевский спуск.

А. Лемыш

В среду он понял, что нужно ехать. Срочно показать любимый город. С Андреевским спуском, вышиванками и коралловыми бусами. Показать Дом с химерами, театр Франка и ресторан «Крещатик», дом органной музыки и Киевское метро.
Он вез ее в пыльном автобусе, перечитывая четверостишье:
Не взяв билет, проехав так,

До денег видно жаден.

По форме – сбережен пятак.

По существу – украден.

На самом видном месте висела касса-копилка, в которую нужно бросить монету, крутануть ручку и получить заветный билет.

На каждой остановке заходили бабки с мешками картошки и корзинами перца, лука и фасоли. Ехали на рынок. У них были крепкие смуглые руки, широкие цветастые юбки и не очень чистые ноги в комнатных тапках. Они шумно передавали за проезд и договаривались, какую править цену. Глядя на Николь – вытирали платком поджатые губы. Осуждающе смотрели и на Георгия. На ней были джинсы с низкой талией, которые только вошли в моду, и короткая майка.
Женщина, сидевшая напротив, увлеченно чистила под ногтями. Вторая – перебирала ягоды. Третья – обрывала катышки на своей кофте. Все были при деле, и Николь затошнило…
Георгий не понимал, почему в рядовом магазине она блуждающим взглядом смотрит на пирамиду из консервов. На потные банки с томатным соком, блюдце с солью и привязанную чайную ложку. Что удивительного в этих одинаковых рядах банок с хреном, пачках папирос и бутылках армянского коньяка? Разве что-то не так? Николь с ужасом смотрела на женщину в домашнем халате, покупающую сразу десять рулонов туалетной бумаги. А потом нанизывала их, чтобы повесить на шею. А в соседнем отделе стоял мужчина со своей банкой. Ему наливали сметану из бидона, вытирая потеки со стекла мутной тряпкой. И продавщица возле грязной картошки кричала страшным голосом: «Берите всю подряд, нечего здесь ковыряться!»

В молочном отделе на полу образовалась белая лужица. Люди, по-деловому, выбирали пакеты поцелее, поднимая их за треугольный хвостик. Хотя молоко до вечера могло и не дожить. Скиснуть. Магазин «Рыба» два раза обвивала очередь. Что-то должны были выбросить. Никто толком не знал, что это будет: скумбрия или селедка? Зато очень бодрила вывеска: «Быть здоровым и красивым хочет каждый человек. И ему поможет в этом рыба – серебристый хек»…

А потом приехали в Музей западного и восточного искусства. Георгий сразу потащил ее в зал «Искусство Франции». Николь было тоскливо смотреть на портрет дамы с маской и «Шторм» Клода Жозефа Верне, бронзовую чернильницу XVI века и чашу с изображением апостола Павла.

Ей хотелось посидеть в летнем раздетом кафе, с накрахмаленными белыми скатертями, с городским воздухом, задувающим под стол. Помолчать, потягивая нежное шампанское или даже немного коньяку. Понаблюдать, как коньяк пьяно лижет стенки бокала. Разобрать ложечкой на части бисквит с ананасами и сметанным кремом. А рядом пусть не спеша проезжает трамвай, и дети запускают змея с коряво нарисованной мордой.

Или окунуть спину в плетенное из лозы кресло и несколько часов наслаждаться любимым салатом: репчатый лук кольцами, яйца кружочками, дольки яблок и тертый сыр. Сверху – легкий домашний майонез. Запоминать вкус и привкус. Листать журнал мод. Чувствовать себя неотразимой.

Она устала от столовой с алюминиевыми кастрюлями и надписью красным: первое блюдо. От супа с большими кусками жареного лука. От липучек с дохлыми мухами. От убогих тарелок, гнутых вилок и гречневой каши-размазни. Она хотела кашу, как у мамы, с растертыми в порошок грибами и мелко рубленными крутыми яйцами.

Но в этой стране сидеть в кафе было не принято. Тем более в рабочее время. Тем более беззаботно и долго. Да и не встречались нарядные уличные кафе на целый тротуар. А за ним, через полквартала, еще одно. И еще… И женщин беззаботных не было. Идущих не спеша, с легкой модной сумочкой. С озорством в глазах. Только спешащие, с тяжеленными сетками продуктов. В одинаковых простых платьях невыразительной длины.

Николь затянулась. С треском проехал велосипед. Мальчик, не доставая до педалей, ехал под рамой. Другой стоял с ведром и что-то продавал. У него было разбито колено и криво залеплено наслюнявленным подорожником. Она заглянула внутрь. В ведре была сочная груша Парижанка.

Ее больно толкнул потрепанный мужичок с кипой связанных старых газет. Он нес сдавать макулатуру, чтобы получить талон и на количество килограммов, наконец-то, приобрести Конан Дойла. Георгий, почувствовав дым, сморщился. Николь мгновенно все поняла, и сигарета с шипением нырнула в урну.

Они шли в кино. На пятичасовый сеанс. Из двора выскочила кучка возбужденных детей. В их запачканных зеленым орехом руках пищал облезлый котенок. Они внимательно вглядывались в прохожих и звонко спрашивали.

– Дяденька, это не вы потеряли котенка? Тетенька, это не ваш котенок?

Отродясь ничейный кот, давно мечтал освободиться и всласть почесаться за ухом…

В кинотеатре было прохладно и серо. Многие мужчины сидели в рубашках с закатанными рукавами. Оказывается, теннисок не достать. В прокате второй месяц шли «Неуловимые мстители».
Она смотрела на экран иногда. В моменты взрыва музыки. Остальное время поглядывала на него. Русые длинные волосы во время смеха шевелились. Колени упирались в следующий ряд. Его рука осторожно кралась ей под юбку…
С цветами, вплетенными в косы,

Хожу, зацелована летом.

И пахнут вечерние росы

Малиной и липовым цветом.

О. Альтовская

Ночью шел дождь. Стучал ногами по земле. Словно был обут в каблуки. Топтался по скромным астрам и сексуальным сальвиям. Смывал пыль с крыш. Сидя на коленях – отдыхал в лужах.

Ночью было тихо. Только слышно, как переговаривается сторож с дворнягой. Как ворочается небо под пустым пододеяльником, как потрескивает фонарь у окон завхоза.

Чьи-то босые ноги, не опускаясь на пятки, бежали к Днепру. В сторону камышей-шептунов. В сторону черной слепой воды.

Он тихонько пробрался в ее корпус. Вытянул губами сон и пригласил искупаться после дождя. Рисковал… Купаться ночью категорически запрещено. Но… Николь, ничего не понимая, сбросила на пол одеяло. Хотела закурить, но не решилась. Вместо этого съела ложку шоколадной пасты и полную дала ему. Соседки заворочались, закряхтели в постелях. Он поманил ее на улицу. Ахнула дверь…

Они бежали за спинами у фонарей. Закрывшись на замок суставами. Сглатывая смех. Сокращая дорогу, топтали клумбы, перебудив все цветы. Рисковали и возбуждались от риска. Царапали плечи о спины сосен. Еще плотнее срастались боками, как сиамские близнецы. К Днепру вела разрушенная лестница с оттопыренными камнями. С тонким зеленым налетом мха. По ее бокам простаивали длинные щиты с портретами пионеров-героев…

Он не обманул. Вода была опьяняющей. Темной, как чай, а по вкусу – как вино. Он нес ее на руках, закрывая тело собой. От зоркой совы с отсиженной лапой, от стоячего ветра в камышах, от той, падающей на севере звезды.

Он входил в реку из последних сил. Лунной дорожкой мыл ее волосы. Целовал ее вместе с водой. Или это она сама придумала? По-девичьи намечтала? А он просто ее нес, торопясь быстрее овладеть?

С берега наблюдала, сброшенная впопыхах, одежда. Его кроссовки злились. Им на глаза упал шнурок, и ничего не было видно. Ее трусики своим сладким запахом дразнили его плавки. И была еще одна, непрошенная, пара глаз…
А там становились горячими ласки. И в диаметре до обрыва бурлила вода. Они не помнили, как вышли на берег и на разбросанной одежде переворачивали мир верх дном. Как Николь с упоением делала то, что в Союзе делать не принято. Как потом крались в лагерь, где час назад прошел дождь, где запрещено купаться по ночам и противно скрипит фонарь завхоза…
…Наташу разбудил смех. Вырывающийся из-под ладошек, сложенных ковшиком. Она настолько мощно была настроена на его вибрации, что сразу же занервничала. Как полностью ослепшая летучая мышь…

Она как рыба уловила колебания воды боковой линией. У нее, как у кита, отреагировало горло.

Услышав его легкий шаг, она пригнула спину и подползла к окну. В рассеянном свете луны бежали двое. Два темных гибких силуэта. И она, как охотник, пошла по следу. Босиком. Прокалывая кожу елочными иголками. Вслушиваясь в слова, вгрызаясь взглядом в жесты. Она не понимала, зачем идет. Но никакими силами не могла остановиться…

Она стояла за толстым сосновым стволом, черным, словно списанным у ночи. И видела все от начала и до конца. Как они купались голышом, и он подныривал, чтобы поцеловать ее бедра. Как она рисовала влажным соском узоры на его плоском животе. А потом он нес ее на берег: мокрую и дрожащую от возбуждения.

И Николь что-то эротично шептала на своем языке. Шепот получался низким…

И у нее внутри что-то стало происходить. Тянущая сладость… Что-то очень стыдное. Белье было мокрым… Сердце скатилось вниз и гулко билось прямо во влагалище. А потом она увидела его член… С тонкой синей венкой по всей длине. И как Николь, стоя на коленях, его погружала себе в рот. И как он закрывал глаза и гладил ее мокрые волосы. А потом прогибал спину, чтобы войти.

Она видела все его фрикции. Она слышала нарастающий темп. И не знала, как справиться со своей реакцией на происходящее. И сжимала поплотнее ноги.
Она хотела вернуться в свой девственный мир, но не могла сдвинуться с места. Происходящее ее гипнотизировало. Она хотела хоть на секунду закрыть глаза, но они открывались только шире. И когда обессиленные, они поплелись домой, Наташа еще долго сидела за толстой сосной, корчась в клубке своей раздирающей боли…
…Наутро Николь важно сидела на пожеванной постели и рассказывала. Свысока… Покачивая ногой с прилипшей водорослью на щиколотке. Курила… Дым оседал на липких чашках. Наслаждалась неприпрятанной завистью подруг. А те, кисло улыбаясь, задавали вопросы. Но в душе мечтали о таком же диком купании и о песке, который сыпался с Николь все утро.

Наутро похолодало. Температура упала градусов на десять. Прохладой тянуло со дна воды и со стороны той, падающей звезды. Впервые за отдых из сумок вылезли ветровки. Приободрились лавочки вдоль аллеи. Стали прохладными твердые, но уже почти спелые яблоки.
До зарядки еще 20 минут. Николь одела духи, и что-то с тонким запахом втирала в волосы. Напевала французский шансон. Что-то из Мирей Матье. Летала, задевая свои и чужие вещи… Она была влюблена…
Георгий не спал давно. Еще с минуты первого света. Он сидел на веранде в водолазке и дочитывал фармакологию.

Осенний холодок.

Пирог с грибами.

Калитки шорох и простывший чай,

И снова неподвижными губами

Короткое, как вздох:

«Прощай, прощай».

Булат Окуджава

Они стояли молча на ветру… Солнце садилось медленно. Еще не остывшим боком грело горизонт. Подкрашивало ее волосы. Оттеняло его нейлоновую рубашку. Толстый кот на подгибающихся лапах вышел из столовой. Кто-то жег листья. Их приторный запах у Николь вызывал тошноту. Георгий, наоборот, с наслаждением подставлял ему свои ноздри.

Адреса на тонких бумажках уже давно прятались в карманах. Она просила писать. Он неуверенно кивал.

У дороги сидел мятый августовский вечер. Чертил веткой знаки. В каждом номере стояли упакованные чемоданы и дорожные сумки. В каждом номере догорала любовь.

Бледная грусть тынялась под окнами. У Николь были белые губы. Словно из них выпустили всю кровь. Георгий, тяготившись вечером, этим бесконечным прощанием, прижался к ним своими. Губы стали пурпурными, но теперь краска полностью сошла со щек.
Он вдруг вспомнил песню, слегка ее перефразировав:
Скоро осень, за окнами август.

От дождя потемнели кусты.

И я знаю, что я тебе нравлюсь,

А когда-то мне нравилась ты…

Не спеша, деловито летела паутина. Кажется, без цели. В саду спала тяжелая синюшная слива. Николь все говорила, не умолкая. Спрашивала. Он отрицательно качал головой. Ему в этом вечере стало тесно. Он не понимал, зачем беспокоить неизбежное. Он хотел поскорее завтра.

Под щекастым орехом – лавочка. Она была сырой. Он снял водолазку. Разлука села между ними и закурила…

И срывались сухие листья. Долго планировали, пока хватало сил. И горчила полынь где-то. И до утра еще шесть часов. И жизнь только начинается…
А ей так хотелось остаться. И плевать на 246 видов сыра, бордо и страсбургский паштет. На колбасные лавки и частную, с вкусным запахом, булочную на улице Шерш-Миди. Пусть будут очереди, капуста в бочках и авоська вместо модной сумочки. Лишь бы с ним. Она готова была зимой носить одну и ту же вязаную шапку и пальто с лисьим воротником. Запасаться к празднику горошком «Глобус», шпротами и маринованными болгарскими огурцами. Даже пылесосить «Ракетой» с перемотанным изолентой шлангом. Или, может быть, по-другому? Сесть с ним в поезд и ехать. И смотреть на полевые цветы, мелькающие невыразительными пятнами. На небо, падающее в ноги ночью. На губы, распухающие от любви. А потом, взявшись за руки, долго смотреть на храм святого Александра Невского, что в двух шагах от Эйфелевой башни…
Ночью пахло соснами. Небо надувалось черными парусами. На Днепре пошла нервная рябь. Крикнула старая сойка. Во сне. Георгий встал закрыть окно. Поверх простыни накинуть одеяло. И тут же уснул. Николь до утра смотрела на часы. Разрисовывала звезды зеленым и красным цветом. Казалось, сходит с ума. Бредила занавеска в мелкий цветочек. Одурманенная феромонами. Оса закрыла нос и полетела спать в другое место. Он перевернулся на другой бок…

Презираем слова

Я молчу, ты молчишь…

Нам Москва – не Москва,

Нам Париж – не Париж…

Наутро у дороги высохли ромашки. Все до одной. Обеспокоенные муравьи ползали, поливая их своим соком. Тревожные ласточки летали низко и так мелко теребили крыльями, словно взбивали омлет.

Георгий выносил ее сумки. Легко. Она его за это ненавидела. За это безусловное принятие ситуации. За равнодушие и отсутствие эмоций. Ей хотелось страстей, сцен, растерянности в глазах и даже истерик. Она цепко следила за его глазами, пытаясь найти в них отражение своих. Свою разрывную боль. Ничего…

В автобусе было душно. Все окна открыты. Все головы наружу. Николь заходила последней.

– Ну что, пока?

– Пока.

У нее не дрогнул ни один мускул.

– Береги себя.

Она эту фразу не поняла. Все ждала какого-то сумасшедшего поступка. Что он ее схватит в охапку, вдавит в свое тело, оставляя глубокие вмятины. Что станет на колени, обнимая бедра и умирая в них. Ничего… Просто прощание двух друзей. И тогда Николь, теряя равновесие, поцеловала свои пальцы и дотронулась ими к его губам. С разгону влетела в автобус. Закрылись двери. Завелся мотор. Водитель последний раз посигналил. Он поднял руку. Руки в ответ не увидел. В нос ударил газ из выхлопной трубы. А потом развернулся, показав свои номера: «ЛАЗ 695Е», которые он запомнил на всю жизнь. Через пару минут автобус превратился в игрушечный, а потом в маленькую точку на самой линии горизонта.
Он постоял, глядя, как пыль укладывается на кроссовки, как уставший лагерь пытается вздремнуть, а Наташа весело смеется. Как-то слишком весело. Поникшая лилия лежала щекой на воде. Белый осенний воздух с запахом маслят занимал все пространство. Что-то ныло в области лопаток. А потом, стряхнув с коленей плотную пыль, повернулся ко всему спиной.
А в неудобном автобусе, положив голову на чемодан, рыдала Николь. Слезы скатывались с гладкой кожи и набрасывались на белье, которое еще час назад трогал руками он…

Ты слышишь ли? – она не спит…

Ты знаешь – ей наверно больно?…

К утру, она, возможно, отгорит…

И хочется шепнуть – с нее довольно…

А. Стрелков

Наташа готовилась нанести окончательный удар. Последний. Другого шанса не будет. Разъезжаются они только завтра. А сегодня прощальная, «королевская» ночь. Она решилась. Девочки сбросились одеждой. Одолжили модный брючной костюм: слегка приталенный жакет и расклешенные книзу брюки. На жакете были большие металлические пуговицы и воротник, смахивающий на собачьи уши. Тупоносые туфли с толстыми каблуками немного жали. Отец ей часто повторял, что если у женщины модные наряды и прическа, это говорит о том, что она мало трудится и, следовательно, тунеядка. У Наташи ничего модного никогда не было, значит, ей не стоит волноваться.

Они разработали план. Придумали дождаться полуночи, чтобы он уснул, а потом юркнуть к нему в постель. Соблазнить. Как? У Наташи все время потели руки и были холодными, как у змеи. Она терла себя в душе, практически снимая кожу. Впервые побрила подмышки. Вымыла волосы желтком и прополоскала уксусом. Накрасила ресницы ленинградской тушью за сорок копеек. Разделила их иголкой и подкрутила горячим ножом. Она не представляла, как это будет происходить.

Ночью было холодно. Осиротевший лагерь тревожно спал. Она так боялась, что кто-то ее увидит, что пойдут разговоры. Сплетни…

Залаял длинно пес, как будто выругался. Она торопливо шла, оглядываясь, как вор. Поминутно вздрагивая. За ее спиной бродили призраки.

Дверь оказалась не заперта. Он спал. Больше никого не было. Кто уехал, кто ночевал в другой, женской постели. Наташа смотрела, любуясь его беззащитностью. Как лежит на спине, согнув одну ногу в колене. Практически не укрыт. Простыня почти вся собралась на животе серыми складками.

Зашевелился… Она бросилась к двери, чувствуя, как под мышкой стало липко от холодного пота. Не проснулся. Что же делать? Может, уйти? А потом взяла себя в руки. Бережно сняла одежду. Еле разъединила петли на лифчике, стянула трусики. Кружилась голова, и даже тошнило. Холодно. Легла с боку. Спит. А потом подсунулась под самое теплое место и положила руку ему на живот…

Георгий проснулся. Еще не понимал, что происходит. С кем он? Николь уехала. Кто это? Резко повернулся. Возле него лежала голая Наташа. Немыслимо терлась. Мычала и прятала глаза. А у него еще с утра пекло в груди. Давило. Он еще не опомнился от Николь.

И вдруг стало все равно. Пусть будет даже она. Лишь бы выплеснуть это напряжение. Лишь бы излить непривычную раздражающую тоску. У него стала просыпаться плоть. Она поднималась так стремительно и высоко, что Наташа отрезвела и даже испугалась. Член, подрагивая, становился выше и толще на глазах. Но было поздно. Он поднялся над ней во весь рост. Коленом раздвинул ноги и стал давить красной твердой головкой в ее губы. Протискиваться. Без изысканных ласк, виртуозных прелюдий. Просто сразу. Запутался в волосах и раздвинул их в стороны рукой. У нее внутри запекло. Потом сильнее, словно жгли раскаленным железом. Она открыла в ужасе глаза и не понимала, как здесь очутилась. Георгий быстро дышал. Ритмично-монотонно двигался, проникая все глубже. Совсем ее не касаясь. Руками упирался в прутья сетчастой кровати. Она на входе поскрипывала. Наташа не шевелилась. Только прикрывала свою маленькую, почти детскую грудь. Было больно и радостно. Теперь он ее. Теперь они – пара. Семья…

Вдруг движения убыстрились. Она прикусила губу. Он задышал еще быстрее и остановился. Обмяк… Скатился с нее и лег на спину. Все… Свершилось. Георгий закрыл глаза и приходил в себя. Наташа придвинулась ближе. Ждала объятий или признаний. Она думала, что он будет ей благодарен, увидев кровь на простыне, что набросится с поцелуями. А он, не открывая глаз, тихо сказал: «Наташ, иди домой»…
…И она зарыдала… Громко, истерично подвывая. Он отвернулся к стене, чтобы не видеть ее одеваний. Только когда стукнула дверь, когда протопали ноги по ступенькам, он повернулся на спину и до утра не спал. Молчал сам, и молчало его сердце…
Они практически больше не виделись. На третьем курсе занимаясь в разных корпусах, колесили по всему городу. А когда мимоходом встречались – он ее не замечал. Он смотрел сквозь ее дрожащее тело. И у него уже давно была другая…

Пенится пролив Па-де-Кале.

Журавли отчаянно кричат.

Листья на простуженной земле

Пламенеют горечью утрат…

П. Гребенюк

Николь встретил папа, когда листья, как отжившие тряпки, стали путаться под ногами. В мокром аэропорту было скользко. Серый самолет съехал цветом в асфальт.

– Ну, как отдохнула?

Николь ответила взглядом больных глаз.

– Я так и знал, что не стоит ехать в Союз. Ты не заболела? Хорошо себя чувствуешь?

Николь кивнула, опустила низко плечи и пошла к машине.

Когда забросили багаж, пристегнули ремни безопасности и стали выруливать из аэропорта, папа снова попытался ее расшевелить.

– А давай пообедаем твоими любимыми сосисками с тушеной капустой?

Он заискивающе улыбнулся, потрепав ее по щеке.

– Поехали. Ты же так это любишь. А на десерт возьмем, как всегда, крем-карамель.

– Пап, я не голодна. Нас кормили в самолете…

Николь не понимала, при чем здесь еда? У нее любовь разломалась на части…

Когда они выехали из города, тоска стала подступать со всех сторон и брать ее в тиски. Чтобы отвлечься – рассеянно смотрела по сторонам.

Вот на обочине дерево, уже познавшее осень. И все бы ничего, только постаревшие листья покрыты то ли пигментными пятнами, то ли какой-то жуткой болезнью, похожей на оспу. Вот он бы сказал наверняка. Николь сразу вспомнила, как Георгий лечил ее ушибленное колено после игры в пляжный волейбол. Она упала, счесав кожу ровными параллельными линиями. Он нес ее на руках через весь лагерь. Промыл рану, наложил повязку. Врачевал… Нужно было счесать себя всю. Тогда бы он ее лечил до сих пор. Целую жизнь…

Канадские клены, с тонкими жилками, выпадали, как волосы. Огромная тыква задержалась на ухоженном огороде. Патиссоны, выложенные на соломе, ждали, когда за ними придут. Узкая деревенская дорога все время выгибалась. И Николь вспомнила, как под ним изгибалось ее тело, как она кричала, когда он входил глубоко и мощно, пока не достал до сердца. Пока от любви на спине не остались пролежни.

Мелькал забытый дикий виноград, с ссохшимися ягодами и выклеванными внутренностями. Когда-то роскошные гроздья – теперь выглядели несущими потери, как на войне. Николь тогда еще не знала, что Георгий проживет настоящую войну. Что он выпьет ее всю до дна. До самой гущи. Горькой и вязкой. Долгим глотком… Длиною в два с половиной года…

А потом вдруг асфальт стал синеть. Как политый синькой «Индиго». Небо, в испуге, отскочило. С таким цветом оно не могло соперничать. Николь посмотрела на ладони. Синие. Ах, да. Она только что ела с ним ежевику. Гигантский папоротник доставал почти до бедра. Николь рвала ягоды, клала себе в рот. И кормила его. Из себя. Но почему во рту горечь? Не сок, пахнущий жарой и летним лесом, а привкус металла. Оказывается, такая на вкус разлука. Хотелось выплюнуть, прополоскать родниковой водой рот, но как? Нельзя выплюнуть себя. И она заплакала. Слезы стекали в рот. Папа понимающе кивал и свободной рукой гладил ее по волосам.

Разлуку к морю в ладонях озябших печально несу я,

У моря утром и ночью глаза на песке я рисую.

Рисую глаза, что похожи на давнюю тихую осень,

А волны, а волны глаза твои синие в море уносят…

Ю. Рыбчинский

…Вечером Николь шла к морю. Босая. Юбка, как парус, летела за ветром. Несла в руках боль. Вода была, что снег. Она смотрела на пену глазами обреченного. Мысленно сочиняла ему письма. Он не слышал. Молчал. Волны стягивали с берега песок, осколки ракушек, камни. Потом все это с силой выплевывали ей в ноги.

А со всех сторон осень… Смотрит своими туманными глазами. Напала на старые замки, на все газетные киоски и булочные. А со всех сторон ее тоска. Размером с море. И некуда бежать… Нечего больше ждать…

…Он шел и нес в руках осенний рассвет. Яблочный Спас был давно в прошлом, но запах свой оставил. И теперь, когда прорастало солнце, отовсюду струился аромат антоновки, политой гречишным медом, «чорнобривців» и спелого мака, еще там, в закупоренной головке.

Он шел с полными чего-то желтого руками. По коленям били мелкие, надрезанные хризантемы. От теплых цветов поднимался пар. Поникшие георгины с непропорциональной головой. Рука в движении зацепила широкий ореховый лист, надъеденный жуком. Ворох облаков оседал на плечах. Запахло чем-то соленым и холодным. Рыбой? Кораблями? Морем? По венам потекла легкая грусть. Полусогнутые пальцы что– то неуловимо сжали. Воздух, мокрый от пены.
Но он шел, не останавливаясь. Оставив прошлое в прошлом…
…Одинокий, тонкий маяк, до пояса покрытый мхом, спал. Чайки отдыхали у него на макушке, доедая вчерашнюю, уже вяленую рыбу. Море усердно смывало чьи-то глаза на песке…

2009 год. Первая осень. Киев

* * *

На яблоки садился дым,

Вздыхала старая малина.

Казался двор немолодым.

Казалась липкой паутина.

Скамейка, пьяный виноград,

Густое солнце смотрит странно.

А ты идешь в забытый сад,

Туда, где пыльно и туманно.

И груши твердые, как медь,

И от травы – одно названье.

А ты идешь, чтобы успеть

На главное свое свиданье.

Краснели руки у рябин,

И стыли яблоки, скучая.

Ты шел по осени один,

Еще любовь не замечая.

…За туманом начинался октябрь. Еще хорохорились розы… Еще держались поздние астры. По утрам отдохнувшая за ночь улица казалось юной. К вечеру – пожилой. На ветру шептались листья. Виноград темнел до крови.

…На рынке сошлись все овощи. Она ходила между рядами, стараясь запомнить по-стариковски скрюченный сельдерей, пушистые гроздья цветной капусты, розовый картофель и вытянувшуюся морковь. А дальше, из ведер и корзин, выглядывали грибы в белых, рыжих и зеленых шапках. И мед разливали деревянной ложкой. И последние ягоды пускали сок.

Она медленно шла, собирая осень, как мозаику. И все это богатство прятала в месте женской силы. Он прилетит и все увидит в ней… И липкую паутину, и бабье лето, и маслят…

На подушках лежала жара. Октябрьская! Как она умудрилась спрятаться от лета? Как она просидела в щелях окон почти полтора месяца?

Они укрылись только тонкой простынкой. Обеденный свет натыкался на плотность штор. Зареванный дождь ждал завтра.

Подушки сами стали прыгать на пол. Они уже знали… Он лежал на спине. Она ползла по нему. Он все время удерживал ее за руку. Она пыталась подползти поближе. Вибрировал воздух. В нем было маленькое землетрясение. Ее стал бить озноб.

– Тебе холодно?

– Нет. Скорее.

Он вошел… Плотно заполняя вагину. Повторяя ее форму, набирая нужную температуру. Она не помнила себя. Он лег на нее, и она заплакала. Его было много. Везде. Он двигался в вечном ритме. Он в ней танцевал. А она была ведомой. Она шла за ним вслепую по пятам. Он напрягся… Она отпустила чувства…

В батареях булькала вода. Завтра включат отопление. Простыни были мокрыми. Мокрая спина. По ней стекал экстаз. Он прижал ее к себе так сильно, как только мог. Она дышала в подмышку. Сердце никак не могло отстучать положенный темп.

Раскрытые ладошки кленов сыпались на подоконник… Она на ухо шептала свои новые стихи…

Когда они открыли тюль, к ним тянула осень теплые желтые руки. Он, как настоящий мужчина, их ей поцеловал…

А потом город стал лысым. Опали волосы-листья, выветрился цветочный одеколон, выгорели травяные туфли. Он стал просто кирпичным и панельным.

Утром с неба лилась вода. Разбавленная. Совершенно не интересная. Мокрый камень подсох лишь на треть. Солнце сушило, от усердия высунув кончик языка. А потом махнуло рукой и стало сушить лишь бы.

Они обедали в теплом кафе. Над столиками, как тыквы, лампы. Глиняная посуда, из которой почти выливался домашний борщ. Он не любил украинскую кухню. А ей хотелось.

Вышитые льняные скатерти. Крестиком. Деревянная салфетница с аистом на одной ноге. Сруб, желтый мягкий свет создавали иллюзию дома.

А за окном опять шел дождь. Ему и самому надоело, но он не знал, как остановиться. И сверху затянуло одним цветом.

– Ты думаешь, дождь надолго?

Он равнодушно посмотрел в сторону.

– Осень…

Он был раздражен…

Она краем глаза, без разрешения, заглянула в его сердце. Увидела там себя, маленькую. Поднялась мыслями выше, в голову, и поняла, как его это злит. Всегда он руководил чувствами…

Принесли горшочки. Засохший блин сверху вместо крышки. Там томились вареники с печенкой. У него – с капустой. Ей было уютно. Он не мог отодрать блин. Отчитывал официантку.

В углу ресторана – настоящая печь. Там все время поддерживали огонь. У нее покраснела щека с одной стороны. Он снял пиджак. Она смотрела огню в глаза и расслабляла свой животик. Он теперь мог беспрепятственно входить внутрь. И когда огня стало много, он зажег глаза. Чувственным блеском.

– У тебя скоро День рождения.

– Забудь.

– Я хочу тебя поздравить.

– Меня не будет в стране. Я всегда уезжаю в этот день. А после – подарки не принимаются.

Она опустила глаза. Она прятала чувства. За длинными агатовыми нитками, за юбками в три ряда, за румянами карамельного цвета.

И он их прятал. За суровыми складками возле губ, за стильными ремнями и белыми дорогими рубашками. У них была такая игра: кто дальше спрячет. Так, чтобы не найти и не обжечься. И всем было просто. Нечего выяснять. Не на что обижаться. Нет причин для ссор.

После жирной пищи захотелось пить. Она попросила заказать узвар и маковый пирог.

– Ты уверена, что осилишь?

– Нет. Но давай попробуем.

– Я, когда был студентом, съел целый чемодан мандарин.

– Заболел?

– Нет – пожелтел. У меня был друг из Армении. Ему отец каждый месяц передавал по два чемодана мандарин. И вот, в общежитии, сев друг против друга, болтая, съели. Аппетит был отличным. Опомнились, когда возле каждого было по ведру кожуры.

А на утро я был желтым от зрачков до ногтей. Учитывая, что сам белокожий, выглядел как во время Боткина или после 20-ти сеансов солярия. Друг был таким же. Нас чуть не спровадили в изолятор…
У города был долгожданный перерыв. С окон сползли длинные ряды воды. Отфильтрованный воздух. Воробьи пили из-под водостоков…
* * *

Бились ветки в окно. Мелко.

Дождь ноябрьский косил в раму.

Я смотрю из окна. Белка.

Ты сказал: «Посиди. Я достану».

На стене циферблат. Вечер.

Утопают в ковре пятки.

Дождь упорно окна калечит

И играет навязчиво в прятки.

У тебя на руках – годы,

У меня на глазах – нега.

Ты здесь прячешься от непогоды

И от первого в городе снега.

Остывали качели. Поздно.

Кисли листья. Застывшие лужи.

Ты меня обнимал… Сложно…

Я шептала, а голос простужен.

Бились ветки. Худые. Колко.

Сладкий чай. Пусть остынет. Горячий.

Ты меня целовал. Долго…

Ты смотрел на меня, как незрячий.

…Ободранная осень бежала по аллее. Плакала навзрыд. Падала и снова поднималась. На коленях из ран сочилась кровь, смешанная с землей. У нее были красные безумные глаза и отчаявшиеся руки. В нечёсаных волосах безнадежно запутались собачьи репьяхи. Разлезлись башмаки. Артритные ноги… 30 ноября…

Она смотрела в окно… Ветер ломал деревья. Дождь срывался на снег. Два градуса тепла.

В желтом халате с божьими коровками она казалась чуть полнее. Он смотрел на нее и улыбался. Допивал чай с имбирем. Видел в ее глазах несчастную осень. Подошел и обнял, на ходу целуя уголки глаз… Нехотя повернул ключ и вышел на улицу.

– Мне так не хочется от тебя уходить.

– Тогда почему об этом не скажешь?

– Ты и так все знаешь сама…

Ветер его не тронул. Оббежал через гаражи. По пути сломал больную ветку. Рассвирепел еще больше… За углом встретил оборванку. Он помнил ее еще девочкой. Посмотрел с жалостью, и она разрыдалась дождем.

Целый день хотелось домой. Он ехал и поворачивал голову назад. И все время видел любопытные глаза. Ржавые листья налипали на дворники, машины переругивались друг с другом. А он вспоминал сонное утро и шарлотку с яблоками. И как она пела на кухне, думая, что он не слышит. И как тайком его крестила на пороге, думая, что он не видит.

Сверху стало чернеть. Он с тоской смотрел на светофор. Перед глазами мелькали ее веселые божьи коровки…

А после работы его ждал концерт. Моцарт «Фантазия ре минор», Шопен «Вальс № 10», Глиэр «Прелюдия», Черни «Мелодический этюд». Она достала из шкафа концертное платье. Пышные белые юбки и черный горох. Она полчаса пыталась зашнуровать корсет. Пришлось стать змеей и выбросить кости. На ногах были высокие туфли…

Они любили музыку. По пятницам слушали симфонический оркестр в филармонии. Сидели в первом ряду. Он тайком трогал ее руку, рисуя на запястье нотный стан. Она, чуть скашивая глаза, любовалась им. Они слушали скрипку, гитару и виолончель. Звуки рассыпались сразу на семь октав, а потом выравнивались в аккорды. Она рассказывала ему о тональностях. Он – о Венском оперном театре.

Балет «Сильфида» проспали. Он задал тон. Она подхватила. Проснулись от аплодисментов. Решили, что очень понравилось.

И все время терялась программка. И каждый раз, обыскав ее, находил у себя в кармане. В антракте говорили… Словами, безмолвием, нотами… И пили музыку. Как вино…

…За стеклом падал первый снег. А в квартире горели свечи. На полу, на стенах, на рояле… При свечах было трудно дышать. И они дышали медленно, очень медленно. Вдох в минуту. Он отвлекся, вспомнив, что когда-то было похожее дыхание. Видимое и тяжелое на вес. Наверное, лет в двадцать…
А концерт пришлось отложить. Он с порога начал снимать концертное платье…

1970 год. Сентябрь. Киев

…Как же хотелось замуж! Да и пора давно. Как-никак, ей почти 24. Аспирантка, с черными, как две изюмины, глазами. С хорошей дикцией. Без единой родинки кожей. Она никогда не ложилась под солнце, предпочитая аристократическую бледность. Считала загар уделом крестьянок. Чуть надменная. Уверенная в себе, в своей уникальности, и в своем отце – профессоре, завкафедрой физиологии.

Оксана была живой рассказчицей и строгим преподавателем. С тонким чувством юмора и хорошей осанкой. Умная, начитанная, модно одетая. Экстравагантно мыслящая.

Она читала Хемингуэя, Ремарка и «Новый мир». Увлекалась стихами Евтушенко и Вознесенского. Сама шила себе модные платья по журналу «Шейте сами», любила слушать Окуджаву и Эмиля Димитрова. Особенно ей нравилась «Моя страна, моя Болгария». Смотрела итальянско-французские фильмы типа «Неукротимая Анжелика» и «Анжелика и султан». Была хорошей, вдумчивой девочкой из приличной семьи. И он бы на ней обязательно женился, но после окончания вуза. Он искренне в это верил…

Георгий как-то сразу стал вхож в ее семью. Интеллигентные люди, переодевающиеся к ужину. Никогда не повышающие голос. Они ели только серебряными ножами и вилками, которые каждую пятницу начищали зубным порошком. У них в гостиной висели ранние работы Куинджи.

И как-то незаметно перекочевали вещи в их квартиру. И семейные обеды стали нормой. И чаепития за круглым столом в отцовском кабинете, где обсуждались новости. К примеру, открытое письмо Сахарова, в котором он требовал демократизировать общество. Или заложенную капсулу на Мамаевом кургане с обращением участников войны к будущим потомкам через сто лет. Георгий смело высказывал свое мнение, макая юбилейное печенье в крымский мед. Пододвигал поближе тяжелую пиалку матового цвета.

Они часто вместе ехали в институт, вместе возвращались. Оксана была влюблена и стала немного глупее. Она расслабилась и открыто выражала свои чувства. У нее появилось сексуальное белье, чулки и красная помада. И даже в зверский мороз на ней были финские рейтузы, которые совсем не вытягивались на коленях. Из валютного магазина «Березка». Она начала подбривать себе лобок и подмышки. Научилась готовить щуку и голубцы. Казалось, что вопрос со свадьбой – дело времени. Все и так понятно. Оказалось, что не все…

Они встречались полгода, и она со дня на день ждала предложение. Гоша часто оставался ночевать в их пятикомнатной квартире. Ему выделили комнату, в которую на ночь приходила Оксана. Родители на это закрывали глаза.

Утром они сортировали конспекты, их зубные щетки, по-родственному, стояли в одном стакане. Они по очереди покупали докторскую колбасу в гастрономе и вместе мыли горчицей посуду после ужина.

А потом разъехались на целое лето. Долгое и очень вкусное. С легкой крыжовниковой мякотью. Оксана – в Карпаты, а Георгий – в спортлагерь. Как оказалось позже – к Николь.

Она, окруженная со всех сторон горами, очень тосковала. Чтобы отвлечься – читала Юлиана Семенова «Семнадцать мгновений весны».

Казалось, что Яремча пытается ее задушить. Было все время прохладно, и она вернулась словно промерзшей. С нездоровым ознобом под глазами. Часто шли дожди, и у нее начался сухой кашель.

Георгий, наоборот, вернулся бронзовым, отдохнувшим, похорошевшим. С хитрыми глазами и выбеленными волосами.

На толстом календаре огородника началась осень. После каникул, после расслабленного лета суетливый город слишком утомил своим темпом. Начитки по четыре пары, новые предметы, новые доценты. Деловые улицы, подметенные метлой. Паутина, липнущая к носу. Бабье лето…

А потом она узнала все. О Николь… И умерла… Она была так в нем уверенна…

Если град зашумит с дождем,

Если грохнет шрапнелью гром,

Все равно я приду на свиданье,

Будь хоть сто непогод кругом…

Эдуард Асадов

Накануне почти не спала. Перед встречей с Гошей сделала прическу «Бабетта» в парикмахерской, и ночь провела сидя. Ей каждый локон сбрызгивали лаком, потом начесывали и опять сверху лак. Очень хотелось быть красивой.

Они встретились на лестнице между вторым и третьим этажами. Ступеньки были с просветом, через который мелькали в холле люди. Огромные окна показывали мутноватый воздух, словно из плохо вымытой молочной бутылки.

– Привет.

Гоша подал ей смуглую руку и нежно сжал пальцы. У Оксаны трепетал каждый нерв и стали накатывать волны. Одна сильнее другой. Она закашлялась. Он переждал. Ему хотелось ее поцеловать, но в институте упорно держался нарядный день. И было не принято афишировать подобные отношения.

– Ты приедешь сегодня?

Этот вопрос она задала про себя. Закрывая руками блеск глаз и явное смущение.

Он ответил, словно читал белый стих.
– Даже если не будут ходить троллейбусы. Застрянет в туннеле метро. Обесточатся трамваи… – А сам вдруг вспомнил их первое интимное свидание, и от воспоминаний тело прошибла судорога…
– Поехали ко мне ужинать. Родители на даче, и вернутся только в воскресенье вечером.

Была апрельская суббота. На парковых длинных лавочках сидели девушки в одинаковых плащах. У многих до колен были натянуты гольфы.

Они выходили из громоздкого кинотеатра. От запаха цветущих вишен было очень сладко во рту и никуда не спешили мысли. Теплый воздух эротично гладил затылок, и птицы наконец-то выстроили чистое трехголосье.

– Я приготовила сельдь под шубой и хрустиков испекла. Со сладкой пудрой.

Она смотрела очень многообещающе и попутно ловила такси. У Георгия в животе громко заурчало.

Они поехали на Печерск и остановились у царского дома на улице Козловской. Это была шикарная сталинка с четырехметровыми потолками и лепниной в виде тугих венков. С консьержкой в чистом холле, витой лестницей и мраморными ступеньками. Она жила в квартире около ста квадратных метров, с встроенным мусоропроводом на кухне, комнатой для прислуги, которая была переименована в чулан. В нем до сих пор хранилась синяя лампа, которой ей в детстве прогревали горло. Два раздельных санузла, стиральная машинка, кабинет с библиотекой и окна на все стороны света.

В квартире скромно горели настольные лампы и бра. И он вдруг осознал, насколько его тут ждут…

А дальше воспоминания всплывали фрагментами. Не было связной ленты. Он помнил лосиные рога в просторной прихожей и кухню с веселым рядом красных жестяных банок в белый горох. На них были ясные подписи: «Сахар», «Соль», «Рис». Теплую духовку с картошкой и панированными в ржаных сухарях котлетами. Белое вино, хрен в вазочке и ее голос, подогретый вином. Она, осмелевшая, возбужденная, громко шептала:

– Я так больше не могу. Я очень тебя хочу…

…В ее комнате еще пахло детством. В рыжем серванте хранилась заигранная монополия, а под толстым стеклом на рабочем столе лежали грамоты, новогодние открытки и календарики. Она их собирала с шести лет, и в обувных коробках под кроватью была сложена вся многотысячная коллекция. А еще висел ее детский портрет: Оксана в косынке дула на мохнатый одуванчик…

Были темными вечерние окна, а они раздевались друг напротив друга, не теряя магию взгляда. Замешкались только однажды: он на своих синих сатиновых трусах, а она на модных трусиках-недельках. Он заметил, что они были насквозь промокшие от возбужденной влаги. А потом из горла стала литься страсть с хриплым булькающим звучанием.

Для нее все было впервые, остро, дико. Они целовались, сплетаясь в клубок. Оксана путала его ноги своими, вдавливаясь в крепкое мускулистое тело. Его же очень возбуждал ее аккуратно подстриженный лобок.

А потом она попыталась сесть сверху и некоторое время просто зависла на его головке. Он хотел помочь, натягивая ее внутрь. А потом не рассчитал силу, потянув сильнее. Брызнула кровь на стены. На простыни стали растекаться яркие пятна, похожие на дикие маки. И на его живот натекла горячая соленая лужа. В голове что-то замкнулось и стало страшно, больно и очень неловко. Он аккуратно переложил ее на бок, выползая из тела как уж. А потом стал осматривать травмы. У нее был разрыв передней стенки и вероятно, свода влагалища…

Через три дня Оксана караулила его в коридоре института. Убеждала, что все зажило, что перечитана вся литература и куплен вазелин. Что стоит попробовать еще раз…
С этого момента у них закрутилась чувственная любовь…
…Он приехал в тот же сентябрьский вечер, и она что-то заподозрила. Какую-то ложь. Он был неутомим и откровенен. Смел… Чуть опытнее. Он просил делать то, чего никогда не просил… Он как будто был не с ней…

Ей рассказали на следующий день. Во всех деталях, с точностью до минуты. С точностью до совы с выпученными глазами. И о том, как Николь, уходя с ним после пляжа, сняла с себя купальные трусики и размахивала ими над головой, как флагом.

Она дождалась его последней пары и обдала напускным холодом, из-под которого выдиралась боль. Как кипяток из носика чайника. Все пересказала в лицо, стараясь не заикаться и позорно не расплакаться. У Георгия не дрогнул ни один мускул.

– Знаешь, Оксана, если люди любят друг друга, то они доверяют. Они верят, а не бегают по углам, собирая сплетни. Мне очень жаль, что ты оказалась именно такой: сельской сплетницей. И действительно, незачем больше встречаться, раз ты веришь Глаше, Маше или Наташе, а не мне.

Он молча вышел из аудитории. И остановилась время. Скрипнув напоследок давно не смазанными пружинами. Кто плохо стоял – тот упал. Навзничь. Оксана стояла плохо…
Сперва плакала, как будто по погибшей, из-за упавшего метеорита, планете. Она поняла, что наделала, и готова была вырвать себе язык. Она поняла, что в нем она вся до последней нитки. Он ушел и унес ее мечты: короткое свадебное платье, «Волгу» с кольцами и шумный дорогой ресторан «Краков»…
…А к вечеру уже стояла перед ним и просила прощения. За клевету. За «чужое» вранье. За обман. Слезы градом падали на его брюки. Он великодушно ее прощал. И Георгий понял, что это правильная тактика. Уверенно стоять на своем. Никогда ни в чем не признаваться. Отрицать. С годами он в этом преуспел. Научился отрицать очевидное, принимать оскорбленное выражение лица, поджимать губы. Жить стало проще. Еще целый год они были почти как муж и жена. И только раз у нее закралось подозрение, что в лагере действительно что-то было. С той ненавистной иностранкой. Они вместе смотрели «Время» и в сюжете говорилось, что 19-й президент Франции Жорж Помпиду прибыл с государственным визитом. Был подписан Советско-Французский протокол… И вдруг что-то неуловимо поменялось в его теле. По нему прошел разряд. И он на миг ушел в себя. Как будто провалился в воспоминания…

А потом ему стало скучно: возобновились разговоры о женитьбе, о том, что скажут люди и что папе стыдно смотреть в глаза ректору. Он же продолжал что-то невнятное блеять в ответ. Пока не оказался под угрозой отчисления… Пока любовь не стала обузой, занозой, от которой не терпится избавиться…

…Прошло много лет. Кажется, сорок… Много морозов и цветущих груш. Остались миражи от осени с легкой грустинкой и дерзкого, с вызовом, лета. Запутались в плотный клубок годы. Запылилась память. Но Киев и Париж до сих пор остаются любимыми городами…

2010 год. Киев. Старая осень

* * *

Падал клен, у земли увядая…

Шли дожди, высоко. Еще выше.

Я тебя каждый день забываю,

И смеюсь все короче и тише.

Я молчу, словно старая осень.

Стынут лодки, прижавшись друг к другу.

И тебе кто-то ужин приносит.

А я просто: по кругу, по кругу.

И тебе кто-то гладит ладони.

На земле облака, еще с ночи.

Ты уже для меня посторонний.

Ты родной для меня, между прочим.

Падал клен, так лениво зевая.

Бледный дождь. Он еще на неделю.

Я тебя уже не вспоминаю.

Я тобой, как простудой, болею…

…А потом пришла зима. С севера подуло ознобом. За ночь упали все листья. И даже орех, который ни капельки не пожелтел, рухнул одним махом. За развалившимся забором стояла обескураженная облепиха. Она все время оглядывалась по сторонам в поисках того, кто ее будет есть. Рябина, напротив, росла с задранной головой. Ее постоянно кто-то клевал.

На асфальте не осталось места. Лужа… Еще одна, ворох забытых листьев. Рваные облака жались друг к другу до тех пор, пока не хлынул дождь. Третий за день…

…Зима сидела в сугробе и плела кружева. Кромочная петля заваливалась на бок. Зато воздушные петли получались идеально. Острый крючок в ее руках набирал скорость. Уже все стекла были завешены узорами. Уже мороз перешел черту…

Они сидели на полу… Он вычитывал свой новый доклад. Она отложила в сторону клубок.

Склонившись над толстой пачкой бумаг, осторожно открывал ей свой мир. Ровный голос отталкивался от абзацев и бежал по верхушкам строк. Медицинские термины прочно лидировали. Он шел дальше и глубже, пока не достал клетку. И до последнего слова, до самых выводов была клеточная терапия.

– Тебе интересно?

– Да. Только не очень понятно.

– Не устала?

– Читай…

У клеток появились лица и смешные худые руки. Они ими цеплялись друг за друга. Самыми наивными были стволовые, с мордашками грудничков. Клетки строились в ровные ряды, делились и консервировались… Она со школы помнила только ядро и аппарат Гольджи. А тут какой-то хоуминг…

Он читал, а она направляла в текст свою энергию. Пронизывала его тонкими желтыми нитями. Он начал светиться. Приобретать завершенность и целостность…

За окном сплетничали замерзшие вороны. Обледенелые ветки ранили им крылья. Хотелось горячего, а приходилось облизывать сосульки. Хотелось крышу, а был только пол и продуваемые стены в гнезде. Они смотрели, как она целует его колени, пробуждая верность. Их так целовали впервые, и в надколеннике стало печь. Портняжная мышца мелко пульсировала.

Здесь никто так не трогал руками. Он застеснялся, пытаясь спрятать ноги. Она остановила этот порыв более чувственным поцелуем. Колени пахли корой дерева, смолой и ранними грибами. Они были твердые, крепкие и любимые. Рука поползла вверх, к крестцу. Он был полупустой. Разминала надпочечники, укрепляя его способность зарабатывать.

А он еще прокручивал в голове раздел «Рекомендации», отвлекаясь на странные, непонятные ласки. Он не понимал, как это – проветрить голову. Он не представлял, как совсем не думать о работе…

И тогда она вдохнула уютный воздух вместе с бутоном розы. Вдохнула не носом, как принято, а вагиной. А на выдохе бутон распустился в волнующий влажный цветок. Еще один вдох: жадный, цветной, томный. На выдохе распустились цветы на выразительных сосках.

– Ты надушилась геранью?

Она не ответила, а села у изголовья. У него была тяжелая голова с прессованными мыслями. Сокращая вагину нежными толчками, направляла импульсы в ладошки. Этими заряженными руками стала сжимать его мочки, потихоньку надавливать на третий глаз.

Он перестал сосредотачиваться на диаграмме. Он больше думать не мог. Ее пальцы прижимали крылья носа, а потом расслабляли брови и подбородок. Ее руки крепко держали голову на весу, раскачивая ее как маятник.

А дальше ее ножка в шелковом чулке стала на крестец. Рисовала на ягодицах половину ромашки. Ступня шла по бедру, икре, прямо к пятке. Останавливалась на ней как-то путанно и возвращалась назад той же дорогой.

Лежать стало больно. Вставшей плоти не хватало места, была тесной постель. Он перевернулся, показав самую красивую часть себя. Ее ладони превратились в лодочку…

Запутались руки. Запутались тела друг в друге. Кровать отъехала от окна. Запах из аромалампы стал густым как слюна. Она ее пила минуту назад, прямо изо рта… Он оказался сверху, закольцевав энергию…

Вороны шумно взлетели в мороз. Не было никаких сил на это смотреть…

…Забирая машину со стоянки, не мог понять, что же так давит в ботинках. Прогрев салон, разулся. Оттуда выпали какие-то семена.

– Дорогая, что ты делала с моей обувью?

– Я насыпала черный тмин, чтобы защитить тебя от злых глаз.

Он весело засмеялся, высыпая черные комочки на снег.

Утро было хрустящее. Все заплетено кружевной изморозью. Дети вприпрыжку бежали в школу, размахивая пузатыми портфелями. Небо смотрело ясными молочными глазами. Теплые сиденья и панель… Он чувствовал себя уверенно и полным сил. Он чувствовал себя хозяином земли. Он мог все: любить, летать, лечить… Ведь у него была любовь… У них была одна любовь на двоих…

Она утром готовила ему тонизирующий отвар из боярышника, эхинацеи и лимонника. Ночами, когда не спалось, несла в постель сок липы. Иногда он разжевывал семена метхи. Она уверяла, что прибудут силы, умалчивая, что они предотвратят облысение. Она руками стирала ему носки, напитывая их своей энергией. И до вечера были бодры ноги. А когда хотела серьезно поговорить и боялась своих усталых слов, перед разговором пила йоговский чай. Семь штук гвоздики, девять – кардамона, немного куркумы, корицы и имбиря кипятила пять минут. Доливала молоко. А потом пила с медом, одевая в мягкость сказанные фразы.

Ее любовь была разной. Ее любовь была немного колдовской. Она подпитывала его новые проекты, жила его жизнью, выравнивала его дорогу. Иногда она лежала у его ног. И была такой понятной и земной. Порой он эту любовь не узнавал. Не мог разглядеть. Она была далеко, на вершине сухой лавины. И тогда он начинал бояться ее стремительной скорости. Бояться, что будет поздно…

– Дотронься до меня.

– ?…
– Я читаю любовь по рукам. Она скапывает с кончиков твоих пальцев, проникает в кожу и течет по моим сосудам. Я за всю свою жизнь не видел столько любви…
Через пару дней раздетая догола оттепель сделала первый шаг водой. Снег таял так суетливо, что, когда они вышли на улицу, стали мокрыми его замшевые ботинки.

Жидкий снег выглядел неинтересным, даже скучным. Или больным. Из-под вчерашних крепких сугробов текла мутная вода. Она собиралась в тонкие ручьи и питала большую жадную лужу. Посредине дороги. Ее объезжали машины и почему-то очень при этом сердились. Нервно сигналили.

А они собирались в цирк. Он – нехотя. Она – подпрыгивая от нетерпения. Он никогда в нем не был. Ни в пять, ни в десять лет, ни год назад. Он никогда не сидел на неудобном стульчике, не зная, куда пристроить колени, и не ел соленый попкорн из смешных ведер. Не покупал никому колпаки фокусников или неоновые мигалки на уши.

И она его пригласила. Посреди зимы. В холодный сопливый день.

Из открытых дверей пахло слонами и горячим спертым воздухом. Все секторы смотрели вниз. Купол закрывал собой дрожащее февральское небо.

А потом от прожекторов осталась просто черная дыра. Шарики света упали на арену. Браво, хотя и фальшиво, заиграл оркестр. Где-то от страха захныкал ребенок, и выбежали лошади. Белые в яблоках. С гордыми мордами и идеальными икроножными мышцами. Ирландские чулки, помпоны, танец, который напоминал канкан… Она искоса посмотрела на его руки. Они были красными от аплодисментов.

– Тебе нравится?

– Смотри, джигитовка…

Плыл вечер. Яркий и по-детски наивный. Каждый номер казался чудом. Ее плечо чувствовало его теплую кожу. Он сидел в синем спортивном свитере, глотая куски затерявшегося детства. Он смеялся, когда сели за парты собаки, скептически рассматривал клоуна, называя его бездельником, и весь подобрался, когда взлетели гимнасты.

А она заговаривала будущее, смешно складывая рот:

– Пусть этот момент удвоится, увеличится во сто раз. Пусть этот праздник мы унесем с собой и окунем в стаканы с морсом, который выпьем на ночь. И уложим под одеяло, которым укроемся сами. И нанесем на губы тонким слоем. Пусть этим состоянием пропитаемся глубоко, до самого ядра…

Когда она произносила это заклинание, то почувствовала слияние с его прошлым. Кто-то уже говорил эти слова. Буква в букву. Кто-то очень разочарованный… Похоронивший похожую любовь…

Ночная вода втянула в себя слабый мороз. Когда они вышли из цирка, город уже подвел синим глаза. Вечерние автобусы сверялись с расписанием. Где-то, на востоке, небо покрывалось терракотовыми пятнами. Ночью будет мороз.

– Представляешь, когда ты парковался, ко мне подходили молодые люди, спрашивая лишний билет.

– Даже если бы у меня было десять билетов, притом лишних, я бы тоже к тебе подошел…

Она засмеялась вслух. Он – одними терпеливыми глазами. Эхом отозвались витрины универмага. Из проезжающей машины выпали куски джаза.

– Спасибо, родная.

– За что?
– За цирк…

1972 год. Осень. Киев

…Он был почти выпускник. Окрепший, возмужавший, полный знаний.

Вот уже почти пять лет медицина была любимой женщиной. В свежем халате, под которым ничего нет. Принимающая роды, оперирующая мочевой пузырь, лечащая обычную детскую простуду…

Учеба стала смыслом жизни. Глобальной целью. Он понял, что не ошибся в выборе, что это его единственная дорога… Призвание…

На одном из занятий они обсуждали трагедию в Минске. Взрыв в футлярном цехе Минского радиозавода. Из-за неправильного проектирования систем вентиляции там скопилось много легко воспламеняющейся пыли. В результате погибли 143 человека. Эту трагедию он воспринимал, как свою собственную…

…Шло время… США вернуло Японии Окинаву. Летом в Мюнхене открылись XX Олимпийские игры. Правительство приняло меры по усилению борьбы против пьянства и алкоголизма. Появилась группа АВВА, и отечественная – «Аквариум». По телевизору шел один из первых телесериалов «Тени исчезают в полдень». А у Георгия уже собралась маленькая коллекция пластинок «Битлз»…

В тот день была пятница. Он поднимался по эскалатору на станции «Завод «Большевик», и его кто-то звонко окликнул. Девушка, спускавшаяся вниз, отчаянно махала руками. Просила подождать ее наверху. Улыбалась солнечной улыбкой и чуть красными глазами. Полчаса назад она смотрела «А зори здесь тихие» в кинотеатре. Зал плакал навзрыд…

Георгий ждал ее между маршами эскалатора в промежуточном подземном вестибюле. Ждал и вспоминал, как они познакомились всего лишь месяц назад. Это произошло в институте, где вспотевший июль, с испариной на подбородке, прятался в западных аудиториях. Он сдавал в деканат зачетку, а она, в платье-колоколе, без единой вытачки, рыдала на ступеньках. Не поступила… Тогда они долго говорили под большими синими елками. Обо всем на свете. Крепкие породистые шишки висели у них над головами, и он пытался ее успокоить.

– Люд, это не худшее в жизни. Я тоже год пропустил. Зато было время идеально подготовиться.

– Но я так об этом мечтала. И что, мне теперь возвращаться к себе? В село? Все узнают, что я провалилась.

Люда заглядывала ему в глаза, громко икала и теребила страшненький платок. Пыталась спрятать босоножки с оторванным ремешком.

– Да необязательно. Ты можешь устроиться на работу, а по вечерам заниматься. Я когда в ноябре вернулся из Минска – тоже сильно переживал. Но потом начал работать в военной котельной. Простым кочегаром. Чумазый был, не поверишь. Зимой, когда три тонны угля заброшу в котлы – мог на ватнике вздремнуть. Потом, с новыми силами, лопатой выгружал сажу. Тонны две. И учился…

У нее как будто стало проясняться в голове. Словно метлой вымели весь мусор. Оказывается, все не так трагично. Она с благодарностью и каким-то благоговением смотрела на Георгия. Он казался ей очень взрослым, очень красивым и недосягаемым. А еще опытным…

– Ты где живешь?

– Снимаю на Нивках комнату. В частном секторе, на улице Шаумяна.

– А давай мы с тобой встретимся через неделю, и ты расскажешь, как удачно изменилась твоя жизнь.

Они договорились на будущую среду. И он об этом совсем забыл. Они не обменялись адресами. Домашних телефонов ни у кого не было. Георгий вспомнил о свидании только вечером и даже искренне расстроился.

А потом время стало бережно все подтирать. Как чешским модным ластиком. Образ Люды размылся, утратил контуры. Пока их не соединило снова… метро…

Они были действительно рады друг другу. Словно встретились давно не видавшиеся старые друзья. Люда типично украинской внешности ему очень нравилась. Черные гладкие волосы блестели, словно их смазали подсолнечным маслом. Такие же очерченные брови. Белая молочная кожа и ярко-вишневые губы. Она была ни худой и ни полной. Просто грудь, крупная, тугая, стояла как грейпфрут. И бедра, очень выразительные – резкий контраст талии.

Они целый день провели вместе. Поднявшись из метро, Гоша пригласил ее обедать в рабочую столовую. Там заказали самое дорогое столовское блюдо – бифштекс с яйцом и салат: тертая морковь со сметаной. И чай за две копейки. Люде очень хотелось рыбы, но рыбный день был вчера.

Георгий интересовался ее жизнью, и она рассказывала о швейной фабрике, о подружках, о ночных рубашках, которые они шили. Люда давно так вкусно не ела. Она очень старалась не набивать полным рот, но ее тарелка стала пустой уже через три минуты. А потом снова спустились под землю, чтобы выйти в историческом центре.

Они гуляли по самой короткой улице – Терещенковской. В один из музеев привезли выставку Айвазовского, и очередь казалась бесконечной. Долго сидели на лавочке в парке Шевченко и смотрели, как играют шахматисты-любители. Георгий увлекался историей города, и о каждом месте ему было что рассказать.

– Ты знаешь, ведь раньше здесь ничего не было. Просто пустырь, на котором паслись коровы и рыли землю кабаны. И это, заметь, перед главным корпусом. А потом приехал некий Дон Педро, бразильский император, и настоял, чтобы на этом месте разбили парк. Все было исполнено. В центре поставили памятник Николаю I и парк, соответственно, был назван Николаевским. Потом, после революции, памятник убрали, и парк лет десять называли красным.

– В честь главного учебного корпуса?

Люде очень хотелось поддержать разговор. И она слушала с вниманием, на которое только была способна. Она смешно говорила на русском, с «гакающим» украинским говором. Но ему это нравилось. И даже умиляло.

– А перед самой войной – здесь укрепился памятник Шевченко. И вот уже сколько лет – парк Шевченковский.

Когда она красноречиво заерзала на скамейке – он отвел ее в самый старый в городе общественный туалет, построенный еще до революции. А потом поднялись вверх и бродили вокруг пузатого оперного театра, Владимирского собора и старого Ботанического сада. В его насаждениях была легкая небрежность…
К вечеру он проводил Люду на троллейбусную остановку и купил билет. Назначил свидание, которое по непонятным причинам опять не состоялось…
…Прошел месяц. А может, и два. Он пытался ее искать. Несколько раз приезжал к потному метро и стоял, понимая, как это глупо. Из перехода выходили люди, смешиваясь в один черно-белый ком. В этом коме ее не было. Или, может, была? А он опять ничего о ней не узнал: ни фамилию, ни адрес фабрики.

Потом смирился и опять стал жить как раньше. Встреча почти забылась, или просто притупилась ее острота.

…Однажды он гостил у друзей на улице Гарматной. Они жили в старом общежитие, с высоченными потолками и большими комнатами, метров по восемнадцать. Широкие коридоры, по которым можно было ездить машиной, один общий туалет на всех и одна душевая на первом этаже. Душ принимали по графику.

Решив вскипятить чайник, Георгий стоял у окна, наблюдая, как портится погода, стремительно темнеет и заволакивает снежными тучами. Небо словно вплотную прижималось к городу. Толкалось, как люди в автобусе в час пик.

Напротив был ярко освещенный рабочий цех. Он присмотрелся и увидел, что цех швейный. Там стояло штук сто машинок, и за каждой строчили быстрые женские руки. И вдруг он узнал эту девочку на твердом неудобном стуле. Люду, с которой переживал провал экзаменов и ел морковный салат. Она сидела, низко нагнувшись, продевая в ушко нитку. Волосы были заколоты в узел простыми шпильками, а на плечах – пуховый платок.

Георгий не знал, когда заканчивается их смена. Но очень боялся ее пропустить. Ему показалось, что он опять встретил что-то очень похожее на любовь. Поэтому вышел на улицу и на морозе, у проходной ждал ее два часа. Топая на месте, стуча ботинком об ботинок…

К пяти Люда показалась из ворот и, увидев его, чуть не сошла с ума. Она надувалась радостью, как веселый мыльный пузырь. Громко смеялась, прикрываясь толстой варежкой. Она прыгала вокруг него как щенок и заикалась от переизбытка чувств.

– Привет, как ты сюда попал? Ты меня искал, да?

– Люд, я случайно увидел тебя из окна.

– Смотри, какой снег. А у меня новые сапоги. Красивые, правда?

А снег, сперва игривый, становился серьезным, и Гоша пошел провожать ее домой. Узкими улочками и дворами. Она снимала у хозяйки комнату с отдельным входом. Во дворе, где запущенный сад со старыми, давно не подрезавшимися, деревьями и колодец с громким, прикованным цепями, ведром. Где под зарослями крыжовника – сложенные кирпичи от разобранного погреба. А еще кривая лавочка и крыша, засыпанная гниющими листьями.

Когда они наконец-то пришли, на улице уже непроглядно мело. Оба были без головных уборов и сперва сушили волосы полотенцами. Говорили шепотом, чтобы не услышала хозяйка. Почему-то было очень смешно. Не включая свет, жарко натопили печку, сломав при этом старый стул. И две доски для раскатки теста. Зажгли свечу и стали пить чай с пирогами из утопленного теста.

Всю комнату занимала огромная деревянная кровать. Непонятно с каких времен. Еще помещался стол с расшатанными ножками. И табурет, на удивление, очень крепкий. На нем лежал круг, связанный из тряпок. На полу – домотканая дорожка в широкие полосы, какой-то сундук и вешалка.

Они разделись при свече в плотно натопленной комнате. Было очень страшно и неловко. Непонятно и одновременно просто. А потом легли на кровать, прижавшись друг к другу. Он обнимал ее крепкую спину, нежно поглаживая выпуклую попку. Ей в живот упирался горячий крупный член. Он шевелился сам по себе, пульсировал, и Люда боялась даже смотреть вниз. Она впервые видела мужской орган и стеснялась. Она не представляла, как к «этому» можно дотронуться.

– Мне страшно…

– Ты же со мной.

– Ты такой большой…

– Ты даже не представляешь, какой эластичной можешь быть ты.

Георгий не сказал, что его член не помещается даже в граненый стакан. Вместо этого он шептал ей нежности, убирая с ушка густые волосы. Трогал ее всю до самых изнаночных сторон.

Они были возбуждены до предела. Часто дышали. Ее влага стекала на внутреннюю часть бедра. Он пытался проникнуть уже сотый раз, и сотый раз она кричала от боли. Георгий останавливался, пережидал, считал до тысячи. Он помнил чужие трещины и разрывы. И поэтому очень осторожно начинал сначала, открывая руками ее розовые губы. Застревая в них намертво. Хотя от страсти они увеличились и окрепли.

Он мог проявить настойчивость, чуть надавить и войти, но почему-то ее жалел.

До двух часов ночи они барахтались в постели. Ничего не получалось. Потные, с красными лицами, два тела никак не могли соединиться. Он так и не смог проникнуть ни на йоту. Останавливался на входе, глохнув от ее страданий.

А к трем часам закончились силы, терпение и желание. Захотелось немедленно покинуть эту комнатушку с давно растаявшей свечой.

Он встал, открыл занавеску на маленьком окне, крест-накрест разделенном рамами, и голышом смотрел на угомонившуюся раннюю зиму. Все стихло, только белая ровная вата толстым шаром грела колодец. Луна, как огромное блюдо, висела прямо перед окном. Оранжевая, с желтыми глазами, плоским носом и ртом. Она все это время, не отрываясь, смотрела на их невозможное соитие. Справа любопытствовало созвездие «Волосы Венеры»… Было полнолуние…

И Георгий понял, что нужно уходить. Сейчас. Ни минутой позже. В эту заснеженную чистую ночь. Люда плакала и умоляла дождаться утра.

– Куда ты пойдешь? Три часа ночи. Троллейбусы начнут ходить только в шесть. Не чищены улицы. Ты не знаешь дороги. Останься.

Но Георгий чувствовал, что задыхается. Ему хотелось освободиться, освежить голову, глотнуть стерильный мороз. Он не понимал, что с ним происходит.

– Гош, что я сделала не так? Я тебя подвела? Разочаровала? Давай еще раз попробуем, я перетерплю.

Она стояла за спиной и дергала его за руку. Целовала локоть. Она всеми силами хотела его удержать.

Но Георгий отрицательно замотал головой.

– Люд, давай встретимся послезавтра. Поздно уже. Тебе нужно хоть немного поспать перед первой сменой.

Помыться не было возможности, и она обтерла его досуха полотенцем. Потом он торопливо натянул брюки и тихо закрыл за собой дверь.

На улице было неестественно сонно. Снег вобрал в себя все звуки. Впитал осеннюю жидкую грязь. Прикрыл страшные яблоневые листья. Даже собаки не брехали за заборами. И тускло не горели фонари.

Он уходил наугад. Долго бродил по улицам Тешебаева, Кирпоноса, пока наконец-то не вышел на Бабушкину. К метро он попал к четырем. Главная дорога все еще была пуста. Еще не выехали снегоуборочные машины. Только медленно каталось одинокое такси. Но в кармане болтался единственный пятак…

И вдруг зазвенел первый дежурный троллейбус, направляющийся в депо. Он сел в него, радуясь удаче, согрелся и даже начал задремывать. И дремал до самой улицы Льва Толстого…
Первую пару он проспал…
Целую неделю Георгий не мог о ней думать. Ему становилось тошно от воспоминаний. Он принципиально не пошел на свидание. Внутри почему-то все подмерзло…

А дней через десять – неожиданно затосковал. Появилось острое желание все повторить и немного улучшить. И он снова пришел на швейную фабрику… Но Люда уже там не работала. Она вчера уволилась.
В отделе кадров наотрез отказались давать ему ее домашний адрес. И потом он еще долго бродил по Нивкам, мучительно вспоминая ее дом. Но вспомнить не удавалось. Была слишком темной та зимняя бестолковая ночь.
…Через четыре года они случайно встретились на улице Щербакова, и она с визгом бросилась на шею. Благодарила за то, что тогда ее не тронул. Не прошил собой ее жизнь. Оказалось, что Люда долго страдала, и так и не смогла справиться с первыми обостренными чувствами. Написала заявление об уходе, упаковала вещи и почти что выехала домой. По дороге, в автобусе, встретила футболиста, крепкого бородатого парня и неожиданно для себя заинтересовалась. Потом влюбилась. И сейчас, вот уже месяц, как родила ребенка. В руках были пакеты с пеленками и бутылочками.

Она была располневшей, в каждодневных коричневых туфлях без каблуков. Ее грудь, налитая вкусным молоком, еле умещалась под батистовой блузой в деревенских мальвах. Чуть отяжелевшие бедра… Люда выглядела счастливой. Она больше не пыталась поступать в мединститут. И даже забыла о такой мечте…
Через двадцать лет они опять пересеклись. На этот раз на ж/д вокзале. Каждый ехал своей дорогой. У каждого теперь была своя высота. Она стояла перед ним, неухоженная сельская тетка. Мать-одиночка. Давно разведенная. В руках были огромные клетчатые сумки с помидорами и хлебом. Смотрела на него, жадно сглатывая память…
…И все-таки какая же вкусная жизнь. Богатая на дороги, встречи, расставания. С привкусом ванили, клубники, молока. Цветная. От шоколадного оттенка вспаханной земли до красных листьев дикого винограда. И пахнет свежим хлебом с маслом, ноябрьским стеснительным снегом, крымской чурчхелой. И можно трогать руками. Слушать ее звучание. И плакать, любить, и снова плакать. Радоваться, что к твоей жизни прикоснулся именно Он… Георгий…

Зима 2010 года. Киев

* * *

Шел мужчина. Просто прохожий.

Без пальто, хотя выцвели клены.

Каждый шаг, предыдущего строже, —

Со скамеек следили вороны.

Шел мужчина, ровные плечи.

Без шарфа, хотя скользкие камни.

Шел на юг, почему-то под вечер,

Когда все запираются ставни.

Когда в парке немеют аллеи,

Когда ветер зевает в ролеты.

Шел мужчина на юг все скорее,

На удачу бросая монеты.

Небесные глаза выдавливали из себя снег. Расстояние между снежинками было не меньше двух этажей. Он, от усердия, падал очень концентрированным – даже синим. Очень колючим. Словно из иголок. Изысканно ажурным.

Он улетал в Австрию. И не разрешал ей ехать в аэропорт. Из-за снегопада. Они попрощались по телефону. Скомканно… Коротко… Сухо… И ее сразу стала только половина… Одна рука и нога, полсердца и полмозга. Вторая половина уехала с ним.

Однобоко было неудобно ходить, тем более удерживать равновесие. Она ходила, опираясь на палочку. Или только под кирпичными стенами. С трудом ела и пила. Прыгала в одном сапоге по колено. Смотрела одним глазом на черно-белый мир. И все звуки были в одной тональности – соль минор.

Половинки бигуди ломали волосы. К вечеру от полголовы была целая головная боль. И не поплачешь. Выкатывается по полслезы, а другая половина выжигает зрачки.

И дышать было нечем. Одно легкое не успевало. Она спала в мороз при открытом окне и задыхалась.

– Дорогой, я хочу быть целой!

Но дорогой был далеко.

А потом вдруг и вся планета уменьшилась в два раза. Полсолнца, полнеба, полсмеха… И полдня стали заканчиваться тут же утром. И полкофе хватало только на полминуты. Глупо выглядели полмысли, и страшно звучала половина смеха.

По телевизору стали показывать только полфильма. В хлебнице всегда лежало полхлеба. И так хотелось съесть целый апельсин, даже с кожурой и косточками, но в магазинах продавали только половинки. И так было тесно в половине платья, и непонятна половина книги…

Она приходила в кассу, но и там выдавали только полбилета. Она с ужасом заходила в пол– автобуса и проезжала полпути. А на работе светилась только половина монитора, и телефон звонил в ползвонка.

По дороге бежала собака на двух худых лапах. Части забора заваливались в белую землю. В метро ехало полвагона и все гадали, в какую половину им заходить. И все было нелепо. Неправильно. Абсурдно…

А потом самолет «Вена – Киев» выключил свет в салоне, выставил свои короткие ножки и мир тут же стал другим. Как раньше. Идеально целостным.

…Она готовилась к свиданию… И это становилось настоящим ритуалом… Тело больше не было телом. Это был сосуд, куда складывались события дня, мимолетные и осознанные мысли. В него лился чай, глоток коньяка, падал кусочками банан и втекали разговоры…

Из этого сосуда ему вечером пить. Она не могла допустить, чтобы он пил яд.

Зажигались свечи. Она смотрела на их развевающиеся волосы, и свеча уже горела внутри, разогревая мышцы. Она легонько наглаживала свое тело, подготавливая его к мужским прикосновениям. И говорила телу: «Здесь будут его руки, здесь будут сжимать, а в этом месте порхать, как крылья бабочки». Тело запоминало… Ждало… Трепетало…

Чуть ниже пупка садилось жирным пятнышком масло «страсть». Он его слышал еще дома. И еще дома начинала возбуждаться плоть.
И глоток коньяку… Она выпивала этот мужской запах. Острый запах его желания. Пьянее ничего не было. Коньяк сползал, обжигая легкие и печень, и целенаправленно устремлялся в низ живота. И когда страсть становилась неуправляемой, он пытался проникнуть еще глубже. Прижаться еще теснее. Все хотел разгадать ее тайну…
…А потом они поехали кататься…

У города загорелись глаза. Загорелись окнами, фонарями, фарами. Он сразу стал праздничным и чуть моложе своих лет. Мост, друживший с Днепром, подставил им свою спину. Они ехали смотреть город вблизи.

На набережной тосковали корабли. Они мечтали не о такой жизни. Их старательно украсили гирляндами, но тоска еще больше выступала вперед. Как неудачно выросшие зубы.

В салоне было тепло. Он вел машину, словно занимался с ней любовью.

– Это библиотека. Видишь окна? Я просиживал здесь до закрытия.

Окна нависали над дорогой. Большие и чуть раскосые. За окнами начинался стадион и память о городском катке «Крижинка». А потом был парк с первым свиданием, кусты, в которых он дрался из-за бильярда, гастроном с любимым пражским тортом.

Они ехали в прошлое. Его истории ставали частью ее жизни. Она пропитывалась его воспоминаниями, как кремом пропитываются коржи. А он сам, того не зная, откладывал в нее кусочки себя…

Город был красив. Любовался собой в каждой витрине. Шел, постукивая модными лакированными туфлями с длинными носами. Ежился. Оделся не по погоде.
Под домом не могли расстаться. Он не хотел ее отпускать. Ведь она уносила самые яркие фрагменты молодости…
* * *

Я люблю тебя, слышишь, зима.

Я люблю твое платье седое,

Я люблю, как ты сходишь с ума,

И как плачешь на аналое…

Я люблю, как ты снегом летишь,

Как ругаешь морозом прохожих.

Я люблю даже то, как ты спишь,

На своем белом девственном ложе.

Ночью, в воскресенье, навалило много снега. От него болели глаза. Разве можно быть таким совершенным?

Снег шел по земле, как рядовой инженер на службу. В меховой шапке и с потрепанным портфелем, из которого вылезли бумажки. Пальто с каракулевым воротником и новые галоши. Снег был чудак. Очень странный… Очень добрый.

Она у него спросила: «Который час?». Снег посмотрел близорукими глазами и надел очки. Старенькие, с толстыми стеклами. На левом была трещина. Он плохо видел. Теперь понятно, почему летит как попало и лезет под шарф.

Он шел, чуть сутулясь. А когда на секунду выпрямился, оказалось, что он высокого роста. Совсем не старый. И очень приятной внешности.

Они гуляли в Мариинском парке. Втроем: он, она и снег. Парк выглядел как новогодняя открытка. Он и она любовались, снег просто шел рядом.

А потом захотелось есть. Снег открыл портфель. У него в промасленной бумаге были бутерброды с докторской колбасой. Они втроем сели на лавочку и ели, запивая чаем из термоса. В термосе был запаренный шиповник. И на минуту показалось, что этот момент самый счастливый. Парк, закутанный снегом, как пуховым платком, он – с серыми глазами, фонари с круглой головой и спящие в накрахмаленных пижамах деревья.

Они почти не разговаривали. Просто шли прочищенными дорожками, огибая замерший фонтан. Какая-то ветка не выдержала своей ноши и рухнула им на голову искрами и бриллиантами. И он ее поцеловал. И было тепло, как у камина. И солнце подсматривало из-за облаков.

– Я тебя люблю, – прочитала она по губам.

Они пришли домой, выкачанные в снегу. Снег шел за ними. В гости… Дошел только до порога…

На кухне он готовил глинтвейн. В красном вине – яблоки и апельсины заигрывали друг с другом. Их подстегнула корица и гвоздика. Глоток… Глаза напротив – самые любимые. Если смотреть долго – можно умереть. Подмерзшие ноги у него под бедром. Слышна поступь полудня. Глоток… Он перебирает руками ее волосы. Она целует ему сердце. На полу ее сережка. Глоток… Его дыхание самое вкусное. А на груди выросли цветы. Она открыла глаза, чтобы посмотреть, что же он с этой грудью делает? Он был обнажен. Его тело звало ее руки. Звало так громко, что это было слышно даже соседям за толстой кирпичной стеной. Полусон. Все мысли замерли. Полустон. Все мышцы напряжены как натянутая струна. Ее мышцы стали теплым воском. Она целовала его запястье, изгиб локтя, подмышки. И казалось: все. Большей нет сладости, чем сладость его рук и стоп… Оказалось есть. Запах… Коньячный запах его плоти. Терпкий. Пряный. Запах дурмана. Первобытный. Дикий…

Она столкнулась с его глазами. Они были тяжелыми от страсти…

…Однажды, когда метель мела третий день и не видно было дороги, и вечер начинался в обед, она решила напомнить ему ягодное лето.

В креманках на тонких ногах собрались замороженные клубника, смородина и даже персик. На голову им упало мороженое. В стаканах – клюквенный морс. Из «Макдональдса» – пирожки с абрикосом.

Она вплела в волосы цветы. Надела платье ежевичного цвета и надушилась собой.

В свежезаваренный чай нырнул лимон с головой. И от сахара на столе потекла липкая дорожка.

Он был удивлен и рад одновременно. Нашел в шкафу гавайские шорты и линялую майку. Он решил ей подыграть…

…А когда все было съедено и выпито, и тонна солнца упала в закат, вошла восточная музыка. Она медленно встала с колен. Он не понимал, что будет дальше. Оголила круглый животик. На запястье запрыгали браслеты. И мягко качнулось бедро. Он не шевелился. Ему впервые дарили такой неуклюжий и самый прекрасный танец.
И он вспомнил еще один ужин, начинавшийся практически так же…

1973 год. Последний курс. Киев

…Маечка, в синем форменном халате, стояла за прилавком центрального гастронома, отпуская салаты, бифштексы и просто вареные яйца. Без скорлупы. Трясла мелкими кудрями и старалась незаметно себя понюхать под мышками: прилично ли она пахнет? Она часто работала во вторую смену и освобождалась только после 23:00. К этому времени у нее распухали ноги, окончательно уходила свежесть с лица и намертво врастал запах котлет.

Она заученными движениями взвешивала тефтели, из которых вываливался хлеб, и нервно поглядывала то на часы, то в черную магазинную витрину. Когда освобождалась хотя бы одна рука – поправляла каштановые, с ржавчиной, волосы. Сжимала крепко губы, пытаясь придать им цвет. Помада осталась забытой в коридоре на полочке.

Посетителей в это время было мало. Какие-то заблудившиеся просили полкило винегрета. И она захватывала совком кубики вареных овощей, поплывших от соленого огурца. Кто-то спрашивал бифштекс… И вдруг дверь распахнулась, обдав ее уличным проветренным воздухом. К ней быстрой, спортивной походкой наконец-то приближался Георгий. С большой сумкой через плечо с плавательными принадлежностями. Она улыбнулась ему всем лицом и стала похожа на божью коровку. На ее красной, от смущения, коже отчетливо проявились коричневые веснушчатые точки.

– Привет, как тренировка?

Майя услужливым движением уже клала на весы горячий жареный хек, который его дожидался в духовке.

– Да как всегда. А ты как?

– Устала…

Маечка красноречиво вздыхала, потом зевала в тыльную часть ладошки и кивала на часы.

– Через пять минут закрываемся, проводишь к остановке?

Подобные рваные диалоги возникали между ними уже давно. Ей очень хотелось, чтобы они стали с намеком на продолжение, но он придерживал «развитие» таких отношений. И ей ничего не оставалось, как ждать, вглядываться в квадратную, модно украшенную витрину и считать дни: пн., ср., пт.

Каждый раз Георгий поедал глазами рыбу, прижимал к груди батон и мечтал побыстрее оказаться в своей комнате, чтобы включить старую настольную лампу, разложить у окна и поскорее все это съесть.

– Маечка, только побыстрее, у меня завтра лабораторная по хирургии.

Маечка неслась в подсобку, сдирала халат и хватала сумку. От нее пахло разномастной едой и интересом. Они шли бодрой походкой, темп которой задавал он. Ее распухшие пальцы вылезали из босоножек. Она старалась прижаться к локтю, но он внимательно оберегал свои свертки. И запихивал ее в первый же автобус, хотя она намекала, что не спешит и может спокойно доехать на последнем.

Так продолжалось несколько месяцев до лета. А потом он пропал, ее веснушки выгорели на солнце, а волосы больше не отдавали пожаром. Она чуть поправилась в груди и бедрах и больше не суетилась за прилавком отдела кулинарии. Шатко, с натяжкой закончила первый курс, забросила конспекты на антресоли и осталась в городе, игнорируя с трудом доставшуюся путевку в Ялту. Работы было меньше, вокзал каждый день провожал куда-то отпускников и стали ходовыми овощные салаты.

А потом запаренное лето закончилось, в город съехались дети, отбывавшие каникулы у бабушек, и стало веселее. Он пришел в первых числах сентября, как ни в чем не бывало, после тренировки, чтобы купить горячий хек и теплый батон. Как всегда, его пустой вымотанный желудок сдавливали голодные спазмы. От него пахло бассейном и чем-то животным. Она его не ждала, поэтому и не приберегла любимую рыбу.

– Маечка, рад тебя видеть, – старался смотреть ей в лицо, а сам выискивал глазами свой привычный ужин. – Как провела лето? Где была?

Маечка покрылась испариной и даже немного вспотела. В ее живенькой головке происходило какое– то соображение, а потом она оставила прилавок, достала замерзший брусок из холодильника и отправилась его жарить, крикнув через плечо короткое:

– Жди, я сейчас.

А Георгий остался стоять на потоптанной плитке, напоминающей игру в домино. И был вынужден успокаивать собравшуюся и очень взволнованную очередь, которая до закрытия хотела отужинать. Минут через двадцать она появилась, раскрасневшаяся, пропитанная крепким рыбьим запахом с весомым куском, который тут же бросила на весы. Они указали ровно на двадцать три копейки.
Они вместе закрыли магазин и направились к остановке. Ей все хотелось прижаться поближе, но он, как всегда, оберегал свой драгоценный пакет. А потом, неожиданно для себя, пригласил к себе…
В его комнате пахло юностью, тетрадями и кустами сирени, которые настырно лезли в окно. Под стеной стоял огромный черный кожаный диван с полками и зеркалом посредине. На полках на одной ноге жили чугунные старинные подсвечники.

Они зажгли свечи и накрыли стол. Хек, батон, конфеты и шампанское. Разложили треугольником салфетки. Достали из тумбочки разномастные стаканы. Вместе бегали на улицу, чтобы позвонить маме из автомата. А потом предупредить и подружку, у которой Маечка осталась ночевать. До ночи говорили, смеялись над общим другом с чудачествами и грели самовар, чтобы помыться.

Его большой кожаный диван от давности вздулся как воспаленный прыщ. Ровно посредине. Когда он спал один – «прыщ» уходил в пол под тяжестью его тела. А Маечку пришлось придерживать рукой, чтобы она не скатилась, как с горки. С простыней, по которым зеленым было каллиграфически написано «Минздрав». Ему не пришлось ее раздевать, разъединяя петли лифчика. Она сама все сняла, постирав в умывальнике белье и вывесив ее на веревку за ставнями. А потом лежала с напряженными обеими руками, внутри которых стали металлическими мышцы. Одной рукой она намертво придерживала торчащие соски, а второй – как лодочкой закрывала вход во влагалище.

У Георгия натянулись нервы и не осталось ни одной ощутимой части тела, кроме выпученного члена. Он боролся с Маечкой, недоумевая: пришла сама, изначально зная о последующих событиях, разделась до наготы и разделила его постель. Заняв ровно половину. К чему тогда этот карнавал?

Из крана капала вода. Она, по незнанию, его плохо закрыла. В перерывах между борьбой он еще больше раздражался, слушая эту бесцветную, звонкую ноту. Случайные машины оставляли на стенах желтые пятна от фар. Они расползались, словно были под воздействием алкоголя. Он перекатывал между влажными пальцами ее соски – она била его по рукам. Получались звонкие хлопки. Он хотел поцеловать ее в шею – она начинала кусаться. Он пытался аккуратно войти – она брыкала его полными от колена ногами, больно задевая настороженный пах… А когда стало судорожно светать и Георгий, измученный бессонной ночью, бессмысленностью происходящего, отвернулся, чтобы хоть немного вздремнуть – Маечка вдруг засуетилась. Она неожиданно испугалась, что все напрасно. Что-то, чего она так усиленно добивалась, выходит из-под контроля. И больше не будет никаких попыток.

И тогда решила сдаться, ведь она уже достаточно набила себе цену.

И все случилось… Быстро и неинтересно. Он кончил одним длинным движением… А она победно повернулась к нему лицом и глупо улыбаясь, сказала:

– Вот женишься на мне и будешь это делать каждый день. Вот так!
И удобно устроила неаккуратную голову на подушку…
Георгий промолчал. Он пытался переварить эту бессмысленную ночь. Только сирень шелестела листьями, как старыми газетами, и ставни скрипели в навесах. И Киев в дымовой осенней куртке пытался не проглядеть утро…

Вся трогательность, нежность вчерашнего вечера удрала через окно. Сверкая чуть пыльными пятками. Остались досада и сожаление о сделанном. Он провел время в погоне за страстью, которая вблизи оказалась мыльным пузырем. Блестящая, с розовым перламутром снаружи, внутри оказалась пустой.

Он не мог больше видеть ее рядом и выносить болтовню. В комнате уже сидел на стуле белый, очень бледный призрак утра. С красными невыспавшимися белками. Доедал куски их ужина. Заглядывал в пустую бутылку шампанского, кося глазом в горлышко.
Стены отражали серость Маечкиного лица. Она хозяйничала за окном, собирая стирку, грела самовар, расставляя чашки, и не замолкала ни на секунду. Она прыгала вокруг него и рассказывала, что сегодня вечером они идут на балет, а завтра к ее подруге в гости. Он же хотел, чтобы ничего и не было, чтобы она провалилась с ее хеком и манерностью в постели. С ее мозгами, начиненными ерундой. Они вышли на улицу, где моросил непонятный дождь. Прошли мимо парикмахерской с нарисованными ножницами, мимо нотного магазина и пельменной. А потом, за углом – разошлись в разные стороны…
И он целый месяц ходил в другой магазин, в котором жарили плохо и хуже обслуживали. В котором рыба продавалась еле теплой, а то и вовсе ледяной. А когда, устав от несъедобной пищи, заглянул в кулинарию снова – Маечка от него отвернулась. Она его презирала, ненавидела всей душой, только ему было давно и откровенно – все равно. Его вышла обслужить уже другая, такая же доступная продавщица…

Зима. 2010 год. Киев

* * *

От любви подгибались колени.

Я лечу за тобой, словно птица.

Я лечу уже год в оперенье.

И никак не могу приземлиться.

Твои крылья на целую стаю.

Ты паришь, обнимая полсвета.

А я здесь, на Земле, засыпаю.

Здесь мой мир и моя планета.

Ты пьешь небо большими глотками.

А устал – отдыхаешь на крыше.

Что-то строишь своими руками,

Поднимаясь выше и выше.

Стая птиц у соседнего дома

Прилетела вчера на рассвете.

Я бегу, но она незнакома,

Где же ты? На какой ты планете?

…Она, как бездомная, шла по улице. На ходу снимала варежки, трогала глаза. Глаза были с ресницами. Но они ничего не видели.

– Вы что-то потеряли?

Она не могла вспомнить что… Поминутно доставала телефон. Прохожие читали одну и ту же фразу: «Непринятых звонков нет».

Снег почти сошел, и земля оголилась. Она стеснялась своей наготы и натягивала на себя призрак. Мороз сидел на остановке…

– Ты где?

– Я здесь.

– Я не слышу твой голос.

– Слышишь. Внутри себя.

– Обними меня.

– Я уже обнимаю…

На асфальте лежала тончайшая пелена льда. Лужи сжались, а потом так и застыли.

– Помнишь, прошлой весной магнолии?

Он наморщил лоб.

– Ах да. Они же у меня под окнами.

– Я их увижу еще?

– Ты их все время видишь…

Стало темнеть. Вытянув шею, фонари наклонились над дорогой. Ветер ехал в автобусе и смотрел в окно.

– Ты вчера ела мед.

– Как ты знаешь?

– Он до сих пор у меня на губах…

Подморозило. Воздух стал синим. Собака заскулила и легла на картонку спать.

– Я не могу тебе позвонить.

– Знаю.

– Я не могу без тебя жить.

– Ты должна жить…

* * *

Парк насквозь пропитан январем.

Отдыхают старые качели

Остановка близко, за углом.

И трамвай проехал еле-еле.

Вот зима уселась за рояль.

И играет просто, лишь по белым.

Ты не смотришь на меня, а жаль.

Я тебе понравиться хотела.

Спит на ветке толстый воробей.

А, проснувшись, прыгнул прямо в лужу.

Я тебя встречаю у дверей.

Может быть, по-детски, неуклюже.

Парк молчит. Он словно неживой.

Лишь зима играет сонатину.

Я живу как будто бы с тобой.

Только почему-то ветер в спину.

…Это была трудная зима. В небе образовалась дыра, и оттуда радостно и беспрепятственно валил снег. Люди надели валенки. Снегири насунули шапки. В каждом дворе стояла кривобокая снежная баба. Какая-то птица повадилась отъедать ей нос. За морозом не было видно воздуха. Но пришел Николай…

На кухне доходил пирог с сыром. Тонко пахло кислой капустой, огурцами из бочки и помидорами. Желтые свечи дразнились, у кого длиннее язык.

– Привет. К тебе невозможно доехать. Разве что на санях.

– Ты голодный?

– Как никогда.

Через минуту он, в домашних джинсах и теплых тапках, жевал с закрытыми глазами. С помидоров стрелял сок. Маленькие грибочки вкусно хрустели, и таял пирог. Они пили домашнее вино. Она – много, а он – чуть– чуть. А когда на кухне стало жарко – зашли подарки. У него была большая, с вертикальными полосками, коробка. У нее – маленькая, пахнущая модными духами…

У Любви бывают мигрени. Иногда ей холодно. Иногда ей хочется умереть… Но сильная любовь умеет терпеливо пережидать. Слабая – нервно закрывает дверь перед самым носом.

У нее иногда, от слабости, кружится голова. А от жажды пересыхает во рту. Она не может безостановочно смеяться. И тогда плачет, глядя на жидкий дождь.
Любовь – это и одинокий вечер, и молитва, и безусловная вера. Это – и вдруг случившаяся простуда, сложное настроение и чай, выпитый из одной чашки. И кто не принимает оборотную сторону Любви, тот не может принять всю Любовь.
…Он болел… Она звонила и читала ему стихи

Увези меня к морю, хоть на день, хоть на час.

Я не скрою, конечно, денег мало у нас…

…У него был чужой голос, охрипший до колен. А между ними – тысяча километров.

У бесконечной зимы порвался календарь. Никто не знал, сколько еще? И нос, в придачу, потек. Так что под крышами только с носовым платком.

– Что болит?

– Душа. Очень сильно. Скучаю.

– Спасибо тебе.

– За что?

– Ты показал, как болеют настоящие мужчины.

По трубам, как по сосудам, бежала вода. Рядом – холодный пол. В углу выросла паутина. Она брала в руки пылесос, а руки падали вниз.

Он болел. Уже три дня. В коридоре не было света, и она билась об стены. Кто-то стучал молотком. Некстати… И некстати этот выходной… Она расправила юбку. Хотела его укрыть. Ткани не хватило.

Полночь. Выпит барбовал, валидол и корвалол. Впустую. Сна нет.

– Дорогой, ты не видел мое сердце?
– Видел. Оно у меня в груди…
Он болел неделю, а казалось – вечность. Проснувшись ночью в мокрой рубашке, услышала его зов. Ему нужны были силы. Она закрыла глаза и провалилась в медитацию…

И увидела его, стоявшим на вершине горы. Повсюду лежал снег, и воздух поскрипывал на вдохе. Твердые, как мороженое, облака можно было достать, лишь подняв вверх руку. Он молча созерцал мир. И только ветер стоял напротив, так же широко расправив плечи. И только ярко-синее небо смотрело не мигая, в упор.

Одиночные вскрики ястребов нарушали тишину. Суровые горы окружали со всех сторон. Они были его братья. Они наблюдали жизнь тысячи лет.

Он был безумно красив. Солнце, подперев руками голову, любовалось им.

И весь мир принадлежал ему. И весь мир был у него внутри. Падали звезды, с опозданием в сто лет, белые лепестки снега водили хоровод. И повсюду пахло раем…

…Она сделала глубокий вдох и открыла глаза. Она знала, что вдохнула в него здоровье…
…А потом стали сниться странные сны… Она просыпалась и продолжала по ним двигаться. И уже было непонятно, где заканчивается явь…

Приснился бы! Хоть мельком, в кои-то раз…

Как странно явь господствует над нами,

Что снятся нам обидевшие нас

И никогда – обиженные нами.

Из гордости… не снятся нам они…

Чтоб нашего смущения не видеть…

А может быть, чтоб, боже сохрани,

Нас в этих снах случайно не обидеть!

Ирина Снегова

…В дверь постучали. «Меня нет», – решила она и выключила свет.

Постучали еще. Громче. Она встала и распахнула дверь. На пороге стояли сны… Разные… Один был детский, в панамке, второй что-то доставал из кармана и ел, а третий – стоял спиной. Спина была раздавшаяся от плаванья и очень знакомая.

– Ну так мы войдем? – спросили сны.

– Нет. Только Он…

…Этот сон она выбрала, заказала, создала сама. Еще в сентябре… Она его даже задувала в шарик вместе с Воздухом.

Острова… Доминикана… Он только вышел из воды. Время осталось в песочных часах. Их давно никто не переворачивал. На белом песке разлеглись бусы. Она их сняла вместе с купальником. Мокрые волосы пыталось высушить солнце. Безуспешно. Он снова понес ее в воду…

…Луна только что искупалась и, умытая, поднялась вверх. Они шли вдоль пляжа и слушали Карибское море. Он целовал ее соленое плечо, и оно становилось сладким. Куба по-соседски махала рукой. Огромные пальмы казались чудовищами. Красные деревья ночью были просто деревьями. А где-то, далеко в океане, киты-горбачи готовились в путь…

… Кто-то больно тряс за плечо.

– Вставай, – сказали сны. – Закрой за нами дверь.

Острова так и остались только снами…

И она стала завидовать Тамаре, о которой он когда-то нехотя рассказал…

1974 год. Лето. Крым

В чем отказала я тебе, скажи?

Ты целовать просил —

я целовала.

Ты лгать просил, —

как помнишь, и во лжи

ни разу я тебе не отказала.

Всегда была такая, как хотел:

хотел – смеялась,

а хотел – молчала…

Но гибкости душевной есть предел,

Как есть конец у каждого начала.

Меня одну во всех грехах виня,

Все обсудив и все обдумав трезво,

Желаешь ты, чтоб не было меня…

Не беспокойся – я уже исчезла.

В. Тушнова

В аудитории пахло краской и приторными цветами липы. В распахнутых окнах гуляло летнее, ушедшее на каникулы, солнце и полная свобода. Купались в пыли воробьи без талии, висели божьи коровки на широких кленовых листах. Стройные, похудевшие ласточки летали головой вниз. Потом строились на проводах.

Июль наливался ягодами, зноем и отпусками. Преподаватели принимали экзамены за столами с вышитыми скатертями и роскошными букетами. Георгий с парнями стояли в холле, не веря, что дошли до финиша. И что у них завтра выпускной. Госэкзамены, консультации, как и сумасшедшая гонка, в прошлом и давно выучена наизусть клятва советского врача. Он учился долгих шесть лет и завтра, стоя за трибуной, вдыхая роскошный запах лилий, в звенящей тишине, он скажет:

...

Получая высокое звание врача и приступая к врачебной деятельности, я торжественно клянусь:

–  Все знания и силы посвятить охране и улучшению здоровья человека, лечению и предупреждению заболеваний, добросовестно трудиться там, где этого требуют интересы общества;

–  Быть всегда готовым оказать медицинскую помощь, внимательно и заботливо относиться к больному, хранить врачебную тайну;

–  Постоянно совершенствовать свои медицинские познания и врачебное мастерство, способствовать своим трудом развитию медицинской науки и практики;

–  Обращаться, если этого требуют интересы больного, за советом к товарищам по профессии и самому никогда не отказывать им в совете и помощи;

–  Беречь и развивать благородные традиции отечественной медицины, во всех своих действиях руководствоваться принципами коммунистической морали;

–  Сознавая опасность, которую представляет собой ядерное оружие для человечества, неустанно бороться за мир, за предотвращение ядерной войны;

–  Всегда помнить о высоком призвании советского врача, об ответственности перед Народом и Советским государством.

Верность этой присяге клянусь пронести через всю свою жизнь.

Уже давно заказан и оплачен ресторан, куплены черный костюм и белая рубашка. Он тогда еще не знал, что белая рубашка будет на нем всегда. Он тогда еще не знал, что выпьет эту клятву до последней буквы. Что будет лечить, задыхаясь от потных тел, в Африке, будет как проклятый уничтожать кишечные инфекции в Индии, бороться с тифом и холерой в Афганистане…

Парни в светлых теннисках стояли у расписания. С сомнением смотрели на лаборатории. Технички выносили скрипучие кафедры и готовили их к покраске. Протирали от паутины портреты светил медицины. Озабоченные абитуриенты носились со школьными учебниками по биологии… Его отвлекли голоса. Мимо бежали девушки, совсем незнакомые, и хохотали. Будущие первокурсницы. Абитуриентки. Все в коротких юбках и модных лакированных туфлях. Из толпы он выделил одну, самую тонкую, с походкой танцовщицы. Не удержался и остановил. Она покраснела и перестала смеяться…

А вечером они уже пили шампанское в гостинице ресторана «Лыбидь» на площади Победы. Заедали шоколадкой «Аленка». Тамара только-только сдала последний экзамен по физике и рассказывала, как все было. А Георгий вспоминал свое поступление и как именно от физики его освободили. В ресторане играла живая музыка, интимно горели красные лампы на столах и пахло совсем новой любовью. Он смотрел на Тамару и просчитывал завтрашний день.

Когда беспечный май ходил гулять по скверу,

Крещатик окал на приезжих, хмуря бровь,

Мы выпивали за надежду и за веру,

И, черт возьми меня, конечно, за любовь.

Д. Кимельфельд

Через день они встретились снова и долго гуляли по Ботаническому саду имени М. М. Гришка. Там уже цвели летние розы, энотера и ирисы цвета капучино. Медово пахли флоксы. Но они видели только свое влечение и зарождающуюся страсть. А когда в девять вечера сад закрылся – искали в серых летних сумерках свои губы и целовались. Практически на ощупь. Тамара чувствовала, как становятся ватными, а потом и вовсе отнимаются ноги. И что этот, первый в жизни поцелуй, отбирает ее разум. Она за ним не успевала. Она отставала и все пыталась его догнать. Но это было, как догнать взлетевший самолет.

Потом Тамара наблюдала свое зацелованное отражение в витрине «Минеральных вод», где в центре стояла бутылка, почему-то с белой жидкостью, и огромное красное яблоко, доходящее бутылке до горла. А на спине лежали локоны – ночь на бумажках, с тряпичными завязками. Перед встречей Георгий тоже наводил красоту: забежал в парикмахерскую побриться. В соседнем кресле сидел франт и делал себе химическую завивку. Он был настолько худ, что казалось, на костях совсем нет мяса. В окно парикмахерской заглядывало заросшее, давно не стриженое, лето с кудрявой головой. В июле в Киеве всегда было густо от зелени.

…А он нежно шептал, что она его, что больше никто не нужен. Приглашал вместе поехать в Крым. До конца августа. Тамара возражала: что она скажет родителям. Но они придумали. Придумали первую студенческую практику: сбор винограда, хлопка или табака – все равно чего… Лишь бы вместе.

Через две недели Георгий купил билеты и забрал из дома отложенные деньги. Все, что заработал на прошлогодней летней стройке. Прикинул, что должно хватить. С этих денег он купил себе только электробритву «Харьков» за 22 рубля. До сих пор на шкафу стояла коричневая коробка с картинкой центральной площади и гигантских елок. Полчемодана занимали презервативы. Ведь вчера у них это случилось. Впервые для Тамары. И теперь впереди – купания, фрукты и страстные ночи…

В Симферополь приехали в половину второго. От жары в поезде кружилась голова. Соседи по купе называли их молодоженами. В открытое окно, на огромной скорости, залетал плотный южный воздух. И дразнило море своей издалека узкой полосой.

Квас, который купили в Джанкое, – давно выпили, а вода закончилась ночью. И чай, в звенящих подстаканниках с черным шоколадом «Гвардейский»…

Знойный троллейбус № 51, идущий прямиком на набережную Алушты, ушел из-под носа. Прямо из-под «Карты курортников Крыма». И они сели на № 52, по дороге решая куда ехать – в Ялту или Алушту. Полтора часа вагон качало как пароход. Дорога была пустой, чистой и просторной. Только шиковали две «Волги» да мужичок с телегой.

– Томчик, смотри – море!

Море спокойно смотрело на них разными глазами. Оно видело такие истории тысячи раз. И уже утратило сочувствие…

Пахло полднем и вяленой рыбой. Кипарисы подпирали носом глубокое небо. Сосны были похожими на флаги. Тамара с Георгием, держась за руки, строили планы.

– Вот приедем, снимем комнату у хозяйки и сразу купаться. А вечером я покажу тебе Кастель, Аю-Даг. А потом я буду любить тебя. Очень нежно. Не бойся…

У Георгия серые глаза наполнялись чем-то голубым.

А Тамара очень боялась.

На маленьком вокзале, больше похожем на деревенскую хату, сидели уставшие отъезжающие. Везде пестрели таблички «Сдаю комнату». В квадратных палисадниках цвели закаленные розы и алели подвязанные помидоры. Крепилась картошка, и прятались под листья колючие огурцы. Потрескавшаяся земля ждала дождя.

Они выбрали аккуратный дворик с низким узким заборчиком, обвитым глицинией. Во дворе сушилось белье и свисала нитка деревянных прищепок.

– Вам нужна комната? – из-за простыней вышла хозяйка. – Молодожены?

Георгий кивнул.

– Проходите, у меня как раз освободилась. Сегодня выехали. Не большая, но в тени реликтового виноградника. Есть стол, стулья, две кровати. Удобства во дворе. Сдаю недорого, три рубля в сутки. Завтрак и ужин – в стоимость. Обедать можно в городе. На конечной симферопольских троллейбусов есть хорошее кафе «Русские пельмени». Это по улице Горького, в самом конце.

Георгий со смущенной Тамарой зашли и осмотрелись. Чисто вымыт пол, свежее белье, полотенца. На столе графин и два граненых стакана. В открытое окно вылезла вязанная крючком тюль и надувалась, как парус. Кудахтали куры. Бросался в глаза чисто выстиранный передник хозяйки.

– Нам подходит, – решил наконец-то Георгий. – Вот деньги за неделю, а там посмотрим.

Хозяйка спрятала в карман деньги и кивнула.

– Завтрак в 7:00. Ужин в 19:00. Так что располагайтесь.

Георгий внес сумки и пошел искать рукомойник, чтобы умыться с дороги. Тамара стояла, не решаясь сесть. Ей было тревожно и очень радостно. Они будут спать в одной постели, а просыпаясь – слушать утро. Завтракать брынзой за одним столом, лежать на пляже, подниматься в горы. Ходить в кино, пить домашнее вино и… Тамара смутилась. Она еще не совсем понимала, что ждет ее ночью…

Во дворе было тихо. Квартиранты успокаивали свой загар. Блуждающий ветер принес аромат цветущей акации. За забором росло роскошное крупное дерево, похожее листьями на мимозу. Тонкие нити розово-белых цветов топырились в разные стороны.

– Ты что, еще не переоделась? – заглянул умытый, счастливый Георгий. – Томчик, ты чего загрустила? Доставай купальник. – У него в руках был кувшин с козьим молоком и булка хлеба.

– Хозяйка нам дала перекусить с дороги. Садись.

Он налил в стаканы молоко и разломал хлеб пополам. Посыпал солью.

Они ели, радуясь, как дети. У нее над губой выросли белые усы, и он их вытер. Из-под сарафана выглядывала ее бледная кожа, а из-под его шортов – загорелая. Тамара, пока он доедал, вытащила купальник и отвернулась, не зная, как к нему подойти. А он перестал жевать.

Она стояла спиной и снимала через голову сарафан. Из-под беленьких трусиков выглядывала круглая попка. Лифчик с широкими шлейками поддерживал аккуратную грудь.

– Отвернись.
Георгий понимал, что действительно нужно отвернуться, иначе он не дотянет до ночи. А сейчас белый день, открытые окна и двери. Люди, жующие арбузы. Нельзя.
Ближе к пяти они вышли к морю. Она с корзинкой, он с тонким покрывалом. Мимо жил рынок с маслами, ракушками и бусами. Набережная, нарядная, выбеленная солнцем и солью. Белые лавочки в тени магнолий и священного горького миндаля. Черные спины и руки. Солнце, небо без единого облачка, и море, гладкое как зеркало. Они выбрали место у самой воды, расстелили покрывало и вбежали в воду.

– Том, плывешь?

– Ты плыви, я буду на тебя смотреть…

Тамара легла на спину и смотрела вверх. Георгий был уже далеко. Шарахались медузы и мелкая пугливая рыбешка. Визжали дети, плескаясь по колено…

Они потом долго отдыхали не шевелясь. На горячих гладких камнях. Мимо проходили продавцы пахлавы и пирожков.

– Тебе хорошо?

– Как никогда…

– Я тебя люблю…

Чуть выше пляжа шелестела эфедра с красными точками, издали похожими на ягоды. Ее ломкие ветки с трудом удерживали семена в красных коробочках. Пахло можжевельником. И наконец-то упало солнце в море. Зашипела уставшая, перегревшаяся вода. Остывающие камни стали поддерживать температуру за счет лежащих. Опустели пирсы…

…Ночью поднялся ветер. Пришлось закрыть окно и сдвинуть вместе кровати. Тамара разделась сама и легла под простыни. Георгий стоял на пороге, с влажными волосами после душа. Плотно закрыл за собой дверь. Снял шорты, под которыми стоял огромный член. Тамара не могла отвести глаз. Как под гипнозом. Крупная красная головка оголилась. Крайней плоти не хватало ее спрятать. Он шагнул к кровати и ее затрясло.

– Тс… Моя маленькая. Это же так сладко. Я все сделаю нежно.

Тамара верила, но расслабиться никак не удавалось. Он отбросил льняную твердую от крахмала простыню и рассматривал ее. Поцеловал в губы. Очень жадно, почти их кусая. Стал обхватывать грудь, – Тамара пискнула, а потом сполз рукой к ее лобку. Она сжала ноги.

– Расставь ножки. Тебе будет приятно.

Он раздвинул в стороны каштановые волосы, поискал вход, проехавшись по клитору, и вошел во влагалище одним пальцем. Было больно. Даже очень. Ее влагу он принял за готовность и резко перевернулся. Лег на бок, повернув ее к себе спиной.

– Подними немножко ножку, я сейчас – …Тамара напрягла спину. Георгий направил еле сдерживающийся член между маленькими губками и резко надавил. Он немного вошел в тугую, узкую вагину и остановился. Тамара вскрикнула. Его было так много, что казалось, все сейчас разорвется. А он входил глубже. Как же было ему приятно! Тесно. Горячо. А потом вошел до конца. Весь. Тамара, напряженная, уже не сдерживала слез, пока он, держа ее руки, двигался. Скользил, чувствуя бугристые мышцы. Они дразнили его красивую уздечку, массировали напряженную головку. Это выдержать не было больше сил, и он стал кончать, изливаясь мощными толчками. Семя брызгало, не помещаясь в презервативе. Капало на ее подрумяненные бедра густой молочной жидкостью. А он целовал ее волосы, шумно дышал носом и благодарил.

И Тамара поняла. Вот как она может его удержать. Вот в чем ее женская сила. Ей только нужно этому научиться.
С этой ночи жара не заканчивалась днем. Она продолжалась каждую ночь. По нескольку раз. Георгий не мог остановиться. Только видел ее плоский животик, тут же начинал возбуждаться… И Тамаре вскоре стало больно ходить.
Алушта, окруженная с трех сторон горами, проснулась рано. Обветренная за ночь, облизывала сухие губы. Уютные домики с черепичными крышами остыли и дышали морем. Разлогие старые чинары кряхтели в городском парке. Диоритовая дача «Голубка», заваленная книгами, превратившись в библиотеку, была горда. Набережная, построенная купцом Стахеевым, сохранилась почти полностью. Открыл цветы гранат, посматривая с любовью на свои зеленые плоды. И башня крепости Алустон возвышалась на холме.

Георгий проснулся первым и смотрел, как по-детски, положив ладошки под голову, спала Тамара. Он отдохнул и был полон сил. Вышел в трусах во двор, где поливала цветы хозяйка.

– Доброе утро. Как спалось?

Она поднесла руку к белому платку, прикрыв глаза от солнца. Посмотрела внимательными глазами.

– Здравствуйте. Очень хорошо.

Розовая текома ждала воду из лейки. Из-за забора смотрела кружевная скумпия и куст лаврового листа. Из летней кухни сытно пахло вареной кукурузой.

– Завтрак на столе. Жена проснулась?

Георгию было приятно слышать слово «жена». И чувствовать себя самым главным. Быть в ответе.

– Еще нежится. Сейчас придем.

Тамара медленно встала. Как бы проверяя целостность себя. Внутри неприятно жгло. И ощущалось при каждом шаге. Но утро, розовощекое, пахнущее сырниками и сметаной, бризом и магнолией, перетянуло внимание на себя. При мысли о Георгии из сердца вытекла вся кровь и стала щекотно растекаться по груди. И она осознала, насколько она влюблена.

– Проснулась, дорогая? – Гоша подошел и поцеловал, легонько шлепнув по попе. – Собирайся завтракать и на пляж…

Тянулись беззаботные дни. Без быта и суеты. Через пару дней начался шторм. Нервно закричали чайки, раздирая крылья в разные стороны. Словно хотели их вовсе от себя оторвать. Волна, больно ударяясь об пирс, разбивалась пополам. Одна часть падала назад, в море, вторая, мертвая, обрушивалась на набережную. Белые скамейки были обкатаны водой с головы до пят. Неприветливые, смурные горы. Люди, обходящие пляж стороной. Георгий попросил у хозяйки одеяло и, укутав Тому, занимался с ней любовью.

Прожив неделю в Алуште, объездив все ее окрестности, решили ехать дальше.

Два месяца они жили как муж и жена. Снимали комнаты, номера в гостиницах, жили на катере и просто на песке. Они путешествовали по всему жаркому берегу. Симферополь, Алушта, Ялта, Алупка, Форос, Балаклава, Николаевка, Евпатория. В каждом городе останавливались на неделю или на день, и ехали дальше. И не заметили, как закончился мягкий август, и запахло сентябрем. Тамара была смуглая, как цыганка. Георгий, возмужавший, окрепший, тосковал по работе. В Крыму неожиданно задождило.
В отношениях тоже стало по-осеннему тоскливо. И они стали собираться домой…
Осень паутинки развевает,

В небе стаи будто корабли —

Птицы, птицы к югу улетают,

Исчезая в розовой дали.

Сердцу трудно, сердцу горько очень

Слышать шум прощального крыла.

Нынче от меня не просто осень —

От меня любовь моя ушла…

Э. Асадов.

За пляжем поднималась высокая сухая трава. Солнце купалось в вечернем прибое, и красная вода с шумом выкатывалась на холодный песок. Сероватое сентябрьское небо ползло на локтях. И пару дней как зацвел поздний крокус Палласа.

Они сидели в единственных теплых свитерах и мерзли. Георгий, вытянув спортивные ноги пятками к морю, качал Тому на коленях. Она прятала руки в рукава и обнимала его за шею.

– Том, нужно собираться. Засиделись мы в Крыму. У твоих уже перепуганные голоса по телефону.

Он протяжно вздохнул. Пока они тут любовь сочиняют, идет стройка века…

Тамара боялась спросить, что будет дальше. Она глотала свои сомнения и страхи. Холодная луна блеяла слабым голосом, как овечка. Ветер пробирал до костей.

– Я уже купил билеты. Завтра вечером поезд. Что молчишь?

– А как же мы? Что теперь будет с нами?

Тамара случайно проговорила то, что уже давно бередило душу. Сказала и пожалела. Готова была проглотить свой язык. Потому что Георгий изменился в лице.

– Тебе нужно учиться, догонять пропущенное. Ведь только первый курс. А мне устраиваться на работу. – Он промолчал, что одно очень важное предложение уже пропустил…

И больше ничего. Ни намеков, ни планов на завтра. Ни надежд на семью. А Тамара была уверена. Она думала, что такая смелая поездка означает только будущую свадьбу. Она даже мечтала о беременности. Но он был очень осторожен, и месячные начинались вовремя.

Он уже насытился. Отдыхом, морем, Тамарой…

В Киеве было холодно. И темно. Моросил дождь, и плотно ложились тучи. В летних ветровках было, как совсем голышом. Босоножки сразу напитались из луж. И было страшно возвращаться домой…
Стояли носильщики, предлагалось такси, но уже закончились деньги. Георгий молча нес рюкзаки и чемоданы. На огромных часах стрелки, понурив голову, покорно плелись друг за другом. Над перроном – купола зонтов и везде озябшие паровозы. Тамара с вокзала поехала на метро объясняться с родными, не подозревая, что это их последняя встреча. Почти… Он больше к ней не пришел…

1994 год. Прага. Медицинская конференция

Ему уже было хорошо за сорок. Он давно занимал высокую должность, всерьез занимался наукой и писал книги. Он уже построил огромный дом за городом, упирающийся окнами в лес. С розарием, плетеной беседкой, бассейном. Дом окружал идеально подстриженный газон, среди которого возвышались модные альпийские горки. Цвел древовидный пион, миллионы лилий и редкий алый клематис… И объездил полмира…

На конференции в Праге они столкнулись в позолоченном холле гостиницы. И сразу узнали друг друга. Тамара, чуть пополневшая, с сеткой мелких морщинок вокруг глаз, еще очень и очень хороша, опять нежно покраснела. Смотрела на когда-то любимое лицо и молчала. И в этом молчании было все: первые, полностью сломанные чувства, отчаяние, тоска по юности. По тому, что никогда нельзя повторить. Она была замужем, родила двоих детей и тоже успешно занималась медициной.

В холле сразу запахло крымскими акациями, воблой, безумием. Они смотрели в глаза, и юность поднималась во весь рост. Такая же ветреная и бесшабашная. Соблазнительно подмигивала счастливым глазом.

Вечером, в старом пражском кафе, всплывали воспоминания. Такие радостные, умытые белой пеной и надеждами. Тамара рассказывала о своих достижениях, а Георгий о своей гордости за нее. А потом все случилось снова. Само собой. Как будто так было им предписано. Предречено. Они стояли в темном номере, не зажигая свет. Вспоминали на ощупь тела друг друга. Тамара беззвучно плакала и целовала его шею. Такая же легкая, как когда-то. Он узнавал и нет линию ее бедра и располневший, после родов, животик. И входил так же мощно, как тогда…

У них были только три дня. Три дня счастья.

А в Киеве он долго не отвечал на ее звонки. А когда, наконец-то, ответил, сухо отрезал:

– Тамара, я занят. У тебя семья. Ничего вернуть нельзя. И не звони мне больше.

Она стойко страдала. Терпела. Но один раз не выдержала и набрала домашний. Трубку взяла жена. На той стороне молчали.

– Говорите, вас не слышно. Але…

Таня не понимала, какое это счастье, что в трубке так тихо. Да и Георгий никогда не тревожил ее своей второй жизнью. Но она все знала. Всегда… С первого дня их счастливой семейной жизни. Но ее любовь была сильнее всех измен…

Остатки зимы. 2010 год. Киев

* * *

Это было вчера: стон.

На полу кое-как плед.

Так назойливо твой телефон.

И ты снова включил свет.

Две руки – электрический ток.

И опять я целую шаг.

Ты ушел. По-другому не мог.

Я ушла от тебя кое-как.

Это было вчера: миг.

За окном спохватилась луна.

Эхом в комнате мой крик.

Ты стоишь у двери. Я одна…

– Привет. Не разбудила?

– Я читал…

– Любимый, я хочу остановиться…

В трубку вошла напряженная пауза. А потом стало слышно, как он думает.

– Не продолжай. Я не могу тебя отпустить…

Да она и не собиралась уходить. Ей просто было его катастрофически мало. И она, по-своему, пыталась об этом сказать. Ей было очень больно быть запасной. Второй. Или третьей… Ей так хотелось быть главной… Единственной…

Села плакать. Сидя не плакалось. Решила походить. Болели ноги. А потом, как безумная, рыдала в душе. С водой ушла боль…

В холодильнике малиновое варенье. Разбавила кипятком. Закуталась, пила, пока на дне чашки не остались бледные отмытые ягоды. Пока не уснула…

А утром целовалась с Солнцем. До звона в ушах. Запрокидывая голову, на одном дыхании. Словно ничего и не было…

…Вечером на постели рассыпались мандарины. Оранжевые мячики. Он лежал на салатно-зеленых простынях и смотрел с любопытством. Мягкий свет ночника… Она в тонком черном кружеве колдовала… В ее руках мандарин распался ровно пополам. Он, в предвкушении, зашевелился. Капли сока упали на ступню. А потом еще и еще… Она втирала яркий сок. Он распахнул глаза. Она взяла плод в рот, и на губах выступил нектар. Кожа впитывала и просила еще. А потом мягкая кожура стала скользить по его ухоженной пятке, поворачиваясь то одной, то другой стороной…

…На полу отдыхали мандарины. На зеленых простынях танцевали Он и Она…

Мартовский снег еще был холодным. Он лежал в тени и надеялся пролежать так долго. С крыш сбрасывали куски льда. Лед плашмя падал, потирая ушибленные бока. Замерзшие глыбы были с грязными лицами. В них застряли новогодние иголки. Было стыдно. И нечем умыться. И некуда спрятаться. Солнце открывало окна только на десять минут. Все рассчитывали, что завтра они откроются на пять минут дольше. Деревья еще стояли в платках и колготках…

Весна была близко. Она, на цыпочках, в коридоре, пила березовый сок.

А она ждала его… Ждала, когда болела голова, когда связывала порвавшиеся силы и расчесывала запутанные мысли. Просыпаясь на рассвете, делая полусвязный вдох – она говорила ему: «Доброе утро, любимый», и целовала его волосы. А потом любовалась своей грудью. Грудью, которую вылепил он. Она и раньше у нее была: маленькая, как нераспустившиеся почки на ветке. Она ее прятала под одежду, игнорировала, не замечала. Грудь была нелюбимой и от этого становилась еще меньше. А потом он ее погладил… Похвалил… Потрогал… Она вздохнула и стала распускаться, как розовый бутон. Она стала раздаваться вширь, и уже были тесными блузы. И стало пресно под закрытым платьем. И появились новые, из выреза которых она могла смотреть на облако. А облако, не выворачивая шею, теперь видело его творение.
Он как скульптор, лепил ее каждый раз. Ночью – теплыми губами, ранним утром – спутанным дыханием, за ужином – взглядом. Грудь стала круглой, как яблоко. И поэтому по утрам она поднимала рубашку, чтобы голубой свет ночи мог войти в соски. И втирала его, пока не начинала кружиться голова…
Земля стала словно масло. Жирная и теплая. Если взять ее в руки, растереть – она будет пахнуть столетиями. А еще мудростью. А еще женщиной…

У земли давно созрели яйцеклетки. Она становилась чуть капризной и обидчивой. Иногда хотелось плакать по вечерам… Ей скоро в роддом… И в этом каждый раз была магия… Мистика… И в том, как надуваются вены на бутонах, как пробивается узкая трава, как тонко пахнет особым парфюмом после первого дождя, а ели меняют листья. Но самой большой загадкой для нее был этот мужчина.

Она считала его избранным. Отмеченным Богом. Она даже искала на его теле эту метку. Может, в виде кленового листка на правой лопатке или магического знака где-то в районе лобка. Она высматривала родимые пятна или маленькую буковку между пальцами ног. Ничего явного не было. Но она точно знала – он другой. Он выше, сильнее, глубже остальных. В нем – тайна. В нем – колдовство. В нем история земли от самого первого дня…

Часто, из-за его магнетизма, она не слышала слов. Вернее, слышала звуки, но не понимала их значение. Голос был плотным. Она его брала в руки. Голос был теплым. Она грелась, как у костра.

Он был сгустком энергии. Неиссякаемым. Его движения искрили. И казалось, что не касается земли при ходьбе. Что идет на несколько сантиметров выше. Это была походка человека, которого любит Бог. Так ходят по воде. Так танцуют вальс под куполом Вселенной.

Она помнила, как он впервые шел к ней. Шаг пружинил. Костюм развевался. Она стояла, как заколдованная, словно приросла к ступенькам. А он подошел и поцеловал теплым поцелуем. И она поняла, как прикасается Бог.

У него были глаза океана. Она тонула в нем, захлебываясь, поднимая руки, еще надеясь на спасение… Но океан был сильнее. Он обнял ее и унес… Только не на дно, а в небеса.

По земле ходят люди… Пьют чай по утрам, мечтают увидеть мир, задают вопросы. Но еще по земле ходят Боги… Они пьют по утрам нектар, они в себе носят целый мир, у них внутри есть все ответы…
И значит, их встреча была нужна… Ее там, высоко, придумали… Для чего-то… Их взяли за руки, долго искали дороги, расставляли знаки… Почти последняя любовь…
Всю ночь земля рожала. Молча. Боль была невыносимой. Она терпела. Только очень болело сердце. У Земли и у нее… А наутро поползли подснежники, те, которым когда-то было не суждено…

Зима 1976 года. Киев. Накануне его свадьбы…

Этот год был полон событий. В конце января родился 4-х миллиардный житель планеты Земля. Была учреждена медаль за строительство БАМ, вышел лучший альбом группы ABBA и закончилось строительство Московского моста…

…В Киевской филармонии звучали вразнобой инструменты. Огромный холл с белыми колоннами был желтым от щедрого света. В гардеробе пожилой мужчина в бабочке желал всем приятного вечера. Входили нарядные люди, внося с собой морозный воздух и снег на лисьих воротниках. Долго выстукивали ботинки на пороге. Шелестели программками и сверяли билеты. Дамы поднимали примятые шапками прически. Подкрашивали губы…

Ольга в черном вечернем платье стояла у окна и держала пальцы на еле теплой батарее. Она уже давно разыгралась, последний раз пролистала партитуру и теперь проигрывала в уме несколько заковыристых пассажей. Удерживала нужный темп. Она была привлекательной блондинкой с прозрачной кожей и ровными жемчужными зубами.

Вьюга постепенно усиливалась. Билось стаккато в теплые стекла концертного зала, где неспешно рассаживались люди. В первом ряду – ее родители. Папа – высокого роста с курчавой шевелюрой, волнами зачесанной назад. Он был известным архитектором и любителем женщин. У него строились все видные люди города. Мама – маленькая, интеллигентно одетая, с писклявым тонким голосом. Она всю жизнь была домохозяйкой, и ей ничего не оставалось, как глотать романы мужа. Ольга – их единственный ребенок, большая умница, студентка 4-го курса консерватории им. Чайковского. И сегодня она играет концерт Шопена с оркестром.

В зале погас свет и стали выходить музыканты. Симфонический оркестр в черных платьях и смокингах. Привычно сверились с си-бемоль. Рояль стоял с открытым удивленным ртом и ждал начала. Ольга вышла на сцену, и все глаза устремились на гибкую фигуру, обтянутую дорогой тканью…

Они познакомились в тот же вечер. После ее успешного концерта.

Георгий любил филармонию. Всю свою жизнь. Он уже занимал должность заведующего отделением в новой городской больнице. Ему подчинялось много опытных врачей и медсестер. Он был очень завидным женихом.

И они стали встречаться. В зимних залах, кинотеатрах, библиотеках. Она играла для него Шостаковича, Рахманинова и Грига. Иногда, под настроение – «Времена года» Вивальди. Когда впервые замерзли, согрелись проверенным способом – поцелуем. А потом еще и шампанским в ресторане. Таким же колючим, как традиционный февральский снег. Он заказал ей телячий стейк, а себе утку с яблоками.

Однажды засиделись допоздна. Георгий проводил Олю до двери, но мама пригласила войти, выпить чаю. Она знала обо всех его перспективах и помогала дочери как могла. А после чая оказалось, что автобусы уже не ходят. Что почти полночь и закрылось до утра метро. Что на улице мороз, уже неприлично большой, и пешком получится как раз к началу работы. Его пригласили остаться, потому что такого нельзя упустить, и постелили на диване в большой комнате. Белые сатиновые простыни и шерстяной плед в клетку. На стене висели портрет молодого Есенина с трубкой и часы с кукушкой, которые будили его потом каждый час.

Он удобно вытянул ноги и засмотрелся на гирьки. Потом перевел взгляд на китайскую вазу с сухим физалисом. На тумбочке, под локтем, лежал старый мартовский журнал «Советское фото». На обложке была Ольга, красивая как в кино, с цветочной невидимкой в волосах. Журнал оказался двухгодичной давности.

Было так, как он любил: тепло и очень тихо. За зашторенными окнами, крепко зажмурившись, мирно спала улица Институтская.

Вдруг послышался звук босых ног за дверью. Он привстал, упираясь локтем в подушку. Скрипнули навесы, и вошла Ольга. В тонком халате чуть выше колен.

– Оль, ты что? Родители за стеной.

Ольга возбужденная, чуть испуганная, стояла перед ним.

– Они уже спят. А я хочу к тебе…
Она развязала пояс и оказалась без белья. Георгий молча подвинулся к стене, и она легла с краю. От ее тела шел жар. И тонкий мускусный запах от лобка. Георгий, ведомый древнейшими инстинктами, стал возбуждаться. Целовал с такой жадностью, с таким захватом, что Оля чуть попятилась. А потом повернул ее спиной, крепко вжимая ягодицы в свой взрывной пах. И стал входить. Оля даже не предполагала, что у нее внутри столько места. Ей казалось, что сейчас выйдет насквозь. Она стала стонать. Он думал, что от удовольствия. И тут же испытал оргазм…
Наутро родители готовили первый семейный завтрак. Мама стояла над сковородкой с деревянной лопаткой в руке. Готовила яичницу. Пахло жареным салом и разогретым в духовке хлебом. На тарелке зимние яблоки пускали сок от сахара с корицей. Папа просматривал «Труд» и ждал будущего зятя к столу. Пил крепкий, смолянистый кофе. Георгий в моднейшем джинсовом костюме топтался в прихожей. Пытался открыть дверь.

– Гошенька, ну что же вы! Все горяченькое на столе.

Отец покашливал в кулак, не решаясь встревать. У него на языке вертелся уместный вопрос о свадьбе. Бледная Оля прожогом метнулась в туалет и заперлась. А потом жалобно заскулила из-за двери: «Мама, дай бумажку». Отец с матерью стали наперегонки просовывать в щель смятую газету. Всем было неловко. Георгий, воспользовавшись замешательством, открыл тяжелую двойную дверь. И вошел в новый морозный день…

Больше они его не видели. Никогда. Он избегал концертных залов и библиотек. Всех мест, где они могли бы пересечься. Он не знал и не хотел знать, что там происходит. Он уже твердо решил жениться на Тане.
Оля, которая все сама спланировала, сама устроила, чуть не сошла с ума…
…Женщины шли потоком. Нескончаемым. Они перестали иметь хоть какую-то ценность. Или цену. Красивые лица, разные груди, ноги – все стало сиюминутным.

Когда-то, еще на последнем курсе, у него было важное соревнование по плаванию. Его девушка привела подружек. Готовилась хвастаться. Гоша размятый, после горячего душа, вышел к бортику, поигрывая мышцами. Нашел ее глазами и хитро подмигнул. Девчонки запищали, а она, покрываясь румянцем, подошла. Они спрятались в предбаннике, и он ее обнял. До заплыва он выдерживал трехдневное сексуальное воздержание. Но все пошло прахом. Его член встал как огромная палка. Эрекция не спадала ни от ледяного душа, ни от смены мыслей. Он прятал его за низкими плавками, но головка упрямо оказывалась наверху.

Он не вышел на дорожку. Рискуя полететь из сборной. Вместо этого взял такси и поехал с ней в общежитие. Они разогнали девчонок по другим комнатам и остались без одежды. Он не мог остановиться. После оргазма он хотел еще больше. У нее болел живот, но страх его потерять был сильнее.

К вечеру Гоша ушел. Очень довольный собой. У нее к ночи началось кровотечение…

Шло время… И ничего не менялось… Он не хотел надевать презерватив, и они шли у него на поводу. Лишь бы ему было хорошо…Стиральное мыло, безопасные дни, спринцевание уксусом и лимонной кислотой. Бегали на аборты… Плакали…и снова приходили на свидания. Многие рожали его малышей, а потом подкладывали их своим мужьям.

Он уходил… Они умоляли остаться. Он проживал свою жизнь, перечеркивая по ходу жизни других. Оставляя пометки, зарубки… Иногда разрушая их до основания… Он был Богом и Демоном в одной плоти. Другом и врагом. Он был мужчиной, умевшим любить и так же яростно ненавидеть.
Потом, когда время затирало острые чувства, притупляло боль – они задавали себе вопрос: «Почему? Что в нем такого?» Качали головой, пожимали плечами и отвечали практически одинаково: «Нечеловеческая сила… Власть… В большом объеме – мужское начало». Сопротивляться ему – что сопротивляться цунами. Он несется и ты… или вместе с ним, или у него под ногами…

2010 год. Киев. Вторая совместная весна…

…Прошел год. В воздухе нежно пахло мимозой. Он смотрел в окно, и на белом халате играли тени. Утреннее небо как раз чистило зубы. Он спросил, какой пастой. Небо засмеялось.

За длинным столом завтракали птицы. Облака вместо стульев. Он проверил, здоровая ли у них пища.

На столе появилась новая рамка. По краю – наивные стеснительные ландыши. Она выпадала из общего стиля, но там был ее портрет.

В дверь постучали. Опять в новом платье, пахнущая дорогими духами, вошла Любовь. Он был рад ее видеть, но все-таки вопросительно сдвинул плечи. Она присела на краешек кресла и просто спросила:

– Ну что, любишь?

– Люблю.

– Как?

– Как никогда раньше…

А потом расправила крылья, взлетела в воздух и охватила весь Мир…

Через время…

А потом она неожиданно поняла, что у них все не так. Не в привычном формате… Отношения не распускаются цветком, а сидят в бутоне. И так и остались еле розовыми…

Вдруг болезненно осознала, что он ни разу не пригласил ее к себе и не одобряет внеурочных звонков. Он не говорил об этом прямо, просто она перелистала его мысли и поняла, что они могут прозвучать не вовремя. Некстати… И что места ей отведено мизерно. И что так будет всегда…

Он был скуп… На нежность, слова, ласки… Бросал свое внимание как бездомному милостыню… Он видел, как она еле-еле сводит концы с концами, и не очень старался помочь. Так… Крохи…

…И тогда солнце проспало. В 5 утра стояла ночь. Ночь была и в полдень. Застоявшийся в лужах дождь. От неподвижности зеленого цвета.

Все выгладывали из домов в ожидании белого ветра. А пришел самум. У неба на лбу выступила кровь.

Песок поднялся в свой рост и начал петь. Уныло, монотонно, со скрипом.

И всюду была пыль… С очень острыми углами. На подоконниках, на волосах, на зубах… Пересохло во рту. И в сердце стало суше. Он не звонил уже две недели…

Она вышла на балкон и крикнула: «Самум, ты ошибся! Ты здесь не живешь!» Он громко засмеялся ей в лицо, оголив кривые зубы. Насунул шляпу на глаза, надул щеки, и пыль рухнула ей на голову. Красная, горячая, огненная. Она не понимала, что болит сильнее: обожженные, исцарапанные плечи или неспокойное сердце. И тогда она села так ровно, как только могла. Лица стоп плотно прижимались к лицу земли. Руки, ладонями вверх, лежали на коленях. Она вспомнила свою любовь. Головокружительно нежную. Пряную. Вечную. А потом стала массировать яичники. Те сразу откликнулись ощутимым покалыванием и стали дышать, почти как легкие. И маленький ротик оказался внизу, с розовыми краями. Вдох… и молочно-розовый свет входит через вагину. Как будто розовую лилию окунули в парное молоко. Все мышцы подобрались, втягивая все до последней капли. Выдох… и немного запачканный свет вышел, плюхаясь в песок. Прямо с головой. И еще медленный вдох… Цвет розовой гвоздики, укрытой сухим туманом, проскользнул внутрь. А потом выскользнул чуть темнее…

Она сделала 180 вдохов и выдохов. 180 раз яичники были легкими. Вся сексуальная энергия собралась в области пупка. Ладони мягко, по часовой стрелке и против, массировали эту область, пока не возникла улыбка…

Она посмотрела на розу ветров. У той не хватало лепестков, чтобы передать все оттенки безумного потока. Вот если бы был флюгер. В виде петушка или черной кошки… Вот если бы он позвонил…

Осколки песка… Бледное испуганное небо. Старые липы вдоль аллеи. Вывихнутые челюсти у городских ласточек… А может, это не самум, а бора? Может, это божественный ветер Камикадзе? Или Холостой ветер с озера Селигер?…

Солнце пропустило целый день. Целый день господствовал воздух. Наслаждался своей властью и страхом цветов. К вечеру стал тише. К ночи стих совсем. И она все поняла: это был Женатый ветер…

* * *

Этот мир из старых тополей.

Из высокой, переспевшей вишни,

Из кривого клина журавлей —

Только твой, а я в нем третий лишний.

Весь закат – от красного до тьмы,

Теплый агрус, и кусты жасмина —

Это все ее – твоей жены.

Это ей посвящена картина.

Целый мир из лошадей в пыли,

Из рябины, на капусте хлеба —

Только ваш, от кончика Земли

Только ваш – от неба и до неба…

…И снова наступило утро. Планета не рухнула в бездну. Она, свежая, висела в небесном океане. Жизнь не нажала на кнопку «стоп».

Бородатые ирисы мелко трясли подбородком, подтверждая любовь к солнцу. Махровые тюльпаны, как черные агаты, сидели в зеленой траве. Робкий ветер заискивающе смотрел в глаза…

Манная каша получилась с комочками. Ну и пусть. Он ел ее так, словно это была манна небесная. Пил горячий чай, обжигая руки. Нежно гладил верность на ее губах.

– Ты меня слышишь? – спросила она, не открывая рот.

– Я на тебя смотрю…

– Как нам жить дальше?

– Так же. Просто любя…

Слова слетели с губ легко. Одним заученным движением. Потому что за жизнь были сказаны много раз…

Весна 1977 года. Киев

В том году весна сошла с ума. И заразила всех своих сумасшествием. Ее заставили сдать анализы и, на удивление, весна оказалась вменяемой. А с виду не скажешь…

Она плескалась в лужах в зеленых резиновых сапогах, сидела в невывезенном снеге. Бухалась целым солнцем прямо в общежитские окна и в окна новостроек. Переворачивала зимнюю жизнь вверх дном. Вытряхивала все накопившееся за декабрь из карманов и раскладывала у горожан на виду.

Весна была повсюду: стояла на рабочем столе в вазе пушистыми ивовыми ветками. Ползала по груди щекотными лучами. Пела романсы своим альтовым голосом.

Город ожил, повеселел, стал ярче. Как-то живее колесили автобусы, кланяясь на остановках, женщины надели яркие пальто и куртки. Все реже возили детей на санках, противно доставая шершавый асфальт.

А он вдруг влюбился. Будучи всего лишь год как женат…

Ее направили по длинному больничному коридору в кабинет главврача. Было очень тихо. На узких подоконниках стояли одинаковые горшки с алоэ и китайской розой. Ряды деревянных стульев в приемном отделении. Бесшумные медсестры в тапочках и белых носках. Плакаты на стенах о профилактике гриппа.

Лина постучала и услышала тихое суховатое «Войдите».

Перед ней сидел очень молодой врач с плечами пловца. Он был в таком накрахмаленном халате, что казалось, уходя с работы – он его просто поставит у трехногой вешалки. Серьезное лицо. Неулыбчивые губы. Он только что узнал о крупнейшей катастрофе в Тенерифе, когда столкнулись два самолета и погибло почти 600 человек…

Глаза, утратившие голубизну. Строгая линия носа… И невозможно было даже представить, что за этой суровой, даже каменной мужской красотой прячется бурная сексуальность.

Чистый стол с аккуратными стопками историй болезней. Он как раз читал трудные случаи. Сверху журнал «Медицинская техника» и «Вопросы вирусологии». Красивые руки из-под белых манжет. Запах, почти невидимый, но особый. В углу стояла белая ширма и такая же белая кушетка, покрытая клеенкой. Стеклянный шкаф с медикаментами. Умывальная раковина с вафельным полотенцем на гвозде.

– Я вас слушаю.

Лина, спотыкаясь, стала проситься на работу, тыкаясь глазами в какие-то плакаты.

– Где учились?

– В медучилище № 2.

Георгий повертел в руках диплом. Он был с отличием.

– Замужем? Дети?

Она сглотнула и замотала головой.

– Свободных вакансий медсестер нет, – он поднял глаза и пощупал ее. Она стояла перед ним, пряча одной рукой затяжку на колготках, а другой – сетку с розовым зефиром. В кулинарии выбросили, вот она и взяла домой. Простенькое кримпленовое платье до колен, поскрипывающее в движении. Модный каскад. Она таращилась на него, как обеспокоенный воробушек, неестественно вытягивая шею.

– Но я могу предложить место моего секретаря.

Лина облегченно выдохнула и согласилась.

– В таком случае, оформляйте документы, – бросил коротко и замолчал. А потом аккуратно, чуть надавив ногтем, поставил на ней зарубку. Пометил…

Ее сердце так стучало, что она забоялась, как бы оно не разбило вдребезги грудную клетку. Она поспешила за дверь, отмахиваясь от напряжения, которое потом, почти всегда, возникало в его присутствии. Вытерла лоб и откусила кусочек зефира.

С 1-го числа Лина была принята на работу. Она оказалась умненькой и ответственной. Ей только исполнилось двадцать лет.

Она с таким усердием выполняла все его поручения, что в скором времени он без нее не мог обходиться. Она грамотно вела документацию, фильтровала телефонные звонки, знала, какой кофе он любит. Ничего не забывала, угадывала его мысли и распоряжения наперед. Он только многозначительно улыбался.

И ворвались чувства… Через распахнутое окно для проветривания. Через дырку в заборе больничного двора. Через тонкое отверстие капельницы.

Больница жила своей выздоравливающей жизнью. По коридору гастролировал аппарат для кварцевания. Ходили пижамные больные. Пахло столовской перловой кашей. Готовили к выписке послеоперационных. А она боялась дышать возле него и быстро падала в бездну обаяния. Она знала голос жены, знала о ее глубокой беременности и о двухлетней Маринке, которую он удочерил, но влюблялась так стремительно и хаотично, что не отдавала себе отчет. Не соображала. Не слышала тот предупреждающий чистый звон в небе, который был еле уловим. Ее к нему влекло и не хватало ни опыта, ни возраста, чтобы это влечение уничтожить.

А он обволакивал… Он знал, что делает. Вплетал ее в свою паутину крепкими нитками. И когда завязал последний узел – она оказалась совсем без одежды.

Когда он раздел ее впервые – задохнулся. Лина была сложена, как изящная лань. Тонкая талия переходила во вкусные бедра. Кожа молочного цвета и розовая на крупных, как вишневые косточки, сосках. Твердых, как эти самые косточки. И еще розовее между курчавыми волосами. Ее маленькие губки прилично выступали из-за больших. Издалека все было похоже на гибискус с неровными вытянутыми лепестками.

Георгий не жил с женой уже несколько недель. А с Линой – каждый день, а иногда и по два раза в день. В больнице догадывались и шептались…

Она жила далеко за городом и была очень хороша в своей неуверенности и бедности. Однажды он неожиданно расщедрился. Из заграничной командировки привез ей и жене духи «Клима». С верхней персиковой нотой и ветивером в нижней. В нарядной, по-зимнему, белой коробочке.

Он видел на ней всего два платья, но всегда только белоснежные трусики. Да и сам всегда носил только белое белье. Он отвозил ее домой по бездорожью и буксовал в разбухшей майской земле. А потом спокойно возвращался в свою трехкомнатную квартиру, тихо ступая по чистому паркету, чтобы не разбудить жену.
Он всю жизнь задерживался на работе. Он делал для семьи все. Кроме семьи, на нем еще была и лечебно-профилактическая, административно-хозяйственная и финансовая деятельность больницы. И это в 27 лет…
…Они никогда ни в чем не нуждались. Сын – в медицинском, дочь – в юридическом. Жена, почти никогда не работавшая. Так разве он не заслужил эту радость? Этот секс вне дома и вне домашней постели? Разве он не заслужил красивых женщин, от которых не пахнет диетическим супом и не скапывает с груди молоко? У которых дома можно разгуливать голышом и заниматься сексом прямо на кухне. Где не нужно ждать, пока уснут дети, а потом, между делом, прислушиваться, не проснулись ли?

Вскоре его дом стал по образцу стерильной операционной. Из него ушла истома, синхронное дыхание, плотно прикрыв за собой дверь. Таня винила себя во всем. А он никого не винил. Ему было очень удобно. Дома уроки, глобус на полке, простуды и молочные смеси, а за порогом…

И он переставил ориентиры. Дом стал свят. Там жила семья, росли дети, хозяйничала жена. Там решались вопросы с отпуском, покупалась лучшая мебель, обсуждались олимпиады районного значения. Там все было чинно и правильно. Там он отдыхал. Порядок в шкафах, отутюженные простыни, на которых просто спят, а не разрывают в момент оргазма. Бокалы из богемского стекла достаются к приходу гостей, а не валяются на ковре, потому что на последнем глотке он безумно ее захотел.

Дома в ванной купали детей, а не стояли вместе под душем, намыливая друг друга. Понимая, что сейчас он попросит облизать плотный член, низко наклонив голову. Дом был просто дом. Крепость, где всегда ждут с горячим ужином. А страсть со своим одеялом и подушкой бродила по другим домам. Она ложилась в чужие постели и делала то, что с женой делать никак нельзя.
Он не мог жить по-другому. Ему нужно все время карабкаться выше, а у жены на его «выше» не хватало ни времени, ни сил. И он тянул, высасывал эти силы из других, перемалывал в себе как в кофемолке, и…потом выдавал семье результат в виде поездки в Англию на Новый год.
– Ты сможешь сегодня задержаться?

Георгий стоял в приемной с кипой бумаг. У него был усталый вид и помятый халат. Он сегодня работал с семи утра…

Лина, у которой последний автобус уходил в 19–30, согласилась. Она не могла ему отказать.

Когда все разошлись, они начали работать. Он начитывал доклад, а она набирала его на пишущей машинке. Георгий сам, впервые, заварил чай и достал из шкафа дефицитные конфеты «Стрела». Открыл окно, когда ее лицо стало красным. Думал, жарко. А когда закончили – убрал отпечатанные страницы и откупорил грузинское вино. У Лины помутились мысли. Особенно, когда он погладил ее по спине, и кожа под платьем стала на дыбы… И вдруг руки пересеклись. Сами, без подсказки. Он притянул ее к себе и обдал жаром. Целовал, доставая под одеждой все: и грудь, и ягодицы, и промежность. Его пальцы уже давно скользили во влагалище, трогая нежные стенки. Стонал, зарываясь в чистые волосы.

И упали на пол его брюки, за которыми была живая плоть. Откуда-то сверху свалился тонометр с фонендоскопом. И закрылась сама собой дверь на ключ…

Он аккуратно положил ее на кушетку, лег сверху, трогая членом лоно, мгновенно находя узкий девственный вход. Георгий уперся налитой пухлой головкой и стал надавливать внутрь. Лина давно этого ждала, подавала вперед бедра, старалась ему угодить. И он вошел. Полностью. Разорвал девственность, не моргнув. На внутренней стороне бедер выступила кровь. И стало трудно сдерживаться… В паху тянуло терпким сладковатым чувством. У Лины запрокинулась назад голова. Потом стала пульсировать в поисках выхода страсть. Он зажмурил глаза… Лина закричала…

Когда пришло время собираться, Лина еле слышно спросила:

– Как нам теперь жить дальше?
– Так же, как и раньше… Только теперь любя…
Ароматные лепестки цветущих груш летели в окна. Таня, с расплывшейся талией, тяжело шла на кухню попить воды. К ночи сильно отекли ноги.

Она еще не ложилась. Слушала дверь. Не поворачивается ли в замке ключ. Забился малыш. Она знала, что мальчик. Она погладила рукой его маленькую пятку в районе пупка. Показывала рукой на дерево, усыпанное нежными бутонами. Они вместе смотрели в небо и искали старые звезды, которые давно умерли, но по привычке отсиживали место. Звали майский ветер и ждали папу с работы. Георгий в это время был очень занят. Он насаживал на себя упругие розовые бедра. У него вот-вот случится оргазм…
Вернулась в спальню. Еще раз перелистала книжку Спока и последний номер «Здоровье». В комнате работал телевизор. По московскому каналу транслировали концерт «Страна моя». А вчера они вместе смотрели «Мимино»…

Конец сентября 1977 года

…Лина стояла перед ним в модной блузе с жаккардовым рисунком и ежилась после тепла машины. На носу были Михайловские заморозки.

– Я беременна…

Георгий безучастно повел плечами. Накрапывал дождь, и хотелось побыстрее выбраться из этого поселка, чтобы оказаться дома и наконец-то вкусно поужинать. Да еще сквозило из приоткрытой дверцы…

– Ты же медик, Лин. Ты что, не предохранялась? Я теперь ничем не могу помочь.

Она почувствовала, как земля зашевелилась под ногами, как сплюснулось небо в блин и серые мухоловки тихо пролетели над головой. В их шепоте проскальзывали мысли об африканских саваннах…

– Гош, мне очень страшно…

Георгий уже откровенно начал сердиться. Его утомлял этот бессмысленный разговор.

– Лин, тут нечего решать. И нечего обсуждать. Я тебе жениться не обещал. Выход всегда есть. И только один: аборт. Не ты первая, не ты последняя. Тем более, медицина шагнула хорошо вперед, и теперь аборты – абсолютно безопасная процедура.

Ему не терпелось уехать. Он даже стал постукивать красивыми пальцами по рулю. Впереди маяком горело созвездие Веги, Денеба и Альтаира. Малиновка, улетающая глубокой ночью, в одиночку, тоже смотрела только на этот звездный треугольник, нечаянно подслушивая их разговор.

Лина попятилась к калитке. Поскользнулась на размытой тропе. Он видел, что она плачет. Но было уже все равно…

На веранде зажегся свет, и залаяла сонная собака, не вылезая из будки. На маленькой клумбе, отделенной узором из битого кирпича, стали видны подгнившие от корней астры и почерневшие настурции. А потом погас свет и все стихло. Остались только небо, готовившееся к параду планет, да старое бабье лето с паутиной паука-бокохода…

…Только он решал, когда начинаться отношениям и когда им сдохнуть. Только он определял сроки, время встреч и дату расставаний. Он в этом преуспел. Поднаторел. Считал единственно правильным. По-другому не мыслил. И в этот раз он расставил правильные знаки препинания. Запятая, тире, многоточие и, наконец, жирная точка.

Только однажды, много лет спустя, решили вместо него. Не спросив, не уточнив несколько раз, боязливо заглядывая в приоткрытую дверь. И он пережил в одной своей боли боль всех женщин, брошенных им…

А жене был верен. Своей огромной душой. Ведь секс не измена. Тем более, он никому не платил за любовь. Она давалась ему бесплатно. А все деньги, время и статус доставались ей – законной супруге.

Он никогда никого не называл по имени. Так было экологично и безопасно. И было очень обидно. До слез. Звонил и бросал в трубку: «Приеду к 12-ти». Приезжал, снимал на пороге брюки и выкладывал их по рубчику на стиральную машинку, начинал с коридора прелюдию, медленно шагая к кровати стройными ногами. А потом стремительно поднимался с обезумевшей постели, принимал душ, убирал с себя запахи, эмоции, облачался в костюм и уходил с невозмутимым видом. Словно только что отчитал доклад, а не выбрасывал густое, пахнущее белым вином, семя. Иногда оно пахло свежей, только выловленной рыбой и океанским дном, иногда рыжиками и зеленушками, иногда она отчетливо понимала, что семя пахнет ею. Ее губами, ее соками, ее душой.

Не возил на курорты, не давал денег, практически не дарил подарков, редко водил в рестораны. Еще реже появлялся в театрах. Сплошное «не». Но все держались за него мертвой хваткой. Рыдали, когда он уходил. Бежали по улице, падали на колени и цеплялись за край его правильного пальто. Оборачивались прохожие с недоумением, бренчала уличная гитара и пахло прогорклой осенью. А он уходил, ступая по ковру из мокрых листьев, оставляя их там, где взял – в жалкой луже…
Может, он маг? Иллюзионист? Демон? Может, знает тайну? Или читал письмена майи? Может, у него тайная миссия? Или?…

Лето 2010 года. Киев

* * *

Он забросил мысли на чердак

В вышедшем из моды чемодане.

Откупорил виски просто так

И оставил на полу в стакане.

Он ее не звал, не торопил,

Не искал парфюм с зеленым лаймом.

Волновался, что не хватит сил

Между первым и последним таймом.

А она прошла сквозь зеркала.

Сбросив каблуки у перехода.

– Ну привет, родная. Где была?

Как тебе жилось у небосвода?

А потом остановил слова.

Отложил дела и совещанья.

Долго ждал, пока она спала,

Чтоб прожить еще раз миг свиданья…

…Кто-то вывесил стирку. Простыни, пододеяльники, наволочки в цветочек. Кто-то проветривал свои сны. Прохожие рассматривали. Без спроса, без угрызения совести. Они разворачивали их в разные стороны, трогали, задавали вопросы. Некоторых брали за руку и уводили домой. От некоторых крестились. Была часть снов, от которых густо краснели. Ветер не отставал. Ему было интересно, есть ли сны о нем? Он забрался прямо в пододеяльник, сидел там и смеялся.

– Ты видишь, что происходит?

– Не обращай внимания.

– У меня же вся постель пропитана снами о тебе. Да что говорить, у меня вся жизнь пропитана тобой…

Он не выпускал ее руку. Не выпускал еще с постели. Они шли сквозь лифт, заедающий на 5-м этаже, и коридоры, сквозь стены и время без времени…

У них в теплую погоду была маленькая традиция. Она провожала его до машины и ехала пару остановок. А дальше наоборот: разворачивались, и теперь он подвозил ее домой. Вот так, по кругу, они ходили друг за другом.

Время двигалось к вечеру. Лягушки собирались в хор. Теплый воздух становился никаким, и он все переживал, что она легко одета.

– А давай, поедем сейчас поужинаем в «Макдональдсе?»

Она стояла перед ним во вьетнамках и домашних джинсах. Волосы до сих пор были запутаны его руками. Чисто вымытое лицо с большими влюбленными глазами.

– Давай.

Он стоял перед ней, закрывая спиной полнеба. Прямо на голову падало солнце, скатывалось по плечам, чтобы уснуть именно в его кармане. Чтобы это увидеть, муравью пришлось влезть на ботинок. Ничейная собака закашлялась, и он тут же дал ей аспирин. Потихоньку вползал туман. Низенького роста, практически безголосый. Он быстро загнал ее в теплую машину. Переживал, чтобы не простыла.

Машина удивленно открыла глаза, и стала дышать… стоило ему только к ней прикоснуться…

Они любили «Макдональдс». Когда надоедали костюмы и галстуки, знакомые лица за соседними столами, звон фарфоровой посуды, они надевали первое висевшее в шкафу и ехали есть руками. Долго бродили между столами с полным подносом и, наконец-то, как сироты, присаживались где-то с краю. С ведром обязательно пристраивалась уборщица. Ей именно сейчас, именно в этом месте нужно было помыть пол. Из-за толстенных гамбургеров приходилось разрывать рот. И это было весело. Они тыкали картошкой фри во все соусы. А потом бросали на полпути и принимались за пирожки. И снова чай… Так себе. И кола холодная, словно изо льда. Может, долить кипятку? Хохотали студенты и школьники. Летние каникулы…

…Солнечный свет сидел на облаке и ленился спускаться. Он зевал, помахивая ногами в чешках. Желтая соломенная панамка и коротковатые шорты. За спиной болтался сачок. Лицо, густо усыпанное веснушками, казалось одухотворенным. На вид ему было лет десять. Сколько на самом деле – никто точно не знал.

Кто-то сверху ему шепнул: «Пора». И он спрыгнул, сперва на голову сосне. Та еле успела убрать колючки. Солнечный свет приземлился на попу и поскакал дальше. По верхушкам дубов, орешников и акаций. Он долго прыгал как на батуте, пока ему снова кто-то не шепнул: «Ниже». Пришлось спуститься по стволу прямо в волчьи ягоды. Он широко открыл рот, чтобы попробовать, но его легонько шлепнули опять. С незакрытым ртом он упал на прошлогодние иголки. Было весело и совсем не больно. За черемухой, на поляне, росла низенькая земляника. Он поскакал прямо в ягоды и ел, пока не заболел живот. Только потом вышел из леса на дорогу.

Машины мчались, как будто у них выросли крылья. Они хамили друг другу, хватались за телефоны, слушали новости. Солнечный свет стоял на обочине и думал: «Куда? Вот – жизнь. Лес, скажи». Лес кивал…

Притормозила машина. «Ух ты», – подумал свет. Машина было блестящая и все время задирала нос.

– Садись, малыш. Тебе в город?

Он радостно прыгнул на переднее сиденье. Сачок все никак не помещался. Очень серьезный мужчина бросил его в багажник. А потом посмотрел на перепачканное ягодами лицо и протянул салфетку.

– На, утрись.

Солнечный свет заерзал на сиденье. «Вот так попал», – подумал он. А мужчина был просто уставшим. Он возвращался из командировки. Он ехал с полными песка глазами и чужой спиной. Красивые руки хотели спать.

– Ну, как она? – спросил он. Солнечный свет сразу вспомнил то окно, где много цветов. Он их будил утром.

– Хорошо. Проснулась в шесть.

– Завтракала?

– Кажется, макароны. Взвешивала на весах ровно 50 граммов…

– Опять макароны, – вздохнул мужчина. – А чем занималась, как себя чувствовала?

Солнечному свету стало откровенно скучно.

– Сперва танцевала, потом складывалась пополам на полу, а потом не видел – закрылась в душе.
Он понял, что с этим дяденькой никакого интереса, и боком стал вылезать из окна, пока не вылез полностью. Схватив из багажника сачок, прыгнул вверх, на то же облако…
…А он ехал… Самолетом, машиной, пешком. Все время поглядывал на часы, пока те не стали путаться в сутках. Уже скоро…

* * *

Поездов гудок дразнил ворон,

Нервно каркали на киевском вокзале.

Спрашивали, где 6-й вагон,

Может, невзначай его проспали?

На табло не светятся пути.

Всюду чемоданы и тележки.

Подскажите, где вагон найти?

Может, пропустили его в спешке?

Проводник рассеянно курил.

Рельсы ныли от сердечной боли.

У вороны не хватало сил

Находиться в городской неволе.

В суматохе поезд опоздал.

Медленно гасили люди свечи.

А 6-й вагон едва дышал.

Стая птиц легла ему на плечи.

…Он позвонил в среду. Почти ночью. Она была у мамы. Он говорил, как из-за океана. Она не слышала слов. Она целовала голос…

Скоро приедет. Эту фразу повторяла, как молитву, как мантру, как заклинание. Встала, застелила постель и вышла на улицу. Вечер как раз стоял у ворот, с высоко поднятой рукой. В руке горел фонарь. Рядом росла изящная вишня. Ягоды, тяжелые от сока, висели низко. Она положила ягоду в рот, и терпкий сок полился вниз. Маточка сжалась, глотая. А потом еще, полную жменю. Ведь там, где он – таких вишен нет. Теперь попробует из нее…

Потом босиком, на ощупь, шла в малину. Вечер семенил рядом, освещая дорогу. Сверху месяц, открыв рот, боялся хоть что-то пропустить.

Рождались и падали звезды. Шептались черная смородина с красной, а она ела ягоды. Разные: сладкие и чуть кислые, спелые и почти… Внутри уже был экзотический коктейль. Она знала, что ему будет вкусно…

…Утро, как и вчера, неделю назад, как и в детстве наступило неожиданно. Солнце, словно испеченный круглый хлеб, выкатилось на востоке. Птицы умывались круглой росой. Она тоже, босая, стояла на мокрой траве и просила наполнить ее лоно любовными соками. Земля услышала призыв, и по ее ступням, щиколоткам медленно поднималась медовая энергия. Весь мир наполнял ее светом. Весь мир пел оду Любви…

…Позже, измотанный жарой и негостеприимными дорогами, на пороге стоял он. Она встретила свежая, в легком сарафане. Он поцеловал губы и подумал: «Как же вкусно!». Он вошел в нее мощным толчком, вскрикнув вслух: «Какая же ты сладкая!»…

…Они часто ужинали в любимом ресторане. В нем не было крыши, и подвыпившая ночь по очереди садилась за каждый столик.

Принесли напитки. Она отметила, что с ней самый лучший мужчина, и отпила глоток. Ночь одобрительно кивнула. Согласилась.

Появились салаты. Овощи, наверное, подбирали по цвету. Он украл из ее тарелки помидор черри. Она прикидывала, что бы и ей стащить.

Потом было мясо. Он, как всегда, ел рыбу. Белые тарелки размером с огромную шляпу. Было так вкусно, что она боялась, как бы все быстро не закончилось.

Справа и слева сидели люди. Вот им принесли счет. Вот за тем же столом, но уже другие. Менялись эпизоды и лица. Она видела только его…

Журчал фонтан. Захлебывался время от времени. Ночь заглядывала всем в стаканы, а потом напилась прямо из него. Пустели бокалы. И он пригласил ее танцевать…

…Сперва это был просто танец. Под импровизацию гитариста в черном жилете, похожего на Вакарчука. А потом исчезла Земля. Твердой опоры не было, и они взлетели вверх. Они поднимались выше и выше. Уже довольно далеко темнел силуэт ресторана, а ступни больше не соприкасались с верхушками тополей. Черные точки – люди ждали на перекрестке зеленый свет. Многоэтажки выглядели тощими.

А они поднимались… Разлетелись в стороны несуразные вблизи звезды. Стало прохладно веснушкам на спине. Ночь в модном ультрамариновом платье, стесняясь, прикрыла глаза…

Однажды она попыталась постичь объемы своей любви. Открыла дверь во внутренний мир, где как раз встречали рассвет. Розовое небо чуть дышало и было нежным, как зефир. Повсюду цвели яблони, бледно-розовые цветы с чувственными губами. Летали сосредоточенные пчелы. Трава и кузнечики были одного цвета. Яблоневый сад плавно переходил в черешневый. И куда хватало глаз – всюду были сады.

– Ну что, это вся моя любовь?

– Нет. – И кто-то поднял ее над садом… И она стала птицей… И летела долго… Над молчаливыми, почти черными, лесами, спелой пшеницей, ромашковым полем, пасекой, пока не оказалась над океаном. У него были серые глаза.

– Ну что, здесь заканчивается моя любовь?

– Нет. Лети. – И она полетела, вытирая крыльями пот. Лететь было больно. Кружилась голова. Добрые дельфины подсказывали, как лучше набирать высоту. Умевшие плавать учили летать. Расползались медузы, натыкаясь на коралловые рифы, и даже акулы о чем– то переговаривались, оголяя зубы в шесть рядов.

Нигде не было даже крохотного кусочка земли для передышки. А разве у любви бывают передышки? Разве у нее бывают остановки, паузы, перерывы? Она просто есть… И вдруг стало все понятно. Как на ладони. Ее любовь не имеет ни начала, ни конца. Она безгранична как воздух, поселившийся навечно в небе. Она давно вышла за объемы тела и заполнила собой все.

Тысячу раз сказала Вселенной спасибо за бесценный дар любить… и снова стала женщиной в домашнем платье.

Кухня… Выключен свет. В теплой кастрюльке овощной суп. В фарфоровые чашки прилег кофе. Подустал. На тарелке пирожные в белых простынях. У фруктов толстые животики. Все ждут… Он скоро приедет с работы…

…Его так ждали сотни раз. Сотни женщин. Целые месяцы. Годы… Жизнь…
…Во времена средневековья пираты, захватив корабль и построив его команду, говорили: «Врач и плотник – два шага вперед, а остальные – за борт…»

1980 год. Середина лета. Афганистан

Катя села на горячий камень и закрыла воспаленные глаза. В ухо летел песок, над головой раскаленный ком солнца, а в фляге глоток старой, отдающей болотом, воды. Где-то справа выл шакал. Его голодный вой дрожал на высокой ноте. И птица низко летала, подбивая крыльями толстые облака.

Поток раненых прибывал всю ночь. Вечером началась большая операция, которая отсеяла почти половину их людей. Она 18 часов не садилась. Не ела. Не жила. Носила оторванные ноги, шила кожу и старалась незаметно смотреть на него. Высокого красивого врача, помогавшего седым тридцатилетним хирургам. Он был здесь нарасхват. Специалист по тропическим инфекциям. Тиф, холера, малярия тенью ходили по пятам. Лезли в желудок с водой, грязью под ногтями, голодом и пулями. Он принимал иногда по четыреста человек, оставаясь ровным и молчаливым. Похудевшим, с 52-го размера до 46-го. В его инфекционном отделении, рассчитанном на 250 мест, уже лечились 800. А сегодня он в операционной… Ассистирует неживым от усталости хирургам. Один из них прямо над столом потерял сознание, и его уложили на земляной бруствер, окружавший палатку. А он, хоть и без чувств, все так же держал руки на весу. И она была счастлива. Несмотря на запах подгоревшей крови, вывороченные кишки, смешанные кости черепа с мозгом и страх. Несмотря на грубый мат, и тела, которые невозможно сдвинуть с места…

Утро было сухим. Как его голос. Катя собиралась спать и даже прилегла, но сон разнесли бурые тучи. Они были похожи на свалявшуюся вату из старого одеяла. Катя видела, как Георгий шел к себе в застиранной рубахе. Подошел к чану, умылся, посмотрел вверх, и не вытираясь, пошел дальше. Грязно-желтые горы наступали со всех сторон, и без обстрела тишина казалась мертвой. Катя с нежностью думала о нем. Она знала о жене и маленьких детях, но на войне это казалось второстепенным. Она часто стояла по левую руку и из-под локтя заглядывала в его лицо. Улыбалась уголками глаз, старалась тронуть его карман и незаметно положить в него записку.

– Дорогой Георгий. Я не могу без тебя дышать. Закрывая глаза, я вижу один и тот же сон. В нем ты целуешь меня. Своими терпеливыми губами. Может, встретимся завтра у того гладкого камня…

Георгий давно видел ее любовь. В голубых распахнутых глазах. В светлом пушке над губой. В нервном вздрагивании рта, когда нужно с ним говорить. Ему было жалко девочку, по недоразумению очутившуюся на войне. Проработав полгода операционной медсестрой в чистой теплой клинике – она, не понимая как, окунулась в смерть. Казалось, что не осознает происходящее. По утрам пытается делать зарядку и даже однажды выбежала со скакалкой. Прячась за чан, стирает свои детские трусики и сушит, пристраивая на дереве. Все носится с кремами от морщин, пугаясь афганского солнца. Поет, штопая раны. Плачет над письмами из Союза. Пишет ответы, сидя на камне и забивает письмами его карманы.

– Дорогой, Георгий. Я очень тебя люблю. Давай вечером погуляем у высохшего ручья…

Жизнь продолжалась… Не без потерь. Молчали горы. Редко приходили письма. А их так здесь ждали… Заходили в гости афганские ветры, пули и болезни. Письма Кати стали откровеннее и ярче. Она закрылась от всего, заполнив место только им. Уже не стеснялась говорить о близости, о том, как ей хочется ощутить его внутри. Оставаясь с ним наедине, она становилась на колени и плакала ему в руки. Умоляла с ней жить. Изнывая от одиночества и незащищенности. От намеков голодных солдат. Не выдержав напора, он пообещал. Сперва – завтра. Когда остынет прокаженный песок. Но завтра у двух больных стали гноиться раны. Потом была очень короткой ночь. Постепенно окреп и набрал обороты брюшной тиф. Эта коварная болезнь могла вывести из строя всех солдат, офицеров и даже врачей. Не хватало медикаментов, воды и квалифицированного персонала. Георгий сидел за микроскопом, пока не выпадали глаза. Он успевал только размещать огромное количество больных и назначать лечение. Следить и ухаживать уже было некому. И часто тифозные язвы перфорировались, разрывались. Особенно, если не соблюдался постельный режим. А кто будет следить за его соблюдением?

В четыре утра, шатаясь, он вернулся в свой кабинет и упал на узкую койку. Не раздеваясь. На стене возникали черные тени людей, птиц, собак. Некоторые тени были с чемоданами. Некоторые – с уродливыми клыками.

Не горела белая лампочка под потолком. И не было воды в графине. Но в темноте дышали двое. Катя ждала его и уснула, сидя на деревянном стуле, неудобно закрутив ноги. А потом очнулась и стала ласкать его хронически уставшее тело. Стягивать носки и белые штаны. Сняла влажную рубаху и разделась сама. Стояла перед ним совсем голышом. Не прячась. Не стесняясь. Покатые розовые плечи, аккуратная грудь нулевого размера, совсем плоский живот и темные пышные волосы на лобке. Давно не стриженные. Приторно пахнущие.

Георгий старался не спать. Протянул к ней руки. Тяжело вздохнул. Она легла на него сверху. Он ничего не ощутил. Стала раскачиваться. Тянулась к губам. Он ей отвечал. Целовала шею, живот. Он лениво поглаживал ее спину. Спустилась к лобку. Пенис не реагировал. Он лежал, как и прежде. В мягкой сморщенной коже. Катя занервничала. Потрогала, сжала его рукой. Ничего. Только сладко запахло. Открыла рот и стала облизывать, понемногу всасывая головку. Георгий еле удерживал глаза открытыми. Он ничего не чувствовал. Он спал…

А она еще надеялась ввести его вялым. Присела над ним, одной рукой выискивая в волосах свои губы и раздвигая их, а второй направляя пенис внутрь. Георгий слегка всхрапнул…

Катя отскочила, как ужаленная. Заметалась по тесному кабинету. И закричала. Он полностью пришел в себя. У нее началась истерика. Она орала, билась головой и выла. Георгий держал ее руки, которые крушили стены. Зажимал рот. Она кусала ему пальцы. Она была одержима своим горем. Весь ужас войны нашел выход. Катя оплакивала страх, одиночество и такую острую неразделенную любовь.

– Я никому не нужна. Только этой войне. Ты меня не просто не любишь. Ты меня совсем не хочешь. Что во мне не так? Почему я тебя не возбуждаю? От меня плохо пахнет? Я немодно одета? Я же знаю, с кем был у тебя роман. Чем она лучше? Она же старая…

– Тсс… – Георгий не отвечал. Только качал ее на коленях. Гладил лоб и уши. Подобной истерики он не видел даже у тех, кто просыпаясь узнавал, что он больше никто. Только тело.

Наутро Катя сидела на камне с рядовым солдатом и обнималась у всех на виду. Искоса посматривала на Георгия, как бы говоря: «Ну что, скушал? Видишь, я нарасхват? Смотри теперь и завидуй…» Через три месяца Катя уже не отказывала никому…

Молчало лето. Потный желтый воздух прятал горы. Кричали только голодные орлы, патрулируя землю. Да скрипел воз, поднимаясь по узкой тропе. Из-под колес сыпались камни, падая в обрыв. Обреченный осел шел сам, опустив худую голову. Женщина, обмотанная с ног до головы, шла за ослом босая. Ее ноги не были похожи на женские. И глаза, налитые горем и ненавистью, скрывали возраст. У нее были отрезаны нос и одно ухо. Муж пару лет назад наказал за непослушание. За то, что хотела от него сбежать.

Она шла в кишлак. Покормить своих мужчин хлебом с подогретым бараньим жиром. Посидеть в своей женской половине, пока мужчины говорят о своем…

Подул ветер и принес с востока запах цветущего мака. Женщина вдохнула и улыбнулась. У нее давно не было обоняния. Она ходила этой дорогой каждый день. Набирала в долине воду и возила наверх в глиняном кувшине и бурдюке. В реке, где чуть севернее лежал дохлый ишак, почти невидимый из-за мух. Из этого ведра они будут есть, пить и умываться.
Она забыла, как выглядит и сколько ей лет. И когда смотрелась в зеркало. И когда она жила без войны. И жил ли ее муж без наркотиков. Она не знала букв и не слышала музыки. Только музыку зимнего ветра. Она рожала каждый год детей и хоронила. Выжили только двое. Один воюет вместе с отцом. Другой – почти девять. Уже невеста… Молчало лето. Затих мир, набираясь сил перед продолжением войны.
…В это время в далекой Москве был в разгаре праздник в Лужниках в честь открытия Олимпийских игр. В двухсотый день года…

Георгий на двойном листе в клеточку писал письмо домой. Перед ним лежали конверты, письма полугодовой давности и фотографии. На них улыбающееся лицо жены и беззубые мордочки малышей. Сердце захлебнулось кровью. Умылось ею. Нервно задергались уставшие уголки глаз. Он их протер сухой обветренной рукой и продолжал писать. За окном солдаты играли в футбол, а раненые из госпиталя болели. Смеялись, и смех лился как мазурка. Подшучивали над вратарем и правым защитником. На пустой горячей земле сидели перемотанные тела. Подставляли раны щедрому осеннему солнцу. А потом никто ничего не смог вспомнить. Просто свист, взрыв и тишина. Такая, какая бывает перед самыми страшными криками. Посреди произвольного поля зияла свежая воронка. Разорванные пополам люди. Оглушенные, в сознании и без. Георгий выбежал, как был, с ручкой в руках. Лоб, шея были мокрыми, а глаза наоборот – жесткие щелочки. Он механически оттягивал и ощупывал. Перекрывал самые опасные вены. Со всех сторон выбегали на помощь. Кто-то громко плакал навзрыд. Ругались матом. Оттаскивали раненых в стороны, опасаясь повторного взрыва. А потом увидел его. Петр лежал на животе, из-под которого натекла лужа черной крови. Георгий в страхе его перевернул, подозревая разорванный живот, кишки, выпавшие и испачканные в порохе. Если повреждена брюшная полость, жизненно важные органы – это будет серьезной проблемой для хирургов. Но живот на радость был цел. Откуда же столько крови? Он начал потихоньку разрывать штаны и все понял. В паху было месиво. Каша. Ему осколком полностью отрезало член… Подбежала жена. Они были женаты ровно два месяца. Она еще ни разу не испытывала оргазм… Увидела и потеряла сознание…

Петр был одним из самых толковых лейтенантов. Молодой, хороший друг. Они вместе заходили в страну, вместе чуть не погибли в Кабуле. Он был холостым. А когда приехало пополнение, в составе медсестер и молодых врачей – с ними приехала его любовь. Прямо в ад.

Он ходил за ней по пятам, закрывая спиной войну. Лазил высоко в горы за какими-то колючками, издали похожими на цветы. И даже рискнул и украл с плантации три белых мака.

Их чувства видели все. Никуда с ними не спрячешься. Госпиталь, столовая, казарма. Вот и весь масштаб. Медсестры жили вчетвером. Трое из них уходили смотреть телевизор, пока они в спешке, очень тихо, торопливо занимались любовью. И то – когда никто не умирает и не воюет.
Их поженил командир, когда лето запеклось как кулич. В Кабул ехать не было времени, поэтому их расписали и выдали простую бумажку. Без колец, платьев и гостей. А через два месяца он остался мужчиной только на словах. Она уехала с ним в Союз. И продолжала жить на войне. На войне, которая никогда для них не закончится…
Штурмовой вертолет Ми-24 в бледных, словно выгоревших пятнах, летел на восток. Георгий смотрел на горы с надорванными спинами, которые больно кололи стальное вертолетное брюхо. Смотрел на чужую, полностью израненную страну. Всюду камни: сухие, пыльные, старые… Между ними сиротливый ясень с надутыми почками, да еще пару кустов лещины. Голодные горные козлы, семенящие по тропам, дикие коты и лисы.

Он летел в Алихейль, недалеко от Тора-Боры оказывать помощь тяжелораненным, вывезенным после вчерашнего боя. В прорезиненной, прокаленной солнцем палатке. Он знал наперед, что они вместе с пулями получили целый букет местной заразы. Гепатит, брюшной тиф, дизентерия, малярия, амебиаз, москитная лихорадка, шигеллёзы. Многие признаки были стерты, хорошо замаскированы. Одна инфекция наслаивалась на другую. Он полагался на свой опыт и удачу. На вши уже никто не обращал внимания.

Ближе к месту стали появляться куски войны. Взорванный Т-52 провалился животом. От башни остались дыра и люк, как бездна. А дальше кучка людей, под сплюснутым камнем. Живые, раненые, мертвые. Их до сих пор сортировали… А они терпеливо ждали помощи. Целую ночь. Не сводя глаз с неба. И с бараков, построенных по модульному типу.

Вертолет сел, поднимая целую искусственную песчаную бурю. Он устало спрыгнул вниз. Граната, привязанная бельевой веревкой к поясу, ударилась об острую тазовую кость. Он не снимал ее на случай плена. Впрочем, как и все. У него всегда стоял перед глазами труп друга, сброшенного душманами с гор. Его подвергли самой любимой пытке, под названием «Тюльпан». Подвесив головой вниз, постепенно живьем сняли кожу. Но сперва накачали веществом, похожим на обезболивающее. А потом смотрели, как он умирает от дикого болевого шока.

Песок… он наклонился над первым контуженным и на зубах стало громко скрипеть. Он осматривал одного за другим. Некоторым закрывал глаза. Гноились и не заживали раны. Всюду желтые глаза и запах… испражнений, гнили, вареной крови. Его инфекционное отделение раздувалось как безразмерное. До невероятных размеров. А он один, да еще пара вымученных медсестер…

Шло время. Как всюду. Неожиданно из-за гор появилось утро бирюзового чистого цвета. Получил свою порцию солнца можжевельник. На юге проснулись финиковые пальмы. Заблеяли в кишлаках каракулевые овцы, и верблюд с покосившимся горбом смотрел перед собой.

Краем глаза в ущелье он заметил женщину. В характерном грязном тряпье, под названием «чаден». Она не звала, не убегала, не двигалась с места. Только глазами просила о помощи. Георгий шел к ней. Спасать. Врага или друга. «…В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного…» (клятва Гиппократа). Но на холодном камне лежал ребенок. Подорвавшийся на мине. Ему осколками порезало лицо и распороло живот. Чумазый мальчишка молчал, только беспрерывно текли слезы. Он хотел его погладить по голове, но вовремя спохватился. Вспомнил о жестких местных «табу». Георгий стал на колени и быстрыми точными движениями осмотрел раны. Достал из сумки бинты и медикаменты. Обрабатывал, бинтовал и молчал. Одну из ран нужно было шить. И он шил без наркоза. А мальчишка смотрел взрослыми заплаканными глазами. Прямо в его зрачки. А когда он закончил, женщина стоявшая, как мертвая, бросилась к ногам и стала целовать землю, на которой стояли его колени. Он не мог ни говорить, ни утешать. На это нужны были силы, которых нет. Сказал только на русском: «Будет жить», и пошел к вертолету. Эта женщина прожила еще долго, до 35 лет, и каждый день молилась своему Богу за того русского доктора.

Назад летели долго. Хотелось спать. И он, наверное, спал, с открытыми красными глазами, сидя на опухших ногах. Они летели над обычной афганской деревней. Провинцией Фарах. С высоты птичьего полета поселок был безумно красив. Окруженный стеной, похожей на запутанные лабиринты. Все дома одного цвета, из одного материала, с плоскими крышами и дырками для окон. А потом – маковое поле в Муса-Кале, в провинции Гильменд. Цветущие сереньким деревья. Поля, огороженные глиняным низким забором. Белые цветы стояли в человеческий рост с упругими, еще зелеными маковыми головками. Кажется, Бог перепутал. Он нес это маковое поле дальше, может, в Узбекистан. А уронил здесь.

Поселок казался неживым. Не трепал ветер разноцветную стирку, не бегали в мяч дети. Не сидели, приклеившись к лавочкам, старики. Двери и окна были похожи на мышиные норы. И вдруг в сознание вошли миражи. Георгий увидел себя в кабинете за рабочим столом. Он пишет статью в медицинский журнал, а на ногу пытается залезть сын. Хочет кататься. Дубовые полки заставлены справочниками и учебниками. Темнеет, и пора бы включить свет. На кухне Таня заваривает чай в фарфоровом чайнике. Белом в синие гжельные цветы. Кипит вода. Пахнет хлебом и маслом. И желтый абажур пытается не шевелиться, и в окно настойчиво лезет киевская весна. И сын, двухлетний пухлый карапуз, сидит под столом, снимая и одевая его тапок…
Миражи… Цветные и пахнущие чистым домом. Он снял их с лица, как растопыренную паутину. Теплой крепкой ладонью. Он не привык жить завтра или вчера. Только сейчас. И теперь здесь. В Афганистане…
…Он вторую ночь не спал. Слушал боль. Она разговаривала басом. Потом срывалась на дискант. Мысленно смотрел на две маленькие дырочки по бокам и знал, что разорван кишечник. Вторые сутки ждали хирургов.

50-градусная жара пыталась все живое сварить всмятку. Радостные мухи с любопытством поглядывали на кровь. Он отсчитывал время, считал годы. Получалось скудненько – 31. Было жутко смотреть вверх. Одурманенные опием звезды норовили упасть и проткнуть и так шаткую крышу.

Пить нельзя. Вода из кишечника будет литься как из сита. О еде здесь не говорили. Его это и спасло. Пуля разорвала абсолютно пустой кишечник. Если бы в нем была смолотая пища – возможно, жизнь бы остановилась.

Хотелось спать, но боль дежурила стойко. Не отходила от постели ни на секунду. Он вдруг вспомнил маленькую деревню Сандарва на востоке Афгана. Он впервые там увидел школу для девочек. Школу, которую прятали, скрывали. Ислам запрещал образование для женщин. По всей стране за посещение школы убивали, обливали кислотой, запугивали. Перед грубо сбитой доской девочки и женщины, укутанные рваньем, изучали английский язык. И дрожали за ворованные знания.

Боль развернулась. Стала расти. Перестала помещаться в теле. И полезла через глаза.

Георгий старался не думать о сыне, не смотреть в глаза жене. Почему-то появилась картинка соляной шахты Такча Хан. Изможденные дети и взрослые добывали соль. Как триста лет назад. Внизу маялись ослы, возившие соль в Кабул. Стучали кирки и лопаты. Росли вверх тонны.

Жарко… Как в преисподней. Чьи-то руки мочат лоб. Жены… Посмотреть – не хватает сил. Кажется, моросит дождь. Таня надела дождевик. Оранжевый, с капюшоном. Он придерживает рукой ее стройный бок, и они, смеясь, бегут к подъезду. И потом обнимаются в коридоре, не включая свет. Долго пьют на кухне чай с вишневым вареньем. Он так любит сладкое. На тарелке халва и любимое юбилейное печенье. Вазочка с сахаром. Таня долго возится с лимоном, а потом, отложив его в сторону, сияя глазами, признается, что ждет ребенка…

Опять моджахеды открыли огонь. Стреляют везде. Даже из-под земли. Или это землетрясение? Он вспомнил своего первого раненого…

Они шли через долину смерти в районе Аль-Мор к юго-западу от Меймене. Шли большой колонной из 17-ти машин. Стоял крепкий мороз, и снега навалило по пояс. Долина расположилась в ущелье, с полкилометра шириной и километр в длину. И попали в засаду. Неожиданно взорвались первый и последний БТР. Вся колонна стала, не имея возможности двигаться дальше. А потом обстрел. Откуда-то сверху, со всех сторон. Горы сканировали выстрелы. Они выскочили, легли под машины и стали им отвечать. Без прицела. Просто стрелять. Георгий лежал в белых финских туфлях и модном пальто. Он ехал советником, а попал на войну. И вдруг крик:

– Кто доктор? Где доктор?

– Тащите сюда, – Георгий достал из машины объемную сумку с медикаментами.

На носилках лежал хрупкий мальчик с узкими глазами. Казах. Его гимнастерка 42-го размера была чистенькой, только на груди маленькая, почти незаметная дырочка. Георгий подсунул руку под спину, а рука ушла в тело. Провалилась. Разрывной пулей ему вырвало позвоночник. Он стал скачивать в валики бинты и засовывать внутрь. Казах ничего не чувствовал, только еле слышно спросил: «Я буду жить?» Георгий нашел в себе силы улыбнуться.

– Ты обязательно будешь жить.

Его оттащили умирать рядом с танком, а на следующих носилках уже ждали своей очереди другие: слепые, почти безногие, уже мертвые. Всюду тянулся сладкий запах горелого мяса. И дикий кот облизывался за расстрелянным ясенем…

…Пить… На тумбочке стоял стакан с мутной дождевой водой. Этому дождю уже было месяца три. Он пил его глазами. Пил и вспоминал пиво на Бессарабке из автомата. Стакан – 10 копеек. Они разбавляли его водой со стружкой стирального мыла. К 9 утра к магазину выстраивалась длиннющая очередь. За самым вкусным пивом в городе.

Опять он оказался дома… Бесшумные тапочки жены и зеленое домашнее платье в белые восточные огурцы. Дети, еще совсем маленькие, рисуют за кухонным столом. Маринка одевает бумажную куклу в бумажные одежки. Тихо. Им не разрешают шуметь, потому что папа работает в кабинете. Только слышно, как падают на пол карандаши и точилка. И как не могут поделить зеленый…

Скоро его позовут ужинать. Побыстрее бы. Пить хочется невыносимо.
А потом он собрался умирать… Но как только решил больше не дышать – зашли хирурги…

Ноябрь 1980 года. Киев

На Киев неожиданно напал снег. Как разбойник. Глубокой осенью началась зима. В городе не осталось других цветов – только белый, как цвет его многочисленных халатов в шкафу. Твердых от крахмала. Насквозь пропитанных горькими лекарствами. До самых швов.

Снег удобно устроился на крючковатой акации, низкорослых абрикосах и аккуратной липе. И продолжал неслышно падать. Белой рисовой крупой.

– Мама! Мама, смотри, Новый год!

– Нет, сыночка, это просто зима. Новый год наступит, когда приедет папа.

Они втроем стояли возле окна. Только проснувшиеся, с вмятинами от подушки, в тапочках с резинками. Дышали на стекла, обсуждали, можно ли почистить горку, и просили принести санки из подвала. А потом сын обнял Таню за волосы двумя пухлыми ручками и прошептал: «Мама, а можно я в садик не пойду? Можно, я буду командиром, как папа?

На градуснике застыло минус пять. Выглянуло солнце в узкую щель между серыми тучами. Дворник чистил снег. Большой алюминиевой лопатой. Добираясь до асфальта, создавал унизительные звуки. На рябине цепко держались куски льда. Это был вчерашний замерзший дождь.

Зима была такой чистенькой, что захотелось из дому еще раз протереть башмаки. Чтоб ее не запачкать. Пятилетняя Марина, взрослая и важная, держала за воротник брата. Тот все время порывался окунуться в сугроб. Она за него отвечала. Ее так просил папа, перед отъездом. Поэтому держала крепко, двумя руками. Из подъезда наконец-то выбежала мама. В красивой беличьей шубке и сапогах, привезенных папой из– за границы. У нее была такая же шапка и длинные светлые волосы, с локонами на концах. Марина знала, что маме завидуют злые тетки-воспитательницы. Шепчутся, называя «дамочкой». А что завидовать? Когда мама смеется, у нее становятся мокрыми глаза. И, кажется, что она не смеется, а плачет. А еще этот Ванька с утра закатил истерику, требуя надеть летние сандалии и буденовку. И в доме теперь все вверх дном. Все судорожно искали эту шапку…

Мама везла Ваньку на санках, а Марина шла рядом, одной рукой тоже держась за веревку. А потом, что-то вспомнив, потянула кончик шубы вниз и попросила.

– Мама, а ты сошьешь мне свадебное платье, вместо того платья-снежинки?

Мама опять улыбнулась влажными глазами.

– Сошью…

Они остановились возле замерзшего барбариса. Таня сглотнула набежавшие слезы. Отвернувшись от детей, сорвала холодную ягоду и быстро бросила в рот. Зубы заскользили как об камень. Барбарис был в ледяной сумке, и, чтобы до него добраться, пришлось съесть тонну льда. А потом незаметно наклонилась и сунула себе в рот еще и полную горсть снега…

Ноябрь 1980 года. Кабул

Георгий стоял на коленях в каменном окопе уже третьи сутки. Выпрямить ноги – означало умереть. Они были окружены с четырех сторон. Уже пятьдесят часов. Всех рвало. От страха и инфекций. У всех был понос. Справляли нужду тут же, отползая на метр. Подняться не было возможности. Заметят. Они стояли на холодном остром камне, который стер в порошок коленную чашечку.

Каждый думал о своем. Кто-то плакал. Кто-то молился. Всем до изнеможения хотелось жить. До ломоты в затылке. До умоляющего крика. Он забыл, когда видел хлеб. Зато точно знал, как он пахнет. В фляге осталось глотка два.

Он уже не был уверен, вспомнят ли ноги, как ходить. И сможет ли его тело жить, как раньше. Он поднял голову и посмотрел на чужое небо. Серое. Подлое. Афганское. Голодные птицы кружили зигзагами. У многих были сломанные и потом кое-как сросшиеся крылья. Они с пустыми глазами выискивали дичь. А горы смеялись. Жадные и скупые. Птицы в такие моменты их ненавидели.

Георгий вспомнил, с каким трудом и с какой скоростью они рыли этот ров. Спина к спине. Натыкались локтями друг на друга. На коленях у всех были протерты дыры. Оттуда выглядывала синяя кожа. 51-й час…

Их страх выползал наружу, оставляя скользкий след, как от улитки. Страх лез в флягу, не откручивая крышку. Он поселился в зрачках, в грудной клетке, ползал по сонной артерии и выпадал из желудка рвотой.

Они тогда выжили чудом. Ее молитвами. Молитвами таких же, как она. На календаре было 23 ноября – День святого Георгия…

Таня проснулась ночью. В мокрой рубашке. Ей показалось, что звонит телефон. Она села и стала слушать его молчание…

Хоть сегодня было веселее. Выходной день. В три часа все вместе смотрели «В гостях у сказки»: «Три орешка для Золушки». Марина была так внимательна, что из открытого рта скапывала слюнка. Ванька ерзал и играл самолетиком. Потом гуляли в парке. И было весело. А потом позвонили эти участливые подружки с расспросами: «Ну что, есть письма?» А писем не было уже четыре месяца. И со всей дури упала боль. Со звонкой оплеухой. И захотелось голышом в снег. Заморозить мысли, сердце, бесконечную тревогу…

– Мама, катай.

Ванька сидел на санках в валенках и шапке-ушанке. Красные щеки вылезли из-под шарфа. У него были папины глаза и папин голос. Командный. Она побежала, стараясь трясти головой. Чтобы в ней ничего– ничего не осталось.

– Ура, мама лошадка! – пищал он из-под одеяла.

Со стороны запада заходили сумерки. Еще полчаса, и станет темно. Посеребрят фонари дорогу и зажгутся чужие окна. Окна, где все дома… И нужно возвращаться в бесконечный угловатый вечер. И пережидать ночь. И отмечать в календаре еще один прожитый день. Без него. 319-й.

– Мама, я хочу есть. Хлеб с маслом и оладьи.

– Сына, давай еще немножко покатаемся…

– Давай…

Только не сразу домой. Там везде он. Его медицинские энциклопедии, учебники по английскому. Агата Кристи, все 110 томов на языке автора. Его рубашки, халаты, костюмы. Его запах на спортивном свитере. Она нюхала его очень бережно, боясь, что завтра он, в конце концов, выветрится. И что же тогда делать? Чем дышать?

Таня часто перебирала его виниловые пластинки. Слушать не могла, только гладила с двух сторон. Фотоальбомы в чемоданах стояли на антресолях. Переложенные страницы калькой, где в уголках с прорезями – застывшие и такие дорогие кусочки их жизни. Кусочки их любви… Пару раз она встала на табурет, но руки не поднимались вверх. Она тогда долго плакала. И где ни тронь рукой: висок или лобная доля – везде он. Играющий в волейбол и выпрыгивающий из воды по пояс. Идет принимать зачеты в медучилище. Защитил кандидатскую. Сообщил, что скоро уезжает в Афган…

И все-таки вошел вечер. И пока варилась молочная каша, менялись промокшие колготки, искали потерявшегося зайца – тиски в груди чуть отпустили. Купание, «хочу еще», «почитай сказку Мойдодыр», «принеси водички, нет, лучше чаю и хлеб с маслом, а можно завтра не идти в детский сад?»… А потом – тишина. Только включенный телевизор с «Долгой дорогой в дюнах», от которого еще больше хочется выть. Разбросаны детские вещи по квартире. Свалены в кучу ботинки в коридоре. Посуда с засохшей манкой в раковине. Случайно уписанные трусики… Она, как автомат, все возвращала на место. Возвращала дому тот порядок, который любил он. Взяла с полочки французские духи и… поставила назад. Вот он приедет и тогда… Только когда?

Март. 1981 год

Георгий подъезжал к Кабулу во время затишья. Он ехал на местный рынок купить жене настоящую дубленку и, может, украшения из полудрагоценных камней. Была пятница. Весело светило солнце, и местные жители играли в бузкаши. Их целью было удержать игровой снаряд, в роли которого выступала обезглавленная туша козы. Он смотрел из окна, как крепкие мужики на лошадях азартно играли с мертвой козой в футбол.

В городе было шумно. Бегали чумазые, давно не мытые и не стриженые дети со спутанными волосами. На смуглых лицах сидели огромные глаза с белоснежными белками. У многих не хватало рук. Женщины, в бурках, обутые в чарух – подошвы из телячьей шкуры, привязанные к ноге шерстяными веревками, несли на голове медные тазы с горячими лепешками. В уличном кафе мужчина стриг себе бороду в ожидании завтрака. Шел с грузом верблюд. А сверху чистое небо с облаками, напоминающими песочные пряники в виде зверюшек.

Кабул, как и все города в Афганистане, делился на старый и новый. Но непрерывной лентой с запада на восток тянулся базар. Место не только купли-продажи, но прежде всего пункт обмена новостями и религиозных проповедей. Кое-где его прерывали караван-сараи, что означает постоялые дворы.

Здесь все смешалось. Миски со специями, шапки, кепки, яркие женские платки, бусы и браслеты… Тюбетейки, чалма и паколь. Украшения из серебра и стеклянные серьги. Остроносые кожаные туфли без задников на высоком каблуке. Широкие покрывала, закрывающие женщин с головы до пят. Кожаные куртки и пальто.

Георгий вместе с другом шел по длинному ряду. Они держали друг друга в поле зрения и все время перекрикивались. В одном из богатых отделов, завешенных коврами, он увидел то, что искал. Красивую тонкую дубленку. Он стал договариваться с продавцом, который нервно поглядывал в сторону. Вдруг ниоткуда появился заросший моджахед, вооруженный до зубов. От него пахло гнилью и давней мочой. Он направился к Георгию со зловещим лицом и стал выталкивать его из палатки. Георгий понимал, что сейчас его окружат такие же бородатые воины и возьмут в плен. Он думал только полсекунды. Этого мгновенья хватило, чтобы распахнуть одежду и схватиться за кольцо гранаты.

– Еще одно движение, и я подорву себя вместе с этим торговцем и соседними тоже. – Георгию казалось, что он кричит, как никогда в жизни. На самом деле он прошептал холодным шепотом.

Наступила тишина. Моджахед растерялся, а продавец стал бледным как вода. Он начал настороженно, на языке дари что-то объяснять моджахеду, прикладывая руку к сердцу. Георгий стоял с заклинившими пальцами и обреченным лицом.

– Ну, решайте или умираем все вместе…

Георгий говорил отрывисто. На хорошо понятном английском. Через секунду моджахед пропал так же незаметно, как и появился. Все с ужасом смотрели на Георгия, который не знал, как вытащить пальцы из кольца. Подбежал друг, который все это время без движения стоял в двух метрах он него.

– Молодец! Все позади. Пойдем.

Георгий смущенно прошептал: «Помоги мне разжать руку».

Два года спустя…

…Георгий думал, что убил. На земле лежало тело. А его руки были красными по самые локти. Он почти ничего не помнил. Только, как этот мужчина бежал от автобусной остановки за его женой. И как подрагивали ее плечи в легком пальто. И как цеплялись ее каблуки за рыхлую землю.

Он ее встречал с работы. Таня грациозно шла с бледно-зеленым шарфиком на шее, который был куплен в Кабуле. А потом вдруг – побежала с напряженной спиной. Он почувствовал ее страх. И опять оказался на войне.

Он его не бил. Георгий его убивал. На остановке кричали люди.

– Он мертвый, мертвый!

А Георгий, по только ему видимым признакам жизни, отвечал: «Нет, еще шевелится». И продолжал бить… Его больше не трогала эта никчемная человеческая жизнь…

– Гоша, мне страшно.

Очнулся, услышав шепот жены. На него смотрели, как на убийцу…

…Он выдыхал войну долго. Выкашливал кровью. Доживал в снах. Выговаривал в молчании. Вслух об этом сказать было невозможно. Один из хирургов, с которым он работал, позавчера умер от инфаркта. В полных тридцать лет. Второй, месяц назад, от такой же, тихой остановки сердца. Он не мог ходить на афганские встречи и слушать «Голубые береты». Ему не нужно было читать «Цинковые мальчики», которыми зачитывались соседи. Он и так знал их наизусть…

2010 год. Киев

Пела птица… Так, словно другого раза не будет. Она сидела на самой высокой ветке и смотрела Богу в глаза. Опираясь на диафрагму, брала самые сложные ноты. Она запрокидывала голову, подмахивала себе крыльями, набирала воздуха полный живот и признавалась миру в любви.

Они слушали эту оду. Соприкасаясь друг с другом нежностью. Соприкасаясь друг с другом мыслями. Их общее чувство крепло и пускало корни. Оно было очень большое. Выше леса, странного персикового цвета. И пахло персиками…

Лес тоже заслушался, хотя и был очень стар. А значит – почти ребенок. У него были густые неухоженные брови, много шрамов на коре и меховые унты. Райские яблочки не тяготили ветки. Они висели, как игрушки.

Немного темно… Так всегда в лесу… Он обнял ее тело. Двумя обожаемыми ладонями. Они гуляли по твердым протоптанным дорожкам. Он придерживал дикие ветки, чтобы не ударили. Она придерживала время…

Было тихо. На пнях готовились вырасти грибы. Суббота. Две теплые руки вместе. И птица, поющая так, что разрывается сердце…

– Как твоя собака?

У него лицо стало одухотворенным. В глазах было такое тепло, что она сняла кофту.

– Старенькая уже. Но когда приезжаю, бежит, стесняется, кокетничает. И все это одновременно. У нее есть друг. Живет по соседству. Черный, лохматый пес. Он приходит к ней каждый день. Лезет через дырку в заборе, обдирая живот. Они часто сидят вместе и молчат. У них свой, собачий разговор. Он ей облизывает уши. Она делится запрятанными косточками.

– Покажи ее фотографию.

Он достал мобильный. И в тысячный раз она смотрела снимки. И каждый раз думала про себя: пусть она еще живет… Долго…

– А что она ест?

– Не поверишь. Пока меня нет, ест свои каши. Только услышит мотор, летит встречать. Машину слышит еще за две улицы. Она стоит с пакетиком от давно съеденного корма в зубах, показывая, какой подарок ждет от меня. А потом демонстрирует, что голодная. Начинает лизать пустую миску и лакать воду.

Она плакала внутри. Она любила эту собаку, она очень любила его. Ее трогала радость, с которой он рассказывал. Было ощущение, что сердце не спрятано в околосердечной сумке, не защищено грудной клеткой. Оно, беззащитное, прямо на виду. И поэтому болит.

– Вы ходите с ней на прогулку?

– Была одна попытка. Прошли метров двести. И вдруг, за забором, послышался резкий шум. Она так бежала домой. У нее вспотели лапы. С безумным видом и слезами, застывшими в глазах, она прижалась к забору и ждала, когда же она, наконец-то, попадет домой. После этого мы больше не экспериментируем…

…Они редко так беззаботно проводили выходные. Всегда находились нужные звонки, еще нужнее поездки. Вся жизнь была заполнена делами… Заполнен по горло ежедневник. Маленькими круглыми буквами. Скорость, темп, динамика… Быстрый шаг, мгновенное принятие решений. В голове – текущие дела. Еще сотня таких дел ждут, построившись в очередь. Где-то недалеко от мозга. Спорят, кому заходить первому. Иногда она видела движение этих мыслей. Они так быстро бежали, что в глазах мелькали только хвостики. И тогда она тайком заполняла его голову поздними школьными пионами… А жизнь – вот она: лес в унтах, воздух, разрывающий легкие, птица, поющая как последний раз…

* * *

На подоконнике уснул вчерашний вечер.

Я по квартире тихо, босиком.

Укрою шалью его шею, плечи

И напою горячим молоком…

…Он спал. Она слушала. На постели сидели две звезды и шептались, прикрываясь ладошками. Сползло одеяло с плеча. Она укрыла.

Скоро ночь. В комнате было тепло. Пахло старым летом. Он зашевелился, поискав ее руками. Нашел и проснулся.

– Который час?

– 12.

– Пора ехать.

Слово «останься» она проглотила. Она ни разу его не произнесла. Он подышал ее волосами. Оттолкнул одеяло.

В ванной из крана, плюясь и отряхиваясь, выскочила вода. Он стал под душ. Она сидела на краю и смотрела на большие капли. Они зависали на спине. Скопились на шрамах от тяжелого ранения… А потом разделась и стала рядом. Вода забрызгала пол, зеркало, стены. Он забыл, что пора домой…

– Ты будешь чай?

– Да. Полстакана.

Она перекрестила воду и, осветлив мысли, стала складывать в заварник травы. Монастырская мята, немножко липы, мелисса, зверобой и крупные листы черного. Она старалась тихо ходить, пока он заваривается. Она нашептывала что-то про себя.

Он вышел из душа. Сделал глоток. Травы интимно проникли в тело. Он улыбнулся.

– Что это за чай?

Она показала коробку «Липтон».

– Посиди со мной.

Когда затихали голоса на улице, они всегда пили чай. Иногда при свечах. Иногда в домашних сумерках. У него отдыхали глаза от света. Он вытягивал на полкухни длинные ноги и удобно устраивал спину. Она, как кошка, сворачивалась рядом. Часто пили из одной чашки и раскусывали конфету пополам. Из фантиков на столе вырастала гора и из рассказов – целое лоскутное одеяло.

– Ну, как ты жила целый день?

– У меня расцвела орхидея!

– Да ты что! А что еще?

– Вот, связала крестнице платье, купила билеты в цирк… А ты?
– А я писал доклад. Через неделю конференция в Праге… Мой доклад снова поставлен первым. А вообще-то, обычная, рутинная поездка.
…Две жизни, как Солнце и Луна… Два мира… Две параллели, которые мистическим образом сошлись в одной точке. Они были разными, словно Север и Юг. Когда он возглавил первую клинику, она только родилась. Когда написал первую книгу, она еще не умела читать. Они жили на одной планете, но ходили каждый по своей Земле. Она низко, а он высоко. Они ели разную пищу, спали в разных постелях и ездили разными дорогами. И это было здорово! Иначе не было бы смысла…

Однажды она проснулась от толчка. Еще не понимая, что случилось – включила телевизор. 1-й канал. Он давал интервью в прямом эфире. Семь минут. Маленькая жизнь.

Вот ему жарко и он вытер лоб. Вот задали глупый вопрос, и он улыбнулся. Оголилась кисть. Швейцарские часы. Чуть съехал на бок галстук. Консервативный синий. Стакан с водой. Он будет пить позже.
Она слушала, сидя на полу. Одеяло подползло под попу. Прохладно. Волосы со сна сбились в кучу. Ночная рубашка, подскочившая за ночь, так и осталась где-то на груди. А она не шевелилась. Все на свете слушали его…
– Привет, видела?

– Успела чудом. Ты не мог предупредить?

– Я узнал об эфире в шесть утра.

– Ты был очень красивым.

– Я старался для тебя…

Каждый раз, когда она хвалила его учебник или ролик на сайте, он отвечал неизменно:

– Это было для тебя.

Он не любил страну и часто об этом говорил.

– Почему же не уедешь?

– Потому что здесь ты…
Он врал и все об этом знали: Он, Она, Любовь. Но какой сладкой была эта ложь!
Он был для нее целый мир. В каждом событии, в каждой молитве – она видела его. Уезжая из города, из страны, все равно не оставлял одну. Он приходил к ней в разных обличиях. Зимой – снегом, утром – очаровательным туманом, осенью – дождем, летом – облаком. Ночью – сном, а на рассвете – солнцем. Он был только ее. Он был ничей. А когда задыхалась и в комнату, просачиваясь сквозь щели, вползало отчаянье – он стучал по подоконнику вороном. Он пугал ее страхи…

* * *

Между снегом и старым забором,

Между улицей, серой от пыли,

Между чьим-то бессмысленным спором

Мы с тобой о любви говорили.

Между вечером, спавшим в постели,

Между окнами многоэтажки,

Между птицами, что улетели,

Я к твоей прикасалась рубашке.

В этом городе нет остановок.

Протекают в домах крыши.

За стеною плакал ребенок —

Ты не смог и на улицу вышел.

И продрогшие листья летели.

Закрывали глаза тротуары.

Между нами чужие постели,

Телефоны, дороги, радары…

…Было трудно… Было долго… Было больно… Пахло лекарствами и страхом. Из операционной каждый час выезжала тележка, поскрипывая несмазанными колесами. На ней лежали белые, с серым оттенком люди. Из одежды только бахилы выше колен. Мечтающие пить и спать… Но спать было нельзя.

Он звонил каждый день и говорил: «Держись. Ты очень нужна!»

И она держалась. В руке уже почти неделю стоял катетер, через который литрами капали лекарство. Ей сделали уже три операции и не исключали возможность четвертой. Он искал для нее лучших докторов, присутствовал на пятиминутках и первым разобрался в ее гематоме по типу песочных часов. Он боялся к ней приезжать. Боялся плакать. Поэтому звонил и смешил рассказами. А она боялась, что от смеха разойдутся швы.

Лето было на исходе. Ночью шли дожди. Каштаны, как гири, нависали над тротуарами. Она смотрела из окна на больничный двор…

В этот день он пришел к ней Ветром. Сперва налетел на рябину и устлал всю землю рябиновыми бусами. Потом гонял облака. И, как в детском калейдоскопе, они показали ей целое кино. Обрывал лепестки поздних цветов. Санитарки скорбно качали головами, повторяя: «Який божевільний вітер». Он раскачивал качели, заглядывал во все окна и рвал на них занавески. Он приставал к прохожим, снимая одежду. Он прогнал всех со скамеек. Он спрашивал голубей, перепуганных и сбившихся в кучу.

Ветер был безумен. Ветер был любим.

А потом он увидел ее. И долго целовал губы и раны. Он брал с ее губ кусочки печеного яблока, которое ела утром. Он с жадностью пил воду из бутылки, из которой час назад пила она. Он пытался поднять одеяло и все рассмотреть. А потом, выдохшись, уснул, положив голову на подушку…

…Рябина подсчитывала убытки. Остались самые стойкие цветы. Сутулый дождь сидел на мокрой лавочке…

* * *

Яблоки спелые низко висели.

В них отражалась целая улица.

Листья с краев чуть-чуть поржавели,

Пытаясь от знойного солнца зажмуриться.

Ты во дворе, по-домашнему, милый.

Тапки на босую ногу надел.

Смотришь, как ветер с удвоенной силой

Выпил твой кофе и яблоко съел.

Кто-то к вечеру скажет молитву.

Будет слушать сентябрь украдкой.

И ты на ночь закроешь калитку,

И сорвешь себе яблоко сладкое…

…Он приехал к родителям. Поздно. Уставшая машина икала. Он протер ей глаза. Везде были погасшие окна.

Из будки выкатилась толстая собака с белой грудкой. Она пыталась поскорее проснуться и отчаянно зевала. А когда узнала – стала плакать. Она скучала…

Неделя была суетливой. И вдруг тишина. Только иногда в дремлющем саду падали груши. Еще реже вздыхали качели. К его приезду надушились хризантемы. Издалека они были похожи на снег. Простолюдинки чернобривцы им завидовали.

Он присел на лавочку… Август… Побаливала спина. В траве укладывались спать стрекозы. Почти ночь. Скрипнула дверь. Вышел отец…

А потом начали вываливаться звезды. Небо, как большой зонт, нависало над головой. Он ходил по старому сонному саду, уже не пытаясь уснуть. Он слушал свое сердце. Он впервые разрешил ему говорить. И оно шептало… Сперва осторожно, постоянно оглядываясь по сторонам, потом смелее… А потом кричало в полный голос…

Георгины попытались съязвить, но, пристыженные, умолкли. Щенок тоже хотел помочь, но был слишком мал.

И была длинною ночь… И ветер спал в теплом сене… И малина спросонку искала ягоды, хлопая себя по карманам. А он все искал ответы…

– Что-то происходит помимо меня и моей воли? Что-то не так. Что я могу ей дать взамен за счастье и радость каждой встречи? За нежность и молчание. За терпение и обреченность. В конце концов, ни одна женщина так меня не любила, не отдавалась до последнего дыхания и до последней капли желания… Я хочу ее снова и снова…

Первая встреча растянулась на восемь часов, а мне все было ее мало и мало, но она устала и больше просто не могла даже просить об отдыхе…
Сейчас все по-другому – нам достаточно одного дыхания, одного поцелуя, одного проникновения, чтобы достичь оргазма и больше его не повторять, чтобы все эти ощущения не стали обыденными, не потерялись в ее животном крике от страсти.
* * *

Под колесами гравий шуршал.

Ты ехал через осень в небо.

Как ни странно – мобильный спал.

Из окна пахло медом и хлебом.

Был послушен новый мотор.

Запылились в дороге шины.

По-мальчишески дерзкий задор

У тебя и твоей машины.

Завтра в город зима придет.

На поляне готовятся птицы.

Ты чуть не пропустил поворот,

Прищурив свои ресницы.

За окном тосковали поля,

Старый лес провожал взглядом.

Из-под шин убегала земля,

И звонил телефон рядом…

…Они ехали на несколько дней за город. Он вез ее в маленький пансионат. Восстанавливаться после пережитого…

– Тебе не холодно? – На улице было +27.

В придорожном кафе их покормили баклажанами, фаршированным перцем и помидорами. Она запивала молодым вином. Он – травяным чаем. Клетчатые скатерти за концы дергал ветер. Паутина бесцеремонно лезла в глаза. В бокал просачивалось солнце.

Он радовался, что на ее бледных щеках растекается румянец.

– Ты наелась?

– Как молодая слониха.

– Тогда поехали…

Они были похожи на школьников старших классов. Оба в джинсах. Он – в синих. Она – в голубых. Оба в майках и спортивных туфлях. Взявшись за руки, шли к машине.

Осень, в желтом сарафане, медленно гуляла вдоль дороги. Посматривала на них с грустной улыбкой. Дятел долбил свои деревья, пока не вспотела спина. Резвые бабочки еще были красивыми.

И вдруг, на теплой поляне, как из-под земли, выросли двухэтажные домики.

– Приехали, – кивнул он. – Выходи.

Под ногами дремал толстый мох. Тихо сопели сосны. Воздух был таким чистым, что стали слипаться глаза. Она не успела опомниться, как уже лежала в гамаке, и кто-то нежно ее качал. Она проспала до ужина…

– Тебе не больно?

– Еще… – (задолго до этой ночи, она носила в себе нефритовые камушки. Она с ними дружила, разговаривала, договаривалась. Танцевала и мыла пол, ходила по магазинам, а внутри были они. Она их выталкивала и всасывала назад. Камушки сделали ее мышцы крепкими и сильными. А на ощупь, как глубоко вспаханное поле. И той ночью, почувствовав внутри что-то твердое как камень, ее мышцы вспомнили, что в таком случае нужно делать: толкать и поглощать…)

Женщина-Луна увидела оргазм и покраснела. Белые занавески стали еще бледнее. Он и она, разбросанные на постели, потеряли свои руки.

– Пойдем, погуляем. Возьми свитер.

– Мне жарко…

– Не забывай, уже не лето. Сейчас градусов двенадцать…

– Расскажи мне…

– Мы ехали воинским эшелоном в Афганистан. Старые, деревянные вагоны, а за ними минус сорок. Я и раньше слышал об этой бескрайней степи, но даже не представлял, насколько она злая.
Мы ехали несколько суток без остановок. Но больше всего страдали без горячей еды. В конце состава была полевая кухня. Когда состав останавливался, нужно было успеть вскочить в последнюю теплушку, развести огонь на полевой кухне и быстро сварить хоть что-то. И вот однажды с ребятами мы успели забежать в вагон, но спички потеряли. Поезд набирал скорость и неизвестно, сколько он так будет без остановок: час, два, три… Последний вагон. Мороз ломает пальцы. Мы грели друг друга, сколько могли, а потом приготовились умирать… Но нам повезло. Поезд остановился через четыре часа… Оказывается, мы должны были умереть позже и в другом месте.
С тех пор она все время пыталась его согреть. Вязала теплые носки с норвежскими узорами, укрывала даже летом, трогала губами его нос… …В лесу все спали. Серый заяц никого не боялся и разлегся прямо на дороге. Он был до неприличия толстый. От шороха проснулась белка и спустилась выпить стакан воды. Еж прятал свое яблоко. Шишки повернулись на другой бок…

…Он опять улетал в Москву… Москва – женщина-собственница. Она видела его чаще и дольше.

– Еще не улетел, а уже скучаю.

– Не скучай. Оставь это мне.

Прижавшись к ноге, стоял чемодан. Она спрятала руки в перчатки, чтобы скрыть дрожь.

– Ты замерзла? Давай еще кофе.

Она погладила глазами его лицо.

– Ну, иди. Заканчивается посадка.

– Давай, малыш. Через неделю увидимся.

Она кивнула. Два тела, развернувшись, пошли в противоположные стороны. Две души продолжали стоять.

– В Москве холодно. Ты взял теплые вещи?

– Да. Я когда-то вылетал, было плюс пять. А приземлился – минус двадцать.

– У тебя красные глаза. Постарайся уснуть.

– Вот вернусь и мы отоспимся…

Самолет бежал и уже не мог остановиться. А потом спрятал ноги и взлетел. И он стал Небом. А она осталась его Землей, к которой он будет спешить вернуться.

Рядом сидел угрюмый пассажир. Читал старые газеты. За спиной храпела женщина. Ребенок просил есть.

– Ты помнишь тот вечер, когда шел дождь и ты сушила меня феном?

– Помню. Был май.

– И я вот вспомнил…

– Дорогой, не разговаривай, спи…

– Сейчас. А помнишь, в «Репризе», ты всегда ела один и тот же суп? Давай, вернусь, и пойдем его есть снова…

– Обязательно пойдем.

…Когда-то, давно, они разговаривали о голоде.

– У нас была одна банка тушенки на шесть человек. И ни одной ложки. Я ел мыльницей. Вот тогда и начал курить… А потом, когда через три года летел обратно домой, над Термезом выкурил последнюю сигарету и понял, что больше курить не буду. Я наконец-то летел домой.

А она, к слову, вспомнила ерундовую историю. Работая гувернанткой, часто с ученицей обедали в «Репризе». Малышка, болтая ногами, тыкала пальцами в меню. Она выбирала все яркое и сладкое, но начинала всегда с особого супа, налитого в хрустящий свежий хлеб. Она смотрела, как ребенок с аппетитом ел это оранжевое пюре, и стеснялась заказать себе такое же.

С тех пор, ни разу не попробовав, она решила, что суп в хлебе – ее любимая еда.

…Она поняла, что он без нее не уснет. Стащила с полки одеяло, укрыв его до пят. Сделала тише двигатели. Дала ребенку смесь. Отобрала газету у соседа.

– Что дать храпящей?

– Асонор.
Салон затих. Под шерстяным одеялом мужчина кого-то обнимал…

Жена. 2010 год

Твоя седеющая прядь

Мне юных локонов дороже.

Как можешь ты меня понять —

Никто другой понять не сможет.

Я был не свят и жил как мог,

Транжирил жизнь порою скверно.

В счастливую минуту Бог

Тебя послал ко мне, наверно.

С тобой мой дом теплее стал,

Не слишком огорчают дети.

Я лишь прошу, чтоб Бог не дал

Мне пережить тебя на свете.

Валерий Патрушев

На плите кипел борщ. Такой, как он любит. На свиных ребрышках и много-много фасоли. Из-под крышки пахло проваренными овощами. Из включенного радиоприемника звучал вальс Шопена. Сушились кухонные полотенца, и скрипел чистый пол. Запах борща, не помещаясь на кухне, выпал на улицу. Его унюхали несколько куриц, удрученных вечерней ноской яиц, кошка с разноцветными глазами и собака, веселая сама по себе. С белой грудкой. Она уже стояла над своей пустой миской в ожидании хозяина.

Летнее солнце спало под лавочкой. Мухи жужжали в зарослях облепихи. Паук, почесывая лапой за ухом, вязал паутину. Таня вышла на улицу и посмотрела на тонкую пыльную дорогу. По ней ехал старый трактор с кузовом, полным сена. Иссушенные иван-да-марья, мелкая ромашка и клевер. И девочка-подросток на велосипеде. Тонкая, как щепка. Его машину она бы увидела сразу. Дорогую и авторитетную. Черную. Наглую.

И вдруг заволновалась, залаяла собака. Стала метаться по двору. Переворачивая миски, биться в забор. А потом притихла и только царапала лапой щель. Она быстро сняла фартук и зашла в дом за каплей духов…

Машина только подъехала. Нагруженный пакетами из супермаркета, зашел он. В белых льняных брюках и рубашке навыпуск. Тепло ей улыбнулся. Освободил руки.

– Привет.

– Как доехал?

– Пятница… пробки… А где отец?

– Пошел к соседу. Сегодня поднималось давление.

Он внимательно посмотрел на свою жену и сказал в сотый раз. Очень искренне:

– Что бы я делал без тебя…

Ветер обрывал вишни. Черная туча вот-вот должна была родить.

– Таня, дождь начинается. Снять стирку?

Она кивнула. Он по-мальчишески выбежал на улицу. Собака бросилась к ногам, надеясь на игру.

– Дурочка, дождь. Бегом в будку.

Она ничего не поняла и стала скулить, рассказывая, как больно ее вчера укусила оса. А вечером на кухне делали вареники с мясом и вынесли ей. Только мало…

Редкие капли падали, намертво прибивая пыль. Он механически снимал белье и вдруг наткнулся на пододеяльник в мелкий полевой цветочек. И кто-то рядом нежно шепнул:

– У меня вся жизнь пропитана тобой… – а потом запахло миндалем, которым она натирала свою теплую, после душа, кожу…

Кашлянул гром, как при давнем бронхите. Как батогом, резанула небо молния. Порвала тонкое облако. Он вошел в дом. С ворохом чистых простыней. Пахнущих улицей. В коридоре было темно, и он смог постоять, не пряча нежность на лице. Ему хватило мгновенья, чтобы подумать о ней, своей опоздавшей любви. Подумать о маленькой непредсказуемой женщине, с которой вкусны даже дешевые желейные конфеты. И приятно допить после нее чай, заваренный прямо в чашке.

Георгий чувствовал себя странно. Счастливым.

В доме хорошо пахло. Размеренной, однообразной жизнью. Пахло юностью. От окон, письменного стола, и даже от французского одеколона, подаренного отцу на 23 февраля. Большие часы готовились пробить 20:00. Он смотрел на книги в тесном шкафу, на старую лампу и думал. Думал о том, что Бог ему многое дал. Кое-что отнял. Дал ему тыл, ум, силу, терпение, любимое дело, науку, открытия. Хотел на этом уже остановиться. А потом задумался. Почесал затылок… и послал ему любовь. Почти последнюю… Почти невыносимую…
Таня стояла за дверью и слушала. Его монолог про себя. Она давно научилась его считывать. Ей показалось, что в доме чужой. Тот, кто не должен в этом доме находиться. У этого чужого слишком молодой голос и слишком высокие каблуки. Она уже давно на таких не может. И волосы… Длинные и блестящие. У нее тоже когда-то были такие. Но их съели годы, усталость, заботы. Таня видела, что он думает не о ней…
…Она знала каждый раз… Слышала невнятный женский стук возле его сердца. Улавливала запахи, интимные шорохи и весенние сквозняки. Она каждый раз чувствовала начало его нового романа. Но не подавала виду… Продолжала развешивать яблоки на рождественскую елку. Печь его любимые мясные пироги и охлаждать крюшон. Ведь все праздники он проводил дома…

Выросли дети и стали чуточку отстраненными. Они, как и отец, с упоением делали карьеру. Георгий продолжал идти в гору, словно у этой горы не было края. Касаясь рукой вершины – он сам поднимал ее выше. К звездам. К луне. К раскаленному Богом солнцу. Он с одержимостью делал открытия в мировой науке, издавая учебник – уже заканчивал второй…

У Тани было все. Дорогие австрийские горнолыжные курорты, деньги, статус жены, шубы и шелковые простыни. У нее не было ничего. Потому что никогда не было его. Он был всюду и в то же время нигде. Он не мог позволить себе вечер с остывающей летней ягодой и шампанским, теснившимся в бутылке. Потому что нужно работать. Он не мог больше трех дней лежать на прогретом песке, нырять с аквалангом и кататься на водных лыжах. Он начинал бегать по библиотекам и глотать 500-страничные книги за полчаса. Он жил быстрее. Год за сто. Он видел наперед. Он думал за всех. Ему нужны были все женщины, и в то же время не нужен был никто. Он шагал по планете, как перешагивают лужу на тротуаре. Он летал из страны в страну, как будто оказывался на соседней улице. Он не мог стоять, иначе остановится земля. Он и сам пробовал вращать эту землю, до тех пор, пока не встретил ее. Свою последнюю любовь… И пришла расплата. Или награда…
Таня посмотрела на свои руки. Руки выдавали возраст. Второю половину жизни. Выдавали вечера в ожидании звонка и тишину глухой декабрьской ночью. Он ел с них. Он спал на постелях, заправленных ими. Он давно их не целовал. Зато перебирал музыкальные пальцы. Чужие. Зато разрешал им касаться там, где ничьи руки не касались. Зато он всегда возвращается домой. С любой, даже такой поздней любви…
…А у них было общее все: калитка, за которой сразу начиналась крупная малина. Яблоня, почти не родившая, но которую жалко спилить. Общая жизнь… Общая память… И иногда, сидя вечером у камина, можно сказать: «А помнишь, как у Ваньки лезли зубы». Или «как соседские дети ели леденцы на палочке и наши просили. Я им тогда варила конфеты, и они застывали в столовой ложке»…

И вспоминать…
Он практически ничего не помнил… Он в это время был на войне. Поэтому о детстве своих детей знал только со слов жены…

Ноябрь 2010 года. Киев

Еще с вечера моросил дождь. Миксовал в лужах рябиновые и яблоневые листья. Совершенно грязные. Развозил землю, как крем-брюле.

Стояла туманная пелена, и хотелось под теплое ватное одеяло. Дремать под важные новости телевизора. Бегать на кухню за чашкой чая с лимоном. Зажмуриваясь, досыпать в него сахар. Слушать барабанную дробь дождя. Спать. Просыпаться оттого, что с вечера не снят спортивный костюм и молния надавила щеку. Идти в ванную… Чистить зубы…

К утру осень закончилась. 2 ноября… У него день рождения…

От первого заморозка остался белый налет. И листья свисали с обложенными языками. Георгий этих изменений не видел. Он отмечал свой праздник на островах с женой. Его тело большого зверя всегда было покрыто загаром. А после солнца белые рубашки были особенно к лицу…

Она все знала… Она была обречена. И чем больше его любила, тем сильнее хотела уйти. Но в зимнем небе был его прямой серьезный взгляд. Не бегающие сладкие зрачки, липкие, как мармелад, а взгляд, наполненный содержанием и роскошью мысли.

Она всюду видела его глаза. Серые, как зимнее море. В них была боль ветра, у которого годами не проходила пневмония. В них был холод дна, которое вечность не прогревало солнце. В его глазах стоял крик трески, обреченно запутавшейся в сетях. И нежность пены, покрывающей кожу гусиными лапками. И уйти – было равносильно уйти из жизни…

Он был как Библия, Евангелие, Коран, Веды или буддийские письмена. Как книга, которую можно читать всю жизнь. Как книга, которой не поймешь и за несколько жизней. И когда, наконец, переходишь к последней странице, отчетливо понимаешь, что нужно начинать все сначала. Заново. И не узнавать прочитанное когда-то.

…Однажды, обнявшись под тонким пледом, поглаживая ее спинку, он спросил:

– Ты когда-нибудь любила раньше?

– Не знаю. А ты?

– Я да. Много раз.

Его хвастливый ответ прозвучал фальшиво. Он тогда еще не знал, насколько сильно способен любить. Не знал о беззащитности своего сердца. Только спустя время понял, что приготовил ему Бог.

Ему было почти 60, когда она зашла в его жизнь. В стоптанных туфлях и женственном платье, купленном на распродаже. В бусах, косивших под жемчуг. Или это он зашел… В своем костюме, сшитом на заказ у Воронина. В тонкой замше, нежно повторяющей его ступню. Он думал, что о женщинах знает все. Их смешные прозрачные мысли, шаблонное поведение, игры, от которых слегка подташнивает. Он ошибался.

Она была непредсказуема и непостоянна. Это раздражало. Это выбивало из колеи. Заставляло пребывать в напряжении. Он не хотел, но продолжал ее удерживать. Она же выбрала уйти. Георгий не был к этому готов. Он не знал, как попросить остаться. Да и ничего не мог предложить взамен.

– Я не смогу тебя забыть…
А она даже не пыталась. И не боролась с собой. Она знала, что этот мужчина будет ее частью. Все отмерянное ей время…
У них была особая связь. Они слышали друг друга во сне. Они разговаривали между континентами. Они чувствовали все, что происходит за гранью…

…Тишина была очень строгой. Как учительница старших классов. Она сидела на подоконнике в синей тунике, узких очках и время от времени подносила палец к губам. Когда спички, спотыкаясь, вспыхивали, когда моль громко перелетала с места на место, она им показывала: «Тихо». И все подчинялись, чтобы не мешать им молчать. Каждый слушал себя, друг друга и мир. Никакое сплетение звуков, слов или жестов не смогли бы рассказать то, о чем поведало безмолвие.

– Помнишь, ты уехал, когда каштаны цвели всего второй день?

– Неотложные дела…

– Ты собирался на несколько дней, а потом вдруг позвонил… Ночью… В 29-й лунный день. Я с тобой говорила затекшими губами. И ты сказал, что не приедешь месяц, два или три… Старался говорить бодро…

– Мне трудно давалась эта игра.

– Но мы все же играли… И был таким тяжелым телефон… Я его держала двумя парализованными руками и плечом. А ты пытался меня рассмешить.

– Пытался.

– Было не смешно.

– Ты же смеялась.

– Чтобы не плакать.

Тишина налила себе воды из-под крана. Потом передумала и полила вазоны. На тунике растеклись пятна.

– С той минуты моим внутренним монологом стали аффирмации. Я повторяла ежесекундно: «Он – сильный. У него все получается легко». С этими словами я дышала, расставляла посуду в шкафу и разрисовывала свои скромные обои.

А потом пришла в церковь. И все свечи горели в помощь тебе. Они потрескивали от кислорода, обливая себя медом. Мужской хор пел тихо. Почти шепотом покорный баритон. Было темно. Было ощущение твоей руки… И вдруг возникло видение. Под куполом, рядом с Архангелом Михаилом, старой потрескавшейся фреской, в светлом костюме стоял ты. Огненная энергия свечей устремилась вверх, пропитывая тело. Ты на глазах становился выше и теплее. А потом улыбнулся одними глазами. И тогда я поняла: ты решил то, что так долго не поддавалось.

Вышла на церковный двор. Сняла платок. Запели колокола. Из колонки текла ледяная вода. Я жадно ее пила, пока не стал вибрировать карман. Я, не глядя, уже знала, кто звонит.

– Я тогда сказал, что выезжаю?

– Да. Ты приехал на следующий день.

– В котором часу ты зажгла свечи?

– В восемь утра…

Он попросил тишину вскипятить чайник. Прошуршала туника. Он долго молчал. Она считала его пульс. Смотрел в прошлое. Трогал руками ее острые колени. А потом спросил:

– Как ты все это почувствовала?

– Ты мне рассказывал.

– Когда?
– Когда слушает только сердце…
А потом, когда стало невмоготу любить, она увидела его оборотную сторону. Она никогда раньше этого не замечала. То ли Георгий не поворачивался спиной, то ли она не заходила так далеко. Это как Крещатик. Со стороны наряден и умыт. А с улицы Лютеранской – убогая кривая улочка с грязными подъездами. С нечищеным свалявшимся снегом. С перилами и железными пароходными ступеньками.

И вдруг стало больно рядом. Вдруг стали видны изъяны, морщинки, тяжелая поступь. То, что раньше казалось волшебным, – сейчас стало просто человеком. У которого, оказывается, тоже есть слабости и нервы. И жена… Она стала видеть его мелочность и даже жадность. И вранье… И стала врать тоже… Совершенно бездарно.
Она продолжала его любить, но не так свято. Продолжала доверять, но не безоговорочно. Любовь стала замученная. Как у всех. А как у всех – не хотелось…
…Над ними стояла уставшая официантка. У нее давно болели ноги в неудобных туфлях. Она внимательно слушала заказ.

– Значит, так. Ризотто, суп с креветками… И почему у вас прейскурант не меняется уже несколько лет? Все одно и то же. Перепробовано давно.

Официантка пыталась оправдываться.

– Давайте я принесу книгу жалоб, и вы напишите свои замечания.

– Нет, так не пойдет. Кто будет читать эту вашу книгу? А вы мои слова передайте повару.

Все пошло не так с первой минуты. Заказанного супа не оказалось. Вернее осталась одна порция. Георгий грубо ее отменил. Не хватало, чтобы ему соскребали со стенок. Может, там еще и повар наплевал.

– Давайте, я приглашу администратора…

Девочка уже просто выдохлась. Он заказал пиво, его открыли, но Георгий передумал здесь ужинать. Пиво записали на ее счет.

Она сидела напротив и попробовала возражать, но он грубо ее пресек.

– Ты что, будешь мне рот закрывать? Я плачу деньги и имею право требовать за них все и даже больше.

– Гоша, ты общаешься не с тем человеком. Она здесь ничего не решает. Не от нее зависит меню и количество каждого блюда. Она просто подает.

Георгий был зол и не собирался этого скрывать.

– Запомни раз и навсегда. Ты готова сожрать все, что тебе предлагают. Поэтому вы все живете как рабы. Жрете помои и дерть вместо свиней. Уродила картошка – значит можно расслабиться. Зимой будет что есть. Больше не к чему стремиться. Значит, недаром все лето задницей кверху стояли…

Она хотела умереть прямо за столом. Или нет, не при нем. Подальше от него. Чтобы отвлечься, стала слушать чужой, такой же омерзительный разговор…

За соседним столиком сидел высокий блондин с женскими чертами лица. Напротив него полненькая рыжая девушка, которую он называл то Машей, то Мариной. Он выговаривал ей тоже монотонно и очень убедительно.

– У нас ничего не получится. Ты не прислушиваешься к моему мнению. У тебя на все свой итог.

Маша или Марина стала что-то оправдательно шептать, подаваясь вперед. Его же голос стал еще разборчивее.

– Я тебе ничего не обещал. Если я предложил встретиться – это не означает, что мы встретимся. Я же не клялся. И совсем не виноват, что ты прождала меня два часа под дождем… А у тебя на этой почве постоянно ко мне претензии…

Ей давно расхотелось есть, и слезы было некуда прятать. Георгий вдруг спохватился и попытался придать голосу нежность.

– Ты что, расстроилась? Не грусти, пойдем в другой ресторан.

Но ей больше ничего не хотелось.

В другом ресторане уже замечания получала она. За то, что села за незасервированый столик. Он тут же ей сообщил, что в Европе так никто не поступает. Потом за выбор вина…
Это был последний совместный ужин…
На следующей неделе рабочий день закончился поздно. Около 21:00. Она ела давно, еще в обед. Хлеб с солью и молотым перцем. Запила сладким черным чаем. От голода болела голова. Георгий встретил ее у метро: замерзшую, уставшую, голодную.

– Ну что, к тебе?

Он уже выруливал с парковки. Она промолчала, что он обещал заехать в «Макдональдс». А дома пусто. Она знала, что, зайдя в квартиру, он непременно скажет: «Иди пить чай». А ей стыдно было признаться, что чай закончился еще на той неделе. И к чаю ничего нет.
Он уложит ее в постель и станет заниматься любовью. Он будет лежать такой большой и сытый, а она будет целовать ему подмышки и упругую розовою головку. И ненавидеть себя. Презирать. И впервые ничего не чувствовать, имитируя оргазм.
Холодно… Почему же так холодно под этим толстым одеялом? Чья-то белая обмороженная рука на подоконнике. Постукивает длинными ногтями. Лают продрогшие собаки на стройке. От их нервного лая включилась сигнализация у поцарапанной «Лады» красного цвета. Может, включить телевизор или стать голыми ступнями на пол и помолиться Богу? Она включила свет, и стало как бы теплее. Подняла с пола ручку и стала писать. Стихи. О нем.

– Почему ты женат?

– Глупый вопрос.

– Если бы я жила в твоей жизни раньше, ты бы женился на мне?

Он ответил сразу, не думая ни секунды:

– Нет.

…Холодно. Очень хочется есть. Тяжелые мысли и тяжелые слезы на подушке. По дому ходят призраки, оставшиеся от его жизни. Высокая баскетболистка с физфака. Еще с того, далекого 69-го года. Она не отходила от Георгия ни на шаг. Жила в общежитии и старалась ходить его маршрутами. Они пересекались в музее Русского искусства и в спортзалах, на тренировках. Она все пыталась остаться наедине. Ей казалось, что тогда непременно получится любовь. А он всегда находил повод уйти. А потом ушла она. Только навсегда. Она лишила себя жизни в Новогоднюю ночь…
Потом стали возникать женщины, которые растили его детей. Он очень гордился, что у него только сыновья. Много… Больше десяти. И все высокие, за метр восемьдесят. И даже в шутку мечтал собрать их всех вместе. Вот что означают сильные гены. И гордился, что было много женщин. Две-три тысячи. И не было болезней. Бог миловал…
Однажды они возвращались домой и нарушили правила. Их остановил гаишник, и Георгий открыл документы. Она не хотела смотреть, просто так вышло, что она увидела. На первой странице была фотография ее – его жены. Красивой женщины с завитыми светлыми волосами. С перламутровой розовой помадой. Такой уже никто не красится. И волосы так уже никто не выбеливает. Фотография той, благодаря которой он стал вторым во Вселенной. Все случилось с помощью ее терпения и мудрости. И любовь потеряла смысл…

Машина шла по тесной дороге своим привычным шагом. У них больше не было совместной прямой. Зима приближалась к Новому году, но у каждого он теперь будет свой. На обочинах прихватились лужи. Из-за заборов лезли зимние кусты, как неухоженные подмышки. Шли напряженные люди, пряча скулы от мороза. А она уже выбрала ему подарок. Стильные мужские носовые платки и свечку в виде снеговика с голубым шарфом на шее.

Как же, несмотря ни на что, она его любила! Она готова была отдать все: свою молодость, искренность, верность. Он ничего не давал взамен. Он свято верил, что мир ему должен.

Блестели купола Лавры. Над ними летали ангелы в клетчатых шарфах Burberry. Зимнее солнце было ледяным. Он вел машину одной рукой, а другой гладил ее затылок. Потом целовал ладонь с разорванной линией жизни. И каждый раз, когда переворачивал ладошку, похожую на маленький кленовый листок – видел там свою долгую и очень сложную жизнь. В миллионе тонких нитей, хаосном сплетении он читал свою неповторимую историю. Как будто в ней заклеймили его код.
Он чувствовал ее мысли. И ощущал женственное ускользание. Он хватался за иллюзию. Но в руках оставалась пустота.
– Я через пару месяцев улетаю в Ливан. У меня с ними контракт на два года. Поедешь со мной?

Она отрицательно покачала головой. Хотя еще два года рядом казалось нереальным счастьем.

– Не спеши с ответом. У меня там роскошный дом с бассейном… Жить будем в Бейруте. В центре Востока. Как семья.

Про себя она добавила – как мнимая семья. Словно понарошку. Только в детстве, сидя на перевернутом стуле, верилось, что летишь на ракете. После игры он вернется к той, которая ждала и будет ждать. А она…

Еще две зимы, два лета и две осени. Потом еще несколько весен. А там ей почти сорок. И одна… Поздно для ребенка, поздно для всего.

Она с грустью вспомнила свою съемную квартиру. Где стоит продавленный зеленый диван, нет стульев и куча массивных шкафов под каждой стеной. Где все принадлежит чужим людям. Людям, жившим до нее. В холодильнике давно нет света и пусто. Перегоревшая лампочка в коридоре. Вязальные спицы, воткнутые в клубок. Желтые ноты с оторванным уголком на фортепиано. Его тапочки в коричневые ромбы в коридоре…

– Нет, дорогой. Я начинаю новую жизнь. Без тебя.

– Сколько у нас еще времени?

– У нас больше нет времени. Оно уже истекло.

Он молчал. Он привык не слушать, что не хочется слышать.

– Я не буду с тобой прощаться.

– И не надо. Я прощусь за нас двоих…
В глаза летел снег. Таял на стекле безобразными кляксами. Лаврские ангелы смотрели им вслед. Любовь, во французском пальто, с седым от инея воротником чернобурки, грациозно вылезла из машины. Направилась, куда глаза глядят, еле волоча ноги на тонком каблуке. Было скользко, холодно, и ветер жужжал в уши без шапки. Но она упорно шла… Уходила от них… Навсегда?…
– …Почему ты уходишь?

– Потому что я устала, что все время уходишь ты. Мне нужно плечо, а не секс. Я хочу, чтобы после всех любовниц, дел и самолетов возвращались ко мне, а не наоборот: от меня шли к жене.

…Замкнутый круг, которому столько лет, сколько лет человечеству. Который еще ни разу не разомкнулся без потерь. И она решила все потери взять на себя. И сдыхала… Сходила с ума… Она ни за кем так долго и отчаянно не страдала.

– Нужно жить здесь и сейчас.

– Тебе легко говорить, потому что у тебя есть и «потом». А у меня только ты.

– Ты не умеешь просто жить и радоваться этой жизни.

– Я еще много чего не умею. Зато я умею любить…

Они молча вели свои бесконечные разговоры. Каждый слышал себя. Каждый оставался при своем мнении. Каждый страдал, как мог. Она не находила себе места. Выпила 150 таблеток валерьянки, плакала, пугая себя и соседей. Ей стала невкусной жизнь. И не хотелось, приезжая к родителям, есть теплую, чуть в земле, клубнику с грядки, собирать смородину в корзины и щипать нежный шпинат. На нее грустно смотрела сахарная шелковица и сбрасывала ягоды в траву. По ним топтались куры, пачкая в синее лапы. Собиралась очередная гроза.

Когда прошло шесть месяцев, она не могла вспомнить, где все это время была. Как и чем жила. И есть ли она на этой земле.
Он над всем имел власть. Над временем, над расстоянием, над событиями… Он только не имел одной власти. Над ней… Она искренне в это верила…

Февраль 2011 года

Георгий сидел в студии. Тыльная стена была вся в желто-розовых разводах. Казалось, что за спиной бесконечное парное утро. На нем, как всегда, достойно сидел костюм цвета кофе. Но не чистого, а чуть подсветленного сгущенным молоком. И галстук, с полосками горького шоколада.

Вопросы гнались за ответами. По пятам. Ведущие настырно и даже бестактно не давали закончить мысль. Но он в прямом эфире чувствовал себя, как дома. Легко, свободно, намного лучше, чем эти два разномастных журналиста. Его путали, отвлекали, уводили от темы. Георгий не отступал и все время возвращал разговор в чувство.

– Это исследование проводили китайские ученые в прошлом году…

– Хочу подчеркнуть, что такие исследования проводил еще академик Филатов в 30-е годы…

– Вы рекламируете ваши открытия?

– Нет, я их популяризирую.

– А что, если благодаря этому удлинится жизнь? Мы не перенаселим Землю?

– А почему бы не жить качественнее дольше. Почитайте Библию…

Он сыпал фактами, датами, историческими данными. Он вспоминал Булгакова, профессора Преображенского и Амосова. Его перебивали с непроницаемыми тупыми лицами, с приторной улыбкой, которую хотелось размазать по экрану.

А за спиной был силуэт безлистного дерева. Стояли каллы в мужской вазе. Все цвета студии стекались к ванили, топленому молоку и бледной охре. Он, в своем костюме, идеально вписывался в обстановку. Постукивал модными ботинками. Журналисты, напротив, грубо выпадали в безвкусной одежде. Некоторые вопросы были настолько глупы, что он искренне рассмеялся. Его ухоженные руки пребывали в легком движении. Твердый ум. Цепкий взгляд. Отпил из чашки что-то давно остывшее и гадкое. Не выдержал и скривил губы. Он видел шире и глубже. Не чай с чаинками, как напиток, а его химический состав, плантации, на которых его выращивали. От момента мироздания.

У него горчило во рту. Словно он съел березового дегтя. Смотрел на смазливую журналистку и знал, как все получится дальше. После эфира будет кофе и чашка с полукругом красной помады. Потом ужин в ресторане. И десерт в его постели. Стало скучно. Нет борьбы – нет жизни. В эту минуту он ее ненавидел. И всех женщин. И камеры, от которых нестерпимо жарко. И пресную ваниль в обивке. И жизнь, в которой вряд ли что-то еще случится.

Стали раздаваться телефонные звонки, и он с благодарностью на них сосредоточился.

В голосе чуть хрипело серебро. Ажурное и очень дорогое. Иногда эта хрипотца перетекала в красное золото, иногда в оранжевую медь. Но стоило ему заговорить о детях, и серебро начинало плавиться.

После интервью, вытирая салфеткой грим, он чувствовал ее взгляд. Лена жадно за ним следила… Она надеялась на продолжение. За полчаса разговора провалилась в бездну обаяния. Подавала сигналы. Он внешне никак не реагировал. Но все замечал, как радар. Он так умел: быть заинтересованным с невозмутимым лицом.

– Может, выпьем кофе?

Он спросил как бы нехотя. Лениво. Как бы между прочим. Лена с энтузиазмом кивнула. Сверкнули кошачьи глаза. Он помог ей одеться, морщась от предсказуемости.

– Предлагаю дом кофе «Пассаж» или «Бабуин» – книжную кофейню. Все в центре.

– Давайте «Пассаж».

Георгий выехал на Крещатик. Она сидела, завороженная машиной, его мужским бархатным «Шанель» и скрипкой, рвущейся на части. В машине играл «Secret Garden», подаренный когда-то ею…

– Ну, рассказывай, чем еще занимаешься, помимо телевидения. Семья, дети, прыжки с парашютом? И давай на «Ты». Все-таки прошли вместе через очень личное. Я бы даже сказал, интимное. Через прямой эфир.

Она улыбнулась. Он аккуратно припарковался. Зашли в ресторан. После белой зимней улицы там было не к месту интимно. Официанты в передниках до пят. Столики с диванами в нишах.

– Что ты будешь?

Он серьезно изучал меню. Она, не глядя, попросила тирамису и венский кофе. Ему порекомендовала чизкейк.

– Я не ем жеванное поваром. Мне нужен твердый бисквит. И чай, желательно, без лишних добавок, цветов и прочей ерунды. Он поднял голову на официанта.

– У вас хорошо кипятится вода или набираете теплую, из-под крана?

Официант перепугано кивнул, что кипятят хорошо, по-настоящему.

– А то как-то в Польше я заказал крепкий и очень горячий кофе. Рано было, около пяти. Сонная барменша подошла к крану, открыла и стала наливать воду в чашку. Я встал и ушел.

Не поднимая взгляд, он сделал заказ, а потом посмотрел на нее. Сказать, что она особо нравилась – он не мог. Смазливая. Хорошо сложена. Не глупая. Почему бы и нет? Да и в паху все превратилось в камни. Он уже прикидывал: когда? Если повезет, то даже сегодня. Ему повезло…

На столе горела свеча. Ему показалось, что она пережигает кислород, и он ее затушил. Из какой-то, очень узкой ячейки в памяти всплыл эпизод: он заходит в ее квартиру, а там – выключен свет и свечи. Повсюду… На ней черное белье и чулки, нежно сползающие на пол. Был такой же скучный февраль, как и сейчас. И похоже пахло кофе… только кровь летела по венам, со скоростью опаздывающего поезда. Сердце сжималось в кулак, а потом разрывалось на яркие кусочки по всему телу. Стучало в висках и в паху, уходило в пятки и поднималось по позвоночнику. Срывалось на крик, а потом замолкало, словно умерло. Оживало и изнывало от томной нежности…

Невзирая на ленивое сердце – все снова закрутилось… Он подвез ее домой. А вечером раздевал. Предсказуемо выпала бледная от зимы грудь и бедра чуть отсвечивали синевой. Опять же от нехватки солнца.

И все было как раньше. Он дежурно поцеловал Лену в шею. Потом в вялый сосок. Потом вошел тугим членом. И не почувствовал границ. Как в суфле, порядком растаявшее. И не понял, что случилось? Где тугие стенки, крепкие мышцы, как канаты? Вдох всем телом? И ходором живот? Открыл глаза. Под ним не шевелилась женщина, позволяя все делать ему. Он почувствовал себя единственным игроком на поле. Но продолжал играть…

Она думала, что секс – это начало отношений. Он знал, что это близкий конец.

Жизнь продолжалась…

Георгий быстро принял душ и стал одеваться. Слишком белого цвета трусы и такая же майка. Казалось, что белье только вынули из упаковки, и он не провел в нем пол холодного дня. Лена суетливо подобрала не очень свежий лифчик возле дивана. Смотрела, подперев кулаком голову. На левом глазу чуть подтекла туш. В квартире было пыльно. Ей было некогда убираться. Работа… Он, надевая носки, видел паутину, хлипко свисающую с потолка, переполненную корзину стирки. И лифчик не первой свежести он тоже увидел…

– Ты мне позвонишь?

Он поморщился.
– Обязательно.
…И все было как раньше. Много секса… Только что-то не так. Она не любовалась его затылком и не перебирала во время разговора его пальцы. Она не опускалась на колени, чтобы поцеловать ноги, на которых гирей висел еще трудный рабочий день. Не задыхалась, видя, как наполняется кровью его член. Не ползала по нему опасной змеей. Не захрипала от оргазма. Не билась под ним в конвульсиях…

Просто женщина. Земная. Пахнущая гелем для душа с минералами… А от той пахло колдовством. И иногда он даже пугался. Когда из нее вытекало все человеческое и оставалась звериное: в глазах, в тонких пальцах, в криках. И в нем тогда кипела, как на большом огне, страсть. Кипела, громко булькая. Еще немного и прольется. И обожжет ее тело, и пропалит простыни, и начнет тлеть линолеум.

Как же он ее ненавидел… За то, что ушла. За то, что показала эту грань. За то, что невозможно повторить это с кем-то другим. А жить еще долго. И может он еще много. И искать можно до потери сознания. Только знал наперед – будет просто секс. А хотелось борьбы, потом полного покорения и отдачи. Потом слез, крика: «Еще!», ее рук на его ягодицах и вакуума, которым она его всасывала…
Хотелось чаю с черносливом на кухне после, а к нему свежего хлеба, испеченного в пекарне под домом. С маслом и медом. Огромную помелу с толстой шкуркой, которую съедали пополам. Хотелось вместе слушать все симфонии Моцарта, а потом стоя аплодировать дирижеру – Роману Кофману…
…Луна с вмятой щекой было очень близко от Земли. Почти пузом лежала на крыше супермаркета. Зависала в мощных дубах. Боялась подплыть к острым, как когти, веткам акаций.

Кружились деревья в холодном хороводе. Над дорогой в три погибели согнулись фонари. Мягко скрипели под колесами катышки снега. И в городе совсем не было машин.

Тело получило свою порцию разрядки. А внутри – пустота. Чужая сиюминутная женщина, чужая неудобная постель, чужие поступки собственных рук. И он начал вспоминать. Всех по очереди…

Женщины не имели контура. Все расплылось в один ком обнаженных тел. Только несколько четких лиц, имен и адресов. И последняя любовь во всех подробностях. Маленькая, с глазами испуганной волчицы. С веснушками, появляющимися на носу ближе к лету. Странная и ранимая. Понятная до зубной боли. Родная. Все еще очень любимая. Он ей до сих пор звонил. Не мог отказать себе в таком удовольствии. А она писала о нем книгу…

И ей не хватало жизни, чтобы описать его жизнь. Было мало нот, чтобы спеть его жизнь, как песню. Недоставало шагов, чтобы пройти с ним до конца…

Ему же не хватало ее рук. Не хватало теплых ступней, пахнущих розовым грейпфрутом. И сопения в углу машины. Сердитого… Потому что она, не подумав, ляпнула глупость. А он, не сдержавшись, на это указал.

Он улыбался своим воспоминаниям.

«Дурочка, – ласково думал он. – Так много не понимаешь. Фыркаешь. Суетишься… Считаешь, что молодость вечна…»
Он когда-то тоже был такого мнения. А потом, как со стороны, увидел, что далеко не так резво встает с дивана. Хуже видит и ворчит по мелочам.
…Непонятная весна только вошла в город. Всюду были признаки ее авитаминоза. В холодном ветре он ощущал ее мягкую волну. Сладко пахнущую «Шанель». И по телу пробежал озноб. Может, с годами он стал сентиментальнее? И больно печет в глазах. Может, от компьютера? Он как раз готовит многотомное издание. Или от странника ветра? Такого же, как несколько лет назад. Неужели все вернулось в эту же отправную точку? И он позволил? Прошел по кругу. По спирали. Узнал ее, такую нежную, прошел через ее жизнь насквозь, как иглой, и вышел опять-таки здесь. На том же месте… Он впервые почувствовал себя старым…

Февраль 2011 года. Одноклассники. ru

…Под его фотографией было подписано: Миша Фридман. Нью-Йорк. 40 лет.

В процессе общения оказалось, что Мишу зовут Борис. И ему давно не 40, а полных – 50.

Работник международной инкассаторской службы. Обременен затяжным разводом, в котором никак не удавалось поделить дом и две квартиры в Болгарии. Взрослая дочь, постоянно просящая денег, удочеренная в четыре года. И жена, то ли бывшая, то ли настоящая – когда-то коренная киевлянка, старше его на шесть лет. Она в его жизни сидела еще плотно и основательно.

Борис ей не понравился. Совсем. Маленький кривоногий мужчина, с хорошо выступающим животиком и черными, аккуратно подстриженными усами. У него была ровная розовая кожа на лице, без единой морщинки. И рыхлая, неприятная на ощупь, на спине и ногах. Будто пересушенная половая тряпка линялого цвета. Белые идеальные зубы. Сладковатый, приторный голос. Хотелось дать воды, чтобы разжидить этот «сахарный сироп». А еще короткие руки и ноги, обвешенные цепями.

Борис не вызывал симпатий. Но она решила, что это ерунда. Да еще очень хотелось заполнить выжженную воронку после Георгия. Доказать, что она легко может зачать новую, такую же яркую любовь.

Он писал ей русские письма английскими буквами, допуская в них грамматические ошибки. Письма ни о чем. «Привет. Как дела? Что делаешь?» Какими же нудными были эти фразы из-за океана, из страны большого яблока. Не за что уцепиться, ни одной ясной мысли, за которую можно подержаться. Переложить из ладони в ладонь, взвешивая сказанное.

Он звонил каждый день и не давал ей высыпаться. Мешала разница во времени в добрых девять часов. Ровно в 16:00 он появлялся на сайте. У них же было только 7:00. Потом звонил из машины, и она слышала, как разрывается русский шансон. И как покупает себе кофе с коврижкой, ест ее, жалуясь на снегопад и массовые сокращения на работе. Потом он настоял познакомиться с ее мамой. И долго разговаривал с ней по телефону. Рвался в гости. И наконец-то купил билеты. Когда февраль истекал грязной водой…

Когда она спросила о его родителях, то оказалось, что папа давно умер, а мама много лет живет в доме престарелых…

Он прилетел на четыре дня. В ее день рождения. Подъехал вечером на такси и забрал с работы. Ей стало страшно. Она видела, что он торопится все успеть. Хотелось тут же поблагодарить за прекрасно проведенный вечер, пожать ему руку и уйти из этого чужого свидания домой. Пресного, как грузинская лепешка без соли. Сослаться на головную боль, давление или усталость. Пообещать встретиться на следующей неделе… Но она не могла… Он был ее гость на целых четыре дня. Для нее эти дни были как четыре года…

Борис снял двухкомнатную квартиру с окнами на ЦУМ. И она завидовала его служащим, которым не нужно было настолько близко разговаривать с незнакомым человеком. В квартире были высокие потолки, старый скрипучий паркет, который вытаптывали лет пятьдесят, и картина с голубыми ирисами. Вблизи цветы были неузнаваемы. Во время секса она скашивала на них голову и рассматривала смелые неуправляемые мазки. А еще смотрела на ярко освещенный Крещатик и слушала двигатели машин. И не могла себе ответить, зачем пустила его в свою постель?

Она звонила домой и плакала, что не может больше с ним. А родители говорили, что это по-хамски. Человек приехал не из Чернигова, он летел через океан и нужно дотерпеть.

И тогда она сбегала к себе, садилась в теплую ванну, капала в нее розовое масло и выла. Она ничего не чувствовала к этому странному мужчине, она его не понимала. Она все время думала о Георгии.

В цирке Борис сидел, надменно развалившись, и критиковал артистов. Ел попкорн из самого большого ведра и повторял, что это все туфта, а настоящий цирк – «Цирк дю Солей» Оживлялся только когда выходили клоуны. Искренне смеялся и многозначительно кивал головой.

На мюзикле «Барон Мюнхгаузен» возмущался холодным залом КПИ, плохими местами и неинтересным танцем.

– Я ничего не понял. О чем это было?

А она даже не пыталась ему объяснять то, что не поддается объяснению. Просто чувствуется бездонным сердцем.

Он ленился ходить, и у них под окнами дежурило такси. Он кормил ее в еврейском ресторане «Цимес», который на Подоле, в «Шоколаднице» и «Маракеш». Купил духи «WOOD», которыми она впоследствии отравилась. Кулон из белого золота. Дорогой тональный крем и диоровскую помаду.

Она стеснялась с ним появляться на улицах. Он был ниже. Даже когда она стояла босиком, ее глаза видели все, что происходит у него за спиной. У него были короткие толстые пальцы, смахивающие на щупальца. Сплюснутые маленькие ступни и запах… Запах плохо проветренного помещения… Она не могла возле него дышать. А еще – большие проблемы с эрекцией, и чтобы ввести вялый член – ему нужно было вводить его вместе со своим пальцем. Он так и не смог ни разу испытать оргазм.
Борис рвался знакомиться с родителями, скупая им подарки во всех магазинах. Звал замуж и настаивал ехать в Лавру, чтобы перед иконами надеть друг другу кольца…
Он любил хорошо покушать и на ночь ел борщ, вареники, сельдь под шубой в ресторане домашней кухни. Долго спал по утрам, носил на груди мешочек с перевязанными резинкой долларами. Все время искал обменники. Он ничего не читал, кроме газет, ни разу не был в драмтеатре. Его не увлекали музыка, балет, история. Он прекрасно чувствовал себя в своем ограниченном мире. Изъяснялся просто, с легким, ненавистным американским акцентом. Ездил на могилу погибшего друга и вернулся с кладбища с кучей фото в мобильном телефоне. Показывал ей вход в церковь, крест, мраморные плиты на надгробии, цветы, которые он поставил у могилы. Заезжал к друзьям и фотографировал себе на память их квартиру. Вот у них такие-то чашки стоят на кухне, вот новый тигровый плед на софе, купленный в прошлом году, и искусственный электрокамин в углу.

Его товарищ, тоже эмигрант, заказал в Киеве купить футбольный мяч. Он сфоткал фасад спортивного магазина, продавца и квадратный ценник.

Она его не понимала и не хотела понимать. Он по-чужому мыслил, был депрессивным и жаловался на бывшую жену. С повышенными требованиями к чистоте. Все дни он за ней убирал, складывал ровной стопкой журналы, схватывался тут же помыть ее чашку. Она не успевала даже глотнуть последние капли кофе. Мыл полы в арендованной квартире. Перестирывал свои джинсы. Все время работала стиральная машинка.
Когда Борис открыл чемодан – она не поверила. На четыре дня у него было четыре пары джинсов, костюм, пять рубашек, три свитера, две дубленки. Много маек, трусов, носков. На шее и руке толстенные браслеты из белого золота, которые смотрелись как дешевая бижутерия. Такую часто продают цыгане. Он хвастался своими часами за семь с половиной тысяч долларов и машиной Porsche Cayenne. Он рассказывал, как хорошо они будут жить в Нью-Йорке. Какой у него роскошный дом и сколько денег он в него вложил. Целый миллион. Она с первой минуты поняла, что это случайный в ее жизни мужчина. И считала часы до его отъезда… И ненавидела себя, его и сайт одноклассников.
Они расстались, только он приземлился в Нью-Йоркском аэропорту. Стоя в очереди за багажом, Борис позвонил и ничего не понял. Почему? Что было не так? Ведь он столько в нее вложил средств! А она тогда поняла очень ясно, что ни один мужчина на свете не сможет заменить ей Георгия.

Конец марта… 2011 год

– Але…

– Привет, где ты пропала? Неделями не могу тебе дозвониться.

Она промолчала в ответ. Только потрогала пульсирующие виски. И присела на диван…

– Ну, что молчишь? Как дела? Замуж вышла?

– У меня все хорошо. А ты как?

В трубке ненатужно и даже весело прошуршал смех.

– Да у меня все отлично. Жизнь налаживается. Ну, правда был простой две, может, три недели. Ты же от меня ушла… Зато теперь новый роман. Ты, кстати, каждый день ее видишь по телевизору… Так что я, как мартовский кот…

– Ты по жизни… кот… мартовский…

Она нажала кнопку отбоя… И не поверила услышанному. Он же был Богом, а поступил, впервые, как простой смертный… Как мужчина, раненный любовью…

Она посмотрела на себя в зеркало. Огромные глаза с осколками боли и разочарования. Она потянула двумя пальцами за острый угол. Брызнула кровь. Ничего… и рванула изо всей силы. Вырвав с осколком и глаза. Наивные и доверчивые. На их месте выросли новые… Взрослые…

Май 2011 года. Киев

* * *

Да не плачу я. С чего ты взял?

Просто май и вишни пахнут белым.

Просто одуванчик желтым стал,

Небо, прорисованное мелом.

Просто лужи – жидкое стекло.

И белье не сохнет на заборах.

Просто все, что было, уплыло

В наших бесконечных разговорах.

Не случилось. Не открылась дверь,

Не остались башмаки в прихожей.

Просто я совсем одна теперь,

Да и ты, совсем один, похоже.

Вот и все. Не слезы. Просто вдох.

Карамель в кастрюле остывает.

Ты ищи, и пусть поможет Бог

Ту найти… А ведь и так бывает…

Она сидела, простуженная, на кровати и говорила сама с собой. В квартире была разбросана одежда и пахло одиночеством. Желтые круги под глазами очень ее старили. Вчерашний кофе в чашке стоял почему-то на пыльном подоконнике. От немытых окон мутило.

– Я молюсь каждое утро, чтобы ты был жив. Я прошу Бога дать тебе все: деньги, славу, новую любовь. Ты слышишь? Только отпусти меня. Не пей из меня жизнь огромными жадными глотками. Не звони… Не трогай…

Но он продолжал с ней разговаривать… Будил среди ночи, окликал ранним утром.

– Зачем ты меня зовешь?

– Мне больше некого звать…

– Но у тебя есть жена, дети.

– Мне больше некого звать…

Пахло йодом, больницей и его руками. У соседей рожала кошка. Ее надрывные крики были слышны на площадке у пожарной лестницы. В пустом холодильнике на полке сидело старое масло. Жизнь остановилась на полуслове.

Она проснулась все в той же квартире, но чужая сама себе. Опять была весна, врастающая в лето. Мухи, с сонными глазами, гадили на обои. Лифт, считающий этажи. Постель с огромными красными цветами…

Опять кричали дурными голосами птицы. И она, резко повзрослевшая, шла по коридору в ванную, держась за стены. Любовь, разорванная в клочья, валялась на полу. А она возвращала его жене. Целого и невредимого, обласканного, зацелованного… Вдохновленного и любимого.

Возвращала, отдирая от спины. Отламывая хрящи, забрызгивая плотью плед. Она заплатила по счету. Сполна. И пыталась найти себя заново. В этом доме… В этом городе… В этой жизни…

Он врос в нее, как врастает мозоль. Практически навсегда. Но безысходность имела уродливое лицо. И больше не было сил идти дорогой без начала и конца. Без дорожных знаков, стоянок и отелей. Дорогой, которая никогда не выведет к морю…

А он хотел все повторить. В этой жизни… Вечером…

Ему было так же больно… Он трогал чужую грудь и выл про себя. Его головку обхватывали чужие губы, а он помнил губы ее. Он звонил ей часто, играя в друга, и старался обидеть побольнее. Укусить, чтобы остался шрам. Такой же свежий, как у него. С сочащимися краями.

Она обещала себе больше не отвечать на звонки, но хватала трубку. Обещала больше не слушать оскорблений, но покорно, опустив голову, слушала. Она подсела на него, как на наркотик, и мучительно переживала ломку. Ее колотило и выкручивало наискосок. У нее болели и вибрировали вагинальные мышцы в ожидании очередной дозы, очередного мощного толчка. Ей нужна была его оргазмическая жидкость, чтобы почувствовать себя опьяненной жизнью, капля соленого терпкого пота, скатывающегося со лба. Ей нужен был пресс тела, шумного выдоха в ухо и ленивого разговора после совместного плотского сумасшествия.
Они истязали себя. Страдали. Проклинали эту обреченную любовь. А потом стало невмоготу…
– Привет. Я завтра уезжаю в Бейрут. И со мной едет девушка. Помнишь, я тебе рассказывал, журналистка. Уезжаем на пару месяцев. Думаю, мы здорово проведем время. Так что у тебя есть целый день, чтобы собраться с мыслями и что-то мне пожелать.

Стало темно. Хотя солнце в июне, как прокаженное. И было включено на полную мощность. Стало нечем дышать. Хотя сердце вроде как отпустило. Стало тоскливо. Хотя…

– А ты знаешь, Гоша, мне нечего думать. Мне сразу есть что сказать. Я искренне желаю тебе успеха. Желаю найти то, что ты так настойчиво ищешь. И еще… Думаю, наши пути больше не пересекутся.

В трубке разорвался смех. Как из преисподней. Сухой, словно воды во рту не было несколько лет.

– Да как мы можем вскоре встретиться? Тебе, после всех твоих поклонников, проверяться и лечиться нужно будет, как минимум, полгода…
Она нажала кнопку отбоя. Она решила, что это был почти последний в их жизни разговор. Последний вдох и выдох их отношений…

Лето 2011 года. Бейрут

От ярких платков все плыло в глазах. Запах иланг-иланга, пачули и кунжута… Тягучий воздух напоминал лукум. Неровные стены домов привыкли дышать через крупные каменные поры.

За одним из окон, в пристыженно затемненной спальне, ничем не укрываясь, занимались любовью. Трое… Пожилой крупный мужчина и две девушки, чужие друг другу. Одна из них белокожая, с чуть провисшей грудью и смятением в глазах. Вторая – мулатка, с курчавыми волосами и хорошо подкаченной вагиной.

Они это делали впервые. Он хотел за жизнь испытать все. Осталась ведь краюха. Лена боялась выглядеть чопорно. Старомодно. Вторая не боялась ничего. Георгий поочередно целовал то одну, то другую. Трогал груди, теребя соски, и сжимал ягодицы. Лена никак не могла расслабиться.

Потом они вдвоем наклонились над его крупным членом. И целовали, цепляясь лицами. Он не прикрывал глаз. Смотрел и гладил их волосы. Думал о ней…

И вдруг на него начала насаживаться сверху Мейла. Его член стал медленно пропадать между ее коричневатыми губами, похожими на влажный шоколадный щербет. Он застонал. Она изящно приподняла бедра, и он, блестящий от соков, плотно обхваченный, показался до половины. Она выпустила воздух, втянула до ребер живот и начала ритмично его толкать. От этого чуть подскакивала диафрагма. Георгий открыл глаза и шумно задышал. Ее вагинальные мышцы вращались вокруг его пениса, как карусель. Он забыл о Лене, о том, что в Бейруте заканчивается сиеста и что впервые он кончит очень быстро. Мейла была в нирване. Она приподнималась, почти выпуская головку, а потом вакуумом забирала ее обратно. Получались звонкие хлопки. Как звук лопнувшего воздушного шарика. А когда он почувствовал ее оргазмические толчки – с криком, мощно эякулировал.

Они не заметили, что Лены давно нет. Она плакала в душе…

Вот и в сексе больше ничего не осталось… Ни секретов, ни прикрытой фиолетовым кружевом магии… Все узнано. Все прочувствовано. Все прожито.

Только Она, в далеком, залитом дождями Киеве, с закашлянным голосом, веснушками на спине – осталась безумно родной. И до сих пор непонятой… Да еще жена, испытанная временем и преданностью. Дети, сами ставшие родителями… И вечная Любовь… В нарядном платье, норковой шубке или гламурном дождевике, на сотни лет вперед, так и останется самой большой и неразгаданной тайной…

– Когда это все закончится?

– Когда ты перестанешь захаживать в мою жизнь…

– А разве это возможно?
– Возможно все…

Об авторе

Мое имя – Ирина, мне тридцать шесть лет и я счастлива. У меня замечательный муж, много идей и бесконечный восторг от дорог, которыми хожу каждый день в сторону Света, в сторону желтого Юга и синего Севера. Я испытываю удовольствие от шумного города в котором живу и тяжелой планеты со всеми ее контрастами. Мне нравится просыпаться, когда солнце еще спит, пить густые молочные коктейли и подсматривать у Жизни новые сюжеты и новые вечные истории.

Мы все зависим от глубин и поверхностности жизни. Иногда, даже от тонкой корочки льда, случайно покрывшей маслянистость Черного моря. От апельсинового рассвета и от кровяного заката, предвещающего мороз. От вдоха и выдоха Земли, стона ядра и истерического хохота вулкана. От улыбки на ночь и многозначительного молчания Любимого. От приближающегося Нового года и легкого прикосновения лета.

Все мои книги именно об этом: о предназначении мужчины и женщины, о разности миров и языков для общения. О любви, которая может сжечь дотла, и наоборот, подарить крылья. О зависимых, и ни к чему не привязанных. О том, что может случиться завтра, ближе к четвергу, и уже случилось вчера…

В этих книгах нет чужих и случайных людей. В них я, ты, она, идущая по перекрестку в кашемировом пальто. Твой брат, твой сын, сосед по лестничной клетке с нелепой таксой на поводке. В них заплаканная дама в кафе «Волконский» и хохочущая девушка возле дома с химерами.

Героиня моих книг – Женщина без возраста. Странная и предсказуемая, взъерошенная и внутренне спокойная, счастливая и играющая в счастье. Сама выбирающая себе мужчину и позволяющая это сделать за себя…

Искренне Ваша,

Ирина Говоруха

Content

Ирина Говоруха
Почти последняя любовь

2009 год

2009 год. Весна. Киев

1967 год. Конец июля. Киев – Минск

1 сентября 1967 года

2009. Почти что лето. Киев

1969–1970 год. Декабрь-Январь

Сентябрь 1968 года

1988 год. Май

2009 год. Середина лета. Киев

1970 год. Конча-Заспа. Август. Николь

2009 год. Первая осень. Киев

1970 год. Сентябрь. Киев

2010 год. Киев. Старая осень

1972 год. Осень. Киев

Зима 2010 года. Киев

1973 год. Последний курс. Киев

Зима. 2010 год. Киев

1974 год. Лето. Крым

1994 год. Прага. Медицинская конференция

Остатки зимы. 2010 год. Киев

Зима 1976 года. Киев. Накануне его свадьбы…

2010 год. Киев. Вторая совместная весна…

Через время…

Весна 1977 года. Киев

Конец сентября 1977 года

Лето 2010 года. Киев

1980 год. Середина лета. Афганистан

Ноябрь 1980 года. Киев

Ноябрь 1980 года. Кабул

Март. 1981 год

Два года спустя…

2010 год. Киев

Жена. 2010 год

Ноябрь 2010 года. Киев

Февраль 2011 года

Февраль 2011 года. Одноклассники. ru

Конец марта… 2011 год

Май 2011 года. Киев

Лето 2011 года. Бейрут

Об авторе