Ирина Говоруха

Марта из Идар-Оберштайна

© Говоруха И., текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Посвящается моей маме, учительнице от Бога, а еще бабушке и дедушке, живущим на небесах

Глава 1

Марта

Все мы являемся звеньями в цепи поколений, и порой нам приходится, к собственному удивлению, оплачивать долги наших предков.

Анн Анселин Шутценбергер

В каждом из нас – десятки человек. Мы состоим из мам и пап, своячениц и деверей, прабабушек и прадедушек, оставивших после себя обрывочные воспоминания и выцветшие фото. Смотрим на мир их глазами и прихрамываем их стопами. Так же, как они, покусываем дужки очков, вскидываем руки или прячем их за спиной. Копируем фразы и праотцовские истины. Воспроизводим победы и поражения. Заимствуем рецепты.

От родовой памяти нереально отмахнуться. Вырезать ее ножницами, словно прохудившийся карман, или выжечь, будто ягоды земляники на разделочной доске. Все полученные коды, гены, необъяснимые страхи и повторяющиеся сценарии – важные составляющие нашей внутренней программы. Предки, находясь в параллельных мирах, продолжают возлагать на нас свои надежды и верить, что поможем им завершить незавершенное. Незахороненных – похоронить. Неотпетых – отпеть. Непрощенных – простить. Несчастливых – осчастливить. Неженатых – женить. Нерожденных – родить. Нелюбимых – отпустить, ибо нелюбовь имеет свойство размножаться в геометрической прогрессии по типу ржи, ежевики и улиток. На манер белых грибов, грызунов или пресноводных.

Все недосказанное прапрабабками предстоит произнести нам, праправнукам…

Февраль 1896 года

Поезд в губернский город Киев пришел с опозданием на два часа. Марта Карловна Крюгер – уроженка небольшого немецкого города Идар-Оберштайна, уже полностью одетая и модно причесанная, сидела с прямой спиной и вела себя с таким достоинством, словно находилась не в купе пассажирского вагона, а в ложе немецкого театра Отто Брамма на спектакле «Ткачи». С нежностью поглядывала на своего мужа. Тот поминутно распахивал полотняные занавески и возбужденно покашливал в платок с синим стерильным отливом. С восторгом комментировал главные железнодорожные мастерские, снующих работников, сугробы, напоминающие залежи ореховой халвы, и само здание вокзала в виде английского замка. Оно казалось растянутым и основательно подъеденным паровозным дымом.

Экипажи, ожидающие состоятельных пассажиров вагонов первого класса, испытывали легкое беспокойство. Белые, вороные и гнедые лошади ритмично мочалили копытами воздух и попрошайничали. Дамы в плотных бархатных и поплиновых платьях, отделанных коротковорсным мехом типа каракуля и соболя, держались вместе под козырьком и привычно прятали руки в муфты. Их фигуры напоминали латинскую букву S благодаря тяжелым юбкам с турнюрами и затрудняющим дыхание корсетам. Деревенские мужики в тяжелых шерстяных свитах и сардаках, попахивающие луком и кислыми щами, курили в стороне и сплевывали себе под ноги. Их бабы, озадаченные корзинами со снедью и малолетними детьми, с интересом разглядывали прибывший состав.

Неожиданно часы разродились обеденным звоном. В толпе кто-то набожно перекрестился и отвесил поклон. В чьем-то мешке закудахтала курица. С крыши, плотно утыканной декоративными башенками и трубами, оторвалась сосулька и рухнула вниз, чудом не зацепив женщину в норковом манто. Неподалеку, в ресторане «Россия», начали подавать очень приличную рыбную селянку, а в «Северной гостинице» Афанасия Дьякова – блины с икрой.

Начиная с двенадцатого века германские купцы, стеклозаводчики, банкиры, сахарные фабриканты и металлопромышленники охотно селились на русских землях. Практически в каждом крупном городе – Петербурге, Москве, Новгороде, Пскове, Киевской, Харьковской и Черниговской губерниях существовали немецкие диаспоры. В Петербурге на набережной Обводного канала коммерсант Фердинанд Краузкопф из карминного кирпича выстроил фабрику под названием «Треугольник», и через каких-то пару лет вся Европа щеголяла в его фирменных галошах. В результате подобной деятельности английская обувная компания Mackintosh, расположенная неподалеку, не выдержала конкуренции и закрылась.

Австрийский подданный Гоффман на пару с русскими немцами успешно наладил табачное производство, предложив курильщикам папиросы «Барские», «Ира» и «Дюшес». Тонкие «Ферезли» и короткие «Антракт» – всего в три затяжки. Чуть позже – «Беломорканал», состав табачной смеси которых до сих пор держится в строжайшем секрете.

Потомственный дворянин Адольф Маркс основал первый еженедельный журнал для семейного чтения «Нива». В Москве на деньги немецких предпринимателей возвели евангелическую больницу, переименованную позже в Институт мозга, и возглавил ее немец-невролог Оскар Фогт. Со временем появились кондитерская фабрика «Эйнем», построенная двумя немецкими коммерсантами, котельный завод, многочисленные клиники и аптеки. В Киеве на углу улиц Крещатик и Прорезная Жорж Дортенман открыл кондитерскую «Жорж», интерьеры которой оформлял сам Михаил Врубель, прибывший писать орнаменты во Владимирский собор. В его витринах неприхотливую киевскую публику искушали шоколадные зайцы, трубочисты, гномы, револьверы, запряженные лошади и паровозы с вагонами. Так что немецкие мужи полным ходом занимались коммерцией, вмешивались в политику, осуществляли денежные и военные реформы. Сочиняли манифесты, учили, лечили, служили. Строили железные дороги. Организовывали свои слободы и кладбища. Свой особый мир.

Когда Марта услышала от Отто дерзкое предложение осесть в губернском городе Киеве и вывести банковское дело на новый уровень, обрадовалась. Во-первых, их ждало большое путешествие, во-вторых, женщина собиралась обучать детишек немецкому языку, в-третьих, готова была ехать за любимым хоть на край света.

Марта родилась в Идар-Оберштайне, спрятанном между волнистыми холмами и кутающемся в палантины тяжелых туманов. В его шахтах добывали яшму, горный хрусталь и агат, окрашивали кипящим сахарным сиропом и нанизывали целые мили бус. Украшали женские шеи, гибкие и негнущиеся пальцы, длинные и слегка загнутые мочки ушей.

Долгое время Идар-Оберштайн носил статус деревни и ничем не отличался от множества похожих между собой деревенек типа Бахараха или Мёльна. Ну разве что фахверковым домом постройки 1420 года и белесой церквушкой Фельзенкирхе, возведенной в отвесной скале. Со строительством фабричного района, занявшего несколько улиц, в Идар-Оберштайн хлынул поток рабочих и от размеренной упорядоченной жизни не осталось и следа. Одной из самых прибыльных стала фабрика Jakob Bengel, производящая подвески и цепочки для карманных часов, на которой отец Марты служил управляющим.

Девушка выросла в сплоченной семье. Изящная, светловолосая, с выразительными карими глазами и низким бархатным голосом. Выпускница гуманитарной гимназии, свободно владеющая греческим и латынью. Разбирающаяся в литературе, искусстве, этикете и ведении домашнего хозяйства. Ее мать, как и большинство verheiratete frau[1], занималась домом. Готовила, шила, проветривала подушки с одеялами даже в ощутимый мороз. Полировала резную мебель, вешала чуть влажные гардины, выгадывая на утюжке, и никогда не смывала мыло с тарелок – экономила воду. Вязала и вышивала салфетки. Высаживала розы. Орудиями труда ей служили швейная машинка, плита и корыто для стирки, а девизом – фраза «Аккуратность приносит прибыль».

Семья верила в Бога и исправно посещала Фельзенкирхе. Об этой церкви ходила легенда, впечатлившая Марту больше, чем секреты приготовления брецеля. Давным-давно, еще в двенадцатом веке, в замке Боссельштайн, находящемся над церковью, жили два брата – Вирих и Эмих, по несчастливой случайности влюбившихся в одну и ту же девушку, некую Берту фон Лихтенбург. Со временем Вирих узнал о романтических чувствах младшего брата и, не справившись с ревностью, столкнул его в окно. Берта досталась ему, но в придачу с адским чувством вины. Много лет мужчина страдал от тяжкого душевного груза. Молился, постился, делал пожертвования, но чувство облегчения не приходило. Во время очередной исповеди признался аббату в своем преступлении, а тот, почесав за ухом, посоветовал на месте трагедии построить часовню. Вирих со всей страстью приступил к строительству и, когда в часовенке закончили отделочные работы, попросил Бога подать ему знак о прощении. В ту же секунду из скалы забил источник. Парень наконец-то расслабился, ощутив забытый мир в душе, но в момент освящения капеллы умер прямо у алтаря. У бедняги не выдержало сердце.

Легенда не давала Марте покоя, в ее голове рождались все новые и новые вариации. Девушка боялась признаться самой себе, что тоже мечтает о самозабвенной и фанатичной любви двух мужчин, желающих любой ценой занять место другого.

Со временем на одной из весенних ярмарок в очереди за пончиками, присыпанными тальком сладкой пудры, девушка познакомилась с Отто. Молодые люди прогулялись вдоль слегка покосившегося фахверкового дома под номером 468, синей ювелирной витрины, полной сапфиров, отеля с больничным тюлем, не проснувшихся от зимней спячки деревьев-осьминогов, и Марта констатировала свое первое в жизни головокружение. От Отто пахло музыкой, поэзией и свежестью горных плато. Он увлекался банковским делом и на каждой салфетке оставлял мелкие, напоминающие сборище насекомых цифры. Постоянно что-то прикидывал, подсчитывал, умножал. Был старше на десять лет и на десять Рождеств Христовых.

Вскоре молодые люди поженились и сняли квартирку недалеко от Рыночной площади. Всюду появлялись, держась за руки, каждую ночь занимались любовью, тщательно оберегая себя от детей, и посещали светские рауты. Далее сборы, переезд, полная смена декораций. Родители провожали дочь со щемящим сердцем. Мама изо всех сил следила за сухостью своих глаз, но прощалась как будто навсегда. Дочь смеялась, пересчитывала чемоданы и произносила странное:

– Мамулечка, не переживай! Я обязательно вернусь. Если не Мартой, то твоей внучкой или правнучкой. Какой-нибудь Ханной или Антье.

У родителей пуще прежнего вытягивались лица, а Марте, напротив, сказанное казалось очень забавным.

В дороге всегда сдержанная и немногословная молодая женщина безостановочно болтала: о контрастной зиме, изнывающих от зависти подругах и обещании привезти родителям знаменитый киевский торт от «Жоржа». Мечтала по утрам ходить на Бессарабский рынок за яйцами и желтоватым пористым молозивом, прогуливаться по Владимирской горке, покупать ноты в магазине Идзыковского и слушать в Доме купеческого собрания оперу «Ночь перед Рождеством». Делилась вычитанной накануне информацией об изобилии заводов в Киевской губернии: шесть стеклянных, четыре суконных, один мыловаренный, восемь свечных и пять фаянсовых. Остальные, типа кожевенных, кафельных, кирпичных и чугунолитейных, ее не интересовали. Хвалила киевлян за успехи в свеклосахарном производстве и журила за увлечение трактирами. Шутка сказать, питейных заведений больше двух с половиной тысяч! Приставала к мужу насчет его коммерческих планов, и тот философски замечал:

– Мало прицелиться, нужно еще и попасть. Вот приедем, устроимся и посмотрим, что получится из нашей «авантюры».

Доставал свой кожаный блокнот и сеял столбиками цифр, словно семенами моркови. Марта в это время рассматривала священников и обедневших сельских дворян, стоящих в длинной узловатой очереди за кипятком. Они набирали полные чайники и котелки и торопливо возвращались в вагоны, чтобы вар под натиском лютых морозов не успел остыть. Пассажиры вагонов первого и второго класса кубковую[2] игнорировали, неспешно обедая в ресторанах, организованных при каждом крупном вокзале. Помимо этого, женщину подкупал суровостью местный февраль. Дома месяц казался мягким, практически пластилиновым, а здесь – кривые дороги и морозы-трескуны. Ноющие из-за смены ночных и дневных температур деревья. Обледенелые стога. Сосульки-переростки. Концентрированная синева, окрашивающая сугробы, изморозь и поднебесье. Марта даже не предполагала, что кургузый месяц может иметь такие разительные контрасты.

Поезд двигался с купеческой важностью. Сперва – паровоз, за ним – багажный вагон, выкрашенный в коричневый. В нем тряслись многочисленные тюки, чемоданы, саквояжи и ридикюли во главе с главным кондуктором и багажниками, требующими по три копейки за место. Следующим шел зеленый с треугольной вывеской «Почтовый», и только потом цепляли пассажирские. Марта и Отто путешествовали в синем четырехосном вагоне первого класса, отделанном полированным красным деревом. Спали на подушках из лебяжьего пуха, укрывались белоснежным бельем, ходили по бесшумным коврам. В воздухе витал запах дорогих сигар, французских парфюмов и мокрого меха.

Желтые, не менее комфортные вагоны, невзирая на отсутствие лебяжьих перин, занимали пассажиры второго класса. Зеленые перевозили крестьян, фабричных и интеллигенцию. В них, вжавшись в узкие неудобные полки, народ дышал махоркой, квашеной капустой, ржаным хлебом и сапожным духом. Спал вповалку, и под утро на стеклах выступал белесый слой не то пота, не то хереса. В переполненных серых путешествовала самая нищенская публика, объединенная пустыми животами и такими же карманами.

На вокзале семью прибывшего банкира встречал коллега. Парень сносно изъяснялся на немецком и вкратце рапортовал о здании вокзала, построенном по проекту Вишневского, и о платном проходе на перрон как для провожающих, так и для встречающих. Марта слушала вполуха, плотнее запахивая свое шерстяное пальто, Отто, напротив, шел нараспашку, придерживая рукой хомбург[3]. Его спину и грудь защищал от сквозняка лишь суконный жилет.

– Застегнись.

– Что ты? Жарко.

Их проводили в зал, отделанный дубовыми панелями, и напоили крепким чаем с шоколадными конфетами. В помещении разгуливал холод и не спасал камин с нервно-красными лентами внутри. К нему периодически подкатывала тележка, груженная углем, и служащий, становясь на колени, ловко забрасывал в него черные лоснящиеся брикеты.

Спустя несколько дней молодые люди сняли четырехкомнатную квартиру на третьем, самом престижном этаже одного из доходных домов на Фундуклеевской с подъемником, телефоном, электричеством, ванной, паровым отоплением, камином, хорошей меблировкой и комнатой прислуги. Кроме того, в доме предлагались услуги посыльного, камердинера и швейцара. Доставка писем, газет и журналов, стоянка экипажей, гараж и холодильные камеры в подвальном помещении. В гостиной стандартный набор мебели: буфет из красного дерева, обеденный стол, покрытый плюшевой скатертью, и китайская ширма. В буфете – изящная посуда, серебряные сухарницы и многочисленные статуэтки в виде балерин и журавля, несущего в клюве завернутого в кружева младенца. Чуть левее – часы из розового фарфора и бюро для бумаг. Повсюду букеты свежесрезанных роз в старинных вазах.

Отто нанял прислугу – крепкую сельскую деваху, способную скоблить полы и стирать двадцать четыре часа в сутки. Она с готовностью выполняла всю домашнюю работу и даже проводила дезинфекцию комнат с помощью раскаленных кирпичей, политых квасом, мятой и уксусом. Чего ей не доверяли, так это стирку батистовых кружевных панталон, взбивание пудингов и приготовление кофе по-венски. Марта много раз закладывала при ней в воду две столовые ложки кофе и одну чайную винных ягод, доводила до кипения, отстаивала и только потом соединяла с горячим молоком и украшала взбитыми сливками. Прислуга кивала, преданно прижимала руки к груди, но продолжала варить помои, а вместо муссов подавать массу, напоминающую лыковый лапоть. Зато по воскресеньям прилично пекла смородиновые пироги.

Отто просыпался в семь, плотно завтракал бутербродами с копченой ветчиной и яйцами, выпивал две чашки крепкого кофе, смолотого на одну заварку, вприкуску с ореховым шоколадом и отправлялся на службу. Молодой человек придерживался мнения, что завтракать следует по-императорски, обедать по-крестьянски, а ужинать по-нищенски. Марта нежилась в постели часиков до десяти, затем выпивала чай с белой булкой и мармеладом и только к полудню принималась за хозяйство. Разбирала корреспонденцию, наводила уют, вышивала и крахмалила кружева. Дважды в неделю совершала променад на рынок, покачивая симпатичной корзинкой. Пообедав, прогуливалась по выложенной брусчаткой, широкой и солнечной Фундуклеевской вдоль женской гимназии, театра Бергонье и фабрики красок. Мимо табачных складов, магазина галош и общества полевых и узкоколейных путей «Паровозъ». В писчебумажном заказывала мужу визитные карточки по семьдесят пять копеек за сотню, в кондитерской «Семадени» – карамель от кашля «Кетти Босс».

Для вечерних прогулок Марта с Отто облюбовали Бибиковский бульвар, Купеческий сад и Царскую площадь. Ужинали в «Метрополе» или ресторане «Париж», отдавая предпочтение яйцам кокот с пюре из шампиньонов и филейчикам из дроздов. Во время трапезы обсуждали первые летние Олимпийские игры, на которых великая Германия заняла третье место, и открытие пяти пивоваренных заводов. Бывали в кафешантане «Шато-де-Флёр», наслаждаясь поэтическими вечерами, акробатическими этюдами и фейерверками. Марта, раскладывая на платье салфетку, шепотом переспрашивала:

– Отто, мы точно можем себе это позволить?

Муж слишком быстро соглашался и заходился в очередном приступе кашля. Женщина поглаживала его напряженную спину и по возвращении домой привычно заваривала солодку, подорожник и чабрец. Разбрызгивала в жарко натопленной комнате терпентин, и Отто, закрыв глаза, ощущал себя в сосновом бору и даже наблюдал пугливую сойку с ее «рра-ах-рра-ах». В другие дни раскладывала пучки мяты или полыни, и тогда казалось, в их гостиную ворвался июльский луг со своими мягкими пригорками, насытившимися коровами и незатейливой берестовой мелодией пастуха. Следила, чтобы муж ни в коем случае не заходил в комнату с открытой форточкой – это считалось очень опасным, – и с нетерпением ждала жаркого восстанавливающего лета.

Несколько раз в месяц Марта страдала от сильнейшей головной боли и соблюдала постельный режим. Лучшие доктора уверяли, что ее заболевание хоть и не смертельное, но пожизненное, рекомендовали отдых в Карловых Варах, благоговейную тишину и полумрак.

Недомогание начиналось со смутного предчувствия и могло настигнуть за ужином после бокала красного вина, двух опрометчиво съеденных ядрышек ореха и случайно пролитого розового масла. Закрадывалось ночью между третьим и четверым часом, накануне морозов, дождей, смены направления ветра. Сперва возникало состояние оглушения, будто в уши попала вода, мир тускнел и становился неубедительным. Картинка за окном расплескивалась, и появлялись круги, напоминающие блинчики. Тело наливалось тяжестью, а виски сдавливал мифический шлем. В такие минуты Марта не могла думать, смотреть вверх и слышать трамвайные звонки. Поэтому зашторивала окна, укрывалась по шею и несколько дней не вставала с постели.

Киев подкупал роскошью и разительными контрастами. На его улицах можно было встретить крестьян в лаптях и банкиров во фраках. Босоногих разносчиц молока и дам в отделанных лиственными гирляндами шляпках, с изящными мундштуками, от которых поднимался тонкий филигранный дымок.

Целые кварталы застраивались доходными домами, предлагающими квартиры на любой вкус и кошелек – от восьмикомнатных апартаментов до копеечных студенческих мансард. В строительстве использовали бетон и метод сварки металлических конструкций. Одновременно с Веной и Петербургом в Киев попадали европейские новинки. Парфюмерию везли из Парижа, вина – из Италии, швейные машины – из Германии, часы – из Швейцарии.

Город пыхтел фабричными трубами, тянулся вверх фешенебельными постройками, попахивал модным ароматом пачули, конским навозом, пирогами с рыбой, обрезками ветчины и стройно расцветшими ирисами. Выворачивал у горожан карманы и подстегивал жить на широкую ногу. Прикуривал с обязательным приподниманием шляпы. Активно освещался ночью – фонарщики имели выходной только в полнолуние, варил в огромных чанах асфальт и спал вповалку рабочим классом, ноги которого пестрели емким: «Просто так не будить. Работаю за копейку». Выделялся пассажами, ломбардами, ресторанами, предлагающими пожарские котлеты, цветочными лавками и аптекарскими магазинами, торгующими, помимо лекарств, гуталином, уксусом, кремом для обуви и гребешками. По Крещатику бесконечной вереницей тянулись обувные и ювелирные бутики, магазины конфет и музыкальных инструментов. В «Центральной молочной» Тарасовой (Крещатик, 33) предлагали эксклюзивный кефир, а чуть дальше – «Балабушки» – знаменитое сухое варенье. В «Гранд-отеле» (Крещатик, 22) останавливались исключительно VIP-гости, а в кондитерской «Семадени» (Крещатик, 15) собирались толпы киевских коммерсантов и устраивали нечто наподобие биржи, ведя подсчеты прямо на мраморных столах. Модницы лакомились марсельскими фруктами, парижским драже, лучшим в городе кофе и незаметно присматривали себе богатых женихов.

В первый день лета Отто вернулся домой хмурый и отказался от ужина. По-стариковски опустился на стул, ослабил узел шейного платка и надсадно закашлялся:

– Случилось непоправимое. Об этом сегодня написали все газеты. Не будет Русской империи счастья. Плохо начал Николай Второй. Кроваво взошел на трон.

Мужчина зашелся в новом приступе, жадно глотнул воды, большая часть которой пролилась на пол, и продолжил:

– Понимаешь, он хотел сделать праздник для народа, но не учел масштабов нищеты, опрометчиво пообещав гулянье с дармовым спиртным и подарками: коронационной эмалированной кружкой, конфетами, орехами, полуфунтом колбасы и платками. В массах прокатился слух, что кружки будут наполнены серебром и золотом, платки разрисованы живностью, а обладатели рисованных коров получат живую скотину, и шли целыми семьями. Ковыляли старики и женщины с грудными младенцами на руках. К вечеру полумиллионная толпа выстроилась к прилавкам. Буфетчики испугались за сохранность своих палаток, начали швырять подарки в народ, и сразу возникла давка. Люди умирали стоя, не имея возможности прилечь. Многие матери пускали детей по головам, так как это оказалось единственным шансом на спасение. В считаные минуты погибли полторы тысячи. Конечно, Николай поступил очень порядочно, выплатив семьям погибших по тысяче рублей и покрыв все расходы на похороны, вот только не к добру все это, не к добру.

Лето вспыхнуло удушающим зноем, и Киев накрыло пылью. Горожане массово заколачивали ставни, грузили телеги и переезжали на дачи, пытаясь сбежать от беспрерывного грохота строительных работ. Перебирались большими семействами в Бучу, Пущу-Водицу, в дачный поселок «Сан-Суси», Дарницу, Святошин, Боярку и тащили за собой добро: посуду, постельное белье, мебель, зеркала, книги, патефоны и даже пианино. Марта с Отто сделали выбор в пользу деревушки на берегу Днепра, балансирующей на наносных песках и окруженной лиственными и хвойными лесами.

Утром завтракали на веранде, удобно устроившись на камышовых стульях с шелковыми подушками, читали в газетах объявления об утерянных колье и продаже гиацинтов (десять копеек – за штуку, восемь рублей – за сотню), а вечерами играли в карты и крокет. Ходили в гости к таким же дачникам-соседям. Марта кормила мужа сливами, пытаясь унять его жар, и варила варенье: на кило слив – полкилограмма сахара, два бутона гвоздики, одна палочка корицы и две звездочки бадьяна. Оставляла на два часа для более тесного знакомства ингредиентов и поддерживала длительный медленный огонь.

Похудевший Отто, сухо покашливая, пил парное молоко и старался глубже дышать чистым деревенским воздухом. Искренне радовался введению в эксплуатацию Кильского канала и огорчался инцидентом на станции Шепетовка, в результате которого скоропостижно скончался от инфаркта министр иностранных дел России князь Алексей Лобанов-Ростовский, сопровождавший императорскую семью. А еще баловал Марту парадными кружевными платьями на контрастной подкладке и непревзойденными шоколадными конфетами из кондитерской Франца Голомбека.

В этой деревне жили необычные люди. Мнительные, наивные, трудолюбивые, не ведающие иных миров, кроме своих хат, огородов, вишневых садов, махровых мальв и плавней, поросших густым камышом. Варили кашу из чистого проса с привкусом орехов и травы, выращивали сладкую клубнику и верили в чудодейственную силу яйца в темной скорлупе, способного выкатать из человека страх. Главное, положить боящегося головой на восток, взять яйцо в правую руку и трижды прочитать «Отче наш», кланяясь в пол на слове «Аминь». Все блюда ели ложками, считая вилку «чертовым хвостом», в поле выходили с первыми солнечными лучами и радовались куриным дракам – значит, скоро гости.

Марта после вычурной городской архитектуры, величия Цепного моста, дома Некрасова и гостиницы «Националь», после вкуса засахаренного миндаля и трюфелей, роскошных туалетов из шелка, атласа, тафты и муара пыталась переварить шокирующую разницу между городом и деревней. Все хаты – с крохотными копеечными окнами и тяжелыми соломенными крышами. Вечно сохнущие на изгороди горшки, напоминающие грибы-поганки. Воинственные петухи. Женщины, зажимающие между ног нижнюю юбку во время менструаций. Ватаги оборванных ребятишек, играющих в странные игры. Они лопали зеленые яблоки и рыли в низинах дерн, добывая неведомый «красный корень». С юных лет пасли скот, ездили в ночное, на сенокос. Самое интересное, чем беднее выглядел дом, тем больше в нем было детей. Как говорится, Arme haben Kinder, Reiche haben Rinder[4].

Однажды Марта стала свидетелем жесточайшей забавы. Два оборванца взяли палками в клещи своего товарища и стали, видимо, в шутку, душить. Тот сперва возмущался, потом осел, покрываясь угрожающе синими пятнами. Она выбежала со двора и отбила несчастного. Кричала на немецком так надрывно, что потом три дня шипела гусем. Ребенок оклемался, проплакался, вскочил на ноги и отправился на речку купаться.

На следующий день наблюдала не менее жестокую охоту на суслика. Мальчишки вылили в норку два ведра воды, а когда бедняга выполз, повязали на шею бечевку и водили до тех пор, пока зверек не подох.

Вечером за ужином жаловалась Отто на халатное отношение взрослых к собственным детям. Муж кивал в сторону огородов и сгорбленных женских спин:

– Видишь поле? Для его обработки не хватит двух жизней. А дети – это такое. Нарожают еще.

Девушка с особым интересом присматривалась к сельским женщинам с тяжелой обвисшей грудью, выкормившей до десятка детей, и мягкими теплыми животами, не скованными бельем. Они ходили босиком до морозов и, казалось, интуитивно разговаривали с землей на каком-то архаичном языке. Их кровь и пот беспрепятственно орошали почву, волосы пахли любистком, мятой, куриным желтком и календулой, а руки – кефиром, сливочным маслом, кукурузной мукой и льняным волокном.

Сельские жительницы тесно соединялись с природой и жили скорее на ощущениях, чем опирались на знания. Вставали и ложились вместе с солнцем. Носили лен. Работали под дождем. Поднимали тесто молитвой, снимали боль зверобоем, кожей определяли печной жар и лечили простуду парами сваренной картошки. Никогда не слышали пение шансонетки Марии Ленской, которую недоброжелатели называли «женщиной-клоуном», не пробовали какао-пралине и не видели укротителя львов и тигров Рихарда Саваде. Не читали газет, будучи неграмотными, но выглядели счастливыми. За работой пели купальские песни, а когда не пели, слушали колоратуры соловьев и шелест предрассветных звезд. Следовали приметам. Безоговорочно верили в Творца.

Марте нравилась деревенская жизнь с ее нерушимыми ритуалами. На рассвете выгоняли скот и отдавали пастухам, способным одним ударом бича перебить хребет волку и мастерски играющим на дудочке. После топили печи, умещающие до пятидесяти килограммов хлеба. Начинали косьбу, прополку, сеяние льна и сбор ягод. В зной дремали под копнами сена, но стоило солнцу сдвинуться чуть западнее, опять хватались за косы, лопаты, лейки, мотыги, вилы и грабли. Единственное, она тяготилась ощущением, что за ней кто-то наблюдает. Казалось, чьи-то глаза безостановочно сверлят позвоночник и подсматривают, как перебирает в тени щавель, сочиняет письма, собирает полевые цветы и сушит их в белой муке и манке. Куда бы она ни направлялась, за ней следовал чей-то внимательный, пытливый взгляд. В такие минуты женщина резко оглядывалась, но никого, кроме воробья, застрявшего в кусте кизила, не замечала.

Сентябрь уродился теплым, и, казалось, лето заблудилось, запуталось в рыбацких сетях, застряло воздушным змеем на кряжистой ветке и в неубранной картофельной ботве. Виноградные лозы клонило к земле, твердокорые тыквы жадно добирали солнце, появилось много грибов: лисичек, подосиновиков, белых. Созрели облепиха, калина, клюква, боярышник, брусника. Петухи облюбовали пыль для купания, и расплодились туманы. Они вплотную подбирались к сенным дверям и дрыхли, свернувшись калачиком.

В октябре задождило, и молодая семья, упаковав зеркала и ковры с самоварами, вернулась в город. В первых числах ноября улицы засыпало снегом, горожане пересели с тарантасов в сани, а Отто резко сдал. Банкир с трудом передвигался по квартире, жаловался на удушье и разбитость и все реже ездил на службу. Марта старалась порадовать его любимыми клопсами, придумывала маршруты прогулок, но когда появлялась при полном параде, оказывалось, муж спит в кресле прямо в шапке и пальто.

Рождество встречали дома. Женщина все еще пыталась устроить праздник и украсила гостиную собственноручно вырезанными гирляндами. Запекла свинину с квашеной капустой, зарумянила вишневый штрудель и разлила по тарелкам суп с клецками. Сварила кофе. Отто, дышащий со звонким свистом, не смог нарядить елку и не купил ни одного нового стеклянного шара. Почти ничего не ел, с трудом сдерживал кашель, доставляющий нечеловеческие страдания, и бесконечно слушал камин. Марта, надеясь хоть немного разбавить тягостную атмосферу, спрашивала мужа о промышленном индексе Доу-Джонса. Тот задыхался и рисовал в воздухе ломаные линии.

В день, когда христиане праздновали Крещение, Отто больше не смог подняться с постели, взяв курс на тот свет.

Рано утром не сомкнувшая глаз Марта торопилась на Крещатик, 36, в хваленную всеми аптеку Адольфа Марцинчика. В ней можно было приобрести все, что угодно – от хирургических инструментов до ароматических вод. Любые лекарства, мыло для дезинфекции белья и хозяйственное, реактивы для сахарных заводов и фотолабораторий. Зубные эликсиры, пластыри, кислород.

Здание аптеки занимало часть тротуара, по которому сновали рабочие, солдаты и хозяйки с гогочущими гусями. Над головой болталась вывеска нотариуса Шенфельда, витали ароматы свежей сдобы и ваксы из сапожной мастерской. Белое, практически хрустальное солнце с обломанными лучами терялось на фоне такого же блеклого неба. Сосульки, чисто моржовые бивни, угрожающе нависали над головой. На засыпанной снегом брусчатке спотыкались лошади, таская за собой груженые сани. В воздухе звучало что-то возвышенное, напоминающее девятнадцатый вальс Шопена.

Марта влетела в темный предбанник и растерялась. В высоких шкафах столпились прозрачные колбы, зеленоватые бутылки с водкой «Аква-Вита» и кефир, изготовленный по методу доктора Дмитриева из кипяченого молока. К ней вышел провизор, и женщина на смеси немецкого и русского описала кашель мужа. Закашлялась сама и расплакалась. Тот ловко взболтал микстуру, потребовав за ее исполнение смешные деньги – всего четыре копейки, и порекомендовал хороший воздух южной Франции, а если нет таковой возможности, то только деревенский. А еще умеренность в еде и питье, разумное чередование сна и бодрствования, труда и отдыха, физического и умственного напряжения. Бульон из дичи, отварное сорочинское пшено[5] и молоко только из-под коровы. И вообще, лучше избегать нечистоплотной трактирной толпы, не засиживаться в тесных почтовых конторах и забыть о магазинах и театрах. Служащий записал в пухлую тетрадь ее фамилию, количество пузырьков и цену, по которой лекарство отпустил. Марта ожила и мысленно наняла экипаж для возвращения в полюбившуюся деревушку.

Спустя неделю они сдали ключи от арендованной квартиры и покинули город. Луна в тот день по-хозяйски прилегла на солнце, оставив лишь ободок, напоминающий обручальное кольцо. Снег затвердел камнем в результате оттепелей, неоднократно чередующихся с ночными морозами. Конь пробуксовывал, прихрамывал, тряс гривой. Телега скрипела. Из дымарей выгибался коромыслом дым и предвещал ненастье. Марта постоянно пробовала руку мужа под верблюжьим одеялом, обкусывала губы до ран и этими ранами силилась улыбнуться:

– Смотри, какая большая деревня, мы здесь будем в безопасности.

Извозчик, не оборачиваясь, комментировал:

– Дома в деревне считают не по количеству крыш, а по тому, из скольких дымарей поднимается дым. Как видите, топят далеко не в каждом.

Зима никуда не торопилась. Она то подсушивала землю до состояния старых человеческих локтей, то обсыпала снегом с дождем, будто стеклянными бусинами, наспех нанизанными на леску. Отто с трудом передвигался по дому и не притрагивался к еде. Служанка жарко топила печь, но он все равно мерз и выглядел уставшим. Со временем настолько ослаб, что не смог задуть единственную свечу на торте в день своего тридцатилетия.

Деревенский доктор отвел Марту в сторону и посоветовал крепиться, так как больному уже ничего не поможет. Ни усиленное питание, ни пешие прогулки длиною в тысячу шагов, ни «скучные занятия» типа переписывания нот. Объяснил специфику болезни, поражающей утонченных и порывистых. Одержимых страстью к разным наукам и умственному труду. Романтических и меланхоличных барышень, падающих в обморок от звуков раската грома и выстрела из ружья, а также интеллигентных юношей, не державших в руках ничего тяжелее «Тайн народа» Эжена Сю в четырех томах. Посоветовал исповедать умирающего, но женщина небрежно пожала плечами:

– Это ничего не даст. Невозможно одним махом сбросить копившееся тридцать лет.

Продолжила молиться своими словами и заваривать семя укропа. Муж послушно его принимал да так и помер со стаканом бледно-желтого отвара в руке.

В полночь начался первый день без Отто. Без двух чашек кофе с ореховым шоколадом и утренних газет. Без его платков, жилетов, чертежей, расчетов и временами извиняющейся улыбки. В доме стало надрывно тихо. Никто больше не кашлял, не шутил, не обсуждал городские новости о том, что на Подоле появился первый автомобиль вызывающего красного цвета, а его владельцем стал «колбасный король» по прозвищу Бульон.

Сельские гробовщики сделали гроб на два размера больше, и Отто в нем осиротел. В углу копошилась почерневшая старуха, шелестя страницами. Марта в оцепенении сидела над мужем и не понимала, куда двигаться дальше. Она не имела ни друзей, ни связей, ни сбережений.

В день похорон разбушевалась верховая метель, и снежинки вытянутыми на скорую руку петлями соединялись в широкую, но дырявую шаль. Марта, стоя у разрытой могилы, напоминающей зияющую волчью пасть, равнодушно наблюдала, как замерзает ее сонная артерия. Охотно подставляла коронарную, позарез необходимую сердечной мышце. Справа и слева корячились деревья. Видимо, сливы. Она их узнала по низкой посадке. Ветер пытался сорвать кладбищенскую калитку и единственную оборку на траурном платье. Отхлестать по заиндевевшим щекам. Солнце болталось выпуклым четырехугольником. Кладбище царством мертвых невозмутимо взирало на царство живых.

Неожиданно подошел смутно знакомый мужчина в распахнутом тулупе и, не проронив ни слова, закрыл собой от непогоды. Когда почувствовал, что согрел, запрокинул голову и на чистом немецком не то вслух, не то про себя произнес:

– Вот и дождались Сретения. Весна будет поздней.

Марта, погруженная в свои обрывочные мысли, переспросила:

– Was haben Sie gesagt?[6]

Мужик кивнул, поменял ногу, пытаясь прикрыть ее от новой атаки ежистого воздуха:

– Ишь, злорадствует! Снег через дорогу несет. Весна, говорю, будет холодной и поздней.

Марта опустила голову и сдержала всхлип. Ей не было никакого дела до будущей весны. Кроме того, большой человек в тулупе и барашковой шапке, подбитой красным коленкором, мешал ей скорбеть. Он заслонял собой ледяное солнце, пургу, пришедшую не то с юга, не то с востока, и священника в надорванной рясе, нервно трясущего кадилом, словно люлькой с орущим младенцем. Женщину начало подташнивать от фимиама или от голода, ведь она не ела несколько дней.

Она подвигала плечами, пытаясь стряхнуть непрошеную заботу, но тот не уходил. Полез в карман за деньгами. Заплатил батюшке и двум нетрезвым мужикам, копающим могилы. Те оживились, зашаркали лопатами и приставным шагом приблизились к «волчьей пасти». Признав в нем хозяина, указали на гроб, словно спрашивая: «Опускаем?» Иван кивнул. У Марты подкосились колени, и он с силой повернул девушку к себе:

– И куда ты дальше?

– Weiß nicht. Werde hierbleiben. Ich werde nach Arbeit suchen[7].

Он попытался поймать ее взгляд:

– Иди ко мне, за домом смотреть и за детьми.

Резко развернулся, бросил в могилу горсть мерзлой земли, и раздался звон, напоминающий по звуку пощечину. Тот, не обратив внимания на ее смятение, произнес на безупречном немецком:

– Die Hölle ist nicht so heiß, wie man sie macht[8].

Повторил более настойчиво:

– Иди ко мне. И сыта будешь, и к нему поближе.

Марта выровняла взглядом медленно растущий холмик и отстраненно заметила:

– Я не умею топить печь.

Мужчина в тулупе сделал туманный жест рукой.

В тот же день Марта закончила с делами Отто, рассортировав его бумаги и письма. Упаковала свои вещи, самое ценное отдала за долги. Рассчиталась с прислугой, подарив ей скатерть с сутажом и несколько драпировок. Хозяину дачи оставила гобелен. Соседу, исправно чистящему у них снег, одеяло. Себе в память об Отто взяла трехкрышечные карманные часы.

Иван жил напротив и ждал ее у ворот. В сумерках мужчина показался еще выше, возможно, из-за снега, выросшего сугробом на подстриженной «под чуб» голове. Целый вечер хозяин чистил дорожки, чтобы не промочила подол, шикал на собаку и на болтающуюся без дела луну. Закрывал красные ставни. Пытался отсрочить заморозки.

Марта вошла в сени и огляделась. Большой сундук и плетеный ящик, видимо, для хлеба, веники лекарственных трав, ненавязчиво пахнущие летом, и несколько не уместившихся в сарае кос. Упряжь. Полка с кувшинами. Бочка, накрытая тряпкой. Резное коромысло. Деревянная лестница, прялка, широкая, видимо, хлебная лопата. Ночвы, в которых секли капусту, купали детей, разбирали свиные кишки, стирали белье и просеивали муку. Неожиданно скрипнула дверь, и выбежали гладко подстриженные дети. Мальчики. Одному на вид лет семь-восемь, второму – не больше трех. Глаза испуганные. Тревожные. Руки беспокойные. Кинулись на шею отцу:

– Батя, почему так долго? Мы волновались.

Затем разглядели женщину в душном платье и сделали шаг назад:

– Это новая работница?

Иван покачал головой:

– Знакомьтесь, ее зовут Марта, по-нашему Мария. Будет у нас жить и помогать по хозяйству.

Младший подбежал вплотную и потянул за рукав:

– Малия, идем на печь. У меня там целый галнизон.

Марта кивнула. Машинально переступила порог и уставилась взглядом в подведенную синим печь, украшенную по углам крестиками, виноградными гроздьями и цветами. Заметила хромоту малыша и вопросительно взглянула на хозяина. Тот нехотя ответил:

– В прошлом году попал под сани с дровами. Нянька недоглядела.

Полвечера женщина шаталась по хате без особого дела. Монотонно рассматривала «бабий угол» с кочергой, ухватом и сковородником, вешалку с тулупами и валенками, глинобитный пол, угольный утюг и угольный самовар на металлическом подносе. Деревянную доску для нарезки, по всей вероятности, овощей и глиняные горшки. Сечку для рубки капусты. Связку осенних лисичек и опят. Хаотично тянула на себя края вышитых рушников и щупала гладь. Пыталась забиться в холодный угол между верхней одеждой, подушками и постелью. Все искала точку, в которой не будет болеть. Иван со спутанной каштановой бородой смахивал на богатыря с незаконченной картины Васнецова. Первое время молча наблюдал за ее перемещениями, а потом полез в печь, достал чугунок и насыпал в глубокую миску пшенной каши, не обращая внимания на витиеватый, со сложным орнаментом пар. Разложил ложки, большие ломти хлеба и кивнул:

– Ешь. Когда ты в последний раз ела? – поднес ложку ко рту и подул.

За ним с жадностью набросились дети. У старшего не хватало двух пальцев на правой руке, и он, заметив настороженный взгляд Марты, огрызнулся:

– Чего уставилась? Отрубило топором.

Женщина не поняла. Хотела приласкать, но вовремя одернула ладонь. Мальчишка смотрел с ненавистью:

– Сражался с репейником. Я держал его за голову, а товарищ рубил топором и промахнулся.

Переспросила на немецком:

– Was ist mit den Kindern passiert?[9]

– Жена умерла, а на мне поле, сад, хозяйство. Нанял няньку, та не справилась.

Обратил внимание на ее сухую ложку:

– Чего сидишь? Ешь, говорю! Или брезгуешь? Конечно, это не сосиски и не рулька…

Марта подняла к потолку полные слез глаза, и Иван заговорил по-человечески:

– Прости. Это я так, от нервов. У меня есть настойка. Помянем?

Марта не ответила. Она смотрела сквозь, и ее взгляд с легкостью пробил стену, перепрыгнул через забор, ободрав локти и колени, скатился на знакомую тропинку и побежал вдоль старых могил, торопясь к свежему холмику.

Покончив с ужином, женщина лежала на жарко натопленной печи и вспоминала слова хозяина: «Кто сидел на печи, тот уже не гость, а свой». Понимала, что никогда не будет в этом доме своей. В дымаре повизгивал ветер. Снег месил свое зимнее тесто. Мальчики заглядывали отцу в рот, а тот, не спуская глаз с женщины, рассказывал:

– Февраль – самый короткий месяц, но именно в это время начинают гнездиться вороны. И знаете, какие они хитрюги? Строят поблизости сразу несколько гнезд. Одно крепкое, добротное, а остальные – тяп-ляп. На скорую руку. Все это затевается с единственной целью – сбить с толку ястребов, повадившихся разорять вороньи «дома».

Гнезда устраивают в развилке ветвей. Самое сложное – это закрепить первую палочку. Каждую нужно критически осмотреть, а внутри зашить лоскутами, клочками шерсти или ваты. Вообще-то они очень умные. Давят муравьев и втирают их в тело. Дружат с волками. Запоминают лица, особенно обидчиков. Чувствуют пристальный взгляд человека. Существует любопытное наблюдение: если разорить воронье гнездо, оно будет восстановлено, но стоит над ним натянуть две белые нитки, птицы никогда больше в него не сядут, даже если останется непотревоженной кладка яиц.

Дети ерзали на лавках. Выглядывали в окна, пытаясь нащупать хитрые птичьи морды. Уточняли, испечет ли им Мария хлеб. Иван в который раз с нежностью поглядывал на маленькую женщину, забившуюся в угол, и продолжал как ни в чем не бывало:

– В феврале поют свою первую песню овсянки и большие синицы. Раздувая щеки и выпячивая желтую грудь, бесконечное количество раз повторяют: «Зинзивер, зинзивер, зинзивер». В конце месяца улетают снегири, а медведица рожает маленьких, с кулак, медвежат. Лисы передвигаются парами и отрывисто лают. Волки дерутся за своих волчиц. Зайцы-самцы отчаянно пляшут перед зайчихами. Бобры взламывают лед и выбираются на свободу.

Неожиданно посреди его монолога раздалось звонкое мальчишеское:

– Папа, папа, а Малия никуда не уйдет?

Тот крякнул и растер свою грудь, будто хотел вытянуть из нее душу:

– Не уйдет. Ей некуда идти.

Малыш не унимался:

– И даже на небеса?

Ночь вползла на четвереньках и окурила дом чернильной тьмой. Иван уложил детей, убрал посуду, оставив на столе лишь хлеб. Подошел к иконам и дерзко взглянул на смиренного Иисуса. Хотел протянуть руку, но ограничился дружественным кивком:

– Давай договоримся сразу, на берегу. Ты отобрал у меня одну женщину, и я не оспаривал твое решение. Отпустил, нарядив в праздничное. Вот только эту тебе не отдам. Слышишь? Даже не рассчитывай.

Затем преклонил колени и привычно промямлил:

– Живый в помощи Вышняго.

Постоял возле Марты, спящей с ладонью под щекой, и залюбовался формами, напоминающими холмы Татарки. Поправил сползшее рядно. Неслышно прилег на лавку, но долго лежал без сна. Всякий раз, когда начинала сквозь дрему плакать, приподнимался и шикал, словно ребенку. Вспоминал…

Он вырос в малоимущей семье, у которой из богатства – полгектара песка, холодная хата, топящаяся по-черному, и дети. Как говорится, чем беднее, тем люднее. Вместо фруктовых деревьев – вечно сутулые ивы. Со всех сторон – плавни и крепкие, напоминающие карамельные трости камыши. Хатки бобров и выдр. Царство белых лилий и короткошеих цапель.

Семья бедствовала, но продолжала обрабатывать переполненную горячим сухим воздухом почву, рассыпающуюся под полотном лопаты порошковым табаком. На ней не родила ни картошка, ни огурцы, ни горох, разве что кислая алыча да невозможно терпкая облепиха, и годилась земля лишь для роста сосен, кленов и берез.

Их было пятеро: мать с отцом и три сына. На троих пацанов – пара юфтевых двухрублевых сапог, в которых ходили по очереди. Мать неграмотная, у отца – три класса.

Мать доставала из печи черный хлеб и коптила под потолком рыбу. Отец без конца занимался починкой то саней, то сетей. Парились в печи. Убирались перед Пасхой, вымывая не только стены, но и закопченные горшки. С нетерпением ждали лета, с завистью поглядывая на кусты соседской смородины. Гоняли в лес за ежевикой, лисичками, орехами.

По соседству выстроил дачу генерал и владелец доходных домов. Завез плодородную землю, невиданные кресла-качалки, установил флюгер и ставни. Посадил морщинистую розу, барбарис, боярышник, дерен белый. Неприхотливую, но бесконечно сладкую малину и крыжовник. Зимой вел дела в городе, летом рыбачил и слушал речитативы лягушек под крепкий чаек. Напиток могли себе позволить исключительно банкиры и меценаты, а простой люд довольствовался узварами, компотами, квасом и водкой, невзирая на предложение уездных трактиров весьма выгодной услуги – «чай и завтрак вместе». Гришка, младший брат Ивана, бегал генералу помогать. Копал червей, собирал шишки для растопки самовара, выполнял мелкие поручения. Сопровождал на рыбалку и радовался, когда удавалось вытянуть из воды хищное щучье тело. Перехитрить карпа или полуночника судака. Генерал относился к нему с теплотой. Привозил гостинцы: кафтаны, расшитые золотыми нитками, да глиняные свистульки.

Тем летом дача пустовала, хотя июнь уже заалел первыми смородиновыми ягодами. Гриша каждое утро выбегал на дорогу и пытался достать до горизонта. Ждал. Неожиданно вместо соседа явился поручитель с письмом, в котором говорилось о желании генерала оплатить мальчику учебу в гимназии и университете. Мать всполошилась, побежала за советом к священнику, и тот велел ребенка отпустить. Григорий уехал и получил блестящее образование. Выучил языки, фехтование, арифметику. Увидел Париж и оценил луковый суп. Вступил в наследство, став полноправным хозяином доходных домов, и купил братьям по пятнадцать гектаров плодородной земли. С тех пор все пошло по-другому. Они наняли работников, разжились и стали печь пшенные блины с салом не только в храмовые праздники, но и по воскресеньям.

Посреди ночи Марту окликнули:

– Вставай, уже третьи петухи пропели.

Она испугалась, резко села и ударилась головой. Возле нее уже полностью одетый стоял Иван. На столе коптила свеча.

– Который час?

– Около четырех.

Женщина послушно опустила ноги на пол, ежась от холода.

– Warum so früh?[10]

– Печь топить.

Одернула платье. Он покачал головой:

– Оно тебе больше не пригодится.

Полез в ее обтянутый сукном чемодан, выудил непрактичные туфли на каблучке, сумочку для салфеток и пудры и швырнул в угол. Взамен достал из сундука грубую нижнюю рубашку, корсетку, плахту, запаску, кожух из недубленой овчины и новые черные сапоги.

– Надевай.

Марта безропотно стала натягивать чужое, понимая, что оно висит на ней, как на вешалке, и шептать:

– Sehr nett von dir, – что означало «Очень любезно с вашей стороны».

Иван поморщился:

– Будет тебе. А за наряд не переживай. Ушьем или поправишься. Еды не жалко, – и кивнул в сторону иконостаса. – Помолишься?

Марта отвернулась от икон и закрыла глаза:

– Unser Vater in dem Himmel! Dein Name werde geheiligt. Dein Reich komme. Dein Wille geschehe auf Erde wie im Himmel[11].

Иван стоял чуть в стороне, опустив голову и проявляя уважение к ее молитве. Не шелохнулся, пока не услышал: Amen. После этого подошел к печи, любовно погладил и отодвинул заслонку.

– Смотри, дрова я сложил с вечера, чтобы хорошо просохли. Сперва два полена вдоль, на них поперек еще два, сверху пять-шесть поленьев. Получается клетка. Теперь под поленья к поду просовываю горящие сухие лучинки. Когда разгорятся, сдвигаю большим ухватом или кочергой вглубь к задней стенке, освобождая место для горшков и чугунков. Ist klar?[12]

Марта кивнула, хотя было непонятно. Тот заметил ее растерянность:

– Ничего, привыкнешь. С самого утра с печью следует здороваться. Для этого достаточно приложить руку. Во время горения периодически вороши огонь кочергой. Кочерга – это такая палка, напоминающая цифру семь. Топишь до рассвета, часа три, и только потом начинаешь готовить. На щи, кашу, хлеб у тебя целых четыре часа. Главное условие – горячие стенки и догорающие угли, тогда блюдо не сгорит. Достают чугунки ухватом. Вот он, похож на рога. Ясно?

Заворочался младший. Марта бросила ухват Ивану на ногу и кинулась к ребенку. Подоткнула одеяло, погладила по голове и зашептала на своем:

– Hush, hush, baby.

Первое время у нее ничего не получалось. Огонь гас, хлеб не пропекался, а в борще плавала сырая свекла. Дети не слушались, рубахи не отстирывались, голова болела. Неподъемные чугуны переворачивались, и варево выливалось прямо в яркие гранатовые угли. Марта плакала. Иван молча усаживал женщину на лавку, дул на обожженные руки и не то обнимал, не то отталкивал. Объяснял в десятый раз: жарить следует у устья, варить в горниле, подогревать на шестке. А еще любое блюдо следует хорошенечко потомить.

– Не переживай. Печь любит терпеливых, но требует сноровки. Она не выносит резких движений, стука и сквозняков. И запомни намертво: поставила чугунок – закрыла заслонку. Тогда весь жар останется внутри.

Марта соглашалась, прилежно таскала горшки, полоскала в речке рубахи и лепила вареники с тушеной капустой, напоминающие снежки. Бегала на могилу к Отто и рассказывала о своем бытие. Возвращалась опустошенная, с отсутствующим взглядом надевала фартук и принималась за починку одежды. Когда первый блин не пожелал отлипать от сковороды, хозяин утешил:

– Ничего, первый блин комом.

Марта не поняла и произнесла свою поговорку, точь-в-точь повторяющую смысл сказанного:

– Anfang ist kein Meisterstück[13].

К печи Иван относился с большим уважением, будто к живому человеку, и эту философию старался привить детям, без конца напоминая: «У холодной печи не согреешься». Возвращаясь с поля или из города, первым делом гладил ее теплый расплывшийся бок. Утверждал, что она все понимает, поэтому, когда готовишь, должна думать только о блюде и ни о чем больше. Рекомендовал первую ложку скармливать огню и только потом есть самой. Детям строго-настрого запрещал плевать в печной огонь, а то рот покроется язвами. И вообще, молодому парубку не следует лишний раз заглядывать в устье, а то не вырастут усы. Предупреждал: выпадет из печи кирпич – не к добру, зальешь ее водой – отнимутся руки, а если бросить в пламя волосы с гребня – догонит мигрень. Марта указывала на свою измученную болью голову и клялась, что ничего не бросала. Тот, казалось, не слышал:

– И вообще, печь – центр дома. На ней рожают и умирают. Болеют и выздоравливают. Согревают новорожденных телят. Лечат простуду. Сушат одежду, ягоды и грибы, а после похорон греют руки над огнем, чтобы случайно не занести в дом «вечный покой».

Позже, отправляясь к колодезю за водой, не раз слышала болтовню баб с коромыслами, обсуждающих секреты белой и черной магии. Они шептались о правилах работы с печью только в женские дни – среду, пятницу, субботу, но если нужно приворожить мужика, то лучше это делать в мужской день. Для белых обрядов топят березой, а для черных – осиной. На вызов духа закрывают заслонку. На вызов человека – открывают. Заговоры надлежит читать на огонь в поддувало, стоя на коленях в ритуальной рубахе, надетой на голое тело. В этот день нельзя готовить еду.

Солнце в деревне почти никогда не спало. Вернее, дремало несколько часов, резко вскакивало и ошпаривало выстуженный горизонт. На него не разрешалось показывать пальцем, иначе тот усохнет. Ни одну хозяйку оно не должно застать в постели. Ведь до рассвета следовало умыться, помолиться, затеять завтрак, а с завтраком одновременно и обед.

В доме ориентировались по петухам. Иван все пытался обучить этой премудрости Марту:

– Петухи поют трижды. Первые – около часу ночи. Вторые – к двум. Между вторыми и третьими встревает иволга, этакая мяукающая флейта. Третьи петухи – перед самым рассветом, около четырех. Для тебя это знак – нужно вставать. Если не поленилась и сразу растопила печь, все намеченное успеешь сделать. Моя жена-покойница в этот момент произносила: «Петух кричит – мне удачу сулит, ему овес да громкое пение, мне в делах везение».

Марта мяла свой подбородок, будто хотела вылепить из него балабушку, и Иван оживлялся еще больше:

– Как птицы определяют время? А черт его знает! Я слышал, что ориентируются по звездам и никогда не пропустят созвездие Киль. О них еще говорят как о птицах, смеющихся на рассвете. Различают геометрические фигуры, цифры, способные спугнуть нечистую силу, поэтому после третьего соло наконец-то становится безопасно. Если верить преданию, конец света наступит в то утро, в которое петух не пропоет свое знаменитое «ку-ка-ре-ку».

Женщина недоверчиво качала головой и заправляла за ухо выбившуюся светлую прядь. Иван жадно следил за каждым ее движением и нервно облизывал губы.

– А знаешь, какая курица у петуха самая любимая? Самая несчастная. Он с ней настолько часто спаривается, что бедняжка от подобного внимания хиреет. А вообще-то, он еще тот чемпион! Топчет несушек раз сорок на день.

В этот момент подключались дети:

– Папа, а расскажи про жареного петуха!

Иван вспыхивал, брал Марту за руку и усаживал на лавку, мол, отдохни. Сам бросал в ушат с холодной водой раскаленные докрасна камни, добавлял ольховую золу и затевал стирку.

– Опосля Воскресения Христова еврейская девочка пришла к своему отцу и призналась, что видела воскресшего Спасителя. Старый еврей, человек тертый и осторожный, не поверил: «Он тогда воскреснет, когда жареный петух запоет». В ту же минуту жареный петух сорвался с вертела, взлетел и закричал.

Дети подпрыгивали на лавках и переспрашивали:

– Точно так было?

Иван с осторожностью погружал в кипяток женскую рубашку и уклончиво отвечал, пряча улыбку в усы:

– А кто его знает…

Марта петухов боялась. На птичьем дворе заправляли два бойца и бесконечно топтали свою кудахтающую гвардию. На каждого – по шестнадцать несушек. Один из хвостатых «воинов» особо остро чувствовал ее страх и без конца буянил. Метил острым клювом под колено, в щиколотку, пятку. Однажды подкрался, выпрыгнул женщине на спину и взял курс на глаза. Иван отреагировал моментально, схватил драчуна за лапы и окунул в бочку с холодной водой. Тот мигом растерял бойцовский задор, но через две недели снова принялся за свое. Иван больше не церемонился. Бросил наглеца на колоду и одним взмахом топора отсек ему голову. Марта не успела испугаться, как обезглавленная тушка побежала трусцой вдоль забора, в последний раз вздохнула и аккуратненько улеглась на бочок. Женщина бросилась Ивану на шею и прошептала:

– Tausend Dank[14].

Тот сглотнул и прохрипел:

– Я не могу тобой рисковать.

Дни неслись галопом. Марта путала день с ночью и страдала от мышечной и головной боли. У нее ныли шея, спина, поясница и ноги, начиная от бедра. Она никогда столько не работала и даже не представляла, что человек способен на подобный физический труд. Одно дело перетекало в другое, и Марта послушно штопала, ворочала в печи кочергой, таскала на плечах кленовое коромысло с двумя ведрами воды, а на лопате, присыпанной сабельками аира, – овальные хлеба. Мела помелом из сосновых лапок раскаленный под[15] печи. Варила свиньям мелкую, величиной с грецкий орех, картошку. Изредка рассматривала свои опухшие от тяжелой работы пальцы и понимала, что больше не способна удержать иголку и сделать лепестковый стежок. У них дома все женщины вышивали изящно белым по белому на батисте, тюле, муслине, органзе, льне. Хранили целые альманахи и карманные книжечки с узорами – россыпями крохотных бутонов и ришелье, а здесь ели из одной миски или сковороды и никогда не пользовались вилками, блюдцами, ножами, розетками и стаканами. На десерт – овсяные кисели. Мед и варенье только в праздники. Лишь ночами могла вспоминать свою прежнюю жизнь. Ноты. Белую церквушку в скале и полудрагоценные камни. Мамино «аккуратность приносит прибыль». Оживленный Крещатик. Абсолютно здорового Отто в суконном жилете. Хор четырнадцати ангелов из «Гензель и Гретель». Венский кофе в приземистой фарфоровой чашке. Венецианские фонари, абажуры, какие-то проходные комнаты с мебелью из черного дерева, обитые синим шелковым штофом. Забавные рекламные стихи, сочиненные самим Семадени:

Зимний вечер… Скучно что-то…

И вот лампы пали тени…

Мне развлечься есть охота…

Не пойти ли к Семадени?

С восходом солнца все начиналось заново: дрова, квашня, побелка, потрошение кур, обеденная, упревшая до красноты картошка и непослушные мальчишки, уминающие кушанье за обе щеки.

Иван незаметно к ней присматривался и все больше проникался уважением. Женщина имела тонкие черты лица, изящные кисти и узкие стопы. Осиную талию вместо привычного бабьего желейного живота. Она постоянно молчала, а когда зевала, прикрывала рот. Никогда не простаивала у забора, перемывая кости соседям. Не выясняла отношения, не кляла упрямую козу, не звала зычным голосом обедать. Просто наклонялась к уху, щекотала дыханием: «Обед на столе». Не сплетничала в церкви, вычисляя, кто из прихожанок ведьма, не страдала излишним любопытством и не соперничала с соседями, соревнуясь в лучшем куличе. Она находилась чуть выше остальных, и ее постоянно хотелось рассматривать. В солнечных и лунных лучах. Во время штопки. В момент заваривания боярышника и бузины.

Мужчина начал прихорашиваться, надевая поверх рубашки серый однобортный шерстяной жилет, и неуклюже ухаживать. Приносил с полей первые подмерзшие цветы, а из города – гостинцы. В одну из поездок купил коралловые бусы и золотые серьги за целых три рубля. Ведь негоже и даже грешно молодой женщине ходить без серег. С восторгом описывал увиденный красный «Мерседес», особняк Славянского, напоминающий московский терем со множеством парапетов и горниц, и доходный дом присяжного поверенного и виноторговца Бендерского:

– Ты только себе представь это великолепие. Издалека напоминает ажурную скатерть, сплетенную из тысячи рельефных, выпуклых и вогнутых столбиков. А какие колонны, лепка, башни!

Марта кивала, высоко поднимала сито, пылила мукой и рисовала пальцем описанные Иваном загогулины. Мысленно возвращалась к Отто, нахваливавшего тот самый особняк, когда он еще только строился, а реклама в киевских газетах уже обещала шестикомнатные апартаменты в аренду за две тысячи рублей.

В тот день мальчишкам досталось невиданное лакомство – сухое варенье, стоившее сорок копеек за пакет. Отец подчеркнул: такие деньги получают грузчики угля за целый день работы. Дети богобоязненно делили поровну кусочки фруктов и ягод, сваренных в меду, и пытались угостить Марту. Женщина не могла проглотить ни кусочка и с тоской вспоминала, как подобную сумму еще полгода назад они с Отто отдавали за входной билет в «Шато-де-Флёр» даже не задумываясь.

Она преданно следила за детьми. Оберегала от кипящих чугунов, талой воды, испуганных лошадей. Не отпускала на колокольни, на речку и крышу. Младший ходил за ней по пятам, а старший со временем тоже принял и начал делиться произошедшим в школе. Как-то раз признался в ненависти к Закону Божьему и пожаловался на учительницу, регулярно таскающую за уши, ставящую на колени на верхние ребра парты и оставляющую без обеда. Вчера, к примеру, поколотила указкой за то, что не смог прочитать слово «благоутробие». Марта с трудом дождалась вечера, усадила Ивана под иконами и предложила учить ребенка дома. Тот сперва заартачился, принял сторону учительницы, но женщина удивленно подняла вверх одну бровь:

– Что бы ни случилось, всегда стой на стороне ребенка!

За ужином Иван рассеянно ел картошку в мундире, высыпанную горкой на стол. Рьяно макал в соль, кусал на манер яблока и сверлил взглядом не то шесток, не то подпечник. Чисто умытые и притихшие дети в этот раз не донимали вопросами. Не толкались локтями и не просили Марту повторить рождественский стих: Advent, Advent, ein Lichtlein brennt…[16] Под конец ужина хозяин кивнул: «Будь по-твоему» – и нанял на обработку огорода вдову, жившую по соседству. Свободная теперь от бесконечных полевых работ Марта стала давать мальчишкам уроки письма, арифметики и немецкого языка.

В апреле, когда снег размяк и стал напоминать маргарин, показались макушки крокусов, а лед раскололся на многоугольники, Иван провел обряд «отмыкания земли». На следующий день деревню огрели поздние заморозки, и семья для согрева легла вся вместе. Печь нехотя постанывала, хотя хозяин уже дважды подбрасывал дрова. Дети кашляли. Марта попеременно выпаивала их отваром из коры калины и чаем с мать-и-мачехой. Прикладывала к тощим грудям лепешки из меда, масла и муки, а сверху – толстый слой старой ваты. В полночь упала без сил и затряслась не то от усталости, не то от холода.

Иван тоже не спал. Его будоражил запах Марты, ее учащенное дыхание и изящный силуэт в свете половинчатой луны. Каждый ее жест, шаг, покачивание бедер. Встав в очередной раз расшевелить печь, прилег не с противоположной стороны, а рядом. Обнял, пытаясь согреть всю-всю: и плечи, и грудь, и ледяные стопы. Она напряглась, подобралась, притворилась мертвой. Иван, не в силах больше сдерживаться, резко развернул ее и поцеловал. Его губы, невзирая на окантовку из усов и жесткость бороды, оказались теплыми, настойчивыми, с привкусом лесного ореха. Женщину будто окатили кипятком, и неожиданно для себя она ответила на поцелуй.

Иван зарылся в точеную шею и ощупал кожу языком, оставляя вмятины. Шепнул на ухо непонятное «шаленію від тебе» и назвал «крихтою», «полуницею», «скарбом». От него пахло табаком, холодной полынью, ладаном, золой, керосином. Его огромные мозолистые руки нервно двигались под сорочкой, а добравшись до груди, сошли с ума. Обласкали соски и розовые ареолы, решительно спустились ниже, задевая нежную выпуклость живота и абсолютно гладкий лобок. Не поверив ощущениям, сбросил одеяло, подсветил лоно луной и обезумел. Марта вспомнила о своей особенности и стыдливо сжала ноги.

Она привыкла, что муж играл на ее теле, как на скрипке, легкую жигу или мюзет. Затевал фигуристую прелюдию, прижимая закругленными подушечками пальцев фибры, словно струны к грифу. Аккуратно проникал, не доставляя ни особого дискомфорта, ни удовольствия. Этот действовал по-другому. Властно подминал под себя. Зарывался лицом то между грудями, то между бедрами. Заполнял без остатка. Женщина впервые ощущала себя внутри тесной, ранимой, слишком отзывчивой и рьяно отвечала на ласки, забыв обо всем на свете. О смерти Отто, приболевших детях и агонии зимы. О том, что над головой – чужая соломенная крыша, на столе – непривычный по вкусу хлеб, а на иконах – совсем не тот Бог. Неожиданно Иван сменил траекторию движений, обнаружив внутри крайне чувствительную точку, и стал двигаться прицельно. Марта сперва растерялась от неожиданных ощущений, а потом запрокинула голову и вскрикнула.

Утром женщина усердно прятала глаза. По-прежнему беседовала с печью, колдовала над борщом, выжаривала сало, разыгрывала кочергой мелкие угли. Шелестела картофельными очистками и луковой шелухой. Подолом. Старалась двигаться бесшумно, чтобы не разбудить детей. Трогала их лбы и радовалась спавшему наконец жару. Иван выглядел счастливым. Едва перекрестившись, побежал за водой и наносил полную бочку, зная о еще не до конца освоенном коромысле. Накормил скотину. Сменил шапку на весенний картуз и сбрил бороду. Марта впервые увидела его волевой подбородок, белозубую улыбку и красиво очерченные губы. Всякий раз, захаживая в дом, ласкал женщину взглядом, продолжая начатое ночью. Пытался заглянуть в глаза и убедиться, что не жалеет и наслаждалась так же, как и он. Марта упрямо поворачивалась спиной, а потом подошла вплотную и попросила:

– Купи, пожалуйста, саженец сливы.

Он растерялся, ожидая от женщины более важных слов. Вместо этого она села у окна перебирать гречку.

– Любишь сливы?

– Просто слышала, если хочется покаяться, но не желаешь делиться своим грехом со священником, следует посадить сливовое дерево.

Иван сжал кулаки и выбежал во двор, хлопнув сенной дверью, но с того дня каждую ночь ложился рядом, заставляя снова и снова ощущать нечто схожее с прорывом плотины или движением волны, достающей гребнем до верхушки скалы.

В Вербное воскресенье землю укрыл ситец из зеленой травы, и Иван купил для Марты вышитую сорочку с пышными рукавами, корсетку, плахту и запаску. Все новое, дорогое, по размеру. Когда оделась, залюбовался и сравнил красоту с красотой икон Иверской и Казанской Божией Матери. Все также помогал по дому, что было не принято: чистил картошку, стирал, прячась за печью, учил ее украинскому языку и учился у нее немецкому. Содействовал в мытье головы свекольным квасом или водой с травами и веткой святой вербы. Помогал вязать очипок[17] и кибалку[18]. Марта благодарила и при случае бежала в «царство мертвых» к деревянному кресту. Обнимала его двумя руками и шептала покаянное:

– Любимый, ты не подумай. Я его не люблю. Меня нельзя заставить любить.

Отто уже ничего не думал. Его душа была далеко и в то же время очень близко…

К лету Марта научилась ходить босиком и перешла с землей на ты. Потихоньку освоила язык цветов и птиц. Раскрылся мак и шиповник – пора топить печь. Распустился картофель – значит, уже шесть утра. Вьюнки спрятались – к дождю, лужи окрасились в зеленый цвет – к засухе. Женщина стелила на Троицу аир и обряжала с детьми купальскую Марену. Для ингаляции приловчилась использовать раскаленный кирпич, внутрь которого прятала лекарственные травы. Для компрессов – угольный порошок, смешанный с тертым картофелем. Подружилась с печью и научилась с ней разговаривать, точно с человеком. Блюда, требующие долгого томления, теперь ставила в самую глубь. Ягоды па́рила. Молоко топила. Пшенную кашу оставляла на всю ночь. Рисовую доводила до легкой розовинки. Прежде чем ставить противень с пирожками, распыляла горсть муки. Горит – значит, для пирогов еще слишком жарко. Разобралась с овсяными блинами и сковородниками. Освоила выпечку хлеба и, отправляя его в печь, ненадолго поднимала подол, а готовность определяла по звуку. Играет бубном – значит, пропекся. Приловчилась к коромыслу и теперь за водой ходила правильно: два ведра – в левой руке, коромысло – в правой. С особым удовольствием кормила пшенкой несушек и делала это так грациозно, будто не сорила крупой, а рисовала ею картины или серебрила пруд. Ее лицо, непривычное к загару, обветрилось, а кожа рук загрубела из-за бесконечного мытья посуды солью, песком и листьями лопуха. Пол приходилось смазывать разведенной глиной, терпеливо ждать, когда подсохнет, и только потом стелить тканые дорожки и раскладывать между ними чабрец.

С первого июньского дня работы стало в разы больше. Поспевала ягода, созревала пшеница, настаивала на прополке свекла. Марте казалось, стоит только положить голову на подушку, тут же распеваются ненавистные петухи, требующие начинать заново топить, варить, томить, мести, собирать, перебирать, штопать. Без передышки, без продыху, невзирая на мигрень.

Однажды соседку по прозвищу Чирка, обладающую остро заточенным языком, укусила пчела, и она прибежала одолжить меда, чтобы смазать ужаленное место. Завидев Марту с полотенцем на голове, насмешливо заметила:

– Врешь ты все. В голове нечему болеть.

Иван моментально вступился:

– А ты знаешь, какой сегодня день?

Та крепко задумалась:

– Кажись, второе июля.

– Правильно. Сегодня Зосима. Время, когда пчела жалит только больших грешников.

Тетка покраснела и впервые не нашлась с ответом.

В заботах и делах пролетели Петров и Успенский посты, во время которых принято просить прощения. Иван усадил детей с Мартой на лавку и опустился перед ними на колени:

– Простите за тяжелый нрав, за то, что мало вас балую и приходится работать на износ.

Затем взял руку любимой и провел ею по своим глазам:

– Прости, что без особого спроса занял его место и свалил на тебя столько забот. Что не могу сводить в театр, купить юбку с турнюром, кожаные сапожки на пуговицах и штиблеты для выхода в дождь. Повести в ресторан при отеле «Английский» и угостить стерлядью и мороженым с фруктами. Обеспечить жизнь, к которой привыкла.

Дети покаялись в разбитых двух горшках, лазании без спроса на колокольню, воровстве у соседей подсолнухов, прыжках задом наперед с плетня и уставились на обмякшую, потерянную Марту. Она, пощупав свои щеки, видимо, желая их сплюснуть, стеснительно обняла всех троих и прошептала на немецком:

– Простите, но я никогда не стану вам настоящей матерью, а тебе – женой.

Мальчишки ничего не поняли, а у Ивана окаменело лицо.

Накануне Усекновения Марта заподозрила, что ждет ребенка. Ночью приснился сон, что вышла на огород, а там вместо привычного лука и свекольной ботвы – арбузы. Лобастые, спелые, чуть тронь – треснут, оголяя розовую мякоть, напоминающую младенческие десны. Она выбрала самый большой, с трудом внесла в дом, обмыла и хватилась ножа, оставленного на лавке. Опять выбежала во двор, погладила за ухом кошку, сменила собаке воду, проверила острие клинка, но, когда вернулась, дверь оказалась запертой. Как ни стучала, тарабанила в окна – больше зайти не смогла.

Женщина проснулась до рассвета в рубахе, прилипшей к груди. Ноги продолжали бежать, гофрируя простынь, а руки – молотить в иллюзорную дверь. Иван, услышав крик, обнял:

– Ну что ты! Кошмары часто снятся перед Усекновением.

Хрипло напел: «Ай, качи, качи, качи…», – расцеловал глаза, погладил влажные со сна волосы и благоговейно прикоснулся к животу:

– Ты только не пугайся, но у нас скоро будет маленький.

Марта отвернулась. Ей было все равно.

Когда проснулись и умылись дети, Иван прочитал длинную инструкцию о разрешенном и запрещенном в этот день. Женщина слушала и по-рыбьи открывала рот.

– Я понимаю, это глупо, но в селе не спрячешься, тем более в твоем положении. Поэтому, чтобы меньше чесали языками, не бери в руки нож и вообще ничего острого. Хлеб ломай на кусочки. Забудь о помидорах, арбузах, тыкве. Все круглое обходи стороной, особенно капусту: ее не стоит резать, шинковать, квасить и солить. Кроме того, сегодня запрещено есть борщ!

Дети крутились неподалеку со своими: «А что? А когда?» Иван привычно пустился в разъяснения:

– Некий царь Ирод Второй, правящий Галилеей и Переей, жил с женой своего кровного брата Филиппа, так как собственная жена не дотягивала до высоких Иродовых стандартов. Иоанн Предтеча, крестивший самого Христа, не смолчал и указал царю на его грех. Тот в ответ заточил неугодного старца в тюрьму.

В тот день Ирод праздновал свой день рождения и закатил пир. Потчевали вином, усиленным лепестками фиалок, белым хлебом и фаршированной дичью. Желудком свиньи, откормленной фигами, жареной зайчатиной под сложным соусом и многослойными миндальными пирогами. Народ посыпали лепестками роз, а Саломея, приемная дочь, развлекала танцами. Девушка старательно выгибалась дугой, радуя юбиляра, и тот пообещал исполнить любое ее пожелание. Танцовщица посоветовалась с маменькой и попросила голову Иоанна. Ирод сник, побоявшись лишать жизни пророка, к совету которого не единожды прислушивался, вот только слово нужно держать, и вскоре отсеченную голову доставили на праздничном блюде.

Возмездие настигло всех при жизни. Саломея, переходя зимой реку, провалилась под лед, перерезавший ей горло, а самих родителей поглотила разверзшаяся земля.

Дети слушали не дыша. Старший не сдержался, уточнил:

– Враки все это. Да, батя?

– Может, и враки…

В этот момент вошла Чирка, обиженная еще с лета, не по-доброму взглянула на Марту и воскликнула:

– Ой, держите меня! Не успел приснопамятный пройти все мытарства, а она уже беременная.

Осень заходила неторопливо, будто танцевала линейный хоровод. Туманы поначалу собирались у горизонта атласными лентами, впоследствии соединяясь в цельные полотна. Со временем исчезли все цвета и остался лишь оловянный, шиферный, цвет измороси и высоты. Деревья отказались от листьев, напоминающих луковую шелуху, а птицы – от гнезд. Мельницы продолжали вхолостую махать лопастями, вороны – крыльями, а собаки – хвостами. Белели стволы берез. Пруды покрывались рябью, напоминающей оспу. Пустые внутри камыши издавали неприятные для слуха хлопки. В домах на полу появилось сено, и запахло древесным углем, зверобоем и ношеными рубахами. Окна стали избирательно пропускать солнечные лучи – то ли самые короткие, то ли самые извилистые, и Марта приступила к зимним заготовкам: квасила капусту, яблоки, огурцы.

В один из сентябрьских задымленных дней, превозмогая тошноту, уселась на пороге и приготовилась резать яблоки на сушку. Иван впервые вспылил:

– Ты чего расселась? Порог – это черта между мирским и потусторонним! Ребенок может родиться мертвым.

Женщина с обидой поднялась, не до конца понимая, в чем провинилась. Иван попытался сгладить ситуацию, сжал еще худенькую талию и шепнул:

– Прости! Не сдержался. Я просто очень боюсь за нас.

Марта хотела возразить, что нас нет и никогда не будет. И что сама она не здесь, а с Отто в Идар-Оберштайне, – но привычно смолчала.

Вечера удлинились, вытянулись и стали похожими друг на друга. Отменились полдники, во время которых ели арбузы со сливами, истекающими медом, и теперь ужинали рано. Когда зажигали свечу, пытающуюся расцарапать печное амбре, Марта бралась за штопку, а Иван привычно беседовал с мальчишками, с любовью поглядывая на склоненную женскую голову.

– А что такое десница?

– Правая рука.

– А гофер?

– Дерево, из которого построили Ноев ковчег.

– Сикомора?

– Смоковница. Инжир.

Дети не понимали. Иван тоже с трудом разбирался в нездешних фруктах и пытался фантазировать, смешивая воедино семечки земляники и мякоть кабачка.

Он знал многое. И то, что василиск – это рогатая змея пустыни, убивающая не только ядом, но и взглядом, запахом, адским огнем, а виссон – очень тонкая ткань, предназначенная для царей.

Хозяин заметно изменился и из хмурого, грубоватого и неразговорчивого превратился в приятного человека. На его вечно черное лицо снизошла благодать, и кожа посветлела, а морщины и глубокие лобные складки разгладились. Мужчина с нетерпением ждал пополнения семейства, готовился сам и пытался подготовить Марту. Та не понимала, о чем он толкует. Бывало, останавливал у погреба, в загоне у коровы, возле клубничной грядки, засорившей проход усами, и спрашивал о самочувствии. Уточнял причину грусти и молчания. Женщина привычно уходила от ответа:

– Worte können tödliche Waffen sein[19].

Он отступал и беспомощно опускал руки. Искренне верил, что после рождения ребенка ее сердце повернется в его сторону. Уповал на пособничество невинного младенца, ведь в нем течет и его кровь. Со всей серьезностью готовился к родам. Ждал десятую луну[20], улаживал дело с повитухой и зарекался не допустить появления младенца в общей постели, чтобы случайно его не заспать[21].

Марта мучилась изжогой, и Иван советовал есть тертую морковь и пить кисель. Снабжал оберегом в виде белой стеснительной кувшинки. Следил, чтобы не смотрела на пожары, не принимала участия в похоронах и не ходила в церковь, у которой ошивались юродивые.

В ноябре наступила зима, и женщина впервые увидела столько снега, местами доходящего до ее слегка заостренного живота. Для мальчишек наступило раздолье, и те с жаром лепили баб, возводили крепости и катались в санных поездах. Сражались в снежки, устраивали бои без правил на палках и кистенях. Приползали домой мокрые, уставшие, краснощекие. Лезли к Марте греться и обниматься. Та их отогревала, кормила блинами и усаживала учить грамматику, географию, натуральные и целые числа. Диктовала диктанты:

– Im November kälter. Es schneite. Die Bäume zogen weiße Pelzmäntel an und schliefen ein[22].

Младший рисовал щенка. Старший напряженно скрипел пером и переспрашивал:

– Как пишется слово «деревья»? Я забыл.

Зима глубоко пустила корни и оказалась злопамятной. Мягко стелила поземки и выводила вихри в снежные стога. Марта не могла согреться и не отходила от печи. В очередной раз завидев небо, заложенное легионом туч, уточняла, надолго ли это. Иван успокаивал:

– Коренных морозов всего восемь: введенские, никольские, рождественские, васильевские, крещенские, афанасьевские, сретенские и благовещенские.

Женщина поскучнела:

– Да ладно! До благовещенских я не доживу.

Иван молча припадал к ее отекшим ногам.

Белые дни чередовались с черными. Длинные – с короткими. Постные – с праздничными. У Марты в животе временами хныкал ребенок, и она отчетливо слышала его всхлипы. Делилась с Иваном ощущениями, но тот не верил и предлагал прилечь. Заботливо укрывал и садился плотничать. Без единого гвоздя мастерил детям сани, любую кухонную утварь и новую прялку из большого корня, которую невозможно ни сломать, ни расшатать. Женщина наблюдала за его точными руками и спиной, закрывающей оконный свет. С волнением ждала отела коровы и, только у той пошла слизь, безропотно отдала свою сорочку, которую хозяин накрутил скотине на рога. Отогревала у печи новорожденного теленка и читала стихи своего любимого, склонного к ипохондрии Эдуарда Мёрике:

Взгляни, как весел летний луг,

Как густ камыш речных излук,

Как безмятежно – погляди! –

Дитя у Девы на груди.

Первого января почитали Илью Муромца – воина и монаха, принявшего постриг. На Рождество варили кутью и вареники с картошкой. Сидели за столом и вспоминали умерших: Иван – жену, Марта – мужа. Девятнадцатого числа Иван усиленно молился, веря в открытие небесных врат и молниеносное попадание просьб Творцу прямо в уши. В тот день хозяин окунулся в прорубь и вернулся приободрившимся. Вооружился лопатой и насыпал немного снега в колодец, чтобы вода не цвела и не уходила. Внес часть сугроба домой и бросил в чугунок. Женщина попыталась возразить: «Нет, здесь будет борщ», – но он, запустив пальцы в ее волосы, притянул к себе:

– Крещенский снег снимает головную боль. Понимаешь?

За январем пришел февраль. Месяц без хвоста и без полнолуния. Ворвались оттепели, и зазвенели сосульки. Запахло талой водой, земляным паром, надеждой. В воздухе разлились древесные ароматы, а в небе – синь. На ветках собирался иней, предвещающий урожай меда. У лошадей потели копыта, кошки перестали скрести стены, вставая на задние лапы, и Иван начал выводить из сарая скот, чтобы тот размялся и прогрел бока.

Марта не ела второй день. Пила только воду, и то дырявым ртом. Вода лилась за пазуху и щекотала набухшую грудь. Ее живот из круглого шара вдруг переместился вниз, и теперь она напоминала крупную зимнюю грушу. Норовила спрятаться в дальнем углу и укрыться рядном, предназначенным для переноски сена.

Иван внимательно за ней наблюдал, стараясь не пропустить начало. Следил за походкой и разливающейся всеми оттенками бледностью. За тем, как расчесывает свой живот и пошатывается, будто пытается избавиться от молочного зуба. Куда бы Марта ни направилась, всюду за ней следовал Иван. Он загодя начисто убрал в бане, зная привычку многих баб рожать в ней, стоя на корточках или держась за лавку. Вторая половина разрешалась на печи.

В то утро Марта неожиданно запела. Он никогда не слышал ее песен, а тут вдруг:

Es scheint als würden die

Sterne die Erde beobachten…

Иван не все понимал, но то, что смог связать воедино, его испугало. Женщина пела о ком-то невидимом, наблюдающем сверху, и о счете на минуты и часы.

Ближе к полудню роженица начала метаться, ходить из угла в угол, хвататься за лавки, стол, кочергу. Выбегать из дома и нестись, загребая подолом снег. Он перехватил ее в саду. Марта держалась за сливу и раскачивалась.

– Тебе плохо?

Вместо ответа женщина лизнула сугроб.

– Не знаю.

– Сможешь идти?

Марта потерлась лицом о его грудь, резко оторвалась и отгрызла кусок коры. Прошлась по ней своими белоснежными зубами и сплюнула. Вытерла насухо рот.

– Уведи, пожалуйста, детей! Не хочу их пугать.

Он внес ее на руках. Быстро собрал мальчишек и отправил к крестной. Те упирались, но, порезавшись об отцовский взгляд, нехотя вышли в сени. Старший перед уходом попытался согреть ее ледяную руку и шепнул:

– Будет больно – кричи! Мамка, когда рожала брата, кричала: «Царю Небесный!»

Марта пообещала и прижала его к себе. Младший, так и не освоивший букву «р», заплакал:

– Я хочу остаться с Малией…

Иван постелил на лавке и зажег сретенскую свечу.

– Мне нужно ненадолго уйти. Я мигом. Обещай, что продержишься!

Марта смотрела сквозь него. Он пытался поймать ее блуждающий взгляд и успокоить гнездящиеся руки. Она сопротивлялась, с трудом сделала вдох и произнесла абсолютно чужим голосом:

– Wer weiterwill als sein Pferd, der sitze ab und gehe zu Fuß[23].

Мужчина взял женщину за плечи и начал трясти:

– Прости, не понял. Скажи проще! Скажи по-другому!

Марта покачала головой:

– Не могу. Устала. Домой хочу.

Иван с жаром зацепился за слово «дом»:

– Здесь твой дом, любимая! Здесь все твое. Стены, сундуки, иконы. Земли, акации, Днепр. Я, черт возьми, твой!

Марта, не то теряя сознание, не то плавно переходя в параллельные миры, прошептала:

– Родина не там, где ты знаешь каждое деревце, а там, где деревья знают тебя.

Иван крался за повитухой тропами и огородами. В селе существовало поверье: когда у женщины начинаются роды, об этом должно знать поменьше людей. Ни к чему все эти пересуды, сплетни, фальшивые сочувствия. Поэтому шел, стараясь не встретиться ни с кем даже тенью. Не замешкаться, ввязываясь в дурные разговоры. Рука в кармане любовно поглаживала подарок. В его семье существовала традиция поздравлять родившую золотыми серьгами. Эти он купил еще полгода назад, когда Марта стала чаще обычного держаться за поясницу, стеснительно брать добавку, а на ее груди он обнаружил крохотные шишечки. Именно тогда условился с повитухой.

Она считалась одной из лучших. Во-первых, замужняя, со своими взрослыми и живыми детьми. Светлоглазая, ведущая безупречный образ жизни и регулярно исповедующаяся. Не изменяла мужу, не ругалась с соседями, не делала абортов, не обмывала покойников и никоим образом не соприкасалась со смертью. Умела хранить тайны. Заговаривать грыжи, бессонницу, сглаз и неким магическим способом обеспечивала достаточное количество молока. Не роняла детей и мастерски собирала ауру рожениц. Свято верила: чем больше примет детей на земле, тем счастливее будет на небе, ведь если повивальная бабка – грешница, то и на том свете будет таскать мешок с отрезанными пупами. Короче говоря, собиралась дожить до ста лет и умереть стоя.

Снег летел за шиворот и не таял, формируя сугроб на его напряженном задеревеневшем затылке. Луна, болтающаяся жатвенным ножом, светила тускло, будто внутри ее закончились дрова. Ноги Ивана, перестав сгибаться в коленях, напоминали циркуль. От волнения у него отнялись руки и напрочь вылетели из головы все правильные слова.

Наконец-то показался нужный дом, из дымаря которого кудрявился дым. Он вошел, поклонился и взволнованно произнес кодовое:

– Наша Марфа занемогла, на печь полезла.

Женщина молча открыла сундук и вытащила из него чистую одежду. Иван облегченно вздохнул, понимая, что повитуха при полном здоровье и может приступить к своему нелегкому делу. Ведь роды нельзя принимать во время менструации, потому что у девочек, принятых «течной бабой», могут никогда не наступить женские дни.

– Как она?

– Не знаю, но боюсь, неважно. Не вижу в ней родовой злости и деревенской бабьей силы.

Повитуха вошла в дом, перекрестилась, прочитала молитву и только потом приблизилась к Марте. Посмотрела на коптящую сретенскую свечу и, сообразив, что дело обещает быть долгим, прочитала отрывок из Евангелия. Приказала Ивану найти молитвы святым Варваре и Екатерине и повторять их безостановочно. Ведь у кого еще просить о заступничестве? Марта с посеревшим лицом тяжело вздохнула:

– Молятся только Богу, но никак не умершим.

Бабка уточнила:

– Протестантка? – и, получив от хозяина утвердительный ответ, окропила роженицу святой водой и напоила отваром из цвета ржи, от которого ее тотчас вырвало. Заставила встать и пройтись, переступая через лавку, залезая и слезая с печи, нервируя этим в подпечье домового и кудахтающих кур. Позже открыла двери, сняла крышки с котелков, отодвинула заслонку. Расплела Марте волосы и вложила в рот прядь. Согнула в коленях ноги и посыпала сахаром родовые пути, чтобы ребенок, почувствовав сладенькое, побыстрее явился на свет. Переключилась на Ивана:

– Не переживай, если ребенок родится слабым, припечем в печи.

Марта приподнялась на локтях. Повитуха рассмеялась:

– Это давняя традиция. Ребенок на лопате засовывается в остывающую печь и таким образом добирает свои силы.

Наступила полночь. За окном исчезла видимость, и только в просе дребезжала громничная свеча. Месяц дешевыми фунтовыми обоями поминутно отклеивался и выныривал в самых неожиданных местах. Кочевал с востока на запад. Собачий вой периодически переходил в стон. В печи трещали дрова, видимо, к морозу. Волны боли поднимались одна выше другой.

Марта сжевала свою верхнюю губу, расцарапала живот и левую половину лица. Повитуха попеременно прикладывала теплые компрессы из соли и семян льна, купели из капустного листа и шелухи лука. Зажигала березовую лучину и траву бессмертника. Молилась Саломее-повитухе, принявшей роды у самой Марии. Ждала от Марты хоть одного злого всхлипа, но та только стучала зубами. Иван с большой иконой ходил вокруг дома и уповал то на Господа, то на сатану.

Под утро, когда воздух напомнил плохо взбитый яичный белок, а высокая чамрочная трава обсыпала себя инеем в виде мелкой поваренной соли, родилась девочка. Маленькая, слабенькая, но живая. Дважды пискнула и больше не смогла. Пуповину перерезали на прялке, чтобы была работящей, и стянули волосом Марты, навсегда связывая дочку с мамой. Завернули в отцовскую рубашку, которую Иван ловко стянул с себя, и та сморщила носик, втягивая запах отцовского тела. Он с осторожностью взял сверток и прошептал:

– Вот и встретились. Как и с твоей мамой. День в день.

Марта заплетающимся языком уточнила число:

– 15 февраля. Сретение.

Отпавшую пуповину определили на семилетнее хранение между образами, а плаценту зарыли под деревом. Повитуха обмывала девочку в специальной воде с использованием соли, куриного яйца и серебряной монеты и приговаривала:

– Мыла бабушка не для хитрости, не для мудрости. Мыла ради доброго здоровьица.

Далее вышла во двор, плеснула воду на угол дома, где находились иконы, и загадала новорожденной хороший рост. Окликнула Ивана, воркующего над свертком.

– Как назовешь дочь?

– Устинья.

Бабка про себя сказала: «Добро пожаловать, справедливая». Затем позвала есть кашу:

– Соли и перца не пожалела.

Иван послушно взял ложку, зачерпнул и закашлялся. Акушерка сказала отработанную за многие роды фразу:

– Солоно и горько рожать.

И мужчина еще быстрее заработал ложкой, не сводя глаз с Марты. Та крепко спала, и неясно было, что белее – простыни или ее лицо. В печи гарцевал огонь. Повитуха отметила:

– Ишь, старается, значит, девочка будет жить. А вот она, – кивнула на роженицу, – даже не знаю.

К вечеру забрали детей, и те не отходили от люльки. Когда малышка утомилась от их шумного внимания, Иван привычно усадил мальчишек за стол и рассказал о Сретении. Обессиленная Марта тяготилась новыми, слишком тяжелыми сережками, пригвоздившими ее голову к подушке. Сквозь дрему слушала историю Марии, на сороковой день принесшей Иисуса в храм, чтобы отдать благодарственную жертву Богу за первенца. У нее не оказалось годовалого ягненка, она скромно стояла с голубкой. К ней вышел древний старец Симеон, проживший ни много ни мало, а целых триста шестьдесят лет. Он был одним из семидесяти двух переводчиков Библии с еврейского на греческий, и ему достался абзац, в котором дева, то есть девственница, должна была родить сына. Симеон усомнился в правильности написанного и решил исправить слово «дева» на «женщину». В этот момент явился ангел и строго-настрого запретил самовольничать, пообещав продлить жизнь до тех пор, покуда воочию не убедится в написанном. Спустя много лет именно 15 февраля пророчество сбылось. Еле волочащий ноги Симеон взял на руки младенца, восславил его самыми велеречивыми словами и отправился на покой, а церковь за признание в ребенке Бога причислила его к лику святых.

Устинью крестили на девятый день, и крещенский чепчик не снимали почти две недели. Марта пыталась восстать против обряда, объясняя, что все дети так или иначе попадут в рай, но Иван был тверд в своем решении. Нанял дочери кормилицу, и Устюша пила молоко толстой грудастой бабы. Та ходила даже в морозы босиком, и ее пятки трещали по швам. Ела за троих и брала плату хлебом, мочеными яблоками и свежим салом.

Марта после родов так и не оправилась и, когда Устюше исполнилось два месяца, тихо умерла. Последними ее словами были: «прости» и «хочу домой». Иван плакал и шептал привычное: «Бог простит».

Ее похоронили рядом с Отто, положив в гроб неношеные прюнелевые башмачки, крепдешиновое платье с рукавами-буфами, веер, ноты, ожерелье из янтаря и мужнины часы. Иван стоял у свежего холма и медленно уменьшался в росте. Мальчишки остались дома за старших и неустанно качали люльку, совали в рот соску из мякиша, обучали уму-разуму, в частности, арифметике и едва усвоенному немецкому языку. В год Устя сказала свое первое слово «мата». Братья ринулись наперебой набрасывать варианты: мята, тата, мама, хата. И только Иван твердо верил, девочка произнесла имя своей матери – Марта.

Он больше не женился, так и не справившись с тоской. Как ни открывал в печи заслонку, ни выметал мусор и ни произносил: «Сор – в печь, а тоска – с плеч», ничего не помогало. Его сердце с оборванными краями безостановочно ныло и пачкало рубаху. В память о «жене» каждый год в день смерти высаживал саженец сливы. Закладывал в яму для посадки полбуханки ржаного хлеба, опускался на колени и шептал:

– Да простятся нам прегрешения наши…

Глава 2

Анна

Кого боги хотят покарать, того они делают педагогом.

Луций Анней Сенека

Сто лет спустя. 2000 год

В классе сопели двадцать пять носов и царапали бумагу двадцать пять ручек. Анна Ивановна, которую за глаза с нежностью называли Ана Вана, стояла у доски и диктовала диктант, четко выговаривая каждое слово:

– В ноябре похолодало. Выпал снег. Деревья надели белые шубы и уснули.

Мишка зачеркнул лишнюю букву. Занервничал, исполосовал ее пучком дополнительных линий, и получилась метла. Староста Дина шикнула на соседа справа. Девочка с врожденной мнительностью, всякий раз возвращаясь после прививки из медкабинета, объявляла:

– Я сейчас упаду в обморок, – и тут же теряла сознание.

Цыганочка Марина заерзала на стуле и пискнула:

– А в слове «деревья» есть мягкий знак?

Учительница незаметно кивнула.

Анна ориентировалась по среднему ученику. Не подсказывала, хотя очень хотелось сделать паузу длиннее на месте запятой и слово «похолодало» произнести через четыре выпуклые «о», как это сделали бы жители Костромы. Отмечала про себя орфограммы, распределенные равномерно по всему тексту, так как ошибаются ученики, как правило, в самом начале и в конце. Любовалась склоненными над тетрадями коротко стриженными затылками и газовыми бантами. Поглядывала в окно на тюфяк из слоистых облаков, задевающий звукоряд шишек, угловой фонарь и смотровую вышку географической площадки. Из него сыпалась труха в виде заостренной мороси и жалила бездомных воробьев. Анна поймала себя на мысли, что с удовольствием напоила бы попрошаек столовским переслащенным какао, обрядила бы в шушуны, а потом полетела бы с громогласной стаей на вокзал, чтобы встретить разгоряченный берлинский поезд. Ведь сегодня вечером возвращался Константин.

– Дни стали короче и холоднее. Опустели поля. Рябина, будто в огнях, привлекает птиц. Им сейчас нелегко.

Класс дружно вздохнул. Часы приближали полдень. Кто-то одними губами переспросил: «Нелегко – раздельно или слитно?»

Учительница прочитала текст еще раз, попросила дежурных собрать тетради и дала домашнее задание написать три причины, «почему я люблю осень», предвидя повторяющееся из года в год: «Потому что грибы, костры и каникулы». Заполнила классный журнал, рассеянно выщелкивая ручкой простенькую мелодию, дождалась, когда класс опустеет, и взглянула на фото. На нем они с Костиком стояли в обнимку в облаке цветущих слив. В этот момент в классной комнате потемнело, небо в последний раз набычилось и разродилось первым хлопковым снегом. Сухим, ноздреватым, местами напоминающим попкорн.

С самого детства Аня хотела быть полезной людям. Подобную мысль в ее юной головке заложили некий американский эссеист, утверждавший, что главное – не личное счастье, а служение другим, и отец, живущий под девизом: «Убей бобра – спаси дерево». Некоторое время девочка прикидывала, что она может предпринять. Приютить всех бездомных кошек? Изобрести вакцину от старости? Уберечь Землю от глобального потепления? Раз и навсегда покончить с безграмотностью? Последняя идея оказалась самой удачной, и Анна начала обучать двоюродных братьев и сестер измерять линейкой отрезки. Папа для оптимизации процесса сделал доску и, прибивая ее к стене, пересказал анекдот, в котором ученик явился к учителю с просьбой прочитать накаляканное в его тетради. Учитель нацепил очки, свел руки за головой и уставился в одну точку. Спустя минуту просиял:

– А-а-а! Все понятно! Я написал: «Пиши разборчиво».

Ее первая учительница, женщина предпенсионного возраста, почти не вставала из-за стола и напоминала самоварную бабу. Сидела с вечно красными щеками из-за прогрессирующего розацеа[24], опухшими локтями и растрепанной прической, как у актрисы Валентины Серовой. Растирала больные колени и диктовала: «На ветке сидели девять птиц». Круглый год носила мохеровую кофту, коричневую юбку-клинку и до самых морозов шиковала без чулок. На День учителя и годовые контрольные надевала праздничное – блузу в горошек и сарафан из черного кордового вельвета. Просила не дарить ей срезанных цветов, а если уж невмоготу, то лучше вазон с неприхотливым хлорофитумом или геранью. На первом уроке включила песню Антонова «Не рвите цветы» и объявила, что отныне эта мелодия станет гимном класса:

– Как только услышите ее на переходной станции в метро, в филармонии или по радио, вспомните меня и своих друзей. Наш класс, наши прописные истины, нашу крепкую дружбу.

Так и вышло. Всякий раз, услышав первые аккорды, Анна видела перед собой доску и отблески октябрятских звездочек. Уютную учительницу с вечно испачканным мелом животом и ее стол, заваленный контрольными и атласными лентами на случай, если после физкультуры у кого-то расплетется коса. Ощущала яблочный дух, исходящий от нижнего ящика. Педагог приносила из сада любимые зеленые «симиренко» и угощала растяп, забывших дома перекус.

Она жила школой, и свет в их классе горел допоздна. Расшалившихся могла одернуть необидным: «Не маши крыльями, улетишь, а у нас окна закрыты». Считала телевизор пожирателем времени и запертый на замок не то «Рубин», не то «Рассвет» включала от силы трижды. В День космонавтики, чтобы показать научно-популярную программу о Валентине Терешковой, в день рождения Ленина и когда шел ее любимый фильм «Первоклассница». Черно-белый, скрипучий, невозможно наивный о непослушной девочке Марусе, шастающей по городу без спроса.

Аня в отличие от сверстников обожала учиться, считала дни до окончания каникул и старалась пройти программу наперед. К примеру, выучить стихи, сделать перевод текстов с английского, разобраться в прямоугольном параллелепипеде и его объемах. В то время как друзья гоняли на велосипедах, забивая в гаражные ворота голы, или гребли по-собачьи в распаренной июльской речке, она сидела с тетрадкой и вела читательский дневник. Пыталась запомнить таблицу Менделеева и основные законы механики.

В детстве считала, что ее семью заколдовала злая ведьма в побитых молью кружевах шантильи. Взмахнула копьем или серебряной ложкой и поменяла местами маму и папу, чисто в сказке «Веретено». В итоге мама превратилась в холодную и отстраненную, а папа, напротив, стал добрым и сердечным. В целом родители жили неплохо, но исключительно благодаря отцу. Мать привычно шла напролом и ни с кем не церемонилась, папа сглаживал все углы и переводил инциденты в шутку. Без конца подмигивал дочери, мол, не обращай внимания, мы не ссоримся, это просто такая игра, типа пинг-понга. Мама делала вид или действительно не замечала мужниных стараний. У нее отсутствовала разрекламированная женская гибкость, сговорчивость и умение лавировать. Мужа всю жизнь держала на дистанции, а повзрослевшей дочери, оставаясь наедине, объясняла: «Прочной может стать только та семья, в которой мужчина любит, а женщина позволяет себя любить».

Папа сочувствовал всему миру, а мама никогда и ни о чем не печалилась: ни об упавшем самолете, ни об инциденте в заливе Сидра, ни о расстреле Мараварской роты. Не страдала самоедством и всегда быстро засыпала, стоило лишь отбросить одеяльный уголок. По утрам отец подшучивал, что ее никогда не добудишься, спит, будто под наркозом, а мама рассказывала одну и ту же историю, как ее дядя, желая поберечь сердце, попросил хирурга удалить ему воспалившийся аппендикс без какой-либо анестезии.

Аня дружила больше с папой, и тот охотно объяснял ей физику, тригонометрические формулы и преобразования. Учил ездить на велосипеде и плавать брассом. На Восьмое марта торжественно распахивал балкон и заносил тройку тепличных целлофановых тюльпанов, а еще две ночные сорочки. Маме – с кружевными оборками, Ане – с поросятами. Постоянно что-то ремонтировал, и в их доме никогда ничего не болталось. Вешал шторы, люстры, ковры и кухонные шкафчики. Ходил за продуктами и полоскал постельное белье. Придумывал собственные слова, к примеру, «сдавнело». Творог прокис – значит, сдавнел. Яйцо протухло, шоколад «поседел» – не иначе как сдавнели. Жарко́е забыли поставить в холодильник, и к утру оно стало источать кислый душок – сдавнело трижды. Слово настолько прочно укоренилось в их лексиконе, что одно время Аня даже побаивалась, как бы оно не вырвалось во время открытого урока.

В седьмом классе Ане понравился старшеклассник Генка с узкими, будто прорезанными лезвием, глазами. Паренек по прозвищу Капитан занимался в кружке судомоделизма, носил под школьной формой тельняшку и собирался повторить путь исследователя Арктики Бадигина. Однажды у девочки созрел план. В маминой шкатулке давно валялась брошь в виде корабля с бисерным килем, фоком из пайеток и якорем из рисовых бусин. Мама бижутерию не носила, утверждая, что только неуверенные личности пытаются украсить себя какими-то материальными сигналами. Аня без зазрения совести достала брошь, приколола на шарф поверх пальто, и на ее груди взял курс на восток лайнер, подмигивающий дешевым перламутром.

Утром девочка с прекрасным рыцарем разминулась, а после шестого урока, когда наверняка должны были пересечься в холле у бюста Ильича, броши на шарфе не оказалось. Видимо, кто-то пробрался в раздевалку и присвоил сомнительную драгоценность. Аня проплакала всю дорогу домой, представляя, как мама зачем-то полезет в шкатулку и обнаружит пропажу. Та действительно весь вечер ходила вокруг. Затеяла в серванте уборку, долго рылась в журналах «Работница», пытаясь найти не то выкройку заячьей шапки, не то совет, как дать клеенке вторую жизнь. Казалось, сейчас откроет нижний ящик, упрется взглядом в ларец, щелкнет крышкой, будто спусковым крючком, и наступит конец света. Аня с трудом дождалась отца, потянула его на кухню и зарыдала прямо в ухо:

– Папочка, я без спроса взяла мамину брошь и потеряла ее. Как теперь быть?

Зажмурилась, приготовившись не то к строгому выговору, не то к пощечине. Тот приобнял и сказал любимое:

– Главное, чтобы были мы, а брошь – это наживное.

До второго класса Аня просила родить братика, сестричку или хотя бы персикового кота, но мама лишь шипела ушастым ежом, еще не пообедавшим саламандрой. Повторяла, что материнство не ее конек и свой долг она уже выполнила. Больше не готова хоронить себя среди марлевых подгузников и манных каш, так как это не центральный смысл жизни. И вообще, очень жалела, что ввязалась в это дело. Подставляла ребро ладони к шее, имитируя гильотину, и резюмировала:

– Мне тебя во как хватает! Кроме того, я люблю спать. Представляешь? Я люблю спать беспробудно всю ночь, а не вскакивать от любого писка, заниматься полезным делом, а не подтиранием соплей, но самое главное, я ненавижу быть беременной.

Девочка не совсем понимала, о чем толкует мама, и бежала за разъяснениями к папе. Тот просил жену придержать лошадей и не грузить ребенка своей вопиюще дерзкой правдой. Дежурно доставал шашки, укладывал белые на черные и объяснял:

– Анечка, не все женщины могут быть мамами, как и не все способны летать в космос и танцевать «Спящую красавицу». Кому-то интересно вводить в рацион желток, а кому-то – дом в эксплуатацию. Понимаешь?

Аня не понимала, и тогда отец пускался в пространственные размышления, а девочка с интересом следила за перетасовкой его слов.

– Смотри, доча, мы ведь не требуем от полевой мыши стать зеленым дятлом, а от Африки – метаморфозы в виде стылой Антарктиды. Есть неизменные вещи или незыблемые, называй как хочешь. Стрелки часов идут слева направо, а не наоборот, за осенью – зима, а у жирафа – длинная шея. Зевота заразительна, мотыльки упорно летят на свет, большинство людей правши. Мы не в состоянии это изменить и объяснить. Так и наша мама. У нее внутри другая закваска и другой набор качеств. Ей не жалко беднягу Бима, она не смеется во время просмотра «Бриллиантовой руки», и ее чудовищно раздражает материнство.

Воскресные дни проводили предсказуемо и однотипно. Завтракали жареной картошкой, читали книжки, смотрели «АБВГДейку». Аня, умытая и причесанная, сидела на стульчике, так как в их доме не разрешалось садиться на заправленную кровать, и смотрела, как на экране появляется голубоглазый кот и протягивает свою когтистую лапу к фрикаделистым буквам.

К одиннадцати на «Утреннюю почту» подтягивались родители. Ведущий Юрий Николаев в сером свитере с белыми собаками привычно рылся в письмах и зачитывал заявки телезрителей. Изредка вместо него корреспонденцию разбирала Татьяна Веденеева, и мама традиционно критиковала ее платье и прическу. Игорь Скляр пел про субботу, Челентано, якобы нехотя, про любовь, ансамбль спортивного танца «Лидер» демонстрировал аэробику, и завершал программу Раймонд Паулс, наигрывающий нечто задушевное. После передачи шли гулять, обедали пельменями, меняли постельное белье. Пришивали оторвавшиеся пуговицы, ремонтировали краны, зонты, раскладушки. Проверяли Анин дневник. Обсуждали планы на следующие выходные, капиталистическую безработицу и «Сагу о Форсайтах». Смотрели «Кубинские вечера» и фильм «Уроки французского».

Больше всего на свете Анна боялась войны. Нередко по ночам врывалась в родительскую спальню и кричала, что опять снилась бомбежка. Подробно описывала немецких большеглазых пилотов, то, как они сверяются с картами и сбрасывают бомбы, напоминающие колпачки фломастеров. Воющую женщину, оставившую дома грудного ребенка и попавшую в облаву. Оторванную ногу в чулке и нарядной туфле. Крупного мужчину, танцующего в петле. Окоп, устланный молодыми неподвижными телами. Запах крови, горящего человеческого жира и яблок, испеченных прямо на дереве.

Папа отпаивал ее водой, укрывал, качал, искал хорошего психолога. Мама считала, и так пройдет, но тот не унимался и однажды все-таки получил ответ на свой вопрос. Один военный хирург, прошедший и Афганистан, и войну в Югославии, объяснил происходящее на пальцах:

– В Библии на этот счет есть замечательная фраза: «Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина». Так вот, существует непреднамеренная и даже неосознанная семейная передача, этакая кубышка памяти, куда родители, деды, свояки складывают собственные страхи и пережитые ужасы, а чувствительные дети получают к ней доступ. От этого никуда не деться. В любой семье дети и собаки знают все.

– Что же нам делать?

– А что ты можешь сделать? Просто будь рядом.

На все праздники ездили к бабушке Марии и дедушке Василию. На каждую Пасху, Троицу, Спас и Рождество. Благо недалеко, двадцать минут на автобусе.

Калитка привычно заедала, и чтобы ее открыть, следовало хорошенько напрячь плечо. Орех дежурно дремал, дворняга лязгала то зубами, то цепью и лаяла на приземистый колодец с крепко пристегнутым ведром. Заниженная скамейка для любования фиалками и сциллами сползала к весне краской. Дальше шла нитка идеально выстиранного белья, размороженные сугробы, сытный запах пирогов. Дровник с березовыми и фруктовыми поленьями. Куст барбариса с веснушками засохших ягод. Огород, обрывающийся лягушачьим прудом. Озабоченно цокающие куры и, наконец, массивная сенная дверь со счесанным до десен веником в углу. Дедушкино радостное: «Маруся, дети пришли!»

Как правило, они приезжали к завтраку, трижды целовались, мыли в «Мойдодыре» подтаявшим «Земляничным» руки и промокали их рельефным полотенцем, напоминающим вафли из электрической вафельницы. Шумно рассаживались. Бабушка с гордостью выставляла эластичный холодец, а из печи – упревшие котлеты. Бутылку ягодного вина. Садилась в углу, чтобы в любой момент заменить упавшую вилку, подать баночку свекольного хрена или крупную водянистую соль. Интересовалась новостями. Вытирала уголком фартука глаза. Расспрашивала об оценках, уроках музыки и поклоннике с разбойничьей фамилией Варава. Дед садился во главе стола, суетливо поднимал первую рюмку, выливая содержимое в длинное морщинистое горло, и приговаривал: «Господи, как хорошо жить на земле!»

В окнах бликовала солнечная пыльца и прошлогодняя вата. Вышитые стежками лошади и коты вытягивали любопытные морды. Под плюшевой скатертью из года в год хранились открытки, письма и телеграмма с трогательным: «Поздравляю с внучкой, рост – 52, вес – 3100». В диване – альбом с фото, в котором никогда не смешивали мертвых и живых.

С мая по октябрь стол накрывали в беседке, увитой виноградом, и сидели долго. Любовались желтушным закатом, слушали лягушачьи концерты, вдыхали ароматы. Весной пахло тяжелой землей, еле уловимым духом цветущих слив и ранними флоксами. Летом – душистым горошком. Осенью – яблоками, хризантемами и полынью.

По соседству жила тетка Килина, с которой не общались, не здоровались, не христосовались. Бабушка Мария старательно делала вид, что ничего не слышит и не видит, даже если из-за забора долетало теткино грубое, видимо, адресованное внуку наставление: «Сколько можно читать своего Гранта? Выйди на улочку и пробздись, фулюган». Иногда та могла завернуть и покрепче. Кур обзывала курвами и орала: «Сперва в три горла жрете, а потом в три жопы срете». В такие минуты бабушка проворно собирала со стола посуду, и все перебирались в дом.

Мама, натирая тарелки, интересовалась:

– И сколько лет вы не общаетесь?

– Всю жизнь.

– Не напомнишь почему?

– Не напомню…

Дед круглый год носил армейское галифе, но о войне вспоминать не любил. Всякий раз, когда Анна пыталась расспросить об окопах, оккупации и отступлениях, надрывался на слове «Маутхаузен» и выходил покурить. Однажды они жгли на огороде сухую ботву, и он спрятал в золе несколько картофельных клубней. Когда те дошли, достал и нервно обчистил:

– Мне все приходилось есть сырым: и кабачки, и свеклу, и фасоль. Самый ужасный по вкусу – картофель. Все, кто пытался им заглушить голод, рано или поздно умирали.

Затем, смахнув слезу, притопнул ногой, будто собирался пуститься в пляс:

– Что это мы, Анька, расклеились? А ну, давай-ка вместе споем!

Тонко и фальшиво заводил «Очи черные». Аня пыталась подпевать, но не могла попасть ни в ритм, ни в тональность. Дед продолжал петь соло, поглядывая на рассеянное солнце и разведенное по сторонам небо, а за забором надсадно ругалась тетка Килина, прогоняя с грядки кур, и в ушах еще долго отдавало прострелом ее безапелляционное: «Кыш, бляди!»

В училище Анна поступала с приключениями. Накануне, выпив томатный сок и случайно взглянув на дно, отметила помидорную кашицу в виде школьного звонка и еще раз утвердилась в правильности выбора профессии.

На следующий день долговязая училка, напоминающая списанную по состоянию здоровья балерину, диктовала диктант, не выговаривая половину букв. Путала «г» и «к», а шипящие заменяла на свистящие. Явилась на экзамен в длинных серьгах и мрачном, напоминающем готическое летнем пальто, и пахло от нее нафталином. Услышав первое предложение, несколько абитуриентов рассмеялись, и учительница с ненавистью уставилась, вбив в их «тупые лбы» гвозди. Позже выяснилось, что все, кто позволил себе снисходительные ухмылки, диктанты написали на единицы.

На третьем курсе она пришла преподавать им основы семантики и вызывающе поздоровалась: «Здравствуйте, фраеры и фраерихи». Быстро приструнила самого наглого: «Значит так, Ломоносов, ты сейчас в обмороке!» – и дала совет возмущенной ее хамством старосте: «Рот закрой, а то кишки простудишь». Большинство ее тотчас возненавидело, а Анна, напротив, полюбила. Во-первых, за блестящее знание предмета, а во-вторых, за смелость быть собой. Пусть даже такой анемично бледной, дурно одетой и невоспитанной.

В училище подобрался уникальный преподавательский состав. Старенькая профессорша по прозвищу Бабушка, смертельно боявшаяся, как и создатель, «Фауста», сквозняков и требующая закрыть окна, даже когда воздух напоминал атмосферу хаммама, на каждом уроке повторяла: «Если умыть кошку, то она уже никогда не станет умываться сама, вот почему миссия учителя не научить, а научить учиться».

– Кроме того, запомните, когда дети на уроке шумят – это здорово! Это хороший шум, рабочий, радостный. Он говорит о том, что ребята знают предмет и их распирает от эмоций. Настораживаться нужно, когда в классе стоит гробовая тишина. Это свидетельствует либо о незнании, либо о страхе.

Постоянно шутила: «Учитель – единственная профессия, в которой полезные и ценные вещи тянут из дома на работу, а не наоборот».

Англичанка, помешанная на Майкле Джексоне, знала о нем все: и то, что перед концертами пил растворенные в горячей воде леденцы от кашля Ricola, и то, что периодически перечитывал «Старик и море». Посему на уроках ученики переводили тексты его песен, а в конце семестра устраивали вечеринки, дресс-кодом которых были шляпы-федоры, яркие цепочные пиджаки и черные брюки с лампасами.

Математик по фамилии Бабай из всех оценок предпочитал колы, а из всех учеников выделил Анну, гоняя ее как сидорову козу. Единственный, кто называл ее на индийский манер – Хазаре и пытался привить любовь к миру цифр и формул. На уроке первым делом спрашивал:

– Хазаре, у тебя ногти есть?

Анна утвердительно кивала.

– Тогда иди шкрябай уравнение.

Она послушно шкрябала.

Со временем девушка поняла принцип, лежащий в основе любой математической концепции, и сдала экзамен блестяще. Хотя, конечно, не удержалась и на всякий случай обрисовала ноги шпаргалками. Бабай, не дав посидеть и двух минут, толкнул в спину:

– Дуй, Хазаре, к доске, а то весь класс свернет себе шею, пытаясь прочитать формулу Ньютона на твоих ляжках.

Историк, немного похожий на Алена Делона, круглый год носил костюмы-двойки с фетровыми шляпами и разыгрывал на уроках драматические спектакли. Однажды пришел в черном костюме, словно собрался на похороны, и начал издалека:

– А теперь представьте большой праздник. К примеру, как на Певческом поле, в парке «Сокольники» или на берегу Эльбы. Играет скрипка, волынка и, возможно, гобой. Все танцуют, лакомятся петушками на палочке, ждут своей очереди прокатиться на карусели. И вдруг в толпе становится так тесно, что вы уже не можете достать платок из нагрудного кармана. Да что там говорить, вы не можете дышать и, самое страшное, оказываетесь в западне, из которой выход только один – на тот свет.

Учитель помолчал. Подошел к доске и постучал по ней костяшками. Подул на рукав и засмотрелся на облако меловой пыли:

– Сегодня ровно сто лет со дня трагедии на Ходынском поле, произошедшей во время коронации российского императора Николая II. Крестьяне, услышав о подарках в виде булки, вяземского пряника, полуфунта колбасы, мешочка орехов и кружки с вензелями, дежурили на поле всю ночь. По некоторым данным, в количестве полумиллиона человек. Утром, когда началась раздача, хлынули к буфетам, создав давку, и за пятнадцать минут остановились около полутора тысяч сердец. Некоторые, чудом выжившие, умирали по дороге домой и скатывались в канавы. Чуть позже Константин Бальмонт напишет свой обличительный стих, в конце которого черкнет не то пророчество, не то приговор: «Кто начал царствовать Ходынкой, тот кончит, встав на эшафот».

Еще одна «Ходынка» произошла в день похорон Сталина в марте пятьдесят третьего. Светило солнце, но все равно пробирал озноб. Поникший, осиротевший, плачущий народ двигался от метро «Белорусская» к Дому Советов, где было выставлено тело. Шли никем не организованные и причитали: «Как теперь жить дальше?» Из школ вели старшеклассников. Некоторые прорывались по крышам и падали на головы идущим по земле. Площадь Пушкина не смогла уместить всех желающих, и начался сущий ад. Ломались кости, не выдерживающие человеческого цунами. То там, то здесь кричали: «Потерялся Сашенька, Леночка, Мишутка». Чудом миновавшие Пушкинскую находили свою смерть на Трубной. Всюду валялись галоши, варежки, шапки, шарфы, валенки, оторванные воротники и рукава. И лишь немногие, понимавшие всю трагедию, сотворенную одним человеком, остались дома, накрыли на стол и поставили портрет вождя вниз головой со словами: «Чтобы не воскрес!»

Теперь прошу отметить вопиющую разницу между двумя событиями. Ходынскую трагедию даже не думали замалчивать, и об этом написали все газеты. Мало того, царь Николай II выплатил компенсацию семьям погибших и взял на себя похоронные расходы. Задавленных и растоптанных во время обряда прощания со Сталиным хоронили в общих могилах. Количество жертв скрыли, никакого расследования не проводилось, зато вождя помянули пятью минутами молчания, дав артиллерийский салют и запустив в небо десятки самолетов.

Историк еще говорил, приводил в пример Лондон и торжество в честь королевы Виктории в 1897 году. Называл цифры погибших, только Анна больше не вникала. Ее преследовало чувство, что подобное уже где-то слышала. Поэтому напряженно вспоминала, сжимая пульсирующие виски, и вскоре выудила из памяти большую многокомнатную квартиру, стол, накрытый скатертью с бахромой, бледный запах духов, поднимающийся от таза с горячими кирпичами, китайскую ширму и чей-то удушающий кашель.

Во время первой школьной практики половина учеников забрали из училища документы и навсегда зареклись переступать порог учебных заведений. Как выяснилось, многие панически боялись «сцены», детей и не могли солировать целых сорок пять минут у доски. Анна уговаривала однокурсников не пороть горячку и рассказывала анекдот, как одна дама пришла домой и завопила: «Ааааааааа! Ааааааа, ааааааа! Аааааааааааа, аааааааааааааааааааа!» Муж отложил газету, спустил на кончик носа очки и попросил кратко объяснить, что случилось. Мадам села, сложила руки на коленях и тихо произнесла: «А».

Поначалу студенты, даже не пытаясь скрыть зевки, наблюдали за первоклашками. За тем, как по слогам читают басню о вороне и зубрят правила ухода за комнатными растениями. Сравнивают числа с помощью жуков и бабочек и встраивают между ними знаки «больше» и «меньше». Через неделю стали давать уроки самостоятельно. Один из парней смог произнести только фразу:

– Уравнение – это равенство, в котором есть неизвестное число, – а потом на полусогнутых подкатил к Ане и объявил: – Дальше тему продолжит Анна Ивановна.

Шепнул абсолютно сухими губами:

– Я забыл, что говорить, выручай.

Анна вышла и мастерски перевела урок в плоскость сказки «Цветик-семицветик».

Она готовилась к каждому уроку, как к спектаклю, и, бывало, репетировала перед зеркалом, как будет доносить переместительный закон сложения или рассказывать о кладовых земли. Рассыпала по банкам песок, глину, каменный уголь и гранит. Тащила из дома все: отрезы тканей, пуговицы, липкую ленту, картон и даже обои, завалявшиеся на шкафу. Вспоминала профессоршу, утверждавшую, что настоящий учитель ради яркого и образного урока вынесет из дома все.

Одна из практиканток написала на доске «траНвай» вместо «траМвай». Учительница схватилась за свой воротник, и на парту посыпались крохотные пуговицы, прятавшиеся под отворотом. Приставным шагом направилась к девушке и что-то смущенно шепнула. Та снисходительно ответила:

– Вы разве не знаете? Проверочное слово – траНспорт!

На следующий день оригиналка ляпнула на уроке математики:

– Дети, что я вам вчера задом надавала?

А проходя сложение и вычитание в пределах двадцати, на полном серьезе предложила детям представить четыре руки вместо двух и тут же сообразила задачу:

– В кухне на полке стояли двадцать пачек соли. Одну съели за обедом, одну – за ужином. Сколько пачек соли осталось?

Как потом ей ни доказывали абсурдность задачи – ведь невозможно слопать пачку соли за один присест, даже если в семье двадцать восемь человек, – она ни с какими доводами не соглашалась.

Характеристики в училище сочиняли всем преподавательским составом. Педагоги, рассевшиеся за круглым столом, болтали в чае сдобными сухарями и высказывались о каждом выпускнике. Половине не рекомендовали устраиваться на работу в школу, аккуратно подталкивая к пробам себя в чем-то еще: в выпекании булочек, разбивке фруктового сада, проведении массовых праздников и свадеб, но никак не уроков.

Когда вошла Аня, члены педсовета расплылись в улыбках, а боящаяся сквозняков Бабушка объявила:

– Деточка, вы словно бутон розы, уже прекрасны, но станете еще краше, когда полностью распуститесь.

Позже Анна в шутку переспрашивала у коллег:

– Как думаете, я уже распустилась?

В их вялом провинциальном городке мест в школах не оказалось. Ветераны отечественной педагогики держались за свои указки и таблицы мертвой хваткой и даже вышедшие на пенсию и вставившие в уши слуховые аппараты продолжали заполнять табеля и проводить родительские собрания, заканчивая их на обязательной позитивной ноте, как того требовал педсовет. В июле Анна обегала все учебные заведения и отчаялась. Ее распирало от знаний, идей, замыслов, но не было возможности их применить. Сентябрь уже подошел вплотную, и по утрам отчетливо пахло вспотевшими листьями, яблочным повидлом и желудями, а она все так же рассиживалась дома, не представляя, каким образом может стать полезной. В один из тягостных дней к ним заглянула знакомая и обмолвилась, что уже третий сезон торгует в Москве. Мама оживилась, загремела парадными чашками и попросила подругу взять дочь с собой. Здесь ловить нечего, все равно год в пролете, а там на свежем воздухе позанимается арифметикой и заработает деньжат. Анна, занятая рисованием туч и таблиц с правилами ударения, рассеянно разболтала кистями прикорнувшую зеленоватую воду и уставилась на отца. Папа нервно хрустнул не то зубом, не то яблоком.

В поезде ехали долго, с трудом пережив расстрелянную из дробовика ночь. Сперва ввалились одни таможенники, после другие. Раздали декларации и потребовали пересчитать золотые кольца и серьги в ушах. Посветили под полками фонариками и перекинулись плоскими шутками с проводниками. Утром тетка, согласившаяся на подобную авантюру, встала не с той ноги. Поначалу молча смотрела в окно на сдающие кросс овсяные и ячменные поля, потом с каким-то напускным безразличием доедала свою курицу-гриль, под конец схватила журнал и погрузилась в чтение, держа глянец верх ногами.

В общежитие направлялись не проронив ни слова. Аня впервые попала в большой город, спустилась в метро и почувствовала себя ничего не значащей песчинкой. Казалось, если этот четырнадцатилинейный подземный спрут надумает пошевелить хотя бы одним щупальцем, от нее не останется и следа. Люди наседали со всех сторон и напоминали монголо-татарскую орду. Мелькали стриженые и заросшие затылки, картузы, шапки, кашне и высокие женские прически, зафиксированные шпильками. Любопытные, заостренные, плоские и почти что чебурашьи уши, грузинские и с лукообразным кончиком носы, выпуклые и скошенные лбы. Все это море человеческих голов, плеч и шей бурлило, икало, сморкалось, кашляло, шипело и расходилось на четыре эскалаторных рукава.

Ане постоянно хотелось плакать. Тетку передергивало от меланхоличности «уездной барышни», поэтому решила обойтись без реверансов:

– Слушай сюда, вечером ко мне должен прийти молодой человек, так что в общежитие дорога заказана. Вот тебе адрес квартирной хозяйки, а работу найдешь сама.

Анна машинально кивнула, черкнула взглядом по болотным, будто обшитым вещевым мешком, стенам станции метро «Тимирязевская» и пристроилась в хвост «орды». Оказавшись на улице, попросилась в первую же торговую палатку.

На следующий день позвонила домой и на ходу сочинила перспективную работу и аренду квартиры в новостройке премиум-класса. Папа, услышав о ее местонахождении, кричал в трубку о парке «Дубки» и о ее долге прогуляться по дубраве и зайти в храм Святителя Николая у Соломенной сторожки. Анна, с трудом сдерживая рыдания, клятвенно обещала подышать благотворным дубовым воздухом, покормить уток и помолиться у Иверской иконы Пресвятой Богородицы. Затем вышла из телефонной будки, насухо утерлась и юркнула в продуваемую всеми ветрами палатку, в которую нанялась за пятьдесят рублей в день.

Торговля шла бойко. Озабоченные москвичи и гости столицы охотно останавливались и покупали шоколадку, жвачку, сок, баночку колы или спрайта. Странно ухмылялись, получая из ее рук сдачу. Возвращались за салфетками или конфетой на палочке. Пытались девушку разговорить, а услышав, что хохлушка, приобретали еще один батончик. К вечеру, наторговав пачку денег, с гордостью вручила ее в руки бухгалтерши, но грузная усатая армянка с волосами, как у царицы Саакануш, оказалась недовольной. Указала Ане на ящик из-под Coca-Cola, а сама раздраженно защелкала кнопками калькулятора, будто хотела надавать им щелбанов. Сделала переучет и объявила недостачу в пятьдесят долларов. Девушка – в слезы. Бухгалтерша, крепко сжимая ее запястье, позвонила хозяину-сыну, и тот приехал через две минуты, словно караулил за углом. Зацокал, застыдил, припугнул, и Анна, будучи в отчаянии, достала из бюстгальтера все свои деньги.

С этого инцидента началась ее московская жизнь. В шесть утра девушка надевала фартук и снимала его только перед последней натруженной электричкой. Около полуночи спускалась под землю, проезжала с закрытыми глазами две станции и старалась побыстрее выбраться наружу, остерегаясь крыс. В начале девяностых об этом говорили во всех новостях и демонстрировали чуть ли не метровых мутантов по соседству с водоплавающими белыми тараканами. Где-то она даже читала, как крысиная чета с особым изяществом и смекалкой воровала куриные яйца. Дама ложилась на спину и мордочкой закатывала яйцо себе на живот, а кавалер волоком тащил ее в нору за хвост. После грызуны, видимо, готовили себе глазунью и дружно смеялись, издавая самобытный ультразвук.

Выходя из метро, Анна попадала на отсыревшую от недостатка солнца улицу, напичканную сигаретными и пивными ларьками, поднималась щербатой лестницей с коротковатой одиннадцатой ступенькой и юркала в крохотную комнатушку, снятую у матери-одиночки за тридцать пять рублей в день. Складывала в носок отложенную десятку, ужинала купленной в переходе ватрушкой с чаем, мылась в тазу, так как хозяйка экономила горячую воду, и ложилась лицом к стене. Старалась не думать о киноуроках и контрольных, о поездках в деревню и воскресном борще, заправленном для вкуса старым пожелтевшим салом.

Дней через десять, вернувшись домой, Анна не обнаружила ни своего знакового синего носка, ни заначки. Перерыла все. Книжную полку, дорожную сумку, заглянула под половик и под матрас. Расплакалась, высморкалась и влетела в кухню, чтобы выбросить бумажный платок. В ведре под яичным контейнером и грильяжно-трюфельными фантиками виднелась синяя резинка. Она выудила свой тайник, но тот оказался абсолютно пустым. Подросток, сидя за столом и уминая яичницу, с нескрываемым интересом наблюдал за ее сумятицей. Девушка не удержалась:

– Ты взял мои деньги?

Тот снисходительно улыбнулся и демонстративно накрыл хлеб лепестком ветчины, как персидской шалью. Откусил, медленно пережевал, закатывая от удовольствия глаза:

– А как докажешь?

Анна усилила напор:

– А кто еще мог стащить деньги, кроме тебя? Как у тебя поднялась рука, ведь это все мои сбережения!

В этот момент в кухню вплыла квартирная хозяйка и приняла «боксерскую позу»:

– Значит так, дорогуша. Я не позволю в своем доме называть ребенка вором. Раз ты такая умная, да еще частный детектив в придачу, собирай свое барахлишко и проваливай.

Анна стояла на лестничной клетке и пыталась справиться с начинающейся мигренью. Внутри все дрожало, казалось, что к каждому органу подвели переменный электрический ток. В голове усиливался шум, сквозь который прорывались какие-то голоса. Мужской заботливо уточнял: «И куда ты дальше?» Женский невпопад отвечал: «Я не умею топить печь».

Девушка оттягивала свои пустые карманы и косилась на почтовые ящики. Вспоминала, что телефонную карточку забыла в прихожей на тумбочке. Дешевый целлофановый дождевик – тоже, а еще заколку и серебряное колечко, подаренное отцом в честь окончания школы.

Спустя время вышла из подъезда и подежурила под козырьком. На улице моросил дождь, обкалывая мир какими-то сложными наркотическими препаратами, и шастали подозрительные личности. Какая-то птица имитировала скрип подвальной двери. За ней охотилась полулысая кошка в серых струпьях. Несостоявшаяся рысь подпрыгивала и билась головой о мусорный бак, видимо, страдая от оптических галлюцинаций. Неожиданно какой-то мужик приволок большую коробку, и кошка переключилась на двуногого, с трудом потащив за ним свои парализованные задние лапы. Анна дождалась, чтобы хозяин вместе с одичавшим животным отошли на безопасное расстояние, подхватила свой импровизированный дом и поволокла на верхний этаж. Там прислонила к стене, залезла внутрь и долго плакала, покуда, истощенная, не уснула.

Девушка жила в коробке почти неделю. Надевала на себя всю одежду и принимала позу эмбриона. Спала урывками, вздрагивая от каждого взлета и падения лифта. Выползая, ощущала себя карликом из «Твин Пикса» и старательно разминала ноги, встряхивая их на манер гигантского градусника. Умывалась влажной салфеткой, возила по зубам дешевой пастой, а по волосам – щеткой. Старалась не вдыхать запах яичницы из квартиры слева и блинчиков из топленого молока из жилья напротив. Не слушать плотные душевые струи, компанейский стук вилок, задор утренних программ с неизменной рубрикой «Счастье есть» и заботливое коридорное: «Возьми зонт». Подхватив дорожную сумку, направлялась к метро и становилась за прилавок. Изредка поднимая голову, наблюдала облака в виде гигантских лохматых собак, молочных ягнят и красноперых рыб. Стесняясь засаленных волос и несвежего дыхания, делала короткий, едва уловимый выдох, кивала очередному покупателю и отсчитывала сдачу. Ближе к полуночи возвращалась в свою «бонбоньерку».

На пятый день возле ее точки остановилась интеллигентного вида старушка. Седовласая, припудренная, в неуместном боа и шляпке, затянутой филейными кружевами. Мадам купила крохотный шоколадный батончик и бутылку воды, начертила на асфальте круг, шагнула в него, словно в гнездо, и участливо спросила:

– Деточка, ну как тебе здесь? Вижу, совсем худо?

У Анны вырвалось несвойственное:

– Ад не такой раскаленный, каким его себе представляют.

Старушка почему-то обрадовалась, сняла перчатки и зачирикала:

– Я комнату сдаю. Недорого. Двенадцать рублей в день. Хотите?

Анна придержала левое дергающееся веко и прошептала:

– Очень хочу.

В этот момент откуда ни возьмись ее палатку окружила стая бабочек-репейниц и мелко захлопали сотни оранжевых крыльев. Анна раскрыла ладони, и парочка насекомых доверчиво устроила привал.

Старушка оказалась дальней родственницей «шоколадного короля» Федора Карловича Эйнема, возглавлявшего кондитерскую фабрику «Эйнем», производившую лучшие чайные пряники, пастилу и карамель. Вечерами, когда Анна отогревалась после центрифуги ветров, прибывших со стороны Дмитровского шоссе и Тимирязевского леса, хозяйка с ностальгией рассказывала о коммерсанте, приехавшем из небольшого германского городка в новую страну и решившем закрутить здесь «авантюру». Сперва он занимался пилёным сахаром и поставлял варенье для армии. Со временем построил фабрику и установил новейшую паровую машину. Нанял крестьян, поселил их в новых светлых общежитиях и назначил невиданную по тем временам заработную плату в размере двадцати рублей. Кормил в фабричной столовой, уменьшил рабочую смену с пятнадцати часов до десяти, основал больничную кассу, установил в цехах вентиляцию, организовал драмкружок и хор. Назначил пожизненную пенсию. С каждого проданного фунта нового печенья жертвовал пять копеек серебром на немецких сирот.

– Он слыл большим оригиналом. В коробки с эксклюзивными конфетами, оформленные репродукциями картин Врубеля и Бенуа, вкладывал фирменные салфетки и специальные щипчики. Экстравагантно рекламировал продукцию, изображая на плакатах крепенькую девочку с пустышкой, уверенно перешагивающую через Москву-реку и направляющуюся на фабрику «Эйнем» за легким бисквитным печеньем. Нанял Карла Фельдмана, и тот написал «Кекс-галоп», чтобы любой покупатель вместе с карамелью или шоколадом мог получить ноты бесплатно. Пускал над городом дирижабль с надписью «Эйнем».

Со временем грянула революция. Фабрику отобрали, национализировали и переименовали в «Красный Октябрь». Написание рекламных стихов доверили Маяковскому, а народу заткнули рты дешевыми ирисками «Кис-Кис».

Морозы ввалились в город в середине октября и затянулись на пять недель. Ртуть на градусниках размялась, отжалась и шуганула вниз, зафиксировав минус двадцать четыре. Снег падал обильно, и хозяйка, с детским восторгом выглядывая в окно, ностальгически замечала:

– Раньше снег в Москве источал легкий аромат арбузов.

В палатке стало невыносимо, и Анна, возвращаясь домой, полвечера отсиживалась у батареи. С трудом переносила резкие контрасты – из стылого уличного холода в жарко натопленную квартирку. Роясь в сумке в поиске ключей, уже с порога ощущала жар, исходящий от обитых войлоком дверей, запах черного грузинского чая и только что испеченного медовика. Хозяйка пекла его часто, талантливо, пропитывала кремом из отвешенной сметаны, и по всему подъезду витал аромат гречишного меда и почему-то ладана. Однажды, наблюдая, как квартирантка непослушными пальцами отсчитывает свои гроши, запротестовала:

– Все! Хватит! Ты приехала заработать, поэтому давай-ка я тебя устрою на «Черкизон». Недаром говорят: Zielen ist nicht genug, es gilt treffen.

Анна вопросительно задрала подбородок, и хозяйка, уже на русском, процитировала старую немецкую пословицу: «Мало прицелиться, нужно еще и попасть».

С понедельника девушка в хозяйской сибирской соболиной шапке, сшитой еще самим Полем Пуаре, торговала шубами.

«Черкизон», раскинувшийся между Щелковским шоссе, Сиреневым бульваром, Измайловским проездом и Измайловским шоссе, занимал около двухсот гектаров и располагал сотней тысяч рабочих мест. Торговые ряды, не имеющие ни начала ни конца, подпирали горизонт, небо и поднебесные врата. Из-за них периодически выглядывал испуганный стражник, почесывал за ухом и строго спрашивал:

– Что продаете?

Ему с готовностью отвечали:

– От носовых платков до тулупа из овчины. От автомата Калашникова и пистолета Макарова до героина.

Тот вежливо кивал и шел докладывать главному. Главный ни в чем не нуждался, и «Черкизон» продолжал торгашествовать «с огоньком». Гнать контрабандой дешевый товар из Китая, глушить восточной музыкой, предлагать «Лото-Миллион», услуги стоматолога, гинеколога, азиатского массажа, пиявок, траву и дешевых проституток. Здесь работали таджики, узбеки, киргизы, китайцы, вьетнамцы, афганцы, бангладешцы, сирийцы, цыгане, русские, грузины, армяне, украинцы и азеры-хозяева. Образовывались целые диаспоры: китайские, вьетнамские, горские еврейские и таджикские, а оборот, по слухам, составлял в сутки целый миллион.

Азербайджанцы продавали кожу и обувь. Турки специализировались на коврах и постельном белье. Индусы – на детских игрушках, ноутбуках и DVD. Афганцы держали кафе и аптеки. Продавали хозяйственную мелочовку: мыло, мочалки, расчески. В трех таджикских общагах проживали по пятьсот человек. Кому не хватило места, ночевали в женском туалете. Там же мылись, стирали и ужинали, как правило, жареной картошкой.

На территории «Черкизона» действовали особые законы и функционировали совсем не государственные органы власти: прокуратура, таможня, суд и даже налоговая инспекция.

В свой первый рабочий день Анна достала блокнот и стала записывать, где должны висеть шубы из мутона, а где – из норки с золотистой лисой, выращенной на специальных фермах. Специфику летних и зимних продаж. Правила ухода за карманами. Хозяйка кивала и любовно поглаживала шелковистый мех.

Шум стоял как в преисподней. Разносчики китайских газет выкрикивали новости, а цыгане с закопченной кастрюлькой, из которой выбивался едкий пар, напоминающий марихуану, болтали на смеси русского и креольского. Торговцы подзывали их пальцем, приподнимали крышку, делали глубокий вдох и платили за «понюшку» пятерку. Позже Анна узнала: трава называется испан, растет в горах Таджикистана и приносит удачу. Если товар не идет, следует окурить палатку.

Девушка даже не подозревала, что можно так много и так надрывно работать. День, оказывается, длинный, как медленный углевод, живущий в макаронине, и безразмерный на манер дешевого кольца, способного налезть на любой, даже самый упитанный палец. Ночь, напротив, всего лишь миг. Одна жалкая, закатившаяся под трюмо секунда. Стоило Анне уложить голову на подушку и представить звонок, разливающийся по коридорам диковинной песней, классную доску, покрытую темной эмалью, и Сервантеса с его Санчо Пансой, как тут же оживал будильник, взбирался петухом на жердь, задирал тощую шею и начинал нервно свистеть. В половине пятого утра девушка выбегала на улицу и наблюдала сугробы – точь-в-точь завитые бараньи головы. Темные заспанные окна и карабкающиеся по не очищенным от снега дорогам маршрутные такси. В пять уже вовсю развешивала модные «автоледи», «гусеницы», собачьи и козьи полушубки и, конечно же, королеву-норку. Встречала первых оптовиков и ошалевших от вида пятнистого, серебристого, глянцевого черного меха покупателей. Приструнивала завистливого соседа, торгующего шапками-формовками и вещающего вслед каждой счастливице: «Чем богаче шуба, тем короче поездка в автобусе».

Выходные стали непозволительной роскошью, приходилось наряжать манекены и с высокой температурой и сухим кашлем рассказывать, кто такой хонорик[25]. Ее хозяйка, красавица вьетнамка, научила «учительницу» многослойно одеваться, мастерски торговаться и быстро определять размеры самых разных дам. Иногда угощала фирменными голубцами или блинчиками «нэм» – крохотными, на один укус, завернутыми в рисовую бумагу. Позволяла в случае приступов мигрени немного вздремнуть, укрывшись неходовой стриженой нутрией.

Получив первую зарплату в сумме тысячи долларов, девушка долго рассматривала невиданные зеленые купюры. Складывала, трогала пальцем шершавую хлопковую поверхность, подносила к свету. Купила теплые сапоги, отдаленно напоминающие эскимосские унты, отправила деньги родителям и порадовала квартирную хозяйку книгой о повседневной жизни средневековых москвичей. К Анне быстро вернулся привычный позитив и, наблюдая хандру торгующих кожаными плащами или слушая их скулеж по поводу московских сквозняков, подбадривала:

– Девчонки, прорвемся! Сколько той зимы – январь, май, а там и лето.

Однажды в ее ряд затесалась тетка, сманившая огнями Москвы. Увидев девушку, завистливо протянула:

– Ну ты и ушлая! Какое место себе отхватила! И как тебе здесь?

Анна подняла на нее свои увлажнившиеся глаза:

– А я не здесь.

– То есть?

– Я представляю себя в классе и рассказываю о звездном небе или строении человека.

Та хмыкнула:

– Ну и дура.

С приходом весны запахло гиацинтами, ландышем, черемухой, мизерным городским солнцем и дном Москвы-реки. Андреевским прудом и Нескучным садом. Каменным углем, чистящими средствами и вишневым цветом. Ветры наконец-то поутихли, дубы прибарахлились, небо смыло плотный тональный крем. В один из сумбурных майских дней позвонил папа и сообщил, что в школе освободилось место: «Так что хватит торговать медвежьими шкурами, давай дуй домой!» Девушка обрадовалась, посмотрела другим взглядом на контейнер и решилась сделать себе подарок в виде шубы из натуральной норки.

Дорабатывала сезон лихо. Мех упал в цене, и народ шел косяком. Она едва успевала паковать полушубки и консультировать о правилах ухода. Когда прощалась с квартирной хозяйкой, обе плакали. Анна сердечно благодарила и обещала звонить. Та качала головой, просила не беспокоиться и куталась среди лета в подаренное меховое манто. Рассказывала о какой-то женщине в тугом корсете и платье со шлейфом, укладывающимся веером вокруг туфель. Она появлялась к пятичасовому чаю с засахаренным миндалем или с парижским драже и описывала свои впечатления от киевского вокзала, ежедневно принимающего и отправляющего по семь курьерских, почтовых и товарно-пассажирских поездов. Анна болезненно сжималась и обнимала старушку изо всех сил. Эйнемская наследница медленно и необратимо заболевала не то болезнью Пика, не то Альцгеймера.

Вернувшись домой, Анна первым делом купила и обставила квартиру. В их городе цены на недвижимость оказались смешными, и однокомнатная ей обошлась в тысячу долларов.

Директриса, огромная, как муравейник, посадила учительницу перед собой и некоторое время молчала, рисуя шариковой ручкой одноэтажные, видимо, дачные домики и подарочные коробки. Вслед за этим, пристроив к последней бант, произнесла:

– Надеюсь, вы отдаете себе отчет, куда идете? Это женский коллектив. У всех свои ПМС, личные и семейные неурядицы, перепады настроения, характеры. На кого-то слишком сильно влияет луна, на кого-то – вспышки на солнце. У нас тут незатухающие магнитные бури круглый год, поэтому на все эти всплески тироксинов, окситоцинов, тестостеронов и эндорфинов я больше не реагирую и вам не советую. Собираетесь здесь выжить – ни с кем не откровенничайте, даже о народных средствах от цистита, а если окажетесь настолько глупой, чтобы обсуждать собственные амурные дела, потом не обижайтесь, что подробности ваших свиданий смакует вся школа. Лучше не вступайте ни в какие коалиции, тем более что их состав постоянно меняется. Сегодня учительница химии дружит с географичкой, а завтра они злейшие враги.

Анна беззвучно закрыла за собой дверь и подошла к расписанию. Буквы, определяющие математику вторым уроком, а рисование – пятым, дружно подпрыгнули и выползали на поля, чисто колорадские жуки. Неожиданно встретилась глазами с женщиной в глухом жакете, бесформенной парашютной юбке и безобразных туфлях, напоминающих морды спящих бегемотов. Она глупо хихикнула:

– Вы новенькая? Учительница начальных классов? Добро пожаловать! У нас тут неплохо и руководство справедливое. Главное, не пейте на переменах чай с коллегами, особенно не ешьте тертые пироги. Некоторые умудряются их печь с забродившим вареньем.

Свой первый класс Анна Ивановна запомнила навсегда. Для начала они выбрали свой гимн, нарисовали герб, придумали внутренний устав и включили в него несколько важных правил, например: в классе запрещены слова «дурак» и «тупой». В понедельник один хитрюга подбил другого съесть семена, хранившиеся для урока природоведения, во вторник девочка из неблагополучной семьи нарисовала на линолеуме голого мужчину с эрегированным членом, а в среду Антон устроил в туалете потоп.

Сентябрь радовал мягкостью и безветрием. В распахнутые окна пытался втиснуться густой, напоминающий сбитень воздух и пыльная, клейкая паутина. Акварельное солнце текло в несколько ручьев, заливая брусчатку, пешеходные переходы и узкую речку, разделяющую город, словно пирог, на две равные части. Анна Ивановна рассказывала о лещине, растущей в лесу, клевере на лугу и ряске в воде. Постоянно расплывалась в улыбке, не справляясь с объемами своего счастья.

В тот день она пришла на работу в новой светлой блузке из настоящего атласа цвета дымчатой розы, купленной на «Черкизоне». Блуза ее стройнила и освежала лицо. Во время чтения заметила, что самый рослый мальчик в классе Антон опять обедает во время урока, попивая из термоса какао, и ее кабинет, всегда пахнущий мелом, таблицами, прописями, заполняется посторонним запахом сырокопченой колбасы. Анна Ивановна подошла к мальчугану и стала громко его отчитывать:

– Антон, ну сколько это будет продолжаться? Неужели не понятно, что для еды есть специально отведенное место и время?

Паренек занервничал, термос выскочил из его рук, шлепнулся об парту, и какаовый фонтан окатил учительницу с головы до ног. Блузка прилипла к телу, стал заметен кружевной бюстгальтер, а еще – о боже! – ее крупные от природы соски. Класс дружно ахнул, и Анна Ивановна обняла себя двумя руками, сложив их крест-накрест:

– Марш за тряпкой! Она висит в туалете на трубе.

Мальчик пулей вылетел из класса, а учительница попросила открыть на четырнадцатой странице «Букварь», прочесть первое «ау», а сама сверлила взглядом дверь. Антона все не было, и в голове сочинялась чудовищная драматургия. Пришлось отправить на подмогу второго ученика, и тот вернулся с криком: «Потоп!» Как оказалось, Антон не заметил висящую на видном месте тряпку и стал отматывать сантехническую ветошь, в результате чего хлынула вода.

Анна влетела в подсобку, когда вода уже бежала по коридору несколькими петляющими ручьями, а Антон, мокрый до трусов, плакал навзрыд. Она ловко повернула вентиль и потащила ученика в класс, чтобы переодеть в спортивный костюм. Дети возбужденно кричали, и на их ор примчалась директриса. Она быстро оценила ситуацию, отправила в класс организатора, а пострадавших пригласила в свой кабинет.

Антон рыдал и повторял, что дома его убьют за испорченную рубашку и костюм. Анна сушила полотенцем его волосы и тоже едва сдерживалась. Каялась в спонтанности своего решения отправить шестилетнего ребенка за тряпкой. Директриса, чтобы хоть как-то остановить «плач Ярославны», достала из шкафчика бутылочку минеральной воды и протянула мальчику. Тот, икая и вздрагивая, дергая попеременно то правым плечом, то затылком, открутил крышку, и брызги газированной воды на этот раз окатили директрису и весь ее стол с важными документами.

Потекли учительские будни. Утром – яичница, вечно кривоватая стрелка на левом глазу, радио «Шоколад». Бдительный сосед справа, любительница котов слева, нудный дождь, расплесканное по музейным переулкам солнце, бесшумные церковные тени. Уроки и перемены. Из школы – в магазин за сосисками, спагетти, белым хлебом. По пятницам – кусочек торта. По вечерам – конспекты, тетради, любимая сливовая маска (две сливы в кашицу и на лицо) и упражнения по русскому языку. На днях проходили единственное и множественное число, и дети старательно выводили: муравей – муравьи, соловей – соловьи, перо – перья, сук —…Образовалась пауза, и Антон вместо «сучья» уверено вывел «суки».

По утрам натощак Анна пила крещенскую воду, а когда вода заканчивалась, каплю агиасмы[26] разбавляла в обычной воде, как научила бабушка. Обожала пшенную кашу и стеснялась своего простецкого вкуса. Намного круче в компании приверженцев ЗОЖ нехотя заметить: «А я на завтрак предпочитаю зеленую гречку или киноа». В Крещение из года в год девушка купалась в проруби, обожала сонные одноцветные субботы и День города в третье воскресенье сентября. Затяжную, рано темнеющую зиму, короткое, будто обрезанное, лето, сезон охоты, яблок и простуд. По понедельникам – политинформация, дважды в неделю – любимое природоведение. Анне всегда нравилось предугадывать природу, и вместе с детьми она вела календарь погоды, отмечая туманы, гололедицы и начало выделения сока березами. Если сока много – лето будет холодным. На Самсона дождь – еще семь недель будут идти дожди. На Благовещение сухо и солнечно – лета стоит ожидать такого же. Воодушевленно рассказывала, как еще в семнадцатом веке при Московском Кремле вели дневники погоды. До термометров еще не додумались, и караульные фиксировали температуру на глаз. Коряво выводили: «мороз», «морозец», «мороз невелик» и «мороз непомерно лют». Иногда появлялись записи типа «тихий и красный день до самого вечера». Периодически девушка задавалась вопросом, зачем современным детям знать, что если курица стоит на одной ноге, следует ожидать заморозков, так как птица чувствует подмерзшую землю и пытается сберечь тепло. Ведь многие ее ученики никогда не видели ни петухов, ни несушек. Вот только знания поднимались из самых глубин и не давали покоя. Анна анализировала поведение одуванчиков, водных лилий и вьюнов. Откуда-то знала, что на Сретение следует освящать в церкви свечи и те, превращаясь в громничные, могут защитить от любого ненастья.

Изменения в жизни начались с покупки мобильного телефона Nokia 3310. Девушка активировала сим-карту, аккуратно зашла в меню, боясь нарушить слаженную систему, и быстро вышла от греха подальше. Между первым и вторым уроками ей позвонили. Анна испугалась и некоторое время рассматривала неопределившийся номер. Приняла звонок и вместо привычного «алло» услышала шум. Сложилось ощущение, что звонящий стоит на пронизывающем ветру, находится под землей или под водопадом. Возможно, сушит волосы мощным феном или в центрифуге. Спустя время раздался треск, еще несколько десятков помех, затем пришло странное сообщение со множеством семерок. Музыкантша, увлекающаяся эзотерикой и случайно оказавшаяся поблизости, нарисовала в воздухе что-то витиеватое, возможно, скрипичный ключ, и прокомментировала:

– Цифра ангела… К вам пытался пробиться человек, ищущий правды и справедливости. Вы догадываетесь, кто это?

– Понятия не имею.

Та поскучнела:

– Ничего не бывает просто так.

После работы Анна забежала в книжный магазин за методической литературой. Отыскала нужный стеллаж, пробежалась пальцами по корешкам, как по фортепианным клавишам, и вздрогнула от неожиданного вопроса:

– Как думаете, весна будет поздней?

– Без вариантов. Во-первых, слишком длинные сосульки, во-вторых, в этом году поздняя Пасха, значит, и весна не станет спешить.

Мужчина хитро улыбнулся:

– Надеюсь, вы тоже никуда не торопитесь.

Анна растерялась, не желая признаваться в своих абсолютно свободных вечерах. Молодой человек показался смутно знакомым. Серые глаза, волевой подбородок, красиво очерченные губы. Он имел все шансы понравиться, поэтому, спрятав улыбку в рукав и сделав вид, что внимательно изучает «Беседы о временах года», она твердо ответила:

– Тороплюсь.

– Тогда давайте торопливо выпьем кофе. Я знаю, где его варят не хуже, чем в «Семадени».

Девушка попыталась освежить в памяти знакомое слово и не смогла. Парень представился Константином, оплатил ее брошюры и пригласил на квартирник. Они вышли на улицу, обогнули слежавшиеся сугробы в виде манных клецок и отметили агатовое небо, напичканное карликовыми планетами. Прошлись мимо ларька, торгующего пончиками, старой типографии с облезшим фасадом и ювелирной витрины, полной заурядного желтого золота. Поднялись на пятый этаж «сталинки» и уселись на складные табуреты. Рядом на полу, на стульях, одеялах и пуфах сидели зрители и шелестели написанными от руки программками. Затем вышел дуэт гитаристов, и в их пальцах мелькнули треугольные медиаторы. В постоянно изменяющемся ритме колыхались шторы. С потолка сиганула репризная тень.

Константин, выпускник военного училища с отличной выправкой и широким кругозором, оказался интересным собеседником, искренне интересующимся ее школьными делами. Любил море, все оттенки синего и парфюм с нотами ореховых перегородок. Одевался в голубые рубашки и классические джинсы. К каждому свиданию готовился похлеще, чем к лабораторной по физике, и придумывал праздники на ровном месте. Водил в самые неожиданные места: на игру «Что? Где? Когда?», просмотр документальных фильмов, в детский дом и на исторический бэкграунд. С юмором рассказывал о студенческих годах и о том, как в детстве норовил всех спасти:

– Рос я очень благородным мальчуганом и мечтал уберечь от бед все человечество. Подбирал растрепанных воробьев, тащил домой безглазых кошек и бинтовал лапы собакам, вступившим в очередную «рукопашную» за какую-нибудь гунявую суку. Однажды мы с родителями выехали за город и недалеко от бензоколонки увидели колоритных девушек в коротких кожаных юбках и ботфортах. Они стояли, как по мне, в достаточно неудобных позах, словно изогнутые сосны, и с тоской провожали каждую проезжающую фуру и авто. Меня, конечно, такие необычные барышни заинтересовали, и я спросил у папы, что тети здесь делают. Отец нервно закашлялся и промямлил: «Понимаешь, сыночек, они очень бедные, поэтому вынуждены здесь прозябать в надежде заработать хоть пару копеечек на хлебушек». Я мгновенно выступил с предложением: «Папа, а можно, я их спасу?»

Анна, в свою очередь, вспоминала, как однажды с учениками вышла поиграть в догонялки. В этот момент ее внимание привлек щуплый паренек с заострившимися чертами лица, одетый в коричневые брюки, дешевый базарный свитерок и старательно прячущий в рукав сигарету. Учительница, недолго думая, подлетела фурией к старшекласснику, вырвала из холодных пальцев окурок и браво растоптала каблуком, словно молодая кобыла копытом. Парень испуганно клацнул зубами, а она процедила: «В следующий раз поймаю – позвоню родителям». Тот так и остался стоять с открытым ртом.

В тот же день после уроков объявили педсовет, который Анна про себя называла «оперативным совещанием» или сокращенно – «оперативкой». Она вплыла в учительскую этакой речной баржей и чуть не провалилась от стыда. За первым столом сидел обруганный «курильщик» и что-то старательно записывал в тетрадь – он оказался новым учителем истории.

Любовь в стиле «Грозового перевала» вспыхнула внезапно. Анна похудела, сделала модную стрижку, сшила брючный костюм и начала излучать магический свет. Научилась готовить кёнигсбергские клопсы и неожиданно для себя записалась на курсы немецкого языка, стараясь избавиться от предубеждения, что на этом языке можно только чертыхаться, но никак не признаваться в любви. Костик встречал ее после занятий и вел в кофейню «Эклер». Помогал делать кормушки для голодающих птиц. Посетил несколько уроков и даже наравне со всеми тянул руку вверх во время викторины. Составлял кроссворды, играл в «ТОП-5», а когда прозвенел очередной звонок, вышел к доске и признался в своих чувствах. Анна мастерски держала лицо, ощущая сердце расплавленным сыром моцарелла.

Через неделю парень снова пришел в школу и слонялся коридорами, ожидая, когда закончится последний урок. Почитывал газету «Комета» и лучшие рассказы литературного кружка. Неожиданно мимо пробежала девочка лет восьми, вежливо поздоровалась и на полном серьезе спросила:

– А вы что, дочку ждете?

Константин растерялся:

– Да нет, учительницу.

– А у нас сегодня концерт был для родителей. Я специально для мамы номер танцевальный подготовила, а она не пришла. Работы много, она врач. Сегодня в первую смену, а потом у нее больные послеоперационные.

Константин сглотнул:

– Ничего, ты дома для нее станцуешь.

Девочка подпрыгнула и сжалась в комок:

– Да нет, вы совсем меня не поняли. Это был конкурс! Женька танцевала вместе с мамой и получила первое место. Двоечник Колька играл с папой на гитаре и получил второе. А я – ничего. Вообще ничего. Даже приза зрительских симпатий. Мой номер ничем не хуже. С лентой.

Парень чувствовал себя паршиво и не представлял, как выйти из щекотливой ситуации. Из глаз девочки катились непропорциональные слезы: из левого – большие, а из правого – дробленое пшено. Неожиданно ученица предложила:

– А хотите, я вам станцую? Не волнуйтесь, я быстро.

Он кивнул, и та подняла руки вверх, будто гипсовая женщина в Стаханове. Направилась семенящим шагом куда-то в сторону столовой и вернулась, припадая на левую ногу. В одном месте хлопнула в ладоши, во втором – подмигнула, в третьем – щелкнула пальцами и заставила ленту ползти змеей.

Номер закончился, Константин вспомнил о шоколадке, припасенной для Анны, и обрадовался:

– Умница! Отлично танцуешь. Держи свой приз!

Девочка засияла и прижала шоколадку к груди:

– Ух ты! Моя любимая. С орехами.

В этот момент раздался щебет школьного звонка, и Анна вышла из класса. Константин посмотрел на нее как на божество, схватил с порога за лацканы пиджака и встряхнул:

– Анька, я тебя сейчас убью. Слышишь? Как ты здесь выживаешь? Где берешь силы? Я тут чуть не поседел, пока тебя дождался.

Это произошло в субботу, ничем не отличающуюся от остальных. Хозяйки привычно загружали стиральные машинки и устраивали генеральные уборки, выбивая с балконов половики. На плитах кипели рассольники и говяжьи бульоны. Дети играли в «вышибалы». Солнце двигалось в сторону нулевого меридиана, и предметы, возникающие на его пути, отбрасывали неестественно продолговатые тени.

Константин явился с самого утра и позвал кататься на велосипедах. Анна выудила из шкафа спортивный костюм и расстроилась. Видимо, придется покупать одежду на размер больше. Вспомнила Франсуа Рабле, утверждавшего, что тучным людям гораздо сильнее хочется есть, чем жить, и решила исправить ситуацию с помощью утягивающих трусов.

Она с трудом переносила ощущение голода и спешила его заглушить купленным на станции пирожком, орехом или ненавистной молочной карамелькой. Как-то раз на лекции по философии услышала о некоем учителе смерти Гегесии. Тот написал трактат или, как он выражался, диалог «Умерщвляющий себя голодом» – о чудаке, собирающемся уйти из жизни и размахивающем длинным списком претензий к миру. Далее Гегесий отправился со своим опусом в люди и всюду, где выступал, находил единомышленников, полностью отказывающихся от еды. Сам же Гегесий не спешил отрекаться от ячменного хлеба с фигами и оливками на завтрак и того же хлеба со знаменитым паштетом миттлотосом, приготовленным из сыра, чеснока и меда, на обед. Пил белое и розовое вино, щедро плеская его из кожаного бурдюка, и прожил полноценно сытых шестьдесят лет. Вот и Анна никогда в жизни не голодала, стараясь не сталкиваться с физической болью опустошенного желудка, переваривающего самого себя. Никогда не устраивала разгрузочных дней, не ездила в Пущу-Водицу на очистительные клизмы, хотя всегда мечтала о тонкой талии. Некоторое время даже пыталась заниматься спортом, обертывая целлофаном бедра и живот, но вскоре забросила это дело по причине нехватки силы воли. И потом, природу не обманешь, в ее семье все – от бабушки до теток – имели фигуры, напоминающие ноябрьские груши.

Полдня молодые люди провели на улице. Гоняли за и против ветра, вдоль Вознесенского монастыря, построенного на средства Мазепы, и армянского отеля. Пили воду из колонки и вендинговый кофе из ближайшего автомата. Проголодавшись, ввалились к Ане домой обедать борщом, но застряли в прихожей. Начали целоваться, сшибая все на своем пути: две шляпные коробки, пуф и дождевые боты. Девушка опомнилась уже без бюстгальтера и простонала:

– Ты сейчас тоже меня спасаешь?

Константин оторвался от ее налитой заласканной груди и промямлил:

– Скорее, себя.

Затем они странным образом двигались к дивану, напоминая пионеров, принимающих участие в «Веселых стартах». Заваливались на бок и снова набрасывались друг на друга. Уронили вешалку. Стукнулись коленями и лбами. Зацепили телевизор, и тот чуть не рухнул на ковер. Торопились, скомкав, как конфетную обертку, такую важную первую прелюдию.

После, когда все закончилось, не успев начаться, смущенный неудачей Константин рассказал забавный случай из своей жизни:

– В детстве у меня, как и у многих мальчиков, возникла небольшая проблема с крайней плотью. Она приросла, и мама, обнаружив подобную «аппликацию», запаниковала. Повела к урологу – дюжему дядьке с врачебным опытом чуть ли не в сорок лет и кряхтящему, словно первый паровоз Черепановых. Док взглянул на мое хлипкое мужское достоинство и дернул, чисто стоп-кран. Я, понятное дело, в крик: «Мама, больно, целуй!» Док и медсестра зашлись от смеха. Мама попыталась объяснить, что всегда целует мои ушибленные коленки. Я весь красный, точно клоп-солдатик, стоял и обзывал про себя мучителя самыми обидными прозвищами, которые только смог вспомнить: Завхозом, Лосем и Кирпичом.

Анна рассмеялась и нервно натянула майку. Неожиданно наклонилась и обсыпала низ его живота мелкими дразнящими поцелуями. Твердые мышцы и загнутые на концах волосы, напоминающие антенны. Кожа мгновенно покрылась пупырышками, а из каждой поры просочился запах моря. Константин застонал. Анна ощутила на дне своего тела вязкую засахаренную сладость. В этот момент молодой человек снова ее отстранил:

– Прости, Анька! Опять вспомнилось. Видимо, от нервов. Просто, когда ходил в детский сад, на одном из утренников наша продвинутая воспитательница решила организовать для мам конкурс. Разлила по бутылкам жидкий сладковатый чаек, водрузила соски, выстроила мамаш в ряд и зычным голосом объявила условия: «Сейчас узнаем, какая из мам лучше всех сосет».

Анна снова хохотнула, оттолкнула парня и отправилась на кухню подогреть борщ.

Позже, когда наелись, закрыли шторы и жалюзи, остановили часы и забыли о времени и ненаписанных конспектах, Константин шептал:

– Боже, Анька, ты даже не представляешь, какая ты шелковая! Причем везде.

Анна доверительно рассказывала, как стеснялась своей безволосости в пионерском лагере:

– Представляешь, у всех девочек под мышками и внизу живота кусты, а я как канадский сфинкс. Стыдно!

С Константином Анна чувствовала себя в безопасности и могла говорить о чем угодно. Рассказала, как однажды забыла надеть в детский сад под платье майку и считала это позорнее, чем явиться без трусов; о том, что ее мама – «снежная королева», а она сама имеет опыт жизни в картонном коробе. Молодой человек слушал девушку предельно внимательно и покрепче прижимал к себе. Интересовался школьными новостями. Вел себя как телохранитель, секьюрити и нянька. Казалось, никогда не расслабляется и постоянно сканирует обстановку. Анна удивлялась:

– Зачем? Не вижу поводов для беспокойства. Нет войны, чумы, наводнения. Я не президент Авраам Линкольн и не Джон Кеннеди. На мне нет проклятия Текумсе[27] и девятой симфонии[28]. Я не вхожу в «Клуб 27»[29], не являюсь дочерью нефтяного магната, и мой отец не владеет компанией Microsoft. Моя семья не торгует оружием и наркотиками…

Константин закрывал ее рот поцелуем:

– Я просто боюсь тебя потерять.

Прошел год. В один из дней Константин пришел другим человеком и с гордостью объявил о своем отъезде в Германию на работу. Анна отвернулась к окну и с повышенным интересом начала изучать кончики листьев гибискуса и комментировать вслух:

– Ума не приложу, почему сохнет роза.

Константин приобнял:

– Расстроилась?

Девушка, не проронив больше ни слова, расстелила постель и стащила с себя домашнее платье.

Чуть позже, когда поднялись с кровати и поставили чайник, Константин с привычной иронией рассказал, как несколько недель назад его мама отправилась к гадалке, чтобы узнать судьбу единственного сына. Предсказательница царственно кивнула и впилась взглядом в сидящую напротив женщину: «Знаю-знаю, ты насчет сына. Ждет его дальняя дорога, трефовый король и бумажные дела».

Мама ничего не поняла, но разговор передала точь-в-точь. В тот же вечер Константин познакомился с мужчиной, напоминающим пресловутого короля прежде всего усами в виде велосипедного руля и заостренной бородкой. Вместе они выпили на автостанции по бокалу пива, и под конец беседы тот оставил номер телефона: «Звони, когда будешь в Германии, помогу тебе с работой».

Константин решил, что звезды совпали, сделал себе национальную визу и взял билет в один конец. Анна осталась ждать, обложившись контрольными и переживая необъяснимое тянущее чувство в районе солнечного сплетения. Казалось, ее душа разделилась на две части: одна застряла в грудной кости, а вторая села в поезд и отправилась в страну пива, сосисок и «Фольксвагенов». Кроме того, с отъездом молодого человека в ее дом зачастили непрошеные гости. Они без спроса включали свет, хлопали входной дверью, натужно звали по ночам: «Анна!» Оставляли открытой дверцу холодильника и поминутно сбивали любимую радиоволну «Шоколад».

Микроавтобус Sprinter тащился почти сутки. Они благополучно миновали Ковель, Хелм – родину первого президента УНР Грушевского и красночелый Люблин. Одним глазом заглянули в Варшаву, промышленный Лодзь и душевную, неторопливую Познань. Константин не мог оторваться от видов за окном. Его поражали чисто выметенные дороги и мигающая разметка. Модные энергичные люди, вывески типа salon urody, означающие «салон красоты», и выставленные деревянные стойки меню, на которых большими буквами значилась чернина. Сосед слева подмигнул:

– Суп из утиной крови. Пробовать не советую. В куриный бульон поляки добавляют кровь, сухофрукты и вермишель. В прошлом веке подобным варевом кормили парней, получивших отказ в женитьбе.

Затем эстафету приняла провинциальная Германия. Водитель старательно объезжал мегаполисы и двигался через деревеньки. Справа и слева проплывали фахверковые дома, церкви, выстроенные в стиле барокко, пожилые фонари, малорослые заборы, гладкие поля и ухоженные кладбища. На нескольких надгробиях Константин рассмотрел даты жизни. Большинство умерли в возрасте 80–90 лет, видимо, люди здесь жили абсолютно другой жизнью.

Константин направлялся в Бад-Кройцнах – курортный город с виноградниками, термальными источниками и радоновыми пещерами, но, неожиданно задремав, пропустил свою остановку и опомнился только в Идар-Оберштайне. Парень нервно натянул куртку, нырнул в сирень сумерек и растерянно огляделся. Справа и слева возвышались холмы, вились локонами дороги, собирались полчища облаков. Молодой человек достал карту, провел напряженным пальцем и присвистнул: между городами – около пятидесяти километров. Выудил из кармана бумажник и тут же засунул обратно, так как все деньги потратил на сладости в Люблине.

Неподалеку желтела телефонная будка с надписью Deutsche Telekom, и он набрал оставленный «трефовым королем» номер. Послушал несколько сердитых гудков, два щелчка и трижды недовольное: Hallo? Hallo? Hallo?! С трудом разлепил губы и спросил Захара. Голос в трубке сделал модуляцию, еще больше просел и пустился в бешеный пляс, состоящий из умлаутов[30], отрицаний и диалектов. По-видимому, объяснял, что никакого Захара здесь нет и никогда не было.

Парень задеревеневшей ладонью вернул трубку на рычаг и вытер губы рукавом. На манжете осталась горечь слюны. Осознал свое положение в чужой стране без денег, знания языка и ночлега. Маршрутка уехала, а «трефовый король» оказался не трефовым, а, по всей вероятности, голым. Он вернулся на остановку и спрятался под навес. В желудке урчало, и что-то липкое медленно ползло вверх, пока не застряло в горле. Мимо проходил парень славянской внешности, и Константин рискнул:

– Вы, случайно, не говорите по-русски?

Тот засмеялся и по-свойски хлопнул его по плечу:

– Случайно говорю. А ты здесь какими судьбами?

Как оказалось, он был единственным русскоговорящим на весь городок. Угостил утренним брецелем, напоминающим руки молящегося, зеленым чаем и забрал к себе ночевать.

На следующий день Константин из военного переквалифицировался в шлифовщика дверей с зарплатой пять евро в час. Работал по двенадцать часов и жил в том же доме, в котором шкурил двери. Спал в чулане на засаленном матрасе. Иногда смотрел передачи по черно-белому телевизору и проваливался в тяжелый сон под глухой бубнеж. Экономил на еде, питаясь одним консервированным супом и тостовым хлебом. На неделю – двадцать одна банка. Благо ассортимент был велик: овощной с вермишелью, с фрикадельками, с сосисками и копченым шпеком, чечевичный и итальянский с цукини и томатами. Мексиканский, китайский с курицей, весенний, сладко-кислый, фасолевый. Через две недели парень закурил. Через три выбросил затупленный бритвенный станок и отпустил бороду. Его никто не понимал и никто ему не сочувствовал. Он с трудом перебивался скудным запасом английского, выученного в военном училище, но его словарь сводился к мостам, дорогам, автоколонне и агрессии низкого уровня. Помнил, как будет на английском «баллистическая ракета подводного базирования», «де-факто» и «парашютно-десантный батальон», но не мог попросить в аптеке таблетку аспирина.

В воскресенье спал до девяти и бежал звонить Анне. Врал о том, что нашел хорошую работу, стесняясь признаться в истинном положении вещей. После разговора кое-как сглатывал тоску, выросшую до размеров мироздания, слонялся по городу и рассматривал разноцветные домишки с гипсовыми кружевами. Оливковый дом ювелира Вальтера Куллманна, украшенный совами, дубовыми листьями, орлами и львиными головами, датируемый началом века, высоченную биржу алмазов, напоминающую сотни наших НИИ, и крохотный железнодорожный вокзал. Биржу труда, среднеобразовательную школу в виде старого лондонского пансиона времен Джейн Эйр, русский магазин и русскую школу под названием «АБВГДЕЙКА». С трудом дожидался очередного созвона, чтобы объявить любимой о ее новом рабочем месте:

– Анька, хватит сидеть за гроши! Немецкие учителя начальной школы зарабатывают от 2900 до 4700 евро в месяц. Улавливаешь?

Рассказывал о знакомстве с ювелиром, изготавливающим необычные обручальные кольца, и намекал, что уже обсудил с ним фасон кольца для помолвки. Девушка после таких слов переставала дышать и, стесняясь, бежала в киоск за журналом свадебной моды.

– Алло, Анька, привет! Ну как ты, моя хорошая? Я в норме. Живу в городе драгоценностей и ювелиров, чувствую себя графом Монте-Кристо или хозяйкой Медной горы среди бесчисленных алмазов и бирюзы. Представляешь, здесь родился «крепкий орешек» Брюс Уиллис.

– Котенька, у меня все хорошо. Сегодня проходили со своими треугольник, и я долго рассказывала об остроугольном, прямоугольном и тупоугольном. Рисовала, пела, танцевала с транспортиром, а потом вызвала одного мальчонку к доске и спросила, как можно назвать один из предложенных. Он почесал затылок и живот, подтянул брюки и неуверенно произнес: «Может, Димой?» Слушай, а вчера вообще хохма была. Одна девочка объявила, что ее папу зовут Света, а маму Вася. Дети начали смеяться, но мы быстро выяснили: папу зовут Светланом, а маму – Василисой.

Накануне Международного женского дня Константин внеурочно вышел на связь:

– Моя дорогая, поздравляю. Ты самая веселая женщина. Самая задорная из всех, кого знаю. Сегодня был в музее какого-то Якоба Бенгеля, фабриканта. До сих пор на вилле живут его потомки. Он мне показался настоящим чудаком. Еще в тридцатые делал странные женские украшения в стиле ар-деко, ставшие понятными только сейчас. Мне удалось купить одно миленькое ожерелье для тебя. Оно уже в пути.

Анна беззвучно плакала и представляла сонный холмистый городок, прикрытый мантильями туманов, и вечно проветриваемые квартирки с посудными шкафами, вышитыми белым по белому скатертями и пышками с мармеладной начинкой. Хозяйственных женщин в длинных юбках, блузах с объемными рукавами и шнурованных сапожках.

Константин поглядывал на часы и требовал, чтобы любимая пересказала свои новости. Анна с трудом справлялась с горловым спазмом и читала дурацкие стихи:

В небе мчатся поезда? – НЕТ!

После завтрака обед? – ДА!

После пятницы среда? – НЕТ!

Нужен вечером нам свет? – ДА!

Будет вечером рассвет? – НЕТ!

Со временем Константин устроился в ресторан мойщиком посуды, работал в ночь с субботы на воскресенье, и звонки от него стали раздаваться все реже. Экономя на городском транспорте, на новую работу добирался на велосипеде – десять километров в одну сторону. Аня скучала и умоляла вернуться. Вечера, длящиеся по типу семидесятилетнего сериала «Путеводный свет», пыталась убить школьными делами. Перебирала папки, заполняла журнал, проверяла сочинения. Один мальчик написал: «У Чука был брат Хек». Второй назвал своего папу «водителем автобуса дальнего плавания». Лучшая ученица поделилась опытом похода за грибами и впечатлила фразой: «Наконец-то мы увидели сосновый лес, в котором росли одни березы».

Она пристально следила за строчками, хохотала, вытирала слезы и поглаживала пальцами нежное коралловое колье Bengel, присланное Костиком. Один крупный коралл посередине, пара звеньев цепи и по два бочонка, напоминающих разрезанный пополам шиповник, с каждой стороны. Не длинное и не короткое. От застежки и до застежки – сорок два сантиметра. Девушка чувствовала себя в нем уютно и снимала колье только перед сном.

Молодые люди созванивались всю весну и лето. Анна обнимала трубку и шептала:

– Котя, мне плохо без тебя.

– Мне тоже, любимая.

– Когда ты приедешь?

– В октябре, двадцатого. Уже купил билет.

В сентябре Аня взяла новый класс и погрузилась в заботы. Во-первых, новые дети и такие же, еще не изученные родители. Нужно сдружить, сводить на экскурсию в археологический музей, устроить первый сладкий стол. Подкормить амариллисы и пеларгонии. Развесить учебные плакаты, подмигивающие типографской краской, и мягкие, сдерживающие солнце шторы. Подбодрить тревожных мам и утешить скучающих за мамами.

Анна Ивановна исполняла на уроках частушки, рассказывала сказки и показывала кукольный театр. Покупала особо бедным завтраки и штопала таким же колготы. Умоляла, чтобы детей не заставляли переписывать тетрадки и ни в коем случае их не рвали. Приглашала людей необычных профессий. Возила на экскурсии в Музей медуз и Музей сыра. В банановую оранжерею. В планетарий, на конфетную фабрику и фабрику елочных игрушек. На киностудию, в редакцию журнала и на завод Coca-Cola. На пасеку с дегустацией меда. На железную дорогу прошлого. Платила за тех, кому родители не выделяли средств на входной билет, но на экскурсию ехали все до одного. В заботах не заметила, что за целый месяц они созвонились всего трижды и ни разу Костик не произнес коронную фразу: «За каждой успешной учительницей должен стоять мужчина, оплачивающий ей это хобби».

В октябре город засыпало золотыми монетами, рыбьи пруды погрузились в летаргический сон, а редкие облака, связанные из сизого воздуха, напомнили знаменитый гобелен мануфактуры «Обюссон». Двадцатого числа резко похолодало и пошел снег.

Накануне Анне приснился странный, видимо, пророческий сон. Она дернулась, стукнувшись головой об изголовье, и проснулась. Вышла на кухню, включила свет, съела на автомате полпачки зефира и разобрала видение по пунктам. Вот дед Василий на скамейке ждет корову. В одной руке – ветка от комаров, в другой – самокрутка. В кармане – угощение: хлеб с солью. Вот он подзывает внучку к себе и показывает на исчерченный клочок земли не то формулами, не то предсказаниями.

– Что это?

– Keine Freude ohne Leid[31].

– Что это значит?

Дед грустно улыбается:

– Не бывает радости без страданий.

– Но почему?

– А это у него нужно спросить, – и касается взглядом конопатого неба.

Девушка оглядывается. Все как всегда. Сложенные друг на друга бревна, заросли витаминного кизила, тихая порез-трава и рогоз, выручавший в голодное время. Рыхлая вечерняя пыль. Урчание лягушек. Шушуканье ветра. Оперетта комаров и колокольный звон, приглашающий к вечерней службе.

Анна стояла на перроне в ожидании поезда Берлин – Киев. Мимо нее сновали горожане, провинциалы, модники и люди, одетые в вышедшие из обихода пальто. Гастарбайтеры и работяги с обидными прозвищами Тундра или Тюмень. Провожающие и встречающие. Цыгане. Женщины с грудными детьми. Командированные. Пьющие дешевый портвейн и растворимый кофе. Едущие на свадьбы, экскурсии, похороны, в отпуска, на побывку, в гости и на тот свет. Неприметные фуражечные монотонно зазывали в такси, и Анна неожиданно вспомнила Бунина:

Вагоны шли привычной линией,

Подрагивали и скрипели.

Молчали желтые и синие,

В зеленых плакали и пели.

На третьем пути отдувался запыхавшийся поезд из Херсона. На четвертом – готовился к отправке в Москву. Где-то вдалеке грузились электрички, следующие в Коростынь и Гребенку. Пахло мочой, ожиданием, отчаянием, волнительным предчувствием и даже провожающими маршами. Валялись чемоданные колеса. Не то горевала, не то ликовала ничейная кошка.

Анна осознала, что Константин не приехал, лишь когда прибывший состав последовал в депо. За это время несколько раз сменились декорации, протрубили иные гудки и промаршировали иные провожающие – некоторые даже в норковых манто, а она все еще не решалась сдвинуться с места, покуда чей-то телефон с рингтоном кудахтающей курицы не вывел ее из оцепенения. Девушка неуверенно, как на ходулях, подошла к киоску, заказала бумажный стаканчик, до половины наполненный тьмой, сделала глоток и, не отходя, бросила в урну. Вокзальное табло приближало время ужина. В ресторане «Пантагрюэль» уже вовсю подавали ризотто, в «Дежавю» – говяжий борщ.

Учительница не помнила, как добиралась домой, и пришла в себя только в парадном, когда в почтовом ящике из кучи рекламных журналов и проспектов выудила письмо. Константин писал редко, объясняя, что не в ладах с эпистолярным жанром и не в состоянии с помощью глаголов и прилагательных передать чувства. В результате даже самое доброе письмо у него получалось похожим на финансово-бухгалтерский документ. Важное следует говорить вслух. В этот раз почему-то изменил своим принципам.

Тусклая подъездная лампочка старательно пачкала стены, а выкрашенные в красный перила больными старческими венами поднимались вверх. Девушка вошла в квартиру и, не снимая пальто, распорола конверт. Из него вырвалась треххвостая плеть и отхлестала фразами: «Извини, Анька. Не приеду. Давай возьмем паузу».

Всего семь слов, одна запятая и три точки. Грамм чернил и два грамма целлюлозы. Экватор осени, половина луны, середина ее собственного цикла. Анна присела на тумбочку и вспомнила, как еще год назад они катались по полу, словно борцы сумо, и пытались стать одним целым. Сердце трепыхнулось попавшей в западню птицей, затем полностью остановилось, погасив во всем теле свет. Стало не по себе от клапанов, перикарда, полых вен. Спустя минуту двигатель заработал, но на холостом ходу.

Анна стянула шарф, жилет, теплые колготы, протопала на кухню и долго думала, каким образом включить свет. Когда наконец электричество расплескалось по стаканам и компотным кастрюлям, полоснуло кафель, разделочные доски и заглянуло в разинутую хлебницу, втиснулась между столом и холодильником и постаралась сосредоточиться на конфетах и на елочной гирлянде, сложенной из фантиков. Включила телевизор, и в ее пустоту ворвался бразильский сериал «Вавилонская башня». На экране пронеслась недостроенная башня, арки, куски пересиненного неба и сотни рабочих рук. Достала из сумки тетрадки и на автомате поставила на полях две птички и два вопросительных знака. Уставилась на чайник. Тот завозился, пару раз кашлянул и надул первый пузырь. Перед глазами настойчиво запрыгали плодовые мушки, приближая мигрень.

На следующий день Анна Ивановна стояла перед классом и не могла собраться. С самого утра ей всюду мерещился Константин. В этом кухонном углу он делал из салфетки мордатую рыбу, в коридоре впервые промахивался мимо губ и влажных глубин, в парке планировал будущее в Германии, в школьном вестибюле считал до сорока пяти и наблюдал танец с лентой. Пока дошла до класса, тело разъела концентрированная боль.

Двадцать пять пар любопытных серых, голубых, карих, выпуклых, миндалевидных и глубоко посаженных глаз смотрели не мигая. Малышня лыбилась щербатыми ртами, толкалась локтями, рылась в ранцах и ждала, что сейчас учительница начнет рассказывать о реке Амур или Енисее. Даст задание соединить пунктирные линии, и получится птица, сковорода, горшок. Попросит повторить звуковой анализ слова, в котором гласные – это кружочки, а согласные – короткие линии. Проверит технику чтения. Вот только Анна Ивановна почему-то плакала, беззвучно шевеля губами. Затем выдавила:

– У каждого случаются тяжелые моменты. Это неизбежно. Самое главное, чтобы мы умели поддерживать друг друга. Так давайте сейчас возьмемся за руки и послушаем наш гимн.

Дети подхватились с мест и кинулись обниматься, чуть не свалив ее с ног, а потом соединили руки и запели:

Высоко облака ватные,

Упаду в траву мятную.

А кругом васильки синие,

Наберусь от земли силы я.

В этот момент Анна поняла, что справится. Ведь у нее есть класс, доска, контрольные. Педсоветы и каникулы. Большая и очень насыщенная жизнь. Она приносит пользу. Она востребована! Нужна!

После занятий решила заскочить к родителям и просто посидеть на своем детском табурете. Послушать о происходящем у отца в гараже, зачерпнуть ложкой мамин молочный кисель и выпить повседневный чай из шиповника. Они заваривали его в алюминиевом чайнике, начиная с ранней осени, и употребляли до конца весны, периодически подбрасывая новые бочонки шиповника. Утверждали, что лучше витаминов не придумать.

В этот раз в квартире стоял форменный бардак. Родители вздумали сделать косметический ремонт и небольшую перестановку. Анна плюхнулась на диван, выудила из недр шкафа пыльный семейный альбом и впилась в выцветшие фото. Вот неулыбчивая прабабка Устинья в окружении двух таких же хмурых братьев. Она выросла без мамы и смеялась только по большим праздникам. Молодая бабушка Мария в кофте с озерами-пуговицами и дед Василий с длинным чубом, зачесанным назад. Девушка привычно перевернула снимок, хотя и так помнила странную подпись, которую старались не комментировать: «Дорогому папаше – мужу моей жены» и год 1946. Со временем подросшая Аня стала требовать объяснений, но родственники тушевались и неуклюже меняли тему. Ссылались на опечатку и на сложное послевоенное время. Неожиданно Анна заметила странный снимок и вскрикнула. На нее смотрела она, только из другой эпохи. Женщина, одетая в темное приталенное пальто, сильно выпирающее сзади, стояла у «пряничного» дома и не мигая смотрела в камеру. Волосы, уложенные петлями, и короткая кудрявая челка делали ее похожей на гувернантку.

– Мама, кто это?

– А-а, это твоя прапрабабушка Марта. Она нездешняя. Немка. Приехала по балам расхаживать, полонезы с менуэтами танцевать, а тут облом. Муж подхватил чахотку и сыграл в ящик. Она пошла в услужение и вместо заполнения серебряной бальной книжки засучила рукава. Огород, свиньи, пасынки. Тут уж не до меховых муфт.

Анна резко поднялась и чуть не опрокинула тарелку с киселем.

– Откуда у нас это фото?

Мама, не отрываясь от телевизионной программы «Жди меня», буркнула:

– Случайно нашлось.

На экране ведущий в сером костюме и репсовом полосатом галстуке рассказывал слезную историю какого-то маленького Саши, брошенного на станции с чудным названием Ерофей Палыч. Анна схватила пульт и сделала тише:

– А где ее могила?

– Я тебя умоляю. Какая могила? Больше ста лет прошло. Никто не знает. Видимо, где-то вросли в землю два голых креста без дат и каких-либо опознавательных знаков.

Папа взял в руки снимок, наклонил голову набок и прикрыл рот рукой:

– Слушай, а ты действительно на нее похожа. И нос, и овал лица, и взгляд.

Мама шикнула, попросив не мешать смотреть. Коротко стриженный парень искал мать, бросившую его в Железнодорожной больнице № 27.

Вечером перезвонил папа и зашептал в трубку:

– Слушай, я тут нарыл кое-что. Оказывается, от прапрабабок праправнучкам передается внешность и обаяние. И еще… Интереснейший факт… Ее место рождения – твое место силы. Только там ты будешь себя чувствовать полноценной и защищенной. Вот только никто не знает, откуда она. Бабка Мария говорила о Бонне, мать придумала Штутгарт. Документов нет. Зацепиться не за что. Вспоминают, вроде бы в городке возвышались холмы и какая-то скальная церковь.

Глава 3

Василий

Нельзя изменить память, не рассекая сосуды.

Виталий Семин

1941 год

Ночью музицировали сверчки. Тараторили о чем-то своем, пытаясь расчесать шевелюру июньской травы. Петухи, сбившись с графика, унизительно кудахтали. Люди спали тревожно, понимая, что внеурочный петушиный хор не иначе как к покойнику. Единственное, они даже не представляли масштаба новопреставленных. Около четырех часов наконец-то стало тихо. Ни ветра, ни стона, ни муторного собачьего воя. Казалось, будто в огромную воронку провалились все звуки и шорохи. Оконное дребезжание, всплески рыбацких весел и лошадиный храп. Горизонт, полосующий небо розгами, лязг колодезной цепи, покашливание колхозного сторожа, приставленного к бахче. Все птицы набрали в клювы воды. Все тучи соединились в один льняной саван. Все звезды стали в строй и щелкнули затворами.

Утром в деревню вестовой привез новость. Прискакал на взмыленной лошади, рявкнул: «Война началась!» Вручил маленький темный флажок и талон, по которому все мужчины призывного возраста должны были отправиться на фронт. Даже многодетные отцы, священники и дети репрессированных. Парни, отцам которых Родина устроила Большой террор, с радостью шли ее защищать.

В начале первого село собралось у сельсовета, чтобы послушать радио. Женщины, мужчины, будущие матери и состоявшиеся, откормившие грудью уже три поста: два Великих и один Успенский. Босоногие дети и старики. Многие плакали, и слезы оставляли на чумазых щеках полосы, напоминающие дорожную разметку. Некоторые авансом просили прощения и прощались. Вслушивались в лишенный каких-либо эмоций и горячности голос из репродуктора. Тот спокойно и даже торжественно рассказывал о случившемся на рассвете. Об одновременной бомбежке Житомира, Киева, Севастополя и Каунаса. О первых двух сотнях убитых. Об атаках с румынской и финляндской территорий.

Народный комиссар иностранных дел Молотов говорил долго, двигаясь по кругу и танцуя словами хору[32]. Заходил то слева, то справа, то со стороны соснового леса и низинных болот. Обрушивался сверху, выныривал из глубины заколдованного озера, просеивал пыль дорог, кололся об иголки сосен и любовно поглаживал броню танка, минуту назад сошедшего с конвейера. Проявлял мудрость, подчеркивая, что война развязана германским империализмом, а не простыми немецкими гражданами: рабочими, крестьянами и представителями интеллигенции. Они сами, небось, страдают от действий правительства. Заверил: враг будет разбит и победа будет за нами, так как армия, флот и соколы советской авиации станут стеной. Привел в пример войну с Наполеоном, призывал взять в руки оружие и объединиться.

Хозяйки стряхивали слезы, как иней с ветвей, и прижимали мелюзгу. Целовали пахнущие лекарственной ромашкой макушки и озирались по сторонам, пытаясь высмотреть этого страшного немецкого врага за широкой строкой горизонта, шеренгой дубов, стержнем реки и питательными пастбищами. Затем, когда голос из радио полностью растворился на манер соли в граненом стакане, заговорили все вместе. Одни утверждали, что это ненадолго – разве можно победить такую великую державу, другие пытались защитить грудь животворящим крестом, третьи медленно оседали в крахмалистую скрипящую пылищу. Дети, чувствительные к любым вибрациям, выстраивали многоголосную истерику.

Одновременно Молотова слушали миллионы в Полтаве, Брянске, Киеве, Ленинграде, Куйбышеве, Алма-Ате и Москве. Вся многоликая, на первый взгляд благополучная, местами наивная, крепко потрепанная и насмерть запуганная, страна внимала стоя. Казалось, опрокинулось небо и развернулась в обратную сторону Земля. Разошлись швы, рельсовые стыки, стежки на крышах и полях. Разорвались все прочно замкнутые линии.

В тот же день Лебедев-Кумач приступил к новому тексту, нервно зачеркивая простым карандашом неудавшиеся рифмы. В спешном порядке мелом на доске к стихам набрасывались аккорды и редкие диезы. Писалась музыка, и всего лишь день музыканты репетировали, прикладывая трубы и флейты к распухшим от многочасовых повторений губам. Песня «Священная война» впервые была исполнена 26 июня 1941 года на Белорусском вокзале и повторена как минимум пять раз, а через четыре месяца, когда Германия добралась до Калуги, Ржева и Калинина, мелодию «Вставай, страна огромная…» стали исполнять ежедневно, сразу после боя кремлевских курантов. Благо на днях в них сменили скобку анкерного колеса, и теперь часы шли точно и величаво. Слушая гимн защиты Отечества, люди приосанивались, расправляли плечи и рвались в бой.

Одним из первых под удар попал скромный и застенчивый украинский Устилуг. За рекой Западный Буг враг, с аппетитом пообедав польским бигосом и журеком в хлебе, изувечив тысячи партизан, учителей, ученых и врачей, вошел в городок, словно ложка в зернистый творог, и провел в нем долгих три года. Артогнем и бомбежкой проложил дорогу до Владимира-Волынского, безжалостно сжигая на своем пути дома и калитки, фруктовые деревья и кусты барбариса, скошенную и только пробивающуюся траву, скамейки, старательно засаженные огороды и сараи. Склады, амбары, навесы. Ведь Hundert Schläge auf fremdem Rücken sind nicht viel[33], а за чужой щекой зуб вовсе не болит.

Из хозяйственных пристроек выводили брыкающихся лошадей, коров, коз. Дети держались за мамкины юбки и остерегались штормового неба. Женщины смешивали молитвы с проклятиями. Всюду с вывихнутыми суставами и душами, обожженными лодыжками, ладонями и сознанием лежали убитые, смертельно раненные и сломленные духом.

В городах и селах началась мобилизация, и новобранцам велели остричь наголо головы, взять документы, пару нательного белья и добротную обувь, в которой не стыдно дойти до Берлина. Потерянные люди еще на автомате взмахивали косами и ногами в пуантах, пытались сосредоточиться на прополке чеснока или написании контрольных в рабфаке и с болью осознавали, что ничего больше не будет прежним. Ни сливовых садов, ни беспечных прогулок курортной Одессой, ни премьеры фильма «Тимур и его команда». Не будет больше комсомольских свадеб, трогательных крестин, веселых обжинок и покупок новеньких клеенчатых диванов с шифоньерами. Отпусков в Кисловодске и Сочи. Сказанного вслед бредущим на ночную рыбалку: «Мою рыбу не лови! Моя – с хвостом, а твоя – без».

Мужчин забирали прямо с рабочих мест: с полей, контор, конюшен, гаражей, театров, металлургических и трамвайных заводов. Пехоту свозили из колхозов «Заветы Ильича», «Луч» и «Путь к коммунизму». Брали всех: и мукомолов, и пекарей, и сварщиков, и библиотекарей. За первые восемь дней войны призвали больше пяти миллионов, а потом эту цифру умножили на семь.

Перед сельсоветом пыхтели машины. В открытых кузовах сидели кормильцы и с жадностью обнимали глазами жен и мал мала меньше. Приструнивали коров и лошадей. Оценивали свои хозяйства и мысленно чистили колодези, ремонтировали штакетники, точили косы, столярничали и плотничали. Готовили ульи к зимовке и заменяли старых маток на молодых. Наспех делали всю тяжелую, исключительно мужскую работу.

Провожающие ошеломленно молчали. Устинья, неулыбчивая и неразговорчивая, с детства казалась неживой, как и ее дочь Мария, воспитанная в строгости и впитавшая, что громкий смех, крик, кашель, плач и чихание недопустимы. Еще каких-то пару дней назад она праздновала выпускной вечер. Гармонь в десятый раз исполняла популярное танго «Брызги шампанского», учителя произносили шаблонные напутствия, и заливался обвязанный бликующей лентой медный звонок. Ученики танцевали босиком, радовались своей неожиданно наступившей взрослости и встречали еще прохладное рассветное солнце. Оно вынырнуло из глубины остуженного Днепра, прожгло в двух местах линию горизонта, сделало тройное сальто и покатилось обратно, оглашая Отечественную войну.

Мария провожала отца и брата. Те сидели, прижавшись друг к другу, и одинаково упрямо хмурили лбы. Отца, по всей вероятности, заберут на рытье окопов, брата – в пехоту. Возможно, в тот самый окоп, который заботливо выкопает для него отец. Глава семьи прощался мучительно. В доме оставались одни женщины – жена и две дочери. Младшей на днях исполнилось восемь, старшей – семнадцать. Он неловко прижимал их к груди, не то гладил, не то царапал шершавой ладонью пахнущие любистком косы, а потом опустился на лавку и отдал единственный приказ: «Выжить!» Женщины кивнули, юркнули в грядку еще чувствительной морковной ботвы и расплакались.

Рядом вертелся на все стороны сосед Василий. Парень перед самым Апостольским постом женился и выглядывал красавицу жену. Их необузданная страсть намозолила всем глаза, и свадьбу сыграли в спешке, опасаясь за поруганную девичью честь. Галя где-то задерживалась и прибежала потная, румяная, неуместно счастливая, нырнула в толпу и ловко заработала локтями. Василий расцеловал ее взглядом, поднялся и оглушительно крикнул:

– Отец, береги Галю!

Тот кивнул и приобнял невестку за плечи. Василий опустился на лавку, вытер шапкой мокрое лицо и радостно воскликнул:

– Ничего, товарищи, вот увидите, в Петров день в Берлине чай будем пить!

В этот момент грузовик зарычал, чихнул черным дымом и пополз каракатицей, оставляя рифленый след. Через минуту ускорился, повеселел, подбросил сидящих на кочке. Один из мужчин, пытаясь перекричать работающий мотор, все просил Ульяну купить дочери ботиночки, но чтобы ножку не жали.

В деревне остались женщины, дети, старики. Впереди – жатва, заготовка сена и соломы. Сбор яблок, груш, малины. Выпас коров. Засолка грибов, огурцов, капусты. Успение, три Спаса, Усекновение и Покров. Впереди – ведра воды и коромысла. Несмазанные телеги и неподъемные ульи, ожидающие миграции в лес. Отелы и окоты. Рубка дров. Чистка снега и дымохода от сажи. Женщины окинули взглядом прямоугольники полей, всплакнули, а затем подоткнули юбки и принялись за работу. Дети старше пяти мигом стали взрослыми. Беззубые встали с бревен, на которых привычно грели на солнце хрупкие кости и изношенные в коленных чашечках хрящи, и принялись за сбор смородины. Разменявшие шестой десяток продолжали суетиться по хозяйству. Однорукий Оникий преданно стерег баштан.

Солнце все так же вовремя вставало и своевременно садилось. Хлеба, как и прежде, сажали в хорошо растопленную печь на цельной липовой лопате. Дети гоняли бабочек. Гуси купались в лужах. Девушки продолжали гадать на зверобое, скручивая стебель и рассматривая цвет сока. Если красный – любит, не дай бог, бесцветный – сердце юноши молчит. Поэтому временами казалось, что никакой войны нет, а просто померещилось, как бывает в сумерках. Тогда даже тень от безобидного калинового куста может показаться Змеем Горынычем. И действительно, бои еще шли относительно далеко. Гремели где-то за Днепром, за рыбачьими пристанями, за большими городами. За другим небом, морем, спинами лесистых и мелованных гор. Война еще казалась вымышленной, эфемерной, придуманной, совсем не страшной, и все продолжалось по-прежнему: коровы брели к своим пашням, полным клевера и донника, козы блеяли, недотроги-осы ныряли с головой в пазухи медуниц. Молоко лилось тугими струями в ведро, яблоки на ветках румянились, а дожди с легкостью проникали к пшеничным и облепиховым корням. Вот только в школах с началом учебного года к привычным темам сочинений о русском бунте в «Капитанской дочке» и образах крестьян в «Мертвых душах» добавилась еще одна: «Как я помог фронту». Резко исчезли тетради с чернилами, и дети вычита́ли на газетах и старых квитанциях с помощью печной сажи, разведенной водой. Со временем испарились сливочное масло, варенье из груш-лимонок, гречка, макароны, комбижир, так как все продукты отправлялись эшелонами на фронт. Вагоны, груженные доверху мешками с кукурузой, мукой, консервами, сгущенным молоком и картошкой, тряслись уходя на запад и краснея надписями: «Все для фронта! Все для победы!» Детишки, оставшиеся в тылу, стали относиться к белому хлебу как к деликатесу и ели его, положив на черный. Мечтали о крапивном супе и черемше.

Василий родился 1 мая 1919 года, в Светлое Христово Воскресение. Крестьян в тот год обязали сдавать излишки хлеба государству, в Берлине расстреляли Розу Люксембург, а на Северном Кавказе писатель и полковник Деникин разбил Красную армию. В то же время адмирал Колчак взял курс на Самару, в Одессе от испанки умерла актриса немого кино Вера Холодная, а в Москве состоялся VII Съезд большевиков, на котором, опираясь на бедноту и продолжая жесткую борьбу с кулачьем, было принято решение осуществить переход от капитализма к социализму.

Младенец появился на свет, когда колокола оглашали заутреню. В доме стало торжественно тихо, и повитуха, принимавшая роды, объявила, что рожденные в такой светлый день – избранные. Они обладают крепким здоровьем и двумя ангелами-хранителями. После этого перекрестилась и произнесла: «Христос воскрес, а моей семье здоровья, моему дому богатства, моему полю урожай. Аминь». Роженица привстала на локте, нащупала образ Спасителя, привычно поправила его хитон и повторила вышесказанное точь-в-точь. Затем устало улыбнулась, поздоровалась с одним из ангелов и приложила ребенка к груди. Тот вытянул несколько сладких капель и засопел.

Через час первые прихожане с праздничными корзинками прошли мимо окон, и молодая мать смиренно встала, чтобы приготовить борщ. Свекровь в домашних делах не участвовала, а в первый день Пасхи подолгу каталась на качелях, искренне надеясь выветрить скопившиеся грехи. Поэтому в понедельник, за неделю до родов невестка сделала большую уборку, во вторник традиционно приготовила настойку, в среду перестирала постельное и половики, в четверг вырезала у домашнего скота клок шерсти для будущего здоровья и благополучия и подрумянила четверговую соль, а в Страстную пятницу обмела тряпкой углы и собрала золу. Теперь ветошь будет служить компрессом при болях в пояснице, а пятничная зола – лекарством от алкоголизма, черной тряски, сглаза и смертной тоски.

Кареглазый Василек рос шустрым, непоседливым и способным к точным наукам. Он заметно отличался от сверстников и обладал неуемной фантазией. Из лакомств обожал цветы белой акации и испеченный в костре лук. С удовольствием срисовывал технику, особенно новенькие тракторы «Красный Путиловец» и «Фор», появившиеся в селе в годы первой пятилетки. В том же году организовали общество совместной обработки земли, в которое вошли пятьдесят дворов, их в том числе. Через два года появились еще три колхоза, вот только первый так и остался лучшим.

Мальчик уважал математику и регулярно что-то вычитал и умножал, выстраивая двухэтажные и трехэтажные столбики. Помечал бумагу делителями, кратными, площадями и объемами. Изредка – карандашом, но чаще всего – свекольным соком. Понимал язык цифр лучше человеческого, радовался, что в их деревне наконец-то ликвидировали безграмотность и теперь вместо тридцати детей школу посещали четыреста, а науки им преподавали два десятка педагогов. По окончании школы выучился на счетовода и стал щеголять со счётами и папками под мышкой, покуда не получил прозвище Бухгалтер.

Накануне своего двадцатилетия встретил девушку, от которой исходила особая, вероятно, концентрированная энергия, и воспылал страстью. С виду Галина ничем не отличалась от других, разве что глазами и губами. Глаза напоминали Шацкие озера, а губы выглядели неприлично большими. Казалось, их старательно вылепили из дрожжевого теста. По воскресеньям, когда у одной из вдов собирались на гулянья, молодые люди, приходя вместе, старались незаметно исчезнуть и предаться любви. Девушка оказалась ненасытной, могла везде и по многу раз: на чердаке, в саду на примерзших грушевых листьях, на снежной корке или прислонившись к дубам. Стоя, сидя сверху, лежа на боку и опустившись на четвереньки. Лихорадочно тряслась, жаждая снова и снова провалиться в бездну и испытать многократные оргазмы. Добрые люди пытались донести, что Галина его приворожила. В одно из пятничных полнолуний попарилась на печи, собрала свой пот и подлила возлюбленному в пиво. Это и поспособствовало нерасторжимым узам. Василий смеялся, расчесывал костлявую грудь и объяснял, что сердце никаким потом не возьмешь. После свадьбы гордо привел жену в родительский дом и занес сундук с приданым. Отец прищурился и потер друг о дружку ладони, обрадовавшись еще одной паре рабочих рук. Мать, заметив двусмысленный взгляд супруга, перекрестилась и прошептала: «Заступи и сохрани». Спряталась в бабьем углу и загремела чугунками.

С тех пор жили вместе. Молодые спали на широкой лавке, старики – на печи. Все события происходили в одной комнате. Тут обедали, молились, пекли хлеб, пряли, вышивали, мылись, лечили простуды, решали, когда сеять горох и обрывать виноград. Любое действие или бездействие происходило у всех на виду. Отец Василия, коренастый и физически сильный, страдал бессонницей и каждую ночь мог наблюдать сыновий интим и то, как невестка стонет, выгибается лозой, седлает живот и прыгает до звериного крика. В дымной тьме мелькала ее мучная пышная грудь и такие же непристойно разведенные бедра. Иногда от выразительных звуков просыпалась свекровь и пристыженно шикала. Называла Галю блудницей, и молодые люди в спешке неслись в сарай, на сеновал, в поле. Уединялись в клуне или на чердаке, завершая начатое.

Война застала врасплох и внесла свои авторские правки. Оставаясь в стенах родного дома, люди ощущали себя в логове зверя и пытались осмыслить не терпящий возражений лозунг «Германия – превыше всего». Галя осталась жить со свекром и свекровью, а Василия отправили на станцию, определили в глухой вагон с размашистой надписью «За Сталина» и повезли на фронт. В тот же вечер он попал под первый массированный обстрел.

Недалеко от Полтавы поезд решил перевести дух. Полтавчанки в венках и нарядных плахтах со сдобными, украшенными колосками хлебами вышли встречать будущих защитников Родины. Парни приосанились, затянули ремни, с удовольствием выпили по кружке молока. Кто-то рассказал байку, кто-то достал гармонь и пробежался пальцами по лощеным кнопкам, наигрывая популярное «Звать любовь не надо – явится нежданно…». В этот момент раздался лихо обретающий выпуклые формы гул. Из стремительно налетевших самолетов, напоминающих гигантскую воронью стаю, посыпались выстрелы. Василий поднял голову и даже увидел довольную физиономию врага и его незагорелую кисть, с азартом решетившую новобранцев. Девушки в белых праздничных рубашках больше не смеялись. Они падали навзничь, вытягивались по стойке «смирно» и старались соединить пятку с пяткой. Даже будучи при смерти, пытались выглядеть достойно и красиво. Парни, еще не державшие в руках оружия, умирали проще. Они не озадачивались принятием выигрышных поз, а хотели только одного: продолжать жить.

Четверть из них так и не доехала до линии фронта. На Василии не было ни царапины, и все, находящиеся от него в радиусе трех метров, остались живы.

На следующий день будущих пехотинцев привезли на базу, определили в большую комнату, заставленную голыми нарами без намека на постельное белье, и приказали лечь валетом. Парни, уставшие за сутки пути, мгновенно уснули, а утром не досчитались шапок, варежек, обуви. Проснулись искусанными, так как казарма кишела блохами. На следующий день каждому выдали саперную лопату, подушку без наволочки, два патронташа и противогаз. Форму, пилотку, сапоги с обмотками. Кому не хватило сапог – валенки и отдельно пару оторванных подошв.

Новобранцев несколько дней обучали ползать по-пластунски, бегать по лесу с криками «ура», тыкать импровизированными копьями в чучела, а еще маршировать и петь:

Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля.

Просыпается с рассветом

Вся Советская земля.

Кипучая,

Могучая,

Никем непобедимая, –

Страна моя,

Москва моя –

Ты самая любимая!

Умалчивали об особенностях пехоты, состоящей из людей-однодневок. Сегодня – ты, завтра на твоем месте – усатый кочегар, послезавтра – мужик с бородавками, а еще через неделю – в первый раз побрившийся пацан.

Однажды к начальнику штаба наведался боевой товарищ, прошедший Первую мировую, и рассказал о нескольких правилах войны. Среди них – никогда не убивать сдающихся, стоящих с поднятыми руками на коленях. Ведь даже в Кодексе чести Бусидо черным по белому написано: «Убийство человека, который уже покорился победителю, приносит несчастье».

– Чем быстрее прекратите жевать сопли и себя жалеть, тем лучше. За один день на войне происходит столько событий, что хватит впечатлений на всю жизнь. Поэтому, братцы, приучайтесь находиться под прицелом двадцать четыре часа в сутки. Привыкайте к смерти, как в мирное время адаптировались к поставленным золотым коронкам. К тому, что придется отпилить вражескую ногу и добыть себе сапоги, разделать минуту назад застреленную лошадь и похоронить изнасилованного и истекшего кровью ребенка. Мой вам совет: относитесь к трупам, валяющимся повсюду, не как к мамкиным сыновьям, а как к истлевшим осиновым листьям. Привыкайте слышать мат, говорить матом и ни к кому особо не привязывайтесь.

С этими словами полез в карман, выудил щепотку табака и квадрат газетной бумаги. Скрутил самокрутку и с жадностью затянулся:

– И еще одно… Перед боем не набивайте кишки, а идите на врага с пустым желудком. Во-первых, злее будете, во-вторых, в случае ранения в живот – больше шансов выжить. Перед смертью не отводите взгляд, смотрите ей прямо в глаза, и тогда, возможно, она сама от вас отвернется. А вообще, война – это кровь, пот, голод, холод, вши, болезни и недосып. Свисающие с деревьев человеческие мозги и намотанные на гусеницы танка волосы. Это огромный физический труд, так как постоянно придется что-то тащить: бревна, снаряды, ящики, тела друзей. Стоять на посту в лютый мороз и не мыться месяцами. Война – это такая форма бытия.

И действительно, повоевавшие заметно отличались от новобранцев. Они выглядели по-другому, словно люди, прилетевшие с иных планет, и все как один казались старыми, замкнутыми, тусклыми. Держались вместе, напоминая членов секретной религиозной общины, и говорили мало, но прицельно.

Зима в сорок первом наступила рано. Уже второго ноября пошел снег и загостился до конца марта. Плохо одетую армию косила пневмония. Солдаты ели желуди с кореньями и плакали при виде горбушки черствого хлеба. Спали в наспех вырытых траншеях в тридцатиградусный мороз. Вши, выбираясь из-под не стиранного несколько месяцев нижнего белья, резвились поверх шинелей, затевая салки и городки. Если удавалось залезть рукой в подмышку, зачерпнуть горсть и бросить в костер, насекомые, поджариваясь, издавали звонкие щелчки. Тело безостановочно чесалось, а расцарапанные участки кожи незамедлительно покрывались струпьями. Дни стерлись, и никого больше не интересовало, какое сегодня число и день недели. Одни бои перетекали в другие, принося с собой огромные потери.

К первому бою солдаты оказались не готовы, так и не сумев вникнуть в его алгоритм. Окружающее пространство заполнилось ревом под завязку, а земная твердь превратилась в лохмотья. Гул раздавался одновременно в небе, в ушах, под каждым деревом, бугром, курганом и даже в нагрудных карманах, хранивших партийные билеты и красноармейские книжки. Кожа на лице, казалось, вот-вот лопнет от напряжения. Земля исходила брызгами увесистого чернозема, а в образовавшихся ямах валялись руки, ноги от колена и замотанные в портянки мальчишеские стопы. Несколько парней в ужасе выпрыгнули из окопа и намылились бежать в поле, в лес, домой. Их тут же подстрелили, как зайцев. Одни умирали быстро, не успев издать даже стон. Другие долго шипели с пеной у рта: «Помогите, братцы, я еще живой». Умоляли посодействовать детям, женам, родителям. Кого-то вывезти в тыл, кого-то определить в детский дом. Передать письмо, талисман, фото или записку. Силились попрощаться, рассмеяться, помолиться. Из длинного и узкого, как свадебная лента, окопа постоянно доносилось: «Господи, помилуй» и «Я еще совсем не жил».

Поначалу Василий пугался неестественно запрокинутых голов и безжизненных восковых лиц, но потом собрался с духом и принялся закрывать глаза. В еще теплых телах веки послушно опускались, остывшие продолжали таращиться в дырявое, изъеденное войной небо. Из общей винтовки неритмично отстреливался товарищ, и его канонада повторяла недавно сочиненный Хачатуряном «Ноктюрн». Неожиданно прервал свое бесталанное музицирование, сполз на дно окопа, растерянно взглянул на крохотное отверстие в груди и удивленно протянул: «И вся недолга». Василий схватил оружие, но в нем не оказалось патронов.

В течение часа рота из ста двадцати гогочущих, играющих на губной гармошке, травящих анекдоты, вспоминающих мамкины расстегаи солдат превратилась в сотню усопших. В безжизненную свалку спин, сапог, пилоток, гимнастерок, недоеденных пайков и недописанных трогательных записок: «Здравствуй, моя Буддлея». Молоденький лейтенант с наспех перевязанной головой собрал десяток чудом уцелевших и отдал приказ уходить в лес, пробираться по два человека к своим на запад. Затем заплакал, осознавая проигрыш своей личной войны.

Уходя, солдаты оглянулись. Командир сделал из фляги несколько обрывочных глотков, неумело перекрестился и прицелился. На втором залпе упал, и его последнее «Передай матери, жене, сыну…» так никто и не услышал.

Парни шли всю ночь, огибая болотные кочки, гадюк, уложенных сосисочными кольцами, и неестественно примятую траву. Шарахаясь каждого нечитабельного эха выстрелов. Под утро оказались среди своих, чинно сидящих у котелка с гречневой кашей и печурки, сделанной из старого ведра.

В марте сорок второго Василий попал в плен.

В товарном вагоне-телятнике ехали стоя. Стоя спали, читали 90-й псалом, плакали и теряли сознание. Слушали марш колес, дух каких-то станций, лязг засовов и теньканье незнакомых птиц. Страдали от голода, полосующего болезненными судорогами, и ночного холода, затягивающего сосуды в корсеты. Терпеливо ждали кашу, сдобренную мышиным пометом.

Пленных везли вместе с мирными жителями, насильно оправленными на работы. Девушек и парней в одном вагоне. Больных и здоровых. Рябых, бескровных и помеченных лихорадкой. Среди несчастных выделялись убитая горем женщина и влюбленная пара.

Женщина медленно сходила с ума. Поговаривали, выскочила за хлебом, оставив в запертом доме двух малолетних детей, и попала в облаву. Как ни падала в ноги полицаям, как ни кричала, что в квартире беспомощные грудничок и пятилетняя девочка, на нее никто не обращал внимания. Надавали пощечин, толкнули в вагон, привели в движение колеса. Молодая мать несколько дней причитала, пока не стерла голосовые связки в наркотический порошок. Обессилев, стала шептать нечто несвязное, несусветное, не поддающееся расшифровке. На пятый день пути окончательно тронулась и в этом сумасшествии обрела покой. Больше не осознавала, кто она, где и с кем находится. Куда едет и каким маршрутом. Не помнила свое имя, рост, возраст, цвет глаз и понятия не имела, есть ли у нее дети.

Пара семнадцатилетних стояла сросшимися между собой деревьями. Он гладил ее свисающие сосульками волосы, подставлял колено, чтобы девушка хоть на пару минут могла присесть, и шептал на своем деревенском:

– Кохана, потерпи трішки. Може, годинку, від сили дві.

Вот только часы соединялись в долгое безвременье, и никто не знал, наступит ли финиш этого утомительного путешествия.

Справлять нужду ходили в выварку с ручками, стоящую в конце вагона. Он бегал исправно, а она только бледнела, поплотнее сжимала ноги, но не сдвигалась с места. Молодой человек заботливо переспрашивал, не нужно ли отлучиться, но девушка отрицательно качала головой. Ее дыхание учащалось, а тело покрывалось испариной. Влюбленный целовал лоб и повторял:

– О боже! Кохана, в тебе жар! – поворачивался к толпе с криками: – Люди, благаю, дайте хоч трохи води!

Под вечер девушка осела и схватилась за раздувшийся живот. Парень заплакал, продолжая умолять о помощи. Среди пленных оказался студент медицинского. Он с трудом пробрался к страдалице, пощупал живот и диагностировал разрыв мочевого пузыря. Предупредил, что помочь может только срочная операция. Молодой человек, дико озираясь по сторонам, требовал включить свет, остановить состав, сделать прямо на пересоленной мочевиной соломе эту чертову процедуру. Пленные опускали глаза и отворачивались, пытаясь абстрагироваться от его обжигающего горя.

На каждой станции избавлялись от умерших. На границе с Польшей выбросили и его кохану, а еще десятилетнюю девочку и родившегося бездыханным ребенка. Остарбайтеров раздели, сделали дезинфекцию и снизошли до похлебки из чечевицы. Затолкали в другие, узкоколейные, вагоны и повезли дальше в великую Германию.

Василий единственный из всех ехал в комфортных условиях. Вместо соломы – скошенная душистая трава с подмаренником, ненавязчиво пахнущим медом, небесным цикорием и диким луком. Вместо закопченного потолка – купол барвинкового неба. Покуда все изнывали от холода, голода и неизвестности, он мысленно ласкал свою ненаглядную Галю. Соединял родинки, трогал выпуклости и впадинки, подставлял солнцу белоснежную грудь с тонкими паутинками вен и упивался ее лихорадочным шепотом: «Прекрати, выдумщик, увидят!» Со временем обожженные собственными стонами влюбленные овладевали собой, и Василий рассказывал о спортивном параде, увиденном в столице.

– Представляешь, по площади идут тысячи людей из гимнастических союзов и спортивных объединений. Сильные, выносливые, загорелые. Машут толпе, призывают закаляться и поют:

Ну-ка, ветер, гладь нам кожу,

Освежай нашу голову и грудь!

Каждый может стать моложе,

Если ветра веселого хлебнуть!

Раз – и спортсмены построили высоченную пирамиду, два – сложили круг, мастерски сужающийся в точку, три – спортивный шест превратился в золотой колос, следом – в древко красного знамени. Хор дружно заводил: «Если завтра война, если враг нападет…»

Поезд добрался до нужной станции через четырнадцать дней. Рано утром раздался злобный собачий лай, смешанный с мужскими синкопированными фразами, дверь отъехала, и по глазам угнетенных ощутимо ударили тугие солнечные лучи. Запахло креозотом, известью, мазутом, залежавшимся снегом, порохом и каким-то сложносочиненным парфюмом. На перроне стояли модно одетые женщины и мужчины, которых еще не коснулась беда. К остарбайтерам направился офицер, помахал написанным от руки списком, видимо, копируя хормейстера, дирижирующего на две доли, и погнал в товарную часть вокзала на биржу труда.

В длинном неотапливаемом помещении их поджидали потенциальные хозяева, прибывшие из Тюрингии и Баварии для выбора бесплатной рабочей силы. Они, не стесняясь, заглядывали в рот, уши, трогали мышцы в надежде нащупать мускулы, просили поднять рубаху и сверлили взглядом животы на предмет прыщей. Морщились от запаха немытых человеческих тел, а определившись с работником, вносили в кассу символические деньги. Свежеприбывших рабов фотографировали в анфас и выдавали документ угольного цвета, именуемый трудовой книжкой для иностранцев. Хозяин алюминиево-ванадиевого завода увел двух самых высоких парней, а упитанный стекольный фабрикант отсчитал двадцать девушек, словно лук на овощном рынке. Одна из них, хрупкая, в чудом сохранившей свежесть цветастой косынке, слезно попросила за сестру. Тот, мельком взглянув на прыщавого подростка, лишь равнодушно повел плечом. Ему нужны были сильные и выносливые. Младшая рухнула фабриканту в ноги, он, не задумываясь, через нее переступил.

Хозяева приезжали на красивых бричках, запряженных лошадьми, и выглядели солидно. От них пахло свиными колбасками и тушеной квашеной капустой. Возможно, даже жареной картошкой с горчицей и чесноком. Работники, не евшие толком столько дней, фиксировали в воздухе любые намеки на пищу. Вот пробежала женщина, и от ее волос поднялся аромат яблочного пирога, припорошенного корицей. Слева остановился чей-то помощник с круглым пятном от кетчупа на жилете. Рыжий, с бегающими глазками господин громко отрыгнул еще теплыми картофельными оладьями.

Василия хозяева фабрик и заводов обходили стороной. Слишком мал, худощав, щупл и только даром будет есть хлеб. В итоге всех раскупили, а он остался среди пожилых и десятилетних. В этот момент появилась женщина в распахнутом пальто и элегантном костюме и направилась прямиком к нему. Длинный жакет и прямая юбка делали ее похожей на прямоугольник. Парень, не мигая, рассматривал пуговицы, обтянутые тканью, скрученный шарф на голове в виде тюрбана и туфли на пробковых каблуках. Фрау с грустью покачала головой и представилась Анной. Неуверенно переспросила:

– Косить сможешь?

Он утвердительно кивнул. Тогда она взяла за руку и нащупала пульс. Послушала и улыбнулась:

– Все-таки правду говорят: настоящий дуб растет медленно.

Их хозяйство оказалось большим: семь коров, пятнадцать свиней, куры, гуси, утки. Добротный двухэтажный дом и несколько пристроек, сооруженных на века. Никаких времянок и наспех сбитых столов для нужд летней кухни. Широкая холстина поля, сонное темечко фруктового сада, мастерски выложенные дорожки. Вышел фермер, одернул жилет и подозрительно осмотрел парня. Шепнул пару фраз жене. Та отмахнулась:

– Его зовут Базилик. И еще, не забывай: Kleine Glöcklein klingen auch[34].

Василия поселили в пристройку, выдали одеяло, куртку и новые сапоги. Отправили в баню, налили тарелку белого картофельного супа с колечком колбасы и не беспокоили до следующего утра. Впервые за минувшие две недели парень спал лежа, не видя сновидений.

Кроме него, у фермера работали две девушки-украинки. Одна ходила за коровами, вторая прислуживала в доме. Вечерами обе плакали, вспоминая мамку и сочиняя письма домой. Хозяин раздраженно шипел: «Чего ревете? Вон мои сыновья под пулями, а вы в тепле». Приставленная к скотине справлялась неплохо, работающая в доме не умела сервировать стол, крахмалить постельное и столовое белье, правильно стирать батист, смотреть за детьми, готовить овощные солянки и аккуратно штопать узелками носки. Фрау Анна ее подбадривала и рассказывала, как в Германии обучают девушек, окончивших школу. Их отправляют в обеспеченные семьи и раскрывают секреты хозяйственных премудростей. Выдала памятку-инструкцию с основными фразами на двух языках, в которой, прежде чем приступить к работе, рекомендовалось тщательно умыться, чисто одеться и застелить постель. Далее следовали приказы: «Возьми! Закипяти! Положи!»

Девушки пытались уместить на почтовых открытках всю свою боль: «Если бы мне крылья, тотчас прилетела бы домой хоть на минуточку». Волновались по поводу ранней седины. Пересказывали Василию увиденный в кинотеатрах пропагандистский фильм, в котором некая Галина Кучеренко, размахивая чемоданом с кожаными уголками, легкой безмятежной походкой несется на вокзал, а закадровый голос подтверждает ее добрую волю и радостное спокойное сердце. Перед тем как прыгнуть на подножку поезда, работницу заботливо взвесили, осмотрели миндалины, выдали паек и бутылку водки. По прибытии поселили в белой комнате с горячей водой и предложили пятиразовое питание с национальными блюдами в виде галушек, вареников, кваса. Разрешали посещать кино, театры и слушать радио. А вот как оказалось на самом деле.

Большинство посланий начинались со слов: «На родную солнечную Украину». Далее перечислялись все родственники, соседи, знакомые и передавался любезный привет. Вопросы шли насыпью: сколько поля засадили, сколько родилось поросят, ягнят, какой урожай пшеницы или картошки. От кого соседка Ганя родила ребенка? Переживали о невозможности принять активное участие в хозяйственных работах. Поздравляли с Пасхой, Троицей, Рождеством. Просили вспоминать дочь хотя бы по вторникам, потому как дочь освежала в памяти родных минимум сорок раз в день. Жаловались на местных, считающих их недочеловеками – людьми третьего сорта с рогами на голове.

«Мамочка, дорогая, передаю тебе односторонний привет. Не грусти, родная, и не ходи к ворожке, она тебе ничего толкового не скажет. Закончится война, и я вернусь без каких-либо ворожей. Сядем с тобой на завалинку, выплачемся и споем нашу песню».

«Целыми днями идут дожди, но ночи видимые, как в Украине. Очень прошу написать обстоятельное письмо и рассказать, есть ли еще конь, корова, свиньи, воз? Вышлите фото всей семьи, ведь мне здесь не на кого посмотреть, а еще мак, а то фрау хочет семян украинских».

«Хозяйка у меня хорошая. Дала мне четыре платья, кохту[35], две пары чулок. Мне всего хватает: и ниток, и мыла, и слив, и винограда. Есть дают пять раз в день, трижды с хлебом. Работаем мы с пяти утра и до восьми вечера. Я согласна пережить самое страшное, лишь бы вернуться домой».

Девушки слюнявили карандаши и уточняли у Василия, есть ли в слове «вернуться» мягкий знак. Получив ответ, интересовались, почему молодой человек игнорирует требование писать ясно и только на линиях. Тот объяснял, что не в ладах с эпистолярным жанром и самое доброе письмо у него получается похожим на бухгалтерский отчет. Сочинил несколько, но те как в воду канули. Опосля отворачивался, щупал границы своего сердца и бормотал: «Пусть самое главное хранится здесь, так надежнее».

По воскресеньям давали выходной, и, чтобы выйти за территорию, работницы послушно пришивали к одежде матерчатые прямоугольные знаки ОST, подчеркивающие их второсортность. Бегали к подружкам и возвращались полные самых противоречивых впечатлений. Кто-то работал в прачечной и с утра до вечера сортировал зловонную военную форму, кто-то ухаживал за домом священника, служил на электродной или лимонадной фабрике и имел возможность пить лимонад. Одна девушка сперва восхищалась семьей любителей русской литературы, но потом хозяйка, ценительница творчества Льва Толстого, ударила ее за слишком толсто срезанную картофельную кожуру. Все как один обижались на стирающие в кровь ноги деревянные башмаки, издающие унизительный стук, и на миллион запретов. Остарбайтерам запрещалось покидать рабочие места, пользоваться велосипедами, общественным транспортом и ходить по тротуару – только по проезжей части. Прятаться в бомбоубежищах, иметь интимные отношения с немцами (восточных рабочих за подобное расстреливали, немцев отправляли в концентрационные лагеря), заходить в магазины, рестораны и церковь.

Василий, наоборот, воскресный день старался проводить в одиночестве. Гулял улицами и любовался ухоженными живописными садами. Яблонями, идущими вприсядку, и карликовыми вишнями с массивными плодами, напоминающими Галины сережки. Мощенными булыжником дорогами, небольшими решетчатыми люками, куда стекали слепые, грозовые, градные и снежные дожди, и велосипедной стоянкой. Мистеры приезжали на вокзал и оставляли их просто так, без сторожа и цепей. Всюду цветы: розы, кустики мирта, подсолнухи, васильки и ранние белые хризантемы. На окнах занавески, подхваченные пышными бантами. Тишина. Благополучная и сытая немецкая тишина.

Хозяин оказался добрым человеком и кормил досыта. Ели все за одним столом строго по времени. Вечерами бывала даже картошка с мясом. В обед – миска свежего горячего супа и полбуханки хлеба на день. Не скупились на масло, сыр, колбасу и мед. На заводах и фабриках кормили в разы хуже и пытающихся убежать мигом отлавливали и определяли в концлагеря. Василий понимал, что без денег, знания языка и карты далеко не убежит, поэтому каждую свободную минуту мысленно находился в родной деревушке, балансирующей на наносных песках и окруженной лиственными и хвойными лесами. Сидел за воскресным столом и ел большие, с кулак, вареники с картошкой и творогом. Первые – со шкварками, вторые – со сметаной. Летом – с вишнями. Садился за стол в чистом и вел незамысловатые разговоры о предстоящей сортировке семян, запахивании навоза и устройстве ловчих куч. Женщины планировали прореживать редис, ставить дидух[36], нести в церковь панихиду.

* * *

Деревню враг оккупировал еще в октябре сорок первого года. Въехал на мощных мотоциклах BMW, имеющих девять скоростей, две из которых – назад, поднял над сельсоветом красный с черным крестом флаг, означающий благоденствие, и назначил старостой самого большого лодыря и вора по прозвищу Копыток – в детстве его не единожды ударил конь копытом. Тот возомнил себя большим начальником и безостановочно проявлял фантазию. К примеру, к концу нагайки привязал металлическую гайку и с большим удовольствием стегал детей, ворующих с колхозного поля колоски, а еще прилюдно посадил на кол двух партизан. Местные жители опустили глаза, закрыли на засовы души и стали приспосабливаться к новой жизни.

Галя превратилась в степную пчелу и, не поднимая головы, порхала вокруг печи, готовя затируху. Носила из колодезя воду, утепляла на зиму сад. Свекровь хитрила, занимаясь сочинительством новых болезней. Свекор всеми силами помогал невестке. Вместе они убрали огород, сгребли опавшие листья, посеяли озимые. Он постоянно находился рядом. Часто говорили о Василии. Представляли, на какой линии фронта воюет, сколько медалей «За отвагу» получил и пьет ли желудевый кофе. В деревню уже пришли около тридцати похоронок, но от него не было ни писем, ни записок, ни фраз, переданных на словах.

Галя каждый день мысленно спрашивала мужа: «Почему весточки получают все, кроме меня?»

Василь молчал, с ужасом наблюдая, как немцы с выкрутасами пляшут по его родной стране. С легкостью берут один город за другим, будто не воюют, а исполняют придворный менуэт. Молчал, стоя на сквозняке в товарном вагоне и слушая, как стонет женщина, разрешаясь мертвым сыном. Продолжал хранить молчание, ухаживая за свиньями, копая картофель и переворачивая сено то лицевой, то изнаночной стороной. Начиная работу задолго до первых сыроватых лучей и складывая рабочий инвентарь под крепко прибитыми звездами.

Галя сперва ждала, но со временем устала от своего беспросветного ожидания, тем более на нее с интересом заглядывался противоположный пол. Как-то раз посреди ночи вышла в сени в надежде остудить пульсирующее тело и засмотрелась на круглую, видимо на сносях, луну. Мужчина подкрался неслышно, обжег дыханием и прошептал:

– Молчи, а то пойдут разговоры.

Она кивнула и шумно втянула воздух, пахнущий солодом. Он по-хозяйски обхватил ее грудь, затеял любовную игру и крепко прижался высеченной из камня плотью. Галя застонала. В этот момент стукнула кружка о колодезное ведро, вероятно, свекровь встала попить воды, и девушка смирно вернулась в постель.

Со временем он находил множество удобных случаев остаться наедине. В марте, когда сбивали с ветвей отяжелевший снег, в апреле – во время обрезки фруктового сада и в мае – в момент пересадки земляники.

Посреди лета всем селом складывали сено в скирды. Галя стояла наверху и принимала из вил сухую траву, формируя ровный симметричный стог. Когда дело было сделано, прыгнула вниз и приземлилась прямо в его руки. Он привычно ощупал ее всю – от плеч до ягодиц, не забыв юркнуть рукой в промежность. Смело прошелся по полной груди, и соски тут же окаменели.

* * *

До февраля сорок третьего года остарбайтеры работали, получали письма и даже посылки с сухофруктами, сухарями и табаком. Страдали от проделок немецких ребятишек. Те с особой страстью бросались камнями, обливали бедолаг водой и бежали вслед с криками: «Русские свиньи! Вонючие псы!» Казалось, подросткам подмешивали щедрые порции злости и ненависти прямо в утиные рулеты и пастушьи пироги.

Сталинградская битва изменила все векторы и ориентиры. Она длилась почти полгода, и в результате кровью пропиталась светло-каштановая земля, корни кряжистых вязов и даже Волга со своими будущими астраханскими розами. Красная армия, кроме физической силы, использовала методы психологического воздействия, пытаясь заразить врага страхом, паникой и внушить свою правду. Из громкоговорителей, установленных на передовой, раздавался бесцветный стук метронома, и каждые семь секунд объявляли о гибели еще одного немецкого солдата, а через двадцать повторений звучало танго. Немцы располагались в подземных галереях городских коммуникаций и безостановочно рыли новые, рассчитывая добраться до преисподней и призвать на помощь засидевшихся там демонов. Фашисты отдавали абсурдные приказы и теряли связь с действительностью. За второстепенные объекты отдавали тысячи душ, а немецкие летчики-снабженцы сбрасывали своим вместо консервов и ржаного хлеба женские норковые шубы. В этот раз ни бесы, ни боги ничем не могли помочь, и враг нес большие потери. На вторые сутки февраля стало понятно, что все кончено и Сталинград с его Мамаевым курганом и заводом «Красный Октябрь» останется у русских. Шесть месяцев сражений коту под хвост. Именно тогда вышел приказ всех русских военнопленных, находящихся в Германии, отобрать у хозяев, привести в мэрию, а оттуда – прямиком в концлагеря.

В тот вечер фрау Анна долго молилась в дальней комнате, названой часовней. Она не покрыла голову, не преклонила коленей и ни разу не прочла молитву, решив поговорить с Творцом напрямую, как с булочником или потомственным мясником, отпускающим котлетную часть и почесывающим живот под фартуком с сукровичными звездочками. Бог слушал вполуха, так как все просьбы знал наперед. Сохранить жизнь сыновьям, посодействовать хорошему урожаю, защитить Базилика. Спустя час тщетных переговоров разочарованная женщина наглухо заперла за собой дверь, нашла Василия, сжала его острое плечо и шепнула:

– Я не могу тебя спрятать. У меня самой дети. Я не могу тебя не отдать. Иначе заберут всех нас. Поэтому готовься к худшему. К самому худшему. К исчезновению дней и ночей. И запомни, ада не существует. Все бесы здесь[37].

Василий старательно запоминал.

Трудовой лагерь третьего класса Маутхаузен раскинулся на окраине старинного верхнеавстрийского городка Маутхаузен неподалеку от Линца в одном из самых живописных мест. Именно здесь небо и Дунай сходились в одной точке и транслировали густую бодрящую синь. Именно на этом благословенно-проклятом клочке земли совершались самые изощренные преступления.

Лагерь придумали еще в тридцать восьмом для неисправимых уголовников-рецидивистов, после переформатировали для политических заключенных, а в годы войны приспособили под военнопленных. Расширили до сорока девяти филиалов и за наиболее жестокие условия и высокую смертность окрестили «костедробилкой». Страшнее его оставались только Треблинка, Собибор, Освенцим, Майданек, Белжец и Хелмно. Комендантом стал некий Франц Цирайс, бывший посыльный в универмаге и рабочий столярной мастерской. В такую высокую и почетную должность парень вступил в возрасте тридцати четырех лет и вскорости дослужился до полковника. Поджарый, подтянутый, с хитрым и даже веселым прищуром глаз и высоким медным лбом, он не знал жалости и даже толики милосердия.

Снег только-только стал подтаивать, и сугробы из слегка простуженных приняли вид гриппозных. С самого утра у подножия церкви с неоготическим шпилем, по берегу зимующего Дуная и окультуренным ежевичным кустам, выбравшимся из-под заборов, вился брынзовый туман. Шерстяные холмы сладко дрыхли. Местные жители еще не заварили свой кофе и не намазали варенье на хлеб, как по брусчатке загремели деревянные колодки.

Составы на станции встречали специальные заключенные. Они фальшиво смеялись, стараясь выглядеть доброжелательно, и таким образом отбирали у людей последние ценности. У соседа справа – обручальное кольцо, у рано состарившегося шофера – серебряный крестик. После всем приказали выйти и построиться. Холеному, гладко выбритому офицеру хватало одного короткого взгляда для оценки состояния здоровья каждого и сортировки толпы на больных и здоровых. Справа – трудоспособные, слева – хилые, подлежащие скорому уничтожению. Василию кто-то жарко дышал в спину и настойчиво объяснял положение дел:

– Стой ровно. Всем своим видом демонстрируй богатырское здоровье. Не смей хрюкнуть носом, закашляться, чихнуть. Ты должен транслировать прекрасное самочувствие, иначе загремишь в газовую камеру, а смерть от удушья в разы мучительнее, чем от расстрела.

Василий попытался оглянуться и поблагодарить дающего инструкции, но голос, по всей вероятности, принадлежащий мужчине среднего возраста, его одернул:

– Соберись. Выключи эмоции, чувства и ощущения. Теперь ты просто номер, выполняющий инструкции. Поэтому постарайся слиться с толпой. Стать невидимым. Никем. С эсэсовцами не встречайся взглядом. Здесь выживают не крепкие здоровьем, а сильные духом и те, у кого есть смысл. А у тебя он есть! Как бы ни устал, занемог, отчаялся – брейся! Осколком, стеклом, тесаком, ногтем. Выбритый человек выглядит бодрее и свежее.

Василий послушно приосанился и посадил улыбку на клейкую слюну. Офицер, занимающийся сортировкой, дойдя до такого коротышки, засомневался. Пощупал плечи, шибанул по спине, попытался встряхнуть. Василий держался стойко и всеми силами демонстрировал завидное здоровье, задор и оптимизм. Спустя минуту пополнил ряды «счастливчиков». Теперь наконец-то мог увидеть того, кто давал бесценные советы, и не поверил глазам. За ним стояла молодая, но очень изможденная женщина с желтым пергаментным лицом. В муаровом, когда-то парадном, а сейчас довольно потрепанном платье и с неуместным кружевным зонтиком. Офицер, даже не думая, отправил эксцентричную даму в левую группу. Она подняла на Василия взгляд, едва заметно кивнула и сосредоточилась на облаке, дрейфующем над головой.

Все забракованные в тот же вечер сложили из собственных костей большой костер, а потом выпорхнули из дымохода крематория и направились кто куда. Одни – в рай, другие – на утилизацию, третьи остались в аду.

От вокзала шесть километров вверх шли пешком под градом нескончаемых ударов. От стука колодок поднималось тревожно-тоскливое эхо. Несколько десятков, не выдержав издевательств, навсегда остались на обочине.

Василий незаметно поглядывал по сторонам, но видел лишь караван испуганных женщин и мужчин, растянувшийся от станции. Спины, лопатки, затылки и узкие одинаковые плечи. Черные, белые, рыжие и абсолютно белые волосы. Они брели по щиколотку в снегу, и тот забивался в их нехитрую обувку. Здоровые, выспавшиеся, гладко выбритые и вкусно позавтракавшие эсэсовцы пинали в самые уязвимые места. Кого-то в солнечное сплетение, кого-то в коленную чашечку, кому-то выводили из строя глаза. Падающих добивали. Плачущих игнорировали. Боящихся пугали еще больше. Удар ногой в нижнюю часть тела не считался за удар.

Охранник с рыжими усами поглядывал на часы и плевал в спины идущим. Когда закончилась слюна, стал травить собаками, видимо, берег руки. Возмущался, что выбились из графика и идут уже второй час. В этот момент небо приподнялось на локтях, туман треснул ровно посередине, и заключенные увидели лагерь, окруженный пологими холмами. В самом начале находились приличные бараки, по всей видимости, для охраны, далее – каменное здание администрации и главные ворота. Те напоминали беззубую пасть, и кто-то еле слышно шепнул: «Отсюда выход один – через трубу крематория».

Справа и слева вилась колючая проволока, по которой бежал, струился, ластился электрический ток. Пленных завели в предбанник, приказали раздеться и сдать оставшиеся ценности. Наивные пытались спасти какие-то пуговицы, карточки, нательные кресты. Василий только улыбался, понимая, что никакой, даже самый толстый, кусок золота не способен сохранить сбереженное в душе. После этого всех обрили, не оставив ни единого волоса, и люди перестали узнавать друг друга. Оказалось, без завшивленных шевелюр у всех одинаковые лица с заостренными носами, тоскливыми глазами и опущенными уголками губ. Далее пришло время водных процедур. Несчастных загнали под контрастный душ, и из кранов попеременно забили то кипящие, то ледяные струи. Выдали полосатое тряпье, присвоили шестизначный номер, и с этого момента не стало Александра, Юрки и Ивана. Марины Петровны, Танечки и Серафимы. Вместо имени – комбинация из шести безликих цифр. Василий засунул руку в карман и обнаружил клочок бумаги с нацарапанным именем Мишель-Патрик-Николя. Роба, по всей вероятности, принадлежала отмучившемуся французу.

Новичков выгнали в эпицентр распоясавшегося февраля, построили во внутреннем дворе у «стены плача» и приказали не шевелиться, а посмевших размять затекшую шею или почесать под коленом приковали цепями на несколько дней. Плац для построения тянулся вглубь на долгих двести метров и служил орудием для надлома духа. На нем оттачивали психические атаки и ломали о колено волю. Вышибали жесты, привычки, походку, голос, манеру вскидывать голову и говорить любимые словечки, типа «японский городовой» или «я есть хочу, как Филиппок учиться». Выстраивали в любое время года после одиннадцатичасового рабочего дня, затевая бесконечные переклички и фиксируя мертвых и живых.

Оставшихся отвели в барак. В длинном ледяном помещении не оказалось ни нар, ни столов, ни стульев, лишь бетонный пол, кое-как прикрытый тощими тюфячками, и разъедающий ноздри карболовый запах. Люди для согрева сбились в кучу и простояли так до самого заката. Без обеда, ужина, хоть какой-то ясности и воды. Вечером по команде Auflegen[38] улеглись впритирку, а свернутую одежду убрали под голову. На каждом тюфяке разместились по четыре человека.

Луна удалилась за ширму, и наступила первая проклятая ночь. Мучительно хотелось курить и дышать кислородом, а не потом, мочой и густой гуашью. Неожиданно в Василии проснулся не то вызов, не то авантюризм. Стало интересно, как будет дальше и где находится его собственный порог. Душа приняла вызов, грациозно выпорхнула из тела и присела на проводах. Он подмигнул:

– Теперь действуем раздельно? Ты выше, я чуть ниже. Ты впереди, я за тобой?

Она показала ему знак согласия и отправилась чаевничать к Богу.

В селе все шло своим чередом. Первые петухи, вторые, третьи и молитвы хозяек. Чугунок паренной всю ночь репы, блинное тесто, постный борщ. Приготовление мухоморного молока для навязчивых мух. Заутренняя, заупокойная, заунывная песнь ветра. Ожидание писем и истошный вой при виде похоронки. В такие минуты женщины собирались в одном, обозначенном кем-то сверху доме и хором оплакивали отошедших мужей, сыновей, братьев. Галя, всякий раз наблюдая маршрут почтальона, радовалась. Тот обходил их дом стороной, и его полная сумка бед лично к ним не имела никакого отношения. Все испачканные чернилами картонки предназначались Гребельковым, живущим возле гребли, Куркулям и Максимковым.

Свекор сына считал погибшим и говорил об этом в открытую. Приводил в пример соседей, регулярно получающих треугольники:

– А нам ничего. Ни единого слова. Ни одной строчки. Поэтому крепитесь, бабы. Чует мое сердце, нет его в живых.

После этих слов женщины начинали заламывать руки и тоненько подвывать. Он чертыхался и сосредотачивался на колке дров. Галя стояла по правую руку, проворно складывала поленья и умоляла забрать свои слова обратно. Со временем все свыклись с подобной мыслью и заказали за упокой панихиду. Положили на канун хлеб и постное масло, чтобы покойный не голодал на том свете. Стояли во время службы с зажженными свечами, а по окончании моления тушили, резюмируя: любая жизнь так же когда-то погаснет, как и пламя свечи. Стали подавать его имя на вселенских субботах вместе с действительно умершими дедами и свояками.

В тот день в село пришли сразу три извещения и, кажется, кричали даже дымари. Из утепленных сеном будок выползали собаки и затевали свои персональные истерики: катались по земле и выли, запрокидывая бестолковые морды. Свекровь вышла во двор, прикрикнула на псину и отправилась к соседке помогать горевать. Галя осталась на хозяйстве и решила помыться. Достала из печи горячую воду, разбавила в корыте и плеснула на плечи, грудь, низ живота. В этот момент скрипнула дверь и вошел он, такой видный, интересный, непостижимый. Мужчина давно к ней присматривался и подавал недвусмысленные знаки. Находился поблизости во время службы в Лазареву субботу, консультировал, как правильно прогревать ульи на Теплого Алексея, и плечом к плечу трудился у соседей на толоке.

Женщина стояла перед ним нагая, разгоряченная и без смущения смотрела в упор, призывая к решительным действиям. Толстая коса доставала до середины бедер, на треугольнике волос блестели прозрачные капли, а тяжелая курносая грудь вздымалась в разрез с дыханием. Он, не в силах больше сдерживаться, развернул купальщицу спиной, прикусил мочку и овладел.

Игриво трещали дрова старой яблони, рисуя искрами первозданный хаос. Галя отдавалась с жадностью и бесстыдством, будто кому-то мстила. Он с трудом удерживал ее скользкое тело, рычал, лавировал, толкался и периодически сбивался с ритма. Двигался то длинными, то пунктирными толчками, выпадал и еще больше распалялся. С трудом дождался ее судорог и застонал, словно от нестерпимой боли.

В этот момент на расстоянии более полутора тысяч километров на окраине холмистой Австрии штубендист Мишка-татарин, двухметровый детина, бывший красноармеец мотострелкового полка, ворвался к новеньким и с особым удовольствием избил Василия. Тот прикрывал голову руками и тосковал по своей Гале.

За ужином ели капустняк, подставляя под ложки ломти хлеба. Свекор, не поднимая глаз от миски, о чем-то напряженно размышлял. Свекровь мысленно заканчивала омовение усопшего. Разрумянившаяся невестка ела с аппетитом и улыбалась, ощущая, как до сих пор пульсирует ее ненасытное лоно. Свеча плотоядно облизывалась. Постанывали угли. Моросил снежный дождь. Тени ложились на побеленные стены и отплясывали в вышитых рушниках похотливый многогрешный хоровод.

С тех пор подобное стало происходить регулярно. Галя, не шевелясь, лежала на лавке и напряженно ждала условленного знака в виде царапанья ветки или тюканья совы сплюшки. Бесшумно поднималась, набрасывала свиту и выходила на улицу. Пряталась с возлюбленным в хлеву, в конюшне, на чердаке. Всякий раз честно ждала погружения в сон домочадцев. Свекровь спать не могла и только притворялась спящей, умирая каждую ночь и воскресая каждое утро. Рыдала на печи, уткнувшись лицом в подушку. Она ничего не могла поделать и боялась выплеснуть свой грех на люди. Конечно же, свой… Ведь это происходило в ее доме, на ее тканых простынях.

В Маутхаузен пришло первое утро. Солнце беспомощно барахталось в углу небосвода и пыталось раскрасить в оранжевый кварталы СС и лагерную тюрьму. Заключенные толпились на плацу в ожидании переклички. Живые кричали: «Есть». Мертвые дружно молчали. Проснувшиеся завидовали навсегда уснувшим. Ходящие по земле – обретшим покой под землей.

Первые несколько дней прибывшие находились на карантине. Над ними особо не измывались, не приглашали в душегубку, не устраивали ледяной душ и не заставляли ползать вокруг барака по-пластунски. С самого утра бедняги получили по кружке отвратительного кофе и по колечку фиолетовой колбасы и с ужасом наблюдали, как костлявых, с усохшими грудными клетками и тонкими лебедиными шеями мужчин гонят на работы. Их безостановочно дубасили палками, кирками, черенками лопат. В этот момент Василий опять услышал голос, будоражащий мозг. Оглянулся. Никого. Решил, что окончательно спятил:

– Старайся жевать долго. Корку хлеба всегда оставляй на утро, так как утром самый злой голод. Когда идешь на работу, пытайся занять место посередине. Там теплее и не достанут удары. Каждую свободную минуту что-то делай. Копай, перекладывай с места на место камни, суетись. Остановившийся отдохнуть пленник – объект для очередных издевательств и претендент на тот свет.

Голос, звучащий то в правом, то в левом ухе, поставил точку, свернулся в клубок и прыгнул с обрыва в длинную дунайскую воду, уступающую по протяженности лишь Волге.

На следующий день пленных заставили маршировать. От деревянных колодок тотчас надулись кровавые волдыри и заскрежетали колени. Со временем офицер заскучал и сочинил другую, не менее странную экзекуцию. По его команде следовало сесть на снег и не шевелиться минут пять-шесть. Моргнувшие, чихнувшие или чуть глубже вздохнувшие лишались обеда. Под конец все тот же «шутник» потребовал подбрасывать и ловить шапки, ползать на четвереньках, принимать упор лежа. Затем его фантазия исчерпалась, и наступил полдень.

Василий сел на плац и осмотрелся. Отметил метры колючей проволоки, несколько пулеметных вышек, сплошной нескончаемый бетон. Предвесеннее небо, кажущееся неестественно синим и неуместно праздничным. Первый барак, помещение для капо, бордель и столовую. Чуть дальше – еврейский барак. Шестой и одиннадцатый. Прачечную. За прачечной – кухню. За кухней – тюрьму в тюрьме или, другими словами, бункер, в котором одна из комнат под завязку забита детскими горшками. За ним – лазарет. Неподалеку зевал охранник и буднично ел конфету. Небрежно шуршал золотым фантиком и невнимательно перекладывал с одной щеки за другую прозрачную карамельку. Парень внутренне возмутился. Конфету нужно смаковать медленно, с закрытыми глазами, поминутно доставая изо рта, чтобы она раньше времени не закончилась.

Через неделю карантина их перевели в барак с трехэтажными нарами размером два на два метра. Без матрасов, тюфяков, подушек. На голых досках размещались по девять человек и делили между собой два жалких одеяла. Пленные ложились на бок и, как ни странно, засыпали. Даже вздрагивающие в мирное время от комариного писка и монолога второго петуха смотрели десятый сон, невзирая на голод, страх и мощный храп товарищей.

Слева от лагеря вилась тропинка в гранитный карьер, в котором добывали камень для строительства нового Линца – города юности фюрера. Гитлер после блестящей победы в войне рассчитывал провести в нем вторую часть жизни и для этого жаждал обновлений в виде отеля-небоскреба, стадиона и множества административных и жилых зданий. Планировал затмить по красоте саму Вену, Будапешт и Прагу, но для строительства требовались тонны гранита и тысячи бесплатных спин.

Гранит следовало поднимать вручную по нецементированной, непригодной для ходьбы лестнице длиной в сто восемьдесят шесть неровных, часто покрытых коркой льда ступеней, и пленные, весившие сорок килограммов, тащили на себе пятидесятикилограммовые камни и делали в день по десять ходок без секундного отдыха. Они послушно шли, теряли сознание и роняли свой груз, вызывая ужасающую цепную реакцию. Если в какую-то из ходок никто не лишался чувств и группа справлялась с поставленным перед ней заданием, солдаты СС забавлялись тем, что собственноручно сталкивали пленных. Те, падая вниз, лихо закручивали спираль из камней, спин, локтей, затылков, рваных ран и открытых переломов. Иногда подобное принуждали совершать несчастных. Под дулом пистолета требовали толкнуть со «стены парашютистов» своего же товарища, и перед каждым возникал выбор – быть застреленным или лишить жизни практически брата.

Люди, напоминающие муравьев, захлебывались от голодной слюны и страдали от всяческих галлюцинаций. Перед глазами мельтешили звездочки, мушки, черные и белые пятна. Родные лица, узловые станции, ведра с колодезной водой, кукурузные поля, читальные залы библиотек, витрины с модными габардиновыми пальто и цитаты из фильма «Подкидыш». В особенности «Муля, не нервируй меня». Однажды с Василием шел поляк, до войны работающий поваром в фешенебельном ресторане и знающий о еде и о бесхлебице все. Василий шепотом поинтересовался, почему от не моющихся месяцами так приятно пахнет. Тот ответил не задумываясь:

– Все дело в голоде. Как только человек надолго перестает принимать пищу, его тело начинает переваривать само себя. Сначала усваивает углеводы, потом принимается за жиры и в итоге доходит до белков. Это, черт возьми, формирует тонкий приятный запах, напоминающий смесь фруктов и алкоголя. Так происходит в результате расщепления жиров на молекулы-кетоны, содержащиеся, к примеру, в малине, и когда человек в буквальном смысле умирает от голода, он пахнет изысканным десертом C’est la vie. Есть еще один парадокс, не дающий мне покоя. Заключенные не пользуются зубными щетками месяцами, но, как ни странно, состояние их десен удовлетворительное.

Концлагерь постоянно совершенствовали. Ужесточали пытки, модернизировали газовую камеру и даже гордились гуманностью массовых уничтожений, в результате которых одним махом можно было отправить на тот свет несколько сотен живых душ, не размениваясь на виселицы и электрические стулья. Ведь если стул работает неправильно, человек на нем горит заживо, а если неверно завязана петля или виселица окажется слишком низкой, умирает не от перелома шейных позвонков, а действительно от удушения. В газовые камеры входили с поднятыми руками и таким образом максимально уплотнялись. Во избежание паники обреченным обещали душ и обычную дезинфекцию, но вместо желаемой горячей воды рассыпались гранулы «Циклона Б», незаменимого при травле крыс, и пленники друг за другом теряли сознание. Через десять минут все как один лежали штабелями, но охранники в перчатках и противогазах, оснащенных специальными защитными фильтрами, заходили лишь спустя тридцать минут, опасаясь паров синильной кислоты. Далее покойникам удаляли золотые зубы, срезали волосы и отправляли в печь. Все это делалось с таким равнодушным выражением лиц, будто они имели дело не с людьми, а с сортировкой абрикосовых саженцев или погрузкой торфяных брикетов. Один из фанатов газовых камер, зажав в руке секундомер, следил через специальное окошко, какой из газов действует медленнее, и фиксировал в свою рабочую тетрадь детали особо впечатляющих агоний.

Периодически в Маутхаузен приезжали эсэсовцы из других лагерей для прохождения курсов повышения квалификации. Их учили правильно пытать и эффектно издеваться, и те старательно выводили на первой странице записных книжек емкую фразу: «Жестокость – высшее качество солдата». В такие дни из бункера доносился особо горький плач, а «Доктор Смерть» хладнокровно демонстрировал инъекции бензина в живое сердце или ампутацию без наркоза. Для получения работы палача или охранника следовало обладать склонностью к садизму, поэтому служащих отбирали с особой тщательностью. Один из эсэсовцев дожидался, пока замерзшие, полуголые узники окружат печурку, а потом резким пинком сапога отшвыривал ее в снег, получая истинное удовольствие от содеянного и искренне наслаждаясь видом мужских слез, проступающих от беспомощности и унижения.

В концлагере всецело доминировала ненависть. Она сочилась из пор, жестов, каждого здорового и гниющего зуба. Надзиратели ею сморкались, плевались, потели и мочились. Подобным чувством пропитались мундиры, сжатые в кулаки кисти, короткие ресницы, видимо, обрезанные гильотинами для сигар, и даже губные гармошки фирмы M. Hohner.

Советских военнопленных будили тремя пронзительными звонками, давали на сборы несколько минут и выгоняли на работы: в каменоломню, на строительство тоннелей, в карьер. Им запрещалось получать письма и помощь Красного Креста. Поднимать голову и остатки самооценки. Ежедневно убивали не только слабых, но и тех, кто, заболев, слишком долго выздоравливал. В результате терялись последние капли инициативности, и бедняги впадали в состояние апатии и неконтролируемого раздражения. Они больше ничего не чувствовали и никому не сопереживали. Все, не касающееся лично, отходило на сотый план. Не трогал больше заведенный кем-то «Интернационал», «Иже еси на Небесех», чистое пение рыжей горихвостки и талантливый пересказ фильма «Любимая девушка». Все, что не помогало выжить, переставало иметь значение.

Женщины неумолимо превращались в мужчин. У них исчезала грудь и приостанавливались месячные. Выпадали волосы, брови, ресницы, и садились голоса. Тех, кто еще не утратил последние крохи привлекательности, забирали в бордели, и бедняжкам приходилось обслуживать охранников и офицеров. Забеременевшим делали аборты. На подхвативших что-то венерическое испытывали новые медикаменты.

Василия окрестили Везунчиком и приписывали общие дела с потусторонней силой. Его редко когда доставала палка или кирка, суп ему наливали с самого дна и переводили с одних работ на другие: каждая следующая оказывалась чуть легче. Поэтому он не плакал, не страдал от голода и, кажется, даже не замечал и половины фашистских злодеяний, находясь в собственном мире. Вот только Галя почему-то все чаще являлась с выпирающим животом и кофейными безобразными пятнами на лице.

В один из дней маленькому болезненному поляку, с трудом поднимающему полную лопату земли, мордатый эсэсовец, смахивающий на озерную лягушку, перебил руку. Тот продолжал прилежно рыть, помогая себе плечом и стараясь незаметно перекреститься здоровой щепотью. Василий этого не видел. С самого утра он отправился с Галей в город торговать клубникой. Жена в новой цветастой юбке, с подведенной сажей бровью и щеками, растертыми красной плахтой, семенила босиком. Он в соломенной шляпе, вышитой праздничной рубашке и мешковатых брюках нес две корзины, связанные платком на манер коромысла.

Солнце только проснулось, и еще далеко было до жары. Пыль мягкая, словно детская присыпка, приятно ласкала босые ноги. Ягода свежая, тугая, собранная на рассвете. Жена смеялась, напевая «Їхав козак за Дунай, сказав: “Дівчино, прощай!”» Он мечтал за вырученные деньги купить ей дукаты.

На обед все та же брюква. Василий ест молча, с закрытыми глазами. Ему вкусно, и на лице появляется тень удовольствия, покуда не раздается команда Antreten[39], и пленные вскакивают с мест.

После обеда сосед по нарам, страдающий от сильных болей в животе, не смог подняться. Фашист довольно потер руки и предложил ему съесть немного земли вместо пилюли. Тот не понял, и эсэсовец с силой ткнул его лицом прямо в земляную кучу. Придержал, чтобы тот насытился, отошел на несколько метров и заржал. Неожиданно несчастный поднялся с колен, вытер шапкой черные, запекшиеся губы и пошел на своего мучителя, умоляя о расстреле. Эсэсовец застрочил из автомата, как на швейной машинке. Пленный несколько раз вздрогнул и наконец обрел долгожданную свободу. Остальные, не поднимая голов, продолжали перебрасывать землю. Справа налево, от одного к другому. Лопаты шаркали и ходили туда-сюда. Солнце бежало на запад. Василий стоял на рынке и продавал уже вторую корзину ягод. Галя сидела рядом и плела венок.

Показательные расстрелы устраивались каждый день, и в небо ежеминутно взлетали отмучившиеся души. Некоторые – дружно взявшись за руки. Кому-то перед смертью приказывали поцеловать рельсы, а потом железным ломом пробивали голову. Кого-то заставляли пить из отходного ведра. Больных голодным поносом и чесоткой безвозвратно уводили в лазарет. Василий продолжал находиться в своем личном пространстве и время от времени почесывал в левом ухе, пытаясь улучшить слышимость:

– Колбасу меняй на хлеб. Сигарету – на суп. Миска супа продлевает жизнь на целый день. Всегда оставляй докурить тому, кто слабее. Не спеши бросаться на колючую проволоку. Это может подождать до завтра.

Из трубы крематория пахло прогорклым. Тот коптил без выходных, сжигая и мертвых, и еще живых. Пепел мешками продавали местным фермерам для удобрения полей, и пленные, наблюдая грузовики, полные вчерашних Богданов, Русланов и Варвар, кричали внутри себя: «Господи, если ты существуешь, ты просто обязан попросить у всех нас прощения!» Господь талантливо имитировал глухоту. Узники, выискивая остатки гордости, делали вид, что ничего не говорили. Безостановочно плакали дети, работающие в Маутхаузене с четырех лет. По вечерам на них проводили опыты, а утром трупики собирали в овощные корзины и выносили на свалку, как привядшую свекольную ботву.

В сорок четвертом началась эпидемия тифа, и народ начал падать во время работы, построения и обеда. Тела бросали друг на друга обрезанными ветками и везли в печь. Заразившихся определяли в лазарет. В нем трехъярусные койки ходили ходуном, так как больные безостановочно чесались и бредили. Кто-то умолял не сжигать заживо, а дать возможность умереть. Кто-то кричал «люблю», «прости», пытался помолиться, но совершенно не помнил слов.

Жар чередовался с ознобом. Лечение сводилось к растиранию зловонной жидкостью, выедающей глаза. После процедур голые пленные с трудом взбирались на нары и проваливались в тяжелый сон. Вечером, оставив нетронутыми краюху хлеба и ломтик колбасы, переживали новый приступ. Аппетита ни у кого не наблюдалось, а силы поддерживали с помощью кубика сахара, спрятанного под язык. Выходить запрещалось. Оставалось только лежать, ждать похлебку и расчесывать тонкую пергаментную кожу до ран.

Василий боялся спать. Стоило сомкнуть веки, видел раздувшуюся шаром Галю. У любимой отсутствовала талия, по обыкновению перевязанная поясом, а вместо нее выпирал огромный живот с бултыхающимся внутри чудовищем. Оно ело ее изнутри и диктовало свою волю. Пыталось прорваться сквозь пупок, через рот, выбраться из потайного места. Виде́ния динамично менялись. Вот она стонет на лавке, а под ней лужа. Натужно кричит, в то время как чудовище пробирается к свету. В доме суета. Мать ушла к соседям, не желая присутствовать при позоре. Отец, бледный и почему-то виноватый, ходит из угла в угол. Повитуха молча вертится между ее широко разведенными ногами. Василий тоже кричит, пытаясь защитить любимую. Прыгает с нар и бежит к выходу, покуда не получает от охранника прикладом. Так продолжается вечность. Целый день и длинную бессвязную ночь. У него невыносимо болят тазовые кости, печет огнем поясница и абсолютно пустой живот. На следующий день Галя разрешилась девочкой, у Василия спал жар, и он вновь услышал голос, ведущий к свободе. Большинство его товарищей так и не смогли одержать победу над тифом.

Снова и снова поднималось испачканное кровью солнце. Оно окрашивало гребни Альп и щетинистые ели, а потом подводило в небе еще одну пурпурную строку. Скованная морозом земля, заиндевевший воздух, далекие свободные холмы – все опять казалось бутафорным и недосягаемым.

Лагерные ряды постоянно пополнялись новенькими. Их выстраивали у «стены плача», устраивали бункерные представления, и прибывшие наблюдали будто со стороны, как разбухает во рту много раз укушенный язык и надламывается рассудок. Однажды один из них осторожно задал вопрос:

– Ну как здесь?

Василий долго присматривался, не в состоянии сфокусировать взгляд на его лице:

– Понятия не имею. Я не здесь.

Первое время новички, пытаясь отвлечься, говорили о другой жизни, оставшейся за лагерными воротами. О марше спортсменов, сливочном мороженом, съеденном в кафе, о поездке на двенадцатом трамвае в Пущу-Водицу и заметке в газете «Правда». На худой конец о боях под Ленинградом, Калугой, Москвой:

– На станции вышли размяться, а там девчата. Приглядел самую красивую – и в кусты. Тут вдруг паровоз загудел, и я еле успел на подножку. Кричу: «Скажи хоть, как тебя зовут?» Она что-то крикнула вдогонку, но ее голос раздробил стук колес. Так и не узнал имени. А ведь хорошенькая была, белозубая…

– Снарядом убило лошадь. Та заржала и повалилась на бок. Через двадцать минут от нее осталась лишь грива, хвост, копыта, реберные дуги и кишки. Голодные солдаты в считаные минуты срезали мясо. Возница, не оправившись от шока, так и продолжал сидеть с вожжами в руках.

– Какой же я был дурак! Раньше заходил на фабрику-кухню на Большой Тульской, а там и суп гороховый, и котлеты свино-говяжьи, и кисель с оладьями. Я нос воротил. Суп не брал…

Поначалу для поддержки духа пели шепотом советские песни «Прощай, любимый город», «Ты сейчас далеко» и пытались избежать побоев. Впоследствии у новичков начиналась неизбежная фаза апатии, и больше не было никакого дела до санитаров, выдергивающих огромным пинцетом обмороженные пальцы, офицера, которому пять минут назад вскрыли ногу и сделали соскоб с кости, чтобы определить, заражена ли та туберкулезом, и до безымянного умершего. Покойника буднично тащили по ступенькам, а его голова гулко билась о бетонный пол.

Смерть становилась обыденностью, как рассвет, перекличка, простуженный лай вороны или стук ложки о стенки чашки. Реальность сужалась до банального: умыться, выкурить сигарету и съесть неположенный кусок хлеба. К умершему спокойно подходили, обыскивали, снимали рубаху и отбирали грязную картофелину. Радовались найденному шпагату. Все как один страдали от усталости, голода, холода, толпы, недостатка сна и круглосуточного чувства страха.

Сосед Василия плохо спал. Постоянно кричал во сне и будил остальных.

– Что тебе снится?

– Снится, что бегу на амбразуру, а ребята впереди меня падают и падают. Я знаю, что вот-вот тоже должен упасть, но почему-то остаюсь на ногах. А мне так хочется отдохнуть. Свалиться и лежать со всеми в какой-нибудь маслянистой луже, вот только продолжаю бежать, чисто заведенный.

От голода отекали ноги, и со временем не представлялось возможным засунуть их в колодки. Мужчины пытались обуться и выли от боли. У одного Лисички отеков не наблюдалось, и «бегущий на амбразуру» завистливо переспрашивал:

– Как ты избавился от отеков?

Тот разводил руками:

– Я их выплакал.

Вечерами пережившие еще один изнурительный день рассаживались на нарах и беседовали о фирменных блюдах и рецептах. Вспоминали девятнадцать сортов рыбы в московских магазинах и шутливое четверостишие: «Мы, советские колбасы, широко проникли в массы. Нас сто двадцать пять сортов, ждем мы только ваших ртов. Можно мазать нас горчицей, можно нас сварить в водице, жарить на сковороде, а уж кушать – так везде». Спорили, как правильно готовить котлеты по-киевски и варить уху. Ленинградцы вспоминали корюшку и эскимо, жители Баку – плов, который следует запивать щербетом, одесситы – икру из синеньких и форшмак, не забывая подчеркнуть, что их кухня – самая деликатная. На скорую руку не приготовишь. Составляли меню праздничного стола и звали друг друга в гости после освобождения. Василий никогда не принимал участия в подобных беседах. В создавшейся ситуации помнил одно: самый вкусный суп со дна котелка, так как на дне есть картошка.

Об обнесенном каменной стеной блоке № 20 знали все. В него свозили взятых в плен советских офицеров с пометкой «К», означавшей «пуля», и держали в самых жесточайших условиях. Им не полагалась брюква и водянистый кофе, лишь раз в сутки крохотный кусок липкого эрзац-хлеба и пересоленная бурда, отдающая перетертыми костями. В жаркие дни в нее специально добавляли соль ложками. Получившему свою порцию ставили на руке крест химическим карандашом, и человек с жадностью выпивал содержимое миски, выстукивая об нее зубами что-то на манер «Танго смерти». Впоследствии невыносимо страдал от жажды и миражей.

Зимой в бараке стоял уличный холод, так как на окнах зияли решетки без тонкой пластинки стекла. С потолка опускались длинные сосульки-убийцы и прицельно метили в чей-то беззащитный висок. Отсутствовали нары, белье, подушки, хотя в комнате блокового хранились целые стопки новеньких одеял. Пол частенько заливался водой, и бывшие командиры ложились прямо в лужу. Наутро выжившие, страдающие от дизентерии, рожистых воспалений и многочисленных фурункулов, наспех прощались с мертвыми и переходили к процедуре умывания. Следовало подбежать к бетонному умывальнику, плеснуть в лицо пригоршню воды, утереться рукавом и отбежать. Менее проворных, не вписавшихся в отведенные три секунды, избивали до полусмерти. Единственной привилегией двадцатого блока было отсутствие труда. Вместо этого проводились многочасовые «уроки физкультуры» с ходьбой гуськом, отжиманием и приседанием до глубоких обмороков. На них отрабатывали новые способы убийств и проводили медицинские эксперименты. В результате вид трупов с открытыми гноящимися ранами и торчащими из них осколками приводил в ужас даже невозмутимых работников крематория.

Мученики решили бежать в последнюю ночь января, но произошла утечка информации, и за день до операции эсэсовцы сожгли живьем двадцать пять самых сильных и выносливых. Новую попытку решили не откладывать, назначив побег в полночь со второго на третье февраля. Накануне операции один из зачинщиков вышел на середину барака и глухо сказал:

– Многие из нас погибнут, скорее всего, большинство, но те, кому посчастливится выжить, поклянитесь вернуться на родину и рассказать о наших подвигах и муках.

Все торжественно поклялись.

Смертники разделились на четыре группы, три из которых должны были атаковать вышки, а четвертая – отбить внешнюю атаку со стороны лагеря. В полночь достали свое нехитрое оружие: камни, куски угля, обломки разбитого умывальника и главный козырь – два огнетушителя, и операция началась. Беглецы с криками «Ура!» бросились на вышки, и тотчас раздались пулеметные очереди. В лица стрелявших полетела пена из огнетушителей, колодки с ног и куски эрзац-мыла. Один пулемет захлебнулся, парни быстро забрались наверх и открыли огонь по другим вышкам. Вторая группа с помощью деревянных досок закоротила проволоку, набросала на нее мокрое тряпье и начала карабкаться через стены. Четыреста из пятисот смогли ее одолеть. Около семидесяти самых истощенных узников остались в лагере, и, когда разъяренные охранники ворвались в блок, столкнулись с абсолютно голыми скелетами, отдавшими всю одежду бежавшим товарищам.

Василий, зная о побеге, всю ночь молился. Поначалу просил, далее торговался, умолял и требовал. Голос терпеливо слушал, а потом безапелляционно произнес:

– Я уполномочена спасти только тебя в надежде, что твои правнуки спасут меня.

Бедняги ринулись в разные стороны, а самая большая группа устремилась к лесу. Их отстреливали, целясь в мелькающие спины, и в первые часы побега погибло больше сотни. Помимо пуль, беглецов преследовал восьмиградусный мороз, физическое и эмоциональное истощение и глыбы мерзлого снега, доходящие до колен. Планируя побег, советские офицеры рассчитывали на помощь местного населения, искренне веря в милосердие австрийцев, но жестоко ошиблись. Комендант обратился по радио за помощью к старожилам, обозвав сбежавших опасными преступниками, вооруженными монголами, и шутливо подчеркнул: «Вы же страстные охотники, а это куда веселее, чем гонять зайцев!» Те приняли вызов и наточили топоры, экономя на патронах. Кузнецы выковали длинные железные пики для удобства прощупывания сеновалов, а четырнадцатилетние пацаны с нездоровым азартом забивали сбежавших дубинками.

«Охота на зайцев» длилась несколько дней и окрасила снег и стены домов в позорный красный. Трупы свозили на территорию школы в деревне Рид-ин-ден-Ридмаркт и отмечали палочками. Четыре перечеркивались пятой и таким образом убиенных считали пятерками. Со временем поспешно объявили, что счет сошелся, умолчав об одиннадцати пленниках, все-таки обретших свободу. Одна австрийская крестьянка по имени Мария Лангталер, рискуя собственной жизнью, около ста дней скрывала двух беглецов. В ее доме вместо портрета фюрера висело распятие. В ее груди вместо одного сердца билось целых два. Сыновья Марии воевали в составе вермахта, и мать в надежде, что ее ребятам тоже кто-то протянет руку помощи, распахнула перед ними дверь. Благодаря женщине и ее семье бежавшие пленники выжили и обрели свободу с приходом Красной армии.

Зимой 1945 года в Маутхаузене наступили темные времена. Пленным урезали и без того скудные пайки, и один лагерный день, казалось, длился больше недели. Воздух загустел от отчаяния, меланхолии и безысходности. Многим хотелось одного – поскорее умереть, вот только смерть запаздывала, и приходилось двигаться в колонне, как за собственным гробом. Образ Гали с каждым днем все больше тускнел и размывался. Сперва исчезли глаза, затем провалились нос, рот, стерлись брови, скулы и ямочки на щеках. Василий пытался вспомнить ее запах и силуэт, но перед глазами вставали бараки, «стена плача» и растерзанный двадцатый блок.

После неудачного побега ушли из жизни самые стойкие. Пленные искренне верили в благополучный исход дерзкого плана, а когда этого не произошло, иммунитеты дали сбой, и в сердцах стали заедать важные клапаны. В тощих грудных клетках поминутно раздавались предупреждающие щелчки, слетали секундные, анкерные колеса и заводная пружина, и Иваны, Анатолии и Степаны Петровичи медленно сползали на бетон.

Незаметно пришла весна, и установилась солнечная погода. Василий, с трудом шевеля языком, показывал рукой в окно и объявлял:

– Вот видите, тепло. А я вам говорил, сколько той зимы – январь, май, а там и лето.

Никто ничего не видел.

На рассвете 5 мая 1945 года Василий проснулся от тишины, отсутствия трех рассекающих сосуды гудков и понял, что не в состоянии больше пошевелиться. Снова закрыл глаза и увидел ставшую родной женщину в платье для утренних прогулок. Она ходила между барачными рядами, обмахивалась программкой с названием «Шато-де-Флёр» и хохотала. Неожиданно раздался рев танков, и о стены забарабанила английская речь. В ту же минуту поднялись обессиленные головы, а сосед сверху еле слышно зашипел:

– Вставайте, братцы! Победа!

Пленные с трудом подползли к свету. Кто пошустрее, вышли во двор. Американские солдаты стояли обескураженные и растерянно смотрели перед собой. У колючей проволоки их встречали скелеты и протягивали в знак приветствия свои кости. Провалившиеся глаза силились улыбнуться, но им это удавалось с трудом. За четырнадцать дней до освобождения людям перестали давать какую-либо еду. От жажды спасали дожди. От голода – кора, прошлогодняя трава и желуди. Освободители по доброте душевной порезали на куски сервелат. Освобожденные с жадностью жевали, и каждый такой кусок с пестрым рисунком на срезе становился последней пулей. На следующий день около двух тысяч выживших в рабстве умерли на свободе от заворота кишок.

Сотрудники Красного Креста с трудом определяли пол и тактично переспрашивали:

– Простите… Мужчина? Женщина?

Человек с дряблой серо-зеленой кожей отвечал с трудом. На его руках отсутствовали ногти, во рту – зубы, в матке – менструальная кровь. Шокированный доктор записывал: «Русская женщина двадцати пяти лет. Мышечного и подкожного жирового слоя нет. Рост – 169 см, вес – 38 кг».

Над лагерем подняли белый флаг, но сил для радости не осталось – слишком много их было потрачено на борьбу за жизнь. Пленные впервые увидели территорию с обратной стороны глазами свободных людей. Оказывается, совсем близко футбольное поле, на котором эсэсовцы после «уколов смерти» и «поедания земли» гоняли в мяч, а еще полевые цветы, старые березы, туго заплетенная коса Дуная. Вот только мир почему-то не производил никакого впечатления, и мужчины настоятельно задавали друг другу один и тот же вопрос:

– Ты счастлив?

– Нет!

– А ты?

– И я нет.

Василий, единственный из всех, упал ничком в траву и зарычал:

– Господи! Как хорошо жить на земле!

Друзья понимающе переглянулись, решив, что парень все-таки сошел с ума. Он всегда казался каким-то чудным, а теперь и вовсе спятил.

Франц Цирайс – неизменный комендант Маутхаузена, неутомимый фантазер и выдумщик, испытатель человеческих возможностей – попытался сбежать и спрятаться в своей охотничьей хижине. Именно там среди коллекции карабинов, капканов и чучел птиц его настигла шустрая американская пуля, и бедолага через двадцать дней скончался от ран. Обнаженный труп, разрисованный свастикой и надписями «Гитлер капут», бывшие узники подвесили на ограде, но легче от этого не стало.

Через два месяца вошла Красная армия, начали формировать колонны. Похорошевшие пленные бодро стали в строй и рассчитались на первый-второй. Маленький толстый командир, напоминающий колобка, в новых яловых сапогах, задал вопрос:

– Среди присутствующих есть бухгалтер?

Василий сделал шаг вперед:

– Я бухгалтер.

Его попросили выйти из строя, а остальных погрузили в поезда и вместо родных городов, поселков и деревень отправили в местные лагеря, рассчитывая холодом и каторжным трудом вытравить вредные американские идеи. Мало ли чего они наслушались за последние шестьдесят дней.

В тот день Василий услышал хранителя в последний раз. «Прощай и научись прощать», – тихо прозвучал его голос и распался на осколки.

Тут же к нему подбежал односельчанин, чудом дошедший до Берлина, и парни кинулись друг другу в объятия.

– Ты как?!

Василий с трудом улыбнулся:

– Как в той шутке: «Чудак покойник умер во вторник, стали гроб тесать, а он вскочил, да и ну плясать!»

Земляк кивнул, похвастался обоссанным Рейхстагом и весело проведенным временем с двумя хорошенькими немками. Притворно задумался и произнес, словно между прочим:

– Слушай, брат, ты не сильно огорчайся, всяко в жизни бывает, но твоя Галя недавно родила дочку.

Василий молча опустился в пышный луговой клевер, и перед глазами поплыли фрагменты из прошлого. Сбор пятничного пота, чья-то просьба купить ботиночки, полтавская бойня, любимая фраза фрау Анны о звенящих маленьких колокольчиках. Лестница смерти, «стена парашютистов», вздутые животы с пятнисто-розовой сыпью и почему-то песня о кипучей, могучей, никем непобедимой Москве. Мужчина пощупал ладонью задеревеневший затылок и зачем-то уточнил:

– От кого?

– От твоего отца.

Василий резко встал, оправился, потрогал бляшку ремня и вспомнил легенду или быль, кочующую по деревням уже много лет.

На одной станице в церкви поднимали новый колокол. Мужики заходили то справа, то слева, подставляя под него свои поясницы, плечи, головы. Пыхтели, и от спин поднимался плотный желтоватый пар. Напрягали чресла, рвали жилы, кряхтели, но тяжеленный, вылитый из колокольной бронзы инструмент не поддавался. Тогда вызвался один приезжий и крикнул со всей мочи: «Люди добрые, это Господь нас наказывает за тяжкие грехи, поэтому все, кто живет со своими невестками, отойдите прочь!»

И прочь отошла вся станица.

В тот же вечер Василий сфотографировался в ателье и отправил снимок домой. На обратной стороне черкнул пару фраз:

«Здравствуй, папаша, муж моей жены. Я жив-здоров, чего и тебе желаю. Скоро вернусь, если мне еще есть куда возвращаться».

Поставил дрожащей рукой точку, зачеркнул в небе только ему видимую графу и открыл бухгалтерскую книгу.

Глава 4

Анна

Немец любит природу, но природа в его представлении – это знаменитая Валлийская арфа. Своему саду он уделяет максимум внимания: сажает семь розовых кустов с северной стороны и семь – с южной, и, если они, не дай бог, выросли неодинаковыми по размеру и форме, немец от волнения теряет сон.

Каждый цветок подвязывается к колышку. Природная красота цветка теряется, но немец доволен: ведь главное, чтобы цветок был на своем месте и вел себя прилично.

Джером Клапка Джером. Трое на четырех колесах.

Во время третьего урока произошел неприятный инцидент. Две учительницы сошлись в «смертельной схватке» и взбудоражили всю школу. Анна Ивановна в этот момент обсуждала с детьми рассказ «Мальчики» Чехова, но, опасаясь, что по стенам от высоких вибраций пойдут трещины и сорвется с петель классная доска, с опаской выглянула в коридор.

Две ее коллеги и по совместительству лучшие подруги стояли у окна и отчаянно ссорились, обвиняя друг дружку в профнепригодности. У одной тряслась голова и нижняя губа и периодически прорывались рыдания, у второй ходило ходуном все тело и даже ягодицы, пытающиеся исполнить уличный тверк. Они визжали, говорили одновременно, прикидывая, с какой стороны лучше вырвать клок волос, и не обращали внимания на шастающих без дела детей и трусивших дружной тройкой завуча, директора и организатора.

Девушки занимали соседние кабинеты. Одна руководила школьной методической комиссией, а вторая служила рядовой учительницей. В этот день сделавшая карьеру заглянула к подруге на контрольный диктант, и ей показалось, что та чересчур разжевывает слова. Ссора вспыхнула в два счета и вышла из-под контроля. «Начальница» обвинила «подчиненную» в халатности: та не проверила перед началом урока наличие ручек и не потребовала расписать их на промокашках. Каждое предложение диктовала четыре раза, а не положенные три, а во время диктовки прохаживалась по классу, а это категорически запрещается. Вторая обзывала подругу занудой, нытиком и буквоедкой. Упрекала в придирчивости и омерзительном характере. Под конец с особым удовольствием объяснила причину одиночества и подчеркнула придурковатость, которую не выдержит ни один мужик.

Женщины выкатились кубарем из класса, приняли идеальные боксерские стойки и оборвали коридорный тюль. Одна из них, заметив Анну, рявкнула:

– Чего уставилась, клоунша? Танцуешь со своими гавриками, вот и танцуй. Посмотрим, до чего допляшешься!

Вторая мгновенно забыла о предмете спора и с удовольствием переключилась на коллегу:

– Все выпендриваешься? Поработаешь с наше, забудешь и о летке-енке, и об экскурсии на страусиную ферму.

Анна беззаботно рассмеялась. С любовью взглянула на свое изобретение и подмигнула двум дамам в одинаковых юбках с клиньями годе и желтоватых блузках от слишком долгой носки.

У входа в ее класс висела таблица с тремя рисунками. Сверху – сердце, посередине – две детские ладошки, внизу – восьмые ноты. Каждое утро встречала ребят у двери. Не отсиживалась в учительской, комментируя неудачную стрижку географа и его поразительное сходство с Христофором Колумбом, и не сплетничала о располневшей литераторше, севшей на диету самого лорда Байрона и завтракающей сырым яичным желтком, а приходила на работу загодя и дежурила у входа. Дети торопились в класс, размахивая рюкзаками, и выбирали действие по душе. Сердце означало жаркие объятия с любимой Аной Ваной, ладошки – ударить по рукам, ноты – станцевать вместе джагу-джагу. Старая гвардия, завидев изобретение, осуждающе зацокала остро заточенными языками и побежала жаловаться на коллегу, разлагающую учебную дисциплину. Ведь это образовательное учреждение, а не парижское кабаре Crazy Horse. В результате создали комитет, который неделю наблюдал за нововведением и вынес оправдательный вердикт.

После пятого урока Анна шла домой налегке и прокручивала в голове друнинское:

Ночью было за двадцать,

А к полудню сугробы осели.

Я люблю этот месяц –

Полузимний и полувесенний.

Последний месяц зимы радовал. Снег растаял, лед истончился, воздух распался на алебастровые атомы. Вечера выровнялись и посветлели, шероховатости сгладились, счета сравнялись. Анна медленно двигалась в сторону дома и вспоминала, как перед самым Новым годом проводила родительское собрание. В конце четверти дети сочиняли письма Деду Морозу, а она для укрепления веры в чудо раздала их родителям. Неожиданно одна из мам отложила конверт и устало спросила:

– И кто такая Женя Тихонова?

Вторая мама так же бесцветно ответила:

– Женя Тихонова – это моя дочь. А что?

– Да ничего! Просто мой сын попросил у Деда Мороза к Новому году для Жени Тихоновой золотое кольцо с бриллиантом.

В классе раздался смех. Женщины, пять минут назад не знавшие, как уместить за партами уставшие спины и половчее вытянуть гудящие ноги, расслабились, похорошели и превратились в девчонок. Дружно искали выход из пикантной ситуации и приняли решение купить в галантерее пластмассовое колечко и положить юному Ромео под елочку.

Приближался День святого Валентина, и в парке прогуливались парочки. Размахивали плюшевыми сердечками, привядшими розами и выстраивали многоэтажные поцелуи, одновременно проникая под свитера и куртки задеревеневшими пальцами. Мурлыкали нечто глупое и занимались не то йогой, не то любовью. Витрины магазинов соревновались в изобилии открыток, шоколадных наборов, свечей, записок с предсказаниями и спаренных варежек. В театрах показывали что-то легкое, флюидное, слепленное на скорую руку. В кино – чувственную эротику. В ресторанах на каждом столике фигурировала табличка «Резерв».

Учительница потешалась над сезонными вспышками безумия и освежала в памяти недавнее провальное свидание. Сидящий напротив парень, рекомендованный педагогическим коллективом, расчесав пятерней сальную голову и прыщ на подбородке, затеял бессмысленный диалог:

– Ну-с, куда пойдем?

– А ты куда хочешь?

– Я первый спросил…

В такие минуты являлся Константин со своей коронной фразой: «У меня есть три варианта проведения выходных». Его руки, голос и манера одеваться в одежду синих тонов. До сих пор периодически заходила в «Одноклассники» или в FB и рассматривала фото. Гладила мышью скупые подписи и чьи-то восторженные комментарии. Тосковала. Скучала. Ненавидела. Подруги, наблюдая ее любовную ломку, советовали зарегистрироваться на сайте знакомств и присмотреть себе добропорядочного немца. Спортивного, умного, серьезного, ведь каждый пятый немец не женат.

– Представляешь, ты выходишь замуж и переезжаешь в страну изобретателей. Конечно, твой избранник не станет размениваться на мелкие камушки и возглавит крупный бизнес. Возможно, даже пивной. Однажды вы пересечетесь в Берлинской опере или на Октоберфесте, и ты утрешь ему нос. Вся такая фрау…

Анна грустно улыбалась, понимая, что подобное бывает только в кино, а в жизни – как у Бунина в «Темных аллеях»: барин спустя тридцать лет встретился со своей возлюбленной, все еще питающей к нему сильные чувства, и хладнокровно заметил: «Все проходит, все забывается».

К немцам девушка испытывала двойственные чувства: презирала за причиненные беды и одновременно восхищалась их хозяйственностью и революционными разработками, начиная бумажным кофейным фильтром и заканчивая компьютером. На протяжении многих лет хранила привезенную из ГДР куклу, считала самым лучшим средством для рук крем Florena, а самым вкусным шампанским – «Красную шапочку». Когда делилась с папой сомнениями, тот неизменно отвечал:

– Нельзя всех под одну гребенку. Доброго и злого человека можно встретить везде. На севере и юге, в пабе и в консерватории, в тюрьме и церкви. Один изобретает пенициллин, а другой – газовые камеры. Кто-то селекционирует цветы, а кто-то – боеголовки. Не существует народа, состоящего исключительно из созидателей.

Анна соглашалась и, маясь от бессонницы, нередко проигрывала одну и ту же картину случайной встречи с бывшим в креативном кафе, предлагающем, помимо кофе, оверложить шторы, у входа в аптеку или в Пергамский музей. Облачала себя в элегантный костюм песочного цвета, сшитый по всем правилам довоенной моды и скрывающий фигуру-грушу, шелковые чулки и шляпку с милым цветком, подсмотренным у Марты из «Долгой дороги в дюнах». В другой фантазии катала в парке коляску, а вокруг – вздремнувшие дубы, щебет щеглов и дворник в длинном кожаном переднике. В люльке сопит младенец, метла щекочет тропу, солнце электризует июньский воздух, морщинистую кору и черенки листьев. Пахнет ранним летом, и все впереди: цветы жасмина, урожай черешен и лепет малыша. Константин просто обязан пожалеть, увидев ее такую умиротворенную и женственно-безмятежную. На этом месте Анна засыпала и просыпалась всегда в чудном настроении, предвкушая будущее счастье.

В среду Анна вернулась домой с привычной головной болью. Во-первых, школьный скандал, во-вторых, грядущий Валентинов день, в-третьих, простуда, некстати забравшаяся в горло и ерзающая в нем посудным ершиком. Заложенный нос и ощущение автомобильного затора в ноздрях. Девушка без аппетита поужинала и даже не почувствовала вкуса помидорного салата с творогом, сгрузила посуду в раковину и включила комп. Зарегистрировалась на сайте знакомств Mamba и ввела в поиске страну и возраст претендентов от тридцати до пятидесяти. Затем немного подумала и сократила возрастные рамки до сорока. Мгновенно посыпались запросы на переписку от электромонтеров, консультантов и помощников на производстве. Байкеры в коже рассекали на мотоциклах, архитекторы в бюро чертили прозрачные бунгало, любители пива в мальчуковых шортах, жилетах и шляпах с перьями прожигали жизнь в пабах.

Глядя на последних, Аня вспомнила эпизод из детства. Она с родителями ехала в трамвае. Впереди сидела женщина в шляпке с претензией на гламур. Дамочка направлялась то ли на фестиваль, то ли на «Праздник Осени» в детский сад, но на ее головном уборе уместилось все: и ромашки, и акриловые бусины, и миниатюрные тыквы, и птичьи хвосты. Маленькая Аня некоторое время рассматривала шедевр шляпного искусства, а потом громко объявила на весь вагон: «Мама, папа, посмотрите: чудо в перьях!»

Среди десятка претендентов она выделила троих. Инженера Ника, проповедующего вегетарианство, Иво, аналитика в сфере IT, обожающего Скандинавию и завалившего ее открытками из деревни викингов, и парня по имени Саша, работающего над докторской по истории Германии времен Второй мировой войны. С первым не сошлись на почве еды. Анна обожала свинину с телятиной и не понимала фразы «Я никого не ем». Со вторым стало скучно пятый день подряд слушать о Гундвангене и его коричневом козьем сыре с ячменными лепешками, каякинге и почтовой дороге, соединяющей две деревушки. С Александром возник взаимный интерес с первых строк. Он преподавал историю в университете Пассау, и учительница увидела в этом хороший знак. Уж кто-кто, а два педагога смогут понять друг друга. Жаль только, внешне немного подкачал: низенький, худой, усатый…

Парень оказался русским немцем родом из Питера. Он еще помнил белые ночи, разводные мосты, сладковатую корюшку, запеченную в духовке, но уже не мыслил себя без Германии. Очень быстро избавился от советских привычек, типа «посидеть на дорожку» и шумно отметить Старый Новый год, больше не цитировал «Иронию судьбы», не назначал сам себе антибиотики и не пил чай по любому поводу. По совету немецких врачей всюду брал с собой бутылочку воды, тщательно соблюдал законы и очень рано ложился спать. Иногда даже в восемь. Не верил в Бога, экономя на налоге, почти никогда не готовил дома, не признавал березовый сок и имел восемь страховок, в том числе страховку мобильного телефона и очков. Короче говоря, «онемечился».

Алекс хорошо знал русский и писал практически без ошибок. Единственное, путал приставки пре- и при- и падежи, учитывая разницу: в русском их шесть, а в немецком – всего четыре. Производил впечатление серьезного, основательного и надежного.

В понедельник они обменялись фото, указали свои параметры и политические взгляды. Во вторник коснулись тем криоконсервации и донорства. В среду каждый честно рассказал о своих доходах и расходах. В четверг затронули искусство экономии, и Алекс предупредил о своем пунктике: ни при каких обстоятельствах не дарить цветы. В пятницу между молодыми людьми пробежали первые искры симпатии. Он сделал комплимент Аниным глазам, Анна похвалила его рубашку. Позже молодые люди переместились в Skype, и общение стало чуть выпуклее и живее. Анна задавала много вопросов. Саша скрупулезно на них отвечал. Он хорошо помнил лагерь для переселенцев во Фридланде, построенный сразу после войны. Сперва в нем принимали советских военнопленных, помогая в восстановлении документов, чуть позже распределяли немецких пленных, вернувшихся на родину, а в конце восьмидесятых переключились на русских немцев, приехавших из СССР. Из аэропорта в Ганновере их вез русскоговорящий таксист и восторгался: «Вы только взгляните на эти дороги! Построенные около полувека назад, а в каком состоянии! Вот что значит строить на века!»

Молодой человек в деталях описал переезд, длительное ожидание под корпусами у клумбы с сальвией и волнения его мамы насчет сбора семян. Не считается ли подобное нарушением закона? Со всех сторон подмигивали рябины и распевались неопознанные птицы. Солнце казалось круглее, небо на несколько метров выше, воздух прозрачнее и ароматнее. Люди доставали из огромных рыжих сумок такие же гигантские термосы и разливали чай. Тихо переговаривались, постоянно друг другу напоминая, что здесь нельзя шуметь. Некоторые дремали на предусмотрительно привезенных подушках и одеялах. Малыши в колясках синхронно гремели погремушками. Асфальт бликовал, будто вымытый шампунем, а трава росла дружно и слаженно, как по команде.

До этого на кухне велись долгие и основательные разговоры об отъезде из опостылевшей страны. Из места, в котором дурацкие законы, пьющие люди и низкие зарплаты. Вот Германия входит в пятерку стран с лучшими условиями жизни для иностранных работников, и в ней просто рай для пенсионеров. Далее шли дифирамбы, цифры, рейтинги. Экономические и социальные показатели. В ожидании отъезда и фантастической жизни прошло несколько лет. За это время его семья собрала документы, прошла собеседования в консульстве и, наконец, получила визы и статус переселенцев.

– Во Фридланде мы провели две недели. Зарегистрировались, сделали флюорографию легких и получили возможность бесплатно сменить имена. Мой отец с радостью из Николая превратился в Ника и избавился от отчества. Затем расселились по федеральным землям и оказались на полном попечительстве государства, начав посещать бесплатные языковые курсы. Немецкий упорно не давался. Отец с матерью зубрили, нервничали, но не могли усвоить исключения и спряжения глаголов в настоящем времени. До́ма считали языковую среду волшебным местом, способствующим лучшему запоминанию, но это оказалось иллюзией. Чуть позже родители столкнулись с проблемой неподтвержденных советских дипломов и с инженера и детского врача понизились до разнорабочих. Папа сделал выводы, что немецкий дается исключительно людям с музыкальным слухом, а так как он не обладает талантом Моцарта и Стравинского, то можно забросить это гиблое дело. Повторял выдернутую из контекста фразу Марка Твена: «Лучше смерть, чем немецкий язык». Вместе с мамой они начали ходить по дворам и паркам, выискивая настольный теннис, и играли днями напролет, талантливо убивая время. Бо́льшая половина переехавших тоже не справились с языковыми трудностями. Кто-то устроился уборщиком в туалете и занялся написанием длинных инструкций по использованию бумажных полотенец. Кто-то переучился на столяра или мастера деревообработки. Моя мама нашла место няньки в русскоговорящей семье. Отец первое время носился со своими инженерными разработками, но те никого не заинтересовали. Так и живут до сих пор в некой внутренней блокаде. Слушают русские новости и русский шансон. Тоскуют по дому, в котором знали всех наперечет: в четвертой квартире – коллеги по заводу, в седьмой – тетя Галя, упорно называющая себя Гретой, а в двенадцатой – запойный ветеран Афганской войны. В результате наполовину забыли русский, не овладели немецким и теперь общаются на гремучей смеси нескольких языков. Кое-чего получилось добиться лишь нам, детям. Я преподаю в университете историю, а лучший друг открыл в Берлине ставшее знаменитым кафе «Квартира 62». В нем можно поужинать варениками и послушать русские стихи.

Аня, внимательно слушая не то отчет, не то исповедь, уточняла:

– Ты счастлив?

Алекс округлил глаза и стал похож на обыкновенную сипуху:

– Конечно да! Я чувствовал себя одиноким только в первый год. Дома остались друзья, велосипед «Орленок», фруктово-ягодное в бумажном стаканчике, настольная игра «Путешествие по городам-героям» и дурацкая фраза «И не складно, и не ладно, у тебя в трусах прохладно». Первое время дети дразнили меня тупым. Я злился, а потом решил утереть им нос. Засел за учебники и твердо запомнил порядок слов в предложении. Разобрался с отрицательной частицей nicht, инфинитивным оборотом и возвратным местоимением. Впустил язык в себя, понял логику и структуру. Его изучение равносильно решению математических задач. Сейчас никто не поверит, что немецкий не мой родной. Когда говорю по телефону, принимают за коренного. Выдает только типичная славянская внешность. А ты знаешь язык?

– Знаю. На твердую тройку.

– Обещай исправить.

Анна кивала и выразительно посматривала в сторону настенных часов. Хваталась за тетради и ручку с красной пастой, намекая о подготовке к завтрашнему «умножению круглых чисел» и душераздирающему стихотворению Есенина «Лебедушка». Из года в год сомневалась, каким образом его подать, чтобы не скатиться в черную меланхолию. Алекс не мог остановиться:

– Первое время одноклассники меня игнорировали и не принимали даже в настольную игру «Колонизаторы». Когда в конце учебного года позвали в фермерскую семью на праздник, не мог опомниться от счастья. Классная позвонила домой и о чем-то сообщила. Ее толком никто не понял. Родители трижды переспросили, а в четвертый раз постеснялись. В итоге оказалось, нужно было взять с собой тарелку, ложку, чашку. Я единственный явился без посуды и ел руками. Но больше всего обидел запрет на пользование домашним туалетом. Мне, как представителю низшей расы, указали на арендованный выездной вагончик.

Молодой человек жил в Пассау, в небольшом городке нижней Баварии, расположенном на реках Дунай, Инн, Ильц и занимающемся производством пива, табака, электронного и оптического оборудования. Речушки ластились, переругивались и встречались в одном вместе под названием «Угол трех рек». Чтобы оказаться в Австрии, следовало перейти по пешеходному мосту. К Мюнхену – два часа езды на автомобиле, к Вене – три.

Путеводители называли это место немецкой Венецией, хвалили ежегодную весеннюю ярмарку и университет, основанный еще в 1622 году под названием Католико-теологический институт. В нем круглогодично играли спектакли, организовывали тематические завтраки, курсы фотографов и спортивные тренировки. Предлагали потанцевать зумбу, хип-хоп, капоэйру и сыграть в волейбол. Сам городок крепко стоял на клочке суши между покатыми пластилиновыми холмами и напоминал вытянутый треугольник с коробками белых домов. Здания и фонтаны – в стиле барокко. Собор Святого Стефана с самым большим в Европе органом музицировал во время богослужений и по четвергам. Внутри – виньетка на виньетке в виде гипсовых подсолнухов и гербер.

Первым делом в глаза бросались вода с оттенком серой спаржи, луковичный купол собора Святого Иоанна и соляной порт. На стене городской ратуши – отметка об уровне воды. В 2013 году она поднялась на целых тринадцать метров. На улице Bräugasse, 17, – Музей современного искусства, слепленный из четырех, ранее никак не связанных, старых домов. Внутри – портреты семейства, на каждом из которых, кроме правой брови на лице, больше ничего не просматривалось. Куда ни глянь, дома, напоминающие цвет кондитерского крема и сливочного зефира, улицы, тесные даже для двух велосипедов, темечка и лакированных деревьев, фасады без финтифлюшек, фонтаны и скопища ленивых голубей. Птицы сидели повсюду: на крышах, на балконах, на макушках памятников. Нечаянно вспомнила анекдот и рассмеялась. Одинокий мужик всю жизнь прожил в глухом селе. Ничего не видел, кроме огорода, колки дров и бесконечного латания старенького сарая. Из живности держал козла. Вздорного бородатого пердуна, любителя табака. Тот с большим удовольствием подъедал все окурки, а поймав кайф, геройствовал по крышам. Козел был лучшим другом и самым внимательным собеседником, поэтому, когда дед перед смертью решил круто поменять свою жизнь и немного попутешествовать, конечно же, взял его с собой. Первым делом приехал в Москву побродить по Красной площади, полюбоваться собором Василия Блаженного, ГУМом, выполненным в псевдорусском стиле, и Историческим музеем, напоминающим торт «Красный бархат». В разгаре экскурсии его остановил милиционер и сделал замечание, что с козлом запрещено прогуливаться по святыням – вдруг нагадит. Дед обиделся, стал в позу и указал на голубей, обделавших с ног до головы Минина с Пожарским. Уточнил, почему им можно, а домашнему козлу нельзя? Милиционер почесал под засаленной фуражкой черепушку и нашелся: «Так ведь голуби – птицы мира!» Дед ударил себя кулаком в грудь и закричал: «Командир, гадом буду, но и мой козел не хочет войны!»

Алекс анекдот не оценил…

Поначалу разговоры крутились между особенностями зимы, традициями сочельника, любимыми фильмами и музыкой. Они вспоминали детство, первую любовь, обсуждали политику, выборы, Берлинскую стену, повышение цен и гастарбайтеров-турок, поляков и румын. Болтали о национальной кухне, и Анна пересказала рецепт бабушкиного варенья из слив. Алекс обещал повести в кафе Simon и угостить лучшим в городе шоколадом домашнего приготовления. К примеру, конфетами «Золотые чепчики из старого Пассау», напоминающими головные уборы состоятельных горожанок с абрикосово-ореховой начинкой. На ужин обещал сводить в самый старый ресторан под названием «Зеленое дерево», открытый еще в 1703 году, соблазняя жарки́м из свинины и клецками.

Постепенно Анна привыкла к мысли о кардинальных изменениях собственной жизни и все чаще представляла себя жительницей Пассау. Примеряла его уклад, ритм, традиции. Прохаживалась набережной и пыталась отгадать, вода пьет небо или небо лакает воду? Заказывала кофе и за крохотным столиком только для одного человека наслаждалась архитектурой, выдержанной в пыльном зеленом, тусклом голубом, теплом белом и вкусно-сливовом с тактичным добавлением лаванды, ванили, мяты и кофе с молоком. Интересовалась городом больше, чем самим Александром.

Как-то раз Алекс показал ей Дунай, и девушка напела песню в исполнении Эдиты Пьехи: «Вышла мадьярка на берег Дуная…» Он впервые слышал эту мелодию. Пригласил на экскурсию по квартире, не стесняясь отсутствия занавесок и некоего прижимистого минимализма. Диванчика, купленного в магазине бэушной мебели «Лифт» за шестьдесят евро, десятиевровых стульев и холодных больничных стен. На кухне – сковородка, две тарелки, пара винных бокалов, бутылка с индийским морским рисом и яйцечистка. Анна настроила камеру и прогулялась по своей девичьей келье. Продемонстрировала изобилие плюшевых игрушек, баночек, флаконов, журналов, сухих букетиков, статуэток, бра, напольных ваз и плошек с бусинками-ассорти.

– Зачем тебе столько всего?

– Не знаю. Возможно, генетическая память. Мы постоянно запасаемся впрок.

В тот же день Алекс «сводил» девушку в университет и разрешил послушать лекцию. Его изложение темы показалось Анне пресным. На его месте она бы трижды пошутила, спела, а под конец пары пошла бы в пляс.

Молодые люди переписывались и созванивались несколько месяцев. Бывало, Алекс пропадал на несколько дней, и к нему невозможно было достучаться, как невозможно добраться к девятой планете или к погребенной под снегом антарктической станции Old Pole. Анну подобное поведение задевало, и девушка бесконечно анализировала их беседы, свой, возможно, слишком громкий смех и новую складку на талии. Спустя время молодой человек возникал на горизонте и не моргнув глазом продолжал диалог. Анна держала лицо, рассказывала анекдоты и избегала сложных тем. Вспоминала лентяя, решившего немного схитрить во время чтения. В итоге получилось следующее: «Если не обработать рану перекисью водорода, в нее может попасть инф… инф… информация».

Алекса, видимо, напрягал ее легкий тон, и он вел беседы в слегка официальной манере, будто сдавал экзамен в школе полиции или размещал свое резюме на федеральной бирже труда. Девушка слушала и отслеживала реакцию своего сердца. Оно оставалось сонным, невозмутимым и предельно трезвым. Не трепыхалось, не сдавало легкоатлетический кросс, не летело в пропасть, делая сальто и фляк вперед. Подобное равнодушие сердечной мышцы ее скорее радовало, чем беспокоило, учитывая незажившие раны, нанесенные Константином. Да и мама напоминала: жить с нелюбимыми – семейное.

Ближе к лету начались разговоры о реальной встрече, и Анна стала готовиться. Читала о стране, нравах, обычаях, культуре. Смотрела немецкие фильмы, особенно поразила лента «Жизнь чужих», в которой жена доносила на мужа, а муж на жену. Выписывала в клетчатую тетрадь ремарки: влюбленные не дарят друг другу лилии – похоронные цветы, с чека в пять евро оставляют на чай один, а за выброшенный в неположенном месте окурок штрафуют на целых сто. Метро работает с четырех утра. Шутки по поводу нацизма караются административным наказанием. Использованные пузырьки из-под лекарств возвращаются в аптеку, а гимн исполняется с третьей строчки – первые две запрещены. Из окон любого офиса должно быть видно небо. Голым садиться за руль допустимо, а вот выходить из авто нельзя, а еще не стоит ходить по автобану, если закончился бензин, хранить на видном месте урну с прахом, биться подушками даже в шутку и маршировать по мосту – однажды тот рухнул под тяжестью роты солдат. Запрещено строить замки из песка, шуметь во время секса, упаковывать в критические дни хлеб и оставлять на парковке авто с невыравненными колесами.

В середине июня Анна вернулась из отпуска и взахлеб рассказывала об отеле, пятачковом Мраморном море и забавном противостоянии с немцами. В одно утро дети русских туристов проснулись около шести и устроили кипеж. Поначалу сходили с ума в номере, а когда надоело, переместились в коридор, сняли со стены огнетушитель и затеяли игру в пожарных. От шума проснулась милая немецкая семья, и глава семейства отправился жаловаться. Постучал в двери и выдал гневный спич:

– Рань несусветная, мы спать хотим, а ваши дети устроили бардак.

Мать расшалившейся пацанвы невозмутимо заметила:

– Подумаешь, вы на нас вообще в четыре утра напали!

Алекс укоризненно покачал головой и сделал замечание, что в Германии на эту тему шутить не принято. Подобное считается дурным тоном и верхом невоспитанности. Анна согласилась, но на следующий день во время беседы мастерски вплела новую шутку:

– Взбунтовавшиеся немецкие пролетарии двигались организованной колонной по Унтер-ден-Линден ровно до тех пор, пока не натолкнулись на табличку «Проход запрещен». На этом революция закончилась, и все благополучно разошлись по домам.

Молодые люди часто ссорились и не могли найти общего знаменателя среди множества тем. К примеру, больше недели обсуждали ябедничество. Однажды Анна призналась в стукачестве на собственного дедушку и отметила угрызения совести по сей день. Это случилось во время летних каникул, когда дни напоминали длинные паровозные гудки, а ночи сжимались, умещаясь в кулак. Бабушка вела большое хозяйство, а на досуге делала ягодное вино. Большие голубоватые бутыли с брагой стояли в чулане и собирали вокруг себя мелкую мошкару, смахивающую на аллергическую сыпь. В один из дней Мария заметила, что их содержимое куда-то испаряется, и дала задание внучке проследить за Василием. Анна восприняла поручение всерьез, поймала деда с поличным и «сдала со всеми потрохами». Тот на глазах уменьшился в росте и полез в карман за табаком.

Алекс напрягся и уставился в одну точку. Анна решила перезагрузить компьютер, но в эту секунду картинка ожила, и посыпались исторические справки:

– Пойми раз и навсегда, если человек рядом с тобой нарушает закон, ты просто обязана сообщить в правоохранительные органы, иначе автоматически становишься соучастницей! Еще в XV веке граф Вюртембергский, оказавшийся очень брезгливым, не мог передвигаться по улицам из-за огромного количества человеческого дерьма на них. В Германии, как и в Париже, содержимое ночных горшков выливалось из окон на мостовые. Тогда он издал указ, требующий вывозить экскременты за черту города, но непременно ночью. Народ пропустил его требование мимо ушей. Умный граф издал дополнение к указу, звучащее приблизительно так: «Если ты заметил соседа, не убирающего мусор, а продолжающего гадить, на него следует донести. Если ты не донес, пожалев соседа, накажут и его, и тебя. Донес – получаешь право на часть его имущества. К примеру, дома или земли».

Анна попыталась возразить, но Алекс только снисходительно улыбнулся:

– Ты считаешь немцев доносчиками? А не хочешь посмотреть вокруг?

Привел в пример какого-то Леонида Васильева, инженера из Казани. Тот в 1983 году написал антисоветское стихотворение и пятьдесят экземпляров своей поэзии оставил в коридорах различных учреждений:

– Хочешь узнать, сколько доносов поступило в КГБ? Ровно пятьдесят! Все рабочие, студенты, доценты, профессора и членкоры Академии наук, взявшие в руки его опус, имели возможность выбросить листок, никому ничего не сказав, но нет! Все как один сообщили «куда следует». Васильева нашли и посадили на два года.

Анна разминала шею и нервно кашляла. Чем больше Александр распылялся, тыкал между глаз коренными советскими фразами типа «лучше стучать, чем перестукиваться», тем сильнее девушка ощущала внутренний протест и несогласие. Задавала себе вопрос: «Неужели, чтобы встретиться у Пергамского музея с Константином и кинуть ему равнодушное «привет», следует терпеть такого неприятного типа?»

Александр не унимался. Вспомнил Павлика Морозова, заложившего собственного отца, и какого-то Колю Щеглова. Оказывается, в Москве детское доносительство поддерживалось органами власти. Поначалу Морозову поставили памятник и подписали: «От советских писателей». В начале пятидесятых в «Пионерской правде» группа представителей творческой интеллигенции, состоящая из Маршака, Катаева, Михалкова и многих других, коллективно обратилась к детям всей страны, чтобы те продолжали дело Павлика Морозова, пообещав в будущем высокие звания маршалов, ученых, героев. Так появились пионеры-дозорные, с особой тщательностью приглядывающие за собственными отцами.

– В интернете нетрудно найти отрывок из речи Анастаса Микояна на торжественном заседании, посвященном 20-летию органов ВЧК. Микоян – революционер, основатель рыбных дней и родоначальник первой советской рекламы в виде емких фраз «Всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны крабы» – патетически восклицал: «Пионер Щеглов Коля в августе сего года сообщил официальным путем через почту начальнику районного отдела НКВД о том, что его родной отец Щеглов Иван Николаевич занимается расхищением из совхоза строительных материалов. Преступник был арестован. Вот такие люди у нас, товарищи, есть. Вот такие пионеры у нас есть. Вот где наша сила и мощь – в народе!»

Анна просила его замолчать и не ворошить прошлое. Алекс не слышал:

– «Пионерская правда» из номера в номер публиковала доносы детей и печатала портреты юных героев. Пионеры доносили на своих учителей, вожатых, друзей и родителей. Проня Колыбин разоблачил свою мать, собиравшую в поле опавшее зерно. Мать посадили, а сына-героя отправили отдыхать в Крым, в пионерский лагерь «Артек». И тот поехал! Слышишь? Сложил свои трусы, носки и панамку и преспокойно грел пузо на берегу Черного моря! Школьник из-под Ростова-на-Дону Митя Гордиенко донес на семейную пару, умирающую от голода и ползающую по полю на брюхе. В результате муж был приговорен к расстрелу, а его жена – к десяти годам лишения свободы со строгой изоляцией. Митя получил за этот донос именные часы, пионерский костюм, сапоги и годовую подписку на газету «Ленинские внучата».

Анна полночи не спала, готовясь к следующему разговору. Мысленно приводила в пример «Божественную комедию» Данте, где стукачи размещались в девятом круге ада, таким образом в ледяное озеро попали Люцифер, Иуда Искариот, Брут и заговорщик Кассий, убившие Юлия Цезаря. Вспоминала бабушкины выражения: «Ябед на том свете подвешивают за язык» и «Бог любит праведника, а черт – ябедника».

Алекс хохотал и переключался на Петра I, обещавшего крепостному, донесшему на виновного в государственных преступлениях барина, вольную.

Анна дула на лоб, смахивая отросшую за лето челку, и учительским назидательным тоном рассказывала притчу:

– Однажды Тигр заболел. Насморк! Всем известно, от подобной болезни не умирают, но у повелителя испортилось настроение, и все звери прибыли к «царю» засвидетельствовать свою преданность, кроме двуличной Лисы. Тигр, чувствовавший себя паршиво, вероятно, не заметил бы ее отсутствия, но Волк со свойственным ему снобизмом указал на отсутствие плутовки. Хищник разгневался и приказал прогульщице срочно пожаловать на «ковер».

– Как ты посмела? Все звери как звери, пришли меня проведать, а ты?

Рыжая мигом сориентировалась:

– Не сердись, о государь. Я, как только узнала о твоем недуге, сразу побежала искать лекарство.

Тигр чихнул и смягчился:

– Ах, так… Нашла что-нибудь?

– Да! Самое верное лекарство от насморка спрятано в задней левой пятке нашего Волка.

Через несколько дней Лиса встретилась с Волком, ковыляющим на трех лапах. Смерила калеку снисходительным взглядом и дала бесплатный совет:

– В следующий раз перед тем как ябедничать, вспомни: любой твой плевок может приземлиться на твою голову.

В итоге тему ябедничества пришлось закрыть, но Алекс все больше казался скучным. Из года в год читал один и тот же предмет одними и теми же словами. Ездил на работу на подержанном «Форде», идеально парковался, линейкой измеряя расстояние слева и справа до ограничительной линии, и перечитывал «Войну и мир» с «Братьями Карамазовыми». Считал проезд в общественном транспорте без билета воровством и жил в ритме военного марша Lisa, Lisa. В прошлом году одолжил коллеге небольшую сумму под проценты и этот крохотный доход указал в налоговой декларации, бесконечно гордясь своим поступком.

Анна чуть ли не под лупой рассматривала его мышиную мордочку, усы, узкие плечи старшеклассника и все чаще испытывала желание завершить интрижку. Подруги просили не горячиться: усы можно сбрить, а фигуру скрыть под сшитым на заказ костюмом. А может, он в постели получше Гэри Купера и Бреда Питта? Может, он человек хороший?

Алекс прилетел в самый разгар жары, когда кондиционеры, не справляясь с нагрузкой, поголовно испускали дух. В городе стояло полное безветрие, и зной царствовал всюду: в парке имени Кирова, у центральной аптеки и у церкви Трех Святителей.

Анна встречала его в порту и переживала из-за парочки набранных за время каникул килограммов, а еще блузки, по-свойски облепившей грудь. Алекс вышел в гавайской рубашке, коротковатых брючатах, и пахло от него странно – слегка подгнившими фруктами. Мужчина оказался на голову ниже, и девушка почувствовала себя рядом с ним матроной[40]. Кроме того, в учительской одежде напоминала директрису из немонастырского приюта при Демидовском доме призрения трудящихся, а он – скитающегося по вокзалам сироту. Так и шли: не то мама с сыном, не то тетя из опекунского совета за руку с беспризорником.

В маршрутке говорили мало. Приняли стойку цапли, передавали на билеты и старались не встречаться взглядами. Алекс с интересом оглядывался на типичную планировку улиц и неприметное здание автовокзала, смахивающее на автобус «КАвЗ». Рассматривал предсказуемую привокзальную площадь, утыканную ларьками, лавками, фонарными столбами, старыми дыркающими машинами и выпадающим из общей канвы респектабельным строительным супермаркетом. Возле него демонстрировались привязанные санки, косы, лопаты и даже электрическая газонокосилка.

Анна чувствовала неловкость. Ее затрапезный городок сильно проигрывал Пассау. Кроме того, девушке хотелось стать невидимкой, чтобы поменьше знакомых увидели ее с этим непрезентабельным, напоминающим крысеныша немецким женихом.

Добравшись до дома, приняли душ, немного обвыклись и сели обедать. Первым делом Алекс подышал на вилку с ножом с двух сторон и отполировал, превращая салфетку в лохмотья. С опаской попробовал стряпню и оживился. Поднял бровь, заметив в руке девушки хлеб, и прочитал лекцию о вреде углеводов. Аня покраснела, отложила горбушку и втянула живот. Тот не втягивался. Решив удивить гостя, приготовила блюда, знакомые с детства: ленинградский рассольник с перловкой и потрохами, гречаники из гречки и фарша, зарумяненные пышки. Те чуть подгорели, пришлось удвоить количество пудры.

Алекс ел медленно и по-дурацки ерзал вилкой по пустому месту. Неодобрительно собрал лоб гармошкой, завидев две ложечки сахара, брошенные в чай, и пристал с вопросом:

– Знаешь, почему пышки получили такое название?

Аня облизала пальцы.

– Из-за пышности?

Алекс снисходительно улыбнулся:

– Не-а. Когда жарятся на масле, «пыхают». И вообще, пончик – это шарик, пышка тот же шарик, только с дыркой. На Большой Конюшенной – одна из самых старых пышечных. К ней всегда мавзолейная очередь.

Покончив с едой, пустился в размышления и сравнил ленинградскую кухню с французской. Колоритные «Коржовы», рюмочные, блинные будки и кафе-явки с импозантными названиями типа «Саквояж для беременной шпионки» наделил неповторимым шармом. Только в Питере можно попробовать медальон из оленины с кремом из капусты и пирожным «Картошка», а еще жареную корюшку, остро пахнущую огурцами.

После обеда вымыли посуду и разобрали его чемодан, наполовину состоящий из триммера, фирменных расчесок, масла для увлажнения волос под носом и воска для укладки усов. Алекс еще раз принял душ и решил с дороги вздремнуть. Анна уложила его на тахту и заботливо прикрыла легкой простынкой для уюта, а он вдруг поймал ее за руку и притянул к себе с просьбой полежать рядом. Шустро нашел губы и затеял разминку. Аня закрыла глаза, и исчезла его рыжая физиономия, коротенькие волосатые ножки, с трудом достающие до середины ее голеней, и слегка непропорциональное тело. В постели тот оказался умелым и любил основательно. Трудолюбиво ласкал, и девушка забыла о собственных огрехах фигуры. О непонятно откуда взявшихся растяжках на левой груди и желеобразном животе. Она никогда не была стройной, но теперь, по сравнению с тощим Алексом, казалась купчихой за чаем, изображенной самим Кустодиевым. Не хватало только полосатого арбуза, пыхтящего самовара, изюмного кекса да кошки Нюры, трущейся о белое сдобное плечо. Вскоре тело ее полностью предало. Член оказался острым, в виде крепенького груздя на тонкой, слегка изогнутой ножке, и работал он своим орудием ритмично, доставал глубоко. Анна сперва пыталась контролировать частоту фрикций, а потом почувствовала, как ее несет куда-то в сторону и вот-вот перед глазами вспыхнет не то знаменитый трехсерийный фейерверк, утроенный по случаю восемнадцатилетия Петра, не то новоорлеанский карнавал «Жирный вторник».

Уснули в одну секунду, словно их выключатели выдернули из сети, и проспали до вечера.

На следующий день девушка устроила турне по городу. Показала здание налоговой, походящее на осовремененный дворец Вишневецких, памятник Ленину, многочисленные музеи, затюканную речку, бегущую туда, не знаю куда, и такой же мост, потеющий под колесами древних горбатых «Москвичей», «Лад» и «Жигулей». Колокола и колокольни, богатырей, дореволюционные гимназии, коллегии и земскую управу со «взбитыми сливками» на фасаде. Универмаг, оставшийся со времен СССР, шустрых валютчиков и швейную фабрику, предлагающую шинели, парки и флисовые штаны. Магазины «Панские прихоти», «В гостях у свахи» и «КПИ».

Алекс попросил купить местную газету и до ночи хохотал, читая объявления. Народ продавал все, начиная от елочных игрушек и колючей проволоки до постельного белья и решеток на окна. Левые двери для «ВАЗ-2112», передние тормозные колодки к «Фиату», канализационный люк, секундомер 1985 года выпуска и свадебное платье пятьдесят второго размера. Кто-то объявлял о пропаже козы и документов. Кто-то пытался сбыть кукурузу и кормовую свеклу, сухие колотые дрова, пианино, молочный сепаратор, топор, патефон и подзорную трубу.

На третий день своего пребывания Алекс устроил Анне экзамен по немецкому и остался недоволен, так как врачам, учителям, гуманитариям минимум требуется уровень В2 с перспективой дотянуться до С1.

Дни летели один за одним, заполненные спорами, прогулками и сексом. Алекса возмущали многие вещи. Его ужасало Анино несерьезное отношение к сортировке мусора и непонимание рециркуляции. Привычка опаздывать и есть, когда придется. Неэкономность и пренебрежение спортом или на худой конец танцем живота. Девушка не пользовалась ежедневником, к родителям являлась без предварительного звонка и имела привычку отвечать обтекаемо, когда следует говорить прямо. Во время одного из таких разговоров Анна не выдержала:

– Ты хочешь все по-честному? Тогда слушай! Мне тоже много чего не нравится. К примеру, твои усы. Они дурацкие, жалкие, и мне всякий раз кажется, что целуюсь с моржом!

Алекс направился к зеркалу, любовно пригладил под носом блестящие волосы, уточнил, есть ли в городе барбершоп, и напомнил не выбрасывать заканчивающуюся тушь для ресниц с подходящей для усищ круглой щеткой:

– Дурочка, ничего ты не понимаешь! Усы у меня просто шик.

Спустя неделю Алекс вернулся в Пассау, а Анна затеяла уборку, пытаясь выкурить въедливый запах испорченных яблок и груш. Носилась по дому, снимая шторы, тюль, скатерти, и кипятила в оцинкованном ведре. Внимательно прислушивалась к ощущениям во рту, пытаясь разобрать послевкусие визита, помня о «великих винах», оставляющих богатый, сложный и достаточно многогранный след. Приезд Алекса отпечатался в виде недоумения, легкого раздражения и многочисленных оргазмов. Сердце в груди продолжало стучать ритмично и не собиралось за любовником вдогонку. Незамужние подружки, встречающиеся с местными слесарями и заправщиками, в один голос советовали не гневить Бога: «Серьезный парень, преподаватель, живет за границей и, по всей вероятности, любит тебя. Что тебе еще нужно, дуреха? Учи язык и не выделывайся».

Ответный визит Анна нанесла Алексу в конце сентября. Он пригласил ее на пивной фестиваль Октоберфест, и девушка, бросив в чемодан презенты и сшитый на заказ баварский костюм, заняла место у иллюминатора.

Преподаватель встретил в аэропорту «Голубой Дунай», пощекотал губы своими еще больше отросшими усами и похвалил за сброшенный вес. С трудом дотерпел до квартиры, раздел прямо на пороге и овладел, прислонив спиной к входной двери.

На следующий день молодые люди отправились в Мюнхен и остановились в номере, стоившем баснословных триста евро. В нем, кроме странной мебели и французского балкона, не наблюдалось ничего примечательного, поэтому побросали вещи и отправились на Терезин луг, подоспев аккурат к открытию.

Любителей пива собралось больше ста тысяч. Возбужденный народ, обутый в кроссовки-вездеходы, отталкивающие грязь, в ожидании начала нескладно пел, неформально приветствовал друг друга словом servus и оглядывался. Наконец-то появились конные повозки, груженные деревянными пивными бочками. За ними гордо шествовали фермеры, пивовары и ряженые. После бургомистр поднялся на импровизированную сцену, несколькими точными ударами вбил кран в первую двухсотлитровую бочку, щедро наполнил кружку и прокричал: «Откупорено!» Фанаты пива разразились овациями и ринулись к нарядным шатрам.

Замелькали крепкие литровые кружки. Забегали официанты. Музыканты запели нечто бравурное, смысл которого сводился к похвале мюнхенского напитка и призыва: «Раз, два – выпили!» Анна сделала глоток, и ее губы занемели от высокого градуса. Алекс в новых скрипящих кожаных штанах и фетровой шляпе с кисточкой поправил ее правосторонний бант, означавший наличие у девушки постоянного друга, и пустил отрыжку:

– Все верно. Специально для фестиваля пиво варят чуть темнее и на градус крепче. Говорят, один бокал эквивалентен восьми стопкам шнапса.

Далее все закрутилось, будто в калейдоскопе. Танцы на скамейках, карусели, короткое «Вздрогнем!». Неуправляемые болельщики мюнхенского клуба «Бавария», люди, спящие прямо на траве, санитары с желтыми каталками, именуемыми «бананами» или «желтыми гробами», собирающие пивные «трупы», гигантские сковородки с кольцами колбасы, напоминающие вспоротые животы динозавров, и намечающаяся гей-вечеринка. Посетители продолжали пить, петь, поедать быков и телят, вертеться на каруселях, стаскивать трусы, сверкая ягодицами со сморщенными мошонками, и убегать от полиции, пытающейся натянуть на эксгибиционистов разовые штаны. Воровали кружки и теряли личные вещи. Под ногами можно было обнаружить документы, вставные челюсти, гребные весла, приборы для измерения уровня сахара в крови, обручальные кольца и даже протезы ног и рук.

На третьей кружке у Алекса испортилось настроение, и он озадачился недоливом. Подсчитал: на не выпитых ста миллилитрах пива зарабатывается почти пять с половиной миллионов евро. На четвертой возмутился запретом на запуск автобусного шаттла между лугом Терезы и крупнейшим мюнхенским борделем. На пятой взволновался, вдруг в следующем году праздник отменят. Подобное происходило больше двадцати раз из-за наполеоновской оккупации, холеры, Второй мировой и гиперинфляции. На шестом бокале промямлил: «Pfiat di Gott», что означало «Да защитит тебя Господь», и крепко уснул.

Выходные пролетели быстро, и в понедельник Анна вернулась домой к своим ребятам, формированию понятий «час» и «минута», главным и зависимым словам и рассказам Драгунского. Увезла с собой сувенирную кружку, воспаленный желудок и смутное подозрение, что Алекс либо псих, либо пивной алкоголик.

Молодой человек не выходил на связь несколько дней. Анна перебирала в памяти все события того уик-энда и не находила причин для молчания. Сортировала марши, взгляды, диалоги, съеденные брецели, всякий раз спотыкаясь о его фразу насчет борделей. Стучалась к нему короткими и длинными вопросами, словно учительской указкой. Заискивала и презирала себя за это. Цеплялась за секс и ненавидела свое тело, отзывающееся на его руки и волнующий чресла ритм. После уроков подолгу шаталась в парке, надеясь по возвращении домой обнаружить в почтовом ящике письмо.

Александр появился в Сети через неделю и вел себя обычно. Анна поначалу маскировала обиду и уязвленное эго, но не выдержала и аккуратно поинтересовалась насчет измен. Алекс помолчал, и сердце девушки скатилось на самое дно. По экрану поплыли точки, мучительно медленно превращающиеся в слова:

– Если я захочу кого-то еще, то это всегда будет при тебе, – и, немного подумав, добавил: – И с тобой.

Анна покраснела, растерялась и выстроила в ряд дюжину вопросительных знаков. Алекс пустился в объяснения, и разговор получился длинным. За это время девушка дважды вскипятила чайник и три раза выпила чай без сахара. По завершении разговора съела коробку конфет, чтобы притупить стресс, но в голове по-прежнему не умещалась его не то языческая, не то совершенно безнравственная философия:

– Ты пойми, во все времена народ любил покутить. Еще в начале XVI века в Риме прошел знаменитый Каштановый банкет. Его устроил некий Цезарь Борджиа в честь золотой осени или наступления Дня Всех Святых. В зале расставили столы, рассыпали тонну каштанов, а в качестве официанток пригласили пятьдесят самых красивых куртизанок. Для начала гости сытно пообедали, а по окончании трапезы им предложили выкупить одежды прекрасных дам. Уважаемые римляне (в том числе духовенство) сорили золотом до тех пор, пока на официантках не осталось ни лоскута. Далее затейник Цезарь обратил внимание на беспорядок в зале и попросил красоток собрать каштаны в крохотные корзинки, но непременно на корточках. Те послушно стали на четвереньки, и разгоряченные гости с удовольствием к ним присоединились, стараясь осчастливить своим присутствием как можно больше дам. Слуги, подсвечивая канделябрами, честно подсчитывали количество оргазмов и снабжали гостей сексуальными игрушками. Под конец оргии наградили обладателей самых длинных и толстых членов, а еще тех, кто достиг максимального количества эякуляций.

После длинного вступления Алекс сбегал в туалет, а вернувшись, приступил к раскрытию заданной темы:

– На самом деле суть измены не в проникновении мужчины в другую женщину, а в том, что его любимая в этот момент остается на скамье запасных. Подобное недопустимо, и посторонняя женщина не имеет права занимать хозяйское место. Если честно, это достаточно сложный психологический момент. К нему нельзя подходить с наскока. Залог успеха – правильно выбранный партнер. Тот, которому мы оба будем симпатизировать и доверять. Идеальный вариант – твоя лучшая подруга. Для такого секса нужна соответствующая атмосфера. К примеру, мягкий свет, музыка, бутылочка хорошего вина. Мы пообщаемся, настраиваясь на более интимный лад, если вспышка произойдет – здорово, нет – перенесем «афинский вечер» на другой раз. Нам спешить некуда.

Анна дослушала его до конца, но после разговора перестала учить детей сложению и вычитанию на каштанах.

Второй раз Анна слетала к Алексу на Рождество. Зимой городок выглядел гридеперлевым[41] и особенно уютным. На улицах отсутствовали пыль, песок и паутина. С высоты казалось, на разделочную доску поместили непропеченные домики, а потом вытянули их за крыши кондитерским пинцетом. Кроме того, в воздухе мягко и ненавязчиво пахло мускатным орехом, шишками и свечным воском, а в соборе Святого Стефана особо торжественно играл орган.

Девушка долго ломала голову насчет подарка, но вскоре выяснила: немцы не особо раскошеливаются, презентуют, как правило, цветок рождественник, корзину с чаем, медом и вкусностями или хороший алкоголь. В результате Анна ограничилась собственноручно связанными носками и бутылочкой «Первака с перцем». Алекс вручил ей мобильный телефон, два печатных пряника и фотоальбом эротических фото тридцатых годов. На снимках голые немки выполняли физические упражнения, стреляли из лука, стояли в ласточке и плескались на берегах Эльбы и Зале.

Молодые люди отметили праздник вдвоем. Сходили на каток, рождественский рынок, посмотрели «Сиси» – об императрице Австрии Елизавете Баварской и порнофильм. В нем скучающую фрау в сетчатом пеньюаре сперва ублажал садовник, а со временем к веселой компании присоединился слегка обалдевший муж.

С наступлением весенних каникул Алекс наведался снова. Привычно пожурил за увлечение сухими завтраками, магазинными йогуртами и кукурузными палочками. Сходил с ней на концерт городского хора «Днепровские волны» и на выступление местной команды КВН. Прибил полку, заставил выбросить половину мягких игрушек и посоветовал купить копилку. Предложил приехать к нему во время длинного учительского отпуска и в качестве теста пожить вместе.

Девушка прилетела в июне и удивилась относительной прохладе. Градусник показывал +18, пришлось достать из чемодана футболку с длинным рукавом. По вальяжному Дунаю курсировал прогулочный корабль «Мария-Тереза», напоминая спущенную на воду космическую ракету. В небе – ни облачка, ни шрама, оставленного вчерашними молниями и громом.

Алекс снимал большую белую квартиру, в которой не хватало женской руки, и Анна быстро наметила алгоритм уборки. Далее молодые люди забрались в постель, после прогулялись по городу, и он даже угостил ее шоколадным «Чепчиком» в кафе Simon, подчеркнув, что лучше сладким не злоупотреблять из-за избыточного веса. Перед сном устроил экзамен по языку и остался доволен. Немецкий давался Анне с завидной легкостью, словно девушка родилась с двадцатью шестью парами латинских букв во рту, даже долгие напряженные гласные и h с чрезмерно шумным выдохом. Девушка чувствовала язык каждой клеткой, вот только продолжала думать, шутить, радоваться, писать конспекты, покупать ванильную сушку, планировать отпуск и молиться на русском.

На следующий день преподаватель отправился на работу, а Анна с трудом натянула его старую футболку с шортами и выудила из кладовой ведро. Вымыла подоконники, кафель, полы. Залезла в каждую щель и нишу. Ближе к пяти, уставшая и проголодавшаяся, вышла во двор, оказавшись на детской площадке с горкой стерильного песка и двумя качелями. Уселась на одни из них и начала раскачиваться, медленно приходя в себя, покуда не услышала скрип:

– Если вы тотчас не подниметесь, я вынужден буду сообщить куда следует!

Анна подскочила и огляделась. На балконе среди кадок с базиликом и помидорами сидел полутруп-получеловек, видимо, принимавший участие еще в Первой мировой войне. Дедуля наблюдал за порядком с помощью вмонтированных зеркал и днями напролет находился на посту.

Вторая неприятность произошла на следующий день. В доме Алекса существовало правило – по очереди мыть лестничную клетку, и на стене даже болтался начерченный от руки график. Дождавшись своей очереди, Анна засучила рукава, трижды сменила воду, добавив в последнюю, самую чистую несколько капель духов, отполировала перила и даже смахнула пыль с лампочки. Когда с чувством выполненного долга вернулась в квартиру, в дверь постучали. На пороге стояла пожилая фрау и мелко трясла гелиевым подбородком, обвислыми щеками и даже животом. Поздоровавшись, сделала замечание насчет пола. Девушка, невзирая на занемевший язык, ответила:

– Пол очень чистый.

Мадам в сердцах топнула полной ногой в наглухо закрытых туфлях:

– Он влажный! Понимаете? Если я поскользнусь, упаду и сломаю шейку бедра, вы будете платить за лечение, операцию, реабилитацию!

На этом мадам величественно развернулась и медленно поднялась на свой этаж, а девушка поднесла руку ко рту и зажала его изо всех сил. Метнулась в прихожую, набросила куртку и отправилась бродить улицами Пассау.

Город больше не казался упоительно гридеперлевым, и внезапно всплыли все рапирные моменты. Статистические данные о том, что эмиграция и смерть близкого занимают высшую точку в шкале стресса, то есть 100 баллов, непонимание местных женщин, предпочитающих детям собак и массовое демонстративное сморкание. Всякий раз, когда девушка едва касалась губами деликатной пенки на капучино, рядом кто-то выуживал клетчатый парашютный платок и всласть сморкался. Подобное происходило всюду: в офисах, ресторанах, на лекциях. За рождественским столом и поминальным. Анна испытывала дискомфорт в абсолютно нагих местных банях и в ситуациях суровой экономии воды и электричества. В подобные минуты Алекс из возлюбленного превращался в монстра:

– Спустись с небес! Квартплата – это одна треть зарплаты. Посему, выпив кофе, не спеши мыть чашку. Из нее можно еще не раз выпить тот же кофе за ужином. И хватит вытирать рот целой салфеткой! Сколько тебе повторять – их нужно разрезать ножницами!

Молодой человек бегал по периметру гостиной и заводился еще больше:

– Объясни, почему вчера перешла дорогу на красный свет?

– Не было ни одной машины.

– А какое это имеет значение? Есть закон.

У него хранились данные за последние десять лет о расходе электричества, а в ее семье практиковали специальный магнит, замедляющий счетчик. Алекс запускал посудомоечную машину не чаще трех раз в месяц и предлагал принимать душ через день, а Анна любила плескаться, не считая кубометры, утром, днем и вечером. Преподаватель заставлял ее искать скидки, а она привыкла покупать понравившийся товар, а не уцененный. Его учили экономить чуть ли не с детского сада, а в ее семье жили сегодняшним днем. По Алексу можно было сверять цезиевые часы, а она несколько раз опаздывала на поезд.

Парень делал все фундаментально и основательно, а девушка на глаз пекла пироги, кроила шторы и разводила обойный клей. Он хранил белые носки отдельно от черных, а у Анны они лежали вместе с трусами, майками и колготами. Парень безоговорочно верил своему правительству, а у них каждое семейное застолье заканчивалось головомойкой министра обороны или здравоохранения. Алекс поддерживал идеологию чайлдфри, опираясь на подсчеты Федерального статистического ведомства, в которых черным по белому говорилось: содержание одного малыша от рождения и до совершеннолетия обходится в сто тридцать тысяч евро, а Анна обожала детей и даже представить не могла своего отца, вооруженного калькулятором и на полном серьезе подсчитывающего, на какую сумму его дочь сносила рейтуз и наела хлеба с маслом.

Через две недели Алекс решил познакомить девушку со своими родителями, и это окончательно выбило почву из-под ног. Отец к гостье не вышел и не проявил ни малейшего интереса, сосредоточившись на футбольном матче. Мама прикладывала все усилия, чтобы казаться гостеприимной, и даже испекла медовик, но что-то в ней настораживало. Женщина выглядела рассеянной или приболевшей. Без конца озиралась по сторонам в поисках не то электричества, не то минувшего вторника, не то выхода из Кносского лабиринта с людоедом Минотавром. Морщилась, возможно, от боли или усталости. Алекс мигом превратился в подростка, отвечал на вопросы невпопад, пристально следил за настенными часами, высунув кончик языка, и порывался уйти. Аня его одергивала, мол, только пришли, неприлично. Внезапно мама лихорадочно подскочила, опрокинула стул и очертя голову выбежала на кухню. Раздался подземельный крик, посыпалась посуда, захлопали подвесные ящики, и неопознанный стеклянный предмет рухнул на пол. Женщина вопила точь-в-точь как сумасшедшая в фильме «Джейн Эйр».

Они выбежали на лестничную клетку, и девушка упала на ступеньках. Алекс грубо ее поднял, потащив вверх по улице мимо супермаркета, бакалейной лавки и административного здания, напоминающего бандерольную коробку. Добравшись до кафе, заказали выпить, и он заикаясь рассказал о диагнозе матери, ее неконтролируемых припадках и о халатности отца. Тот постоянно брал дополнительные командировки, оставляя маленького Сашу один на один с сумасшедшей женой.

В тот же вечер Алекса словно подменили. Он разорвал Анин обратный билет, отобрал все деньги и закрылся в спальне. Молча уходил из дома и так же молча возвращался, а завидев девушку в ночной сорочке, пискляво требовал убираться, так как не собирается спать с бегемотихой, доставшей его своими борщами и стерильной чистотой. Анна сперва его оправдывала, жалела и даже предлагала сходить в обещанное «Зеленое дерево» и отведать клецки, а потом случайно полезла в ящик с бумагами и обнаружила медицинскую карту. У парня оказалась шизофрения и маниакально-депрессивный синдром.

На пятый день своего заточения девушка вспомнила покойного деда Василия и мысленно обратилась к нему. Не к Богу, не к Христу, не к святому Пимену. Стала у окна, виртуально окунула руки в речку, рассчитала на первый-второй солнечные стрелы и попросила дать знак. На следующее утро раздался звонок. Мама с волнением в голосе сообщила о пришедшем письме от ее деда, датированном еще 1942 годом.

– Но как такое могло произойти?

Женщина прагматично заметила:

– Ты разве не знаешь? Сейчас развелось много общественных организаций, рассылающих родственникам затерявшиеся открытки. Одна из них – «Непростые письма».

Анна перебила:

– Мам, читай.

В трубке образовалась пауза, и Анна «увидела» маму, ищущую очки и заглядывающую под журналы и газеты. Обнаружив, потрогала изоленту на сломавшейся дужке и торжественно произнесла:

– «Дорогие мои мама, папа, Галочка. У меня все хорошо. Работаю у хозяина и делаю все то же, что и дома. Вот только небо здесь – не небо и вода – не вода. На Рождество получил подарок в виде яблока и семи пряников, но не почувствовал вкуса. Об одном прошу, держитесь вместе и берегите друг друга.

P. S. Галя, люблю тебя еще сильнее, чем когда-либо!»

В тот же вечер Алекс вернулся домой в своем обычном настроении и объявил об оригинальном способе возродить искру в их отношениях:

– Собирайся, поедем в клуб.

Анна натянула джинсы и футболку. Он рассмеялся и обозвал дурочкой. Протянул джинсовую юбку, видимо, из секс-шопа, и короткий вызывающий топ, исключающий бюстгальтер. Девушка нахмурилась, скрестила руки на своей выдающейся груди и наотрез отказалась. Алекс взбеленился:

– Да сколько это может продолжаться! Какая же ты ханжа! У тебя на лице написано: училка! Зажатая, закомплексованная, неуверенная тетка, умеющая только загадывать загадки и умножать на ноль. Я хочу рядом с собой видеть раскрепощенную женщину! Женщину, готовую на эксперименты!

Анна проглотила ком и нехотя переоделась. Он довольно зацокал и протянул ей наклейки для сосков.

В машине вел себя прилично и стал прежним Алексом. Пытался шутить, рассказал несмешной анекдот, а когда до конечного пункта оставалось километров сто, резко сменил тему:

– Мы с тобой живем как два пенсионера. Чаюем, смотрим дурацкие программы для домохозяек, ложимся спать в одно и то же время и в одних и тех же позах, а нашим отношениям нужен воздух и новизна. Понимаешь? В Германии более раскрепощенный народ. Первый секс-шоп открылся в 1962 году и назывался бутиком семейной гигиены. Его хозяйка – в прошлом летчица и единственная в стране женщина-каскадер – впервые предложила публике фаллоимитаторы и контрацептивы. Смело открыла музей эротики, в котором бесперебойно демонстрировались первые порнофильмы, датируемые еще 1910 годом, типа «Вечером» с половыми органами крупным планом, и выставлялись на всеобщее обозрение достаточно пикантные гравюры. Поэтому, дорогая, мы едем в свинг-клуб. Не смотри на меня такими глазами! Никто не заставляет тебя заниматься сексом. Поначалу просто познакомишься с обстановкой, освоишься, расслабишься. Там все в лучшем виде: на первом этаже танцпол, массажные столы и место для курящих, на втором – зона для секса. В подвале – порнокинотеатр, «андреевский крест», качели любви и гинекологическое кресло. При желании в уютной обстановке мы можем поменяться партнерами. Уединиться или заняться сексом у всех на виду. Тебя что возбуждает? Ты вообще знакома со свингом?

Анна помотала головой. У нее заложило в ушах, и появилось ощущение, что находится под толщей океанской воды. Алекс, напротив, оживился:

– Свинг существовал всегда: и в прошлом веке, и пятьсот лет назад. Даже в пуританском Советском Союзе в газетах публиковали объявления с приблизительным текстом: «Молодая семья ищет семью для совместного отдыха». И что ты думаешь? Находили! Раньше это явление называлось «обмен женами», но для удобства сократили до емкого слова «свинг». Термин изобрели американские летчики ВВС времен Второй мировой войны. Пилоты считались людьми небедными и могли себе позволить, чтобы их семьи жили недалеко от военных баз. Все началось с безобидной игры. По вечерам парни, приняв душ и сменив кители на штатское, собирались семьями в пабах. Расслаблялись, танцевали, поднимали бокалы за новые победы. Когда градус веселья поднимался достаточно высоко, начиналась любопытная игра под названием «Клуб ключей». Все участники складывали ключи от своих домиков в одну фуражку, и женщины тянули их, словно жребий. Чей ключ достанется, с тем и проводили ночь. Подобная стратегия прижилась и еще больше популяризировалась во время корейской войны. В подобном проекте принимают участие две семьи, а не четыре человека, и семьи действуют слаженно. Во всем мире свингеры – это молодые люди в возрасте от двадцати пяти до сорока лет, с высшим образованием и доходами выше среднего. Этакая продвинутая интеллигенция. Но есть определенные правила: пара вступает в отношения с другой парой лишь один раз. Соображаешь почему?

Анна не соображала.

– Во избежание привязанности, увлечения. Я давно интересуюсь свингерской философией и вижу в ней только хорошее. Во-первых, возобновляются свидания, но приобретают более пикантный характер. Семьи ужинают, общаются, присматриваются друг к другу. Могут даже прямо за столом заняться мягким свингом, допускающим поглаживания и поцелуи. Это чертовски заводит, хотя не всегда мягкий свинг перерастает в открытый или закрытый. Признаюсь честно, я побывал в самых лучших клубах. В Москве в «Адаме и Еве» диваны затертые, но люди отличные. Один из самых старинных свинг-клубов под названием Candy Club находится в Амстердаме. Его открыли в 1968 году, где на одной безразмерной кровати могут одновременно совокупляться до тысячи человек. Еще один шикарный в Тель-Авиве. Представляешь? По соседству с Гробом Господним, могилой царя Давида и горницей Тайной вечери находится свинг-клуб NoLimit. Вход – всего лишь двести пятьдесят шекелей. Мои еврейские друзья чуть не развелись, но свинг их реально спас. Ребята прожили вместе лет десять, родили двух детей, но в сексе имели полный аут. Разошлись по разным комнатам и встречались для интима не чаще раза в два месяца. Со временем отправились к сексологу и проговорились о своих сексуальных фантазиях. Оказалось, оба хотят некоего экстрима.

Алекс пропустил спешащий внедорожник и лукаво улыбнулся:

– Занимательный факт: панды способны размножаться только при одном условии. В этот нескромный момент они должны наблюдать за другими парами. Это их заводит. В одном из зоопарков им специально показывали видео с сексом диких панд, и мишки быстренько активизировались, принимая упор стоя.

Анна молчала. Смотрела в окно на засыпающие проселочные дороги, пышные лаймовые обочины, подмигивающие вывески дорожных отелей и осознавала, что уже достаточно далеко от Пассау, в котором остались вещи и документы. Алекс, не замечая ее растерянности, возбужденно крутил баранку и размышлял:

– По статистике в каждой второй семье случаются измены. Это всегда чревато болью, скандалами, враньем. А здесь все честно и прозрачно. Мы свободны, современны и равны. Просто договариваемся друг с другом, и никакой измены даже в помине нет. Существует мягкий свинг, открытый и закрытый. Открытый – это когда мы находимся все вместе, а закрытый – когда пары уединяются. Я за открытый свинг. Мне важно видеть твои действия или бездействия. То, как ты двигаешься, щупаешь, целуешь, вскрикиваешь, стонешь и испытываешь оргазм. Самое главное, научиться разделять секс и любовь, ведь это две абсолютно разные вещи. И потом, свинг – катализатор отношений. Прочные союзы укрепляет, а слепленные на скорую руку – вконец расшатывает. Среди свингеров процент разводов намного ниже, чем среди обычных пар. Признаюсь честно, я всем своим женщинам изменял, а тебе не хочу. Так что у тебя есть выбор: либо мы это будем делать вместе, либо мне придется врать.

К неприметному зданию, напоминающему бункер, эротично прижались несколько десятков машин. Наэлектризованный Алекс невольно присвистнул и заботливо помог девушке выйти. Затем потянул на себя дверь, и они оказались в темном затхлом холле, обитом толстой, видимо, пальтовой тканью. Мужчина в черном со смазанными чертами лица проверил содержимое Аниной сумки и осуществил фейс-контроль. За стойкой две пожилые леди топлес, энергично потрясывая дряблой бесхарактерной грудью, выдали ключи от шкафчиков, в которых следовало оставлять все: телефон, бумажник, одежду. Мужчины щеголяли в полотенцах, женщины – в чем-то латексном, стрейчевом и ажурном с намеком на кружево шантильи. У бара разогревались несколько пар, потягивая Diesel – коктейль из пива и кока-колы. Чуть дальше на танцполе женщины снимали чулки и призывно гладили себя между ног. Мужчины заправлялись виагрой и настраивались на длительный секс-марафон. Некоторые пары вприпрыжку бежали на второй этаж, занимая приватные комнаты с окнами для вуайеристов.

По клубу разгуливала самая разношерстная публика. Белые, черные, азиаты, худые, толстые, молодые, возрастные, по-настоящему красивые, неухоженные дурнушки и мужчины с пивными животами. Они стояли, ползали на коленях и сидели в инвалидных креслах. Приценивались, присматривались, пристраивались. Стонали, хихикали, шуршали упаковками из-под презервативов и поливались смазками. Кто-то совокуплялся под лестницей и кричал так громко, будто сгоряча нырял в ледяное море. Анна ничего не слышала. В ушах нарастал гул и заполнял собой все емкости. Казалось, в мозгах вместо извилин проложили рельсы, и по ним пыхтел не то поезд, не то первый пригородный трамвай.

Свет вспыхивал и резко уходил в сумеречный пигмент. По потолку проносились кадры безудержных оргий. На танцполе безобидный стриптиз стремительно перерастал в соития. Девушка пребывала в глубокой прострации и на все сказанное Алексом реагировала с опозданием в несколько минут. Он ее постоянно куда-то тащил, угощал коктейлем из пива и лимонада и пытался расслабить, поглаживая по спине. Она сбрасывала холодную липкую ладонь, напоминающую лягушечью лапку, и пыталась увернуться от чужих поползновений. Далее перешли в сауну, и ее мир окончательно рухнул. В бассейне совокуплялось около десяти человек, и руки, ягодицы, животы, члены, груди, шрамы от аппендицита и кесарева сечения, родимые пятна и выползшие наружу вены – все сплелось в один безобразный клубок. Алекс, подпрыгивающий от нетерпения, поправлял рукой свой вздыбленный «гриб» и ощутимо толкал Анну в бок:

– Эй, ты здесь?

Девушка пыталась скрыть мелкий озноб.

– Нет. Меня здесь точно нет.

В это время некоторые участники оргии выползли из бассейна и хохоча направились к бару. Анна сделала шаг в сторону и чуть не наступила на девушку, лежащую на спине. Между ее модельных ног копошилась чья-то давно не стриженная голова, а ее, по всей вероятности, муж целовал жену в губы и заботливо переспрашивал: «Тебе хорошо?» Рядом стонал мужчина, а две девушки попеременно пытались его «съесть», заглатывая достоинство вместе с отяжелевшей мошонкой. Анна зажмурилась и, чтобы отвлечься, стала вспоминать, где видела подобное. Ах да, на картине Рубенса «Праздник Венеры» и когда читала о последнем дне рождения Фредди Меркьюри. Во время торжества карлики разносили чаши с отборнейшим кокаином, а стриптизерши курили сигары своими интимными прелестями. В это время Алекс прыгнул в бассейн, подняв ворох брызг, и попытался проникнуть в симпатичную мулатку, а Анну взяла за локоть какая-то женщина, показавшаяся смутно знакомой. Дама, одетая в глухое пальто и шляпку, напоминающую кибитку, просверлила во лбу два крохотных отверстия и произнесла шекспировское:

– Ад пуст, все демоны здесь. Уходи немедленно!

Учительница, словно ожидающая подобного сигнала, резко побежала в раздевалку, преодолела утепленный коридор и оказалась на улице среди утомленных авто и бодрствующих фонарей. Город спал стоя по примеру ездовой лошади. Во дворах клубилось войлочное затишье. По дорогам чинно передвигались редкие такси с абсолютно красными зрачками. Некоторые окна отсвечивали синим, видимо, в них стояли рефлекторы Минина, незаменимые при радикулитах и ушибах. За занавесками прослеживались все фазы сна.

Анна медленно брела в сторону центра и волновалась из-за своего откровенного наряда. Понимала, если встретится с полицией, окажется в участке. В кошельке позвякивали два евро, в крохотной сумочке – почти разряженный телефон. Ощущала на шее чье-то дыхание и едва слышимый шепот на греческом и латыни. Обрывки легенды о двух братьях и принцип строительства фахверковых домов. Глубоко вдыхала несвойственный ночной улице запах солодки вперемешку с венским кофе.

Неожиданно перед глазами возник маленький сквер с подсвечивающимися скамейками и табличкой Wi-Fi. Анна присела, достала телефон, дрожащими пальцами нащупала FB и зашла в профиль Константина. Коротко изложила проблему и попросила о помощи. Разряженная батарея окрасилась в предупреждающий красный. Время неумолимо приближало ведьмин час, и почему-то вспомнилась бабушка, стращающая визитерами с того света и предупреждающая не мыться в это время суток, рискуя смыть с себя судьбу.

Ответ пришел через минуту. Константин появился в Сети, попросил указать город и улицу.

Анна покрутила головой, нашла на одном из домов табличку и сфотографировала. Парень прислал короткое:

– «Никуда не уходи. Я от тебя в трех часах езды».

– «Мне некуда идти».

– «Главное, ничего не бойся. Я уже в машине».

Девушка отправила смайл в виде молитвенно сложенных рук.

Константин приехал через два часа и сорок пять минут с двумя чашками дымящегося кофе и еще теплыми круассанами. Молча сел рядом, чудом не зацепив даму в слегка испачканном землей платье с опущенной линией плеча. Она тут же поднялась, поцеловала молодого человека в висок и направилась в ближайшую церковь. Подергала навесной замок, сделала книксен и просочилась внутрь.

Константин протянул бумажный стаканчик, и Анна отметила тремор его рук. Одернула свой стыдной топ, подскакивающий на груди, и покраснела. Константин снял с себя реглан, заботливо протянул и, чтобы разрядить обстановку, вспомнил детский сад. Они с мальчишками бегали за абсолютно плоскими девочками и обещали, что у них вырастут «во-о-от такие сиськи». Для убедительности рисовали в воздухе вкуснейшие узбекские дыни сорта не то «торпеда», не то «колхозница».

Анна грустно улыбнулась, обняла напиток двумя руками и посмотрела в сторону выползающего солнца. По щекам скатились две беспомощные слезы и нырнули под мужской свитер.

Молодой человек еще больше расстроился и без особых вступлений стал рассказывать о своей первой учительнице:

– Короче говоря, идет торжественная линейка и ведущая срывающимся от волнения голосом объявляет: «На школьный праздник приглашается 1 «А» класс и их учительница, отличник народного образования Козлова Мария Степановна». Тут же из дверей школы выходит габаритная тетечка, украшенная, невзирая на тридцатиградусную жару, шалью с бахромой, а за ней стайка испуганных детей с георгинами. Далее ведущая делает модуляцию и не менее пафосно объявляет учительницу 1 «Б». Умницу из умниц, награжденную медалью Макаренко и грамотами районного масштаба. Наконец, дело дошло до 1 «В», ведущая набирает побольше воздуха и характеризует вчерашнюю выпускницу пединститута, еще не получившую никаких званий, как неугомонную волшебницу. Выходит молодая деваха под два метра ростом в сногсшибательном платье, которое на ярком солнце становится абсолютно прозрачным. А теперь представь картину: на глазах у тысячи человек дефилирует голая баба в трусах и лифчике и ведет за собой два десятка желторотых птенцов. В этот момент мой отец многозначительно присвистывает и выдает басом: «А ведь и правда, неугомонная волшебница! Ни дать ни взять».

Анна наконец расслабилась и расхохоталась. Константин выслушал ее смех до конца и спросил одними губами:

– Как ты здесь оказалась?

– Не спрашивай.

– Что я могу для тебя сделать?

– Помоги вернуться домой.

Синхронно сделали по глотку. В озере, напоминающем перевернутое блюдце, хрипло крякнула утка, полощущая воспаленное горло. Где-то проехал грузовик.

– Ты хочешь улететь сегодня?

– Да. Деньги тебе вышлю.

Он помотал головой:

– Не вздумай.

Анна вздохнула и вдруг рассмеялась, став похожей на ту девушку, которую он знал.

– А я ведь представляла эту встречу, наверное, раз двести. Думала, буду сидеть в песочном костюме, превращающем меня в худышку, и качать коляску с первенцем. Греметь погремушкой и звонко напевать: «Тень, тень, потетень, выше города плетень». А ты будешь стоять чуть в стороне и кусать локти. Но вышло иначе. Я полуголая, в дурацком топе и юбке, только подчеркивающей мой целлюлит.

Константин поморщился, как от горькой таблетки, и резко сменил тему:

– Где твои вещи?

– В Пассау.

Он проследил за птицей, рисующей в воздухе зигзаги, и с грустью заметил:

– Почти Австрия. Рядом Маутхаузен.

Анна резко встала и закрыла собой еще неокрепший солнечный диск.

– Что ты сказал? Повтори! Какой еще Маутхаузен? Тот страшный концлагерь, чуть не отправивший на тот свет моего деда?

– Да. Теперь там музей.

Константин выудил из кармана телефон, пролистал расписание самолетов и предложил:

– Слушай, у тебя вылет только вечером. Если хочешь, можем туда съездить.

Анна впервые посмотрела на него по-прежнему. Без претензий и осуждения. Без надлома и хронической боли. Отметила седые виски, все те же голубые глаза и морщины вокруг рта.

– Очень хочу.

Через несколько часов они вернулись в Пассау. Рассвет давно звякнул чайной ложкой о стакан, три реки стали на дыбы и упали плашмя, растекаясь освежающей влагой. Собор Святого Стефана стыдливо смотрел в пол. Музей современного искусства обхаживал свой новый шедевр.

Они остановились у многоквартирного дома, и Анна, увидев машину Алекса, нервно закашлялась. Константин решительно подбодрил:

– Я пойду с тобой.

Звонок заходился трижды, покуда не выглянула взлохмаченная голова Алекса:

– Возвращайся туда, где все это время шлялась, а иначе вызову полицию.

Дверь перехватил Константин, и Алекс испуганно хрюкнул, тотчас превратившись в лилипута.

– Полицию вызову я, а ты расскажешь, сколько времени удерживал девушку силой. В сейфе найдут ее паспорт, соседи подтвердят, что она не единожды плакала, так что плохи твои дела, профессор.

Александр побледнел, и его рыжие усы на фоне неясного цвета кожи стали казаться красными, словно кончики волосков обмакнули в кровь. Он спрятался за дверью и через несколько секунд вынес полностью собранную дорожную сумку.

Уже в машине Анна обнюхала свой багаж и переспросила:

– Чувствуешь запах? В его доме им пропиталось все – от потолков до теплых полов. Даже хлеб, минуту назад сидевший в печи, юркнув в хлебницу, отдавал этой мерзостью.

Константин, не отрываясь от появившегося на панели знака гаечного ключа, прокомментировал:

– Так пахнут шизофреники. Еще будучи студентом, подрабатывал санитаром в психиатрическом отделении и наелся «аромата» на всю жизнь. Его не вытравить ни раствором хлорной извести, ни уксусной водой, ни одеколоном.

Маутхаузен находился в восьмидесяти километрах от Пассау по трассе B-130. Всего час двадцать езды. В дороге говорили о привычном. Константин расспрашивал о школе, и Анна на фоне вчерашних событий иронизировала, как на одном из уроков про парнокопытных животных мальчик уточнил: «Парнокопытные, из-за съемок в порно?»

Сама вопросов не задавала, не будучи готовой к ответу. Вместо этого воскрешала в памяти деда, празднующего День Победы за четыре дня до официального завершения войны, его коронную фразу «Господи, как хорошо жить на земле!» и любимую молитву: «Матерь Божья, Царица Небесная, заступи и сохрани».

Константин молча слушал. Дважды попытался взять девушку за руку и дважды искололся о ее острый взгляд.

У железнодорожной станции попросила остановиться:

– Сколько до лагеря?

– Километров шесть.

– Дальше идем пешком. Мой дед добирался сюда не на запряженной бричке, фаэтоне или внедорожнике, а шел, выстукивая колодками траурный марш, поэтому я физически не могу ехать.

Константин послушно заглушил мотор, запрокинул голову вверх, нащупал глазами место, где должна быть звезда Вега, и сделал на ней зарубку.

Дорога поднималась все время вверх, и на обочине появились вросшие в землю каменные головы. Памятник недошедшим в камеры пыток. Туман заботливо укрывал их макушки и лбы от наметившегося дождя. Справа и слева постанывали елки и закорючки столетних буков. Подмигивали красным кусты дикого шиповника. Анна перешла на спортивную ходьбу, и он с трудом за ней поспевал. Искала глазами кафе или ресторанчик.

– Ты проголодалась?

– Нет. Хочу купить картошку в мундире.

Константин сверился с картой, и через полчаса Анна бережно прижимала к себе бумажный бокс с отварным картофелем.

Дальше шли молча. У Анны случился спазм голосовых связок, и она не могла говорить. Константин наконец решился и взял ее за руку. Девушка с благодарностью сжала его пальцы. Вскоре показались ворота, окрещенные узниками «брамой», скромное здание администрации и белый памятник шестидесятичетырехлетнему генералу Карбышеву, напоминающий ледяную глыбу. В феврале сорок пятого его вместе с другими обреченными выгнали на двенадцатиградусный мороз и поливали ледяной водой до тех пор, пока люди не превратились в айсберг. Не желающих замерзать добивали дубинками. Живые из последних сил пытались спрятать детей от ветра, стужи и безжалостного напора пожарного шланга.

– Возьмем экскурсовода?

– Не знаю. Мне кажется, я тут ориентируюсь лучше других.

Навстречу им вышла женщина. Полная, с добрым прищуром глаз. Поздоровалась, указала на «стену плача» и пыточные цепи. Узников подвешивали за руки, вывернутые за спину, и оставляли в таком положении на двое суток. Цепей не хватало, и провинившиеся стояли в длинных очередях. Обратила внимание на место, где был бордель или дом терпимости, и рассказала историю об одной очень красивой украинке с роскошной, чудом сохранившейся косой. Ее вызвали в здание администрации и объявили, что с завтрашнего дня будет обслуживать немецких офицеров. Та была девственна и, вернувшись в барак, попросила женщин, находящихся вместе с ней, изуродовать ее до неузнаваемости. Те выполнили просьбу, и под утро у бедняжки не было больше ни волос, ни распахнутых глаз, ни молодости.

Далее экскурсовод обратила внимание на ржавый велосипед, устало прислонившийся к стене.

– Один белокурый поляк, не в состоянии ждать отправки домой, раздобыл где-то «веломашину» и доехал на нем до Вроцлава. А это ни много ни мало тысяча триста километров.

Анна кивнула. Не то поблагодарила, не то попросила замолчать и на дрожащих ногах поковыляла вглубь лагеря.

Бараки сохранились далеко не все, но энергетически девушка увидела каждый из пяти. А еще три помещения для охраны и спортивную площадку, помнящую серию пенальти и штрафных, окруженную статными березами, вросшими в густой травяной ковер. На футбольном поле похоронили тех, кто пережил голод, но не справился с куском сервелата.

Анна зашла в первый барак и опустилась на колени. За ее спиной опустился на колени Константин. Неожиданно в ушах раздался треск и поверх «Боже, милостив буди мне, грешному» услышала с трудом пробивающийся голос. Он звучал на немецком, но девушка понимала каждое сказанное слово:

– Я оберегала его, как могла.

– Спасибо.

– Я все это время ждала твоего рождения.

– Спасибо.

– Помоги, пожалуйста, мне…

В тот день солнце так и не взошло, и все вокруг казалось плачущим. Тромбы тумана опускались из-за горы и разбивались о куски гранита. Анна, проходя мимо каждого барака, крестилась. Слушала «Калинку», исполненную поляками, и стоны страдающих многочисленными флегмонами. Кому-то в этот момент ее срезали ножом, и бедняга кричал, срывая горло. Брала левее, чтобы поскорее оказаться у гранитного карьера.

Увидев «стену парашютистов», ощутила во рту металлический привкус крови, а когда ступила на «лестницу смерти», услышала молитвы, произносимые на многих языках. Каждый шаг давался с трудом, и последние два десятка ступенек девушка опиралась на локоть бывшего возлюбленного. Добравшись до самого верха, положила сверток с еще теплой картошкой и произнесла в тысячный раз:

– Спаси и сохрани.

Уходя оглянулась. Туман подсох и превратился в праздничный батист. Чья-то невидимая рука размыла веерными кистями серость неба до цвета льда. Над боксом топтался белый голубь и с аппетитом клевал рассыпчатый картофель.

Всю дорогу назад Константин пытался вырулить на нужную тему разговора и в чем-то признаться. Норовил съехать на обочину, но Анна его останавливала:

– Пожалуйста, ничего не нужно. Все уже случилось, и мы не в силах отмотать произошедшее. Не стоит тревожить в шкафах задремавшие скелеты.

Девушка оборвала себя на полуслове, впилась взглядом в приборную панель и зависла на датчике топлива. Через минуту приклеила на губы не поддающуюся расшифровке улыбку и заговорила на повышенных тонах:

– Знаешь, а я даже счастлива от произошедшего. Черт с ними, с отношениями, зато встретилась со своим дедом и с тобой!

Константин опустил голову. Анна, выдав свой торжественный спич, моментально сдулась и сидела с отклеившейся улыбкой, болтающейся на нижней губе семечковой шелухой, делая все возможное, чтобы не заплакать.

В аэропорту Мюнхен, будто присыпанном белым мальдивским песком, не мигая наблюдал, как Анна пьет кофе, заправляет за уши волосы и трогает свою переносицу, поправляя иллюзорные очки. Не сдержался:

– Тебе понравилась Германия?

Девушка окинула невидящим взглядом холл и прижала руку ко рту:

– Не знаю. Слишком холодная.

Константин ободряюще улыбнулся:

– Ты знаешь, первое время и у меня возникло подобное ощущение, покуда не увидел, как на перроне один наш отчаявшийся соотечественник сиганул на рельсы в надежде угодить под прибывающий поезд, а за ним не раздумывая спрыгнули пять немцев, желающих спасти суициднику жизнь. С тех пор нация открылась для меня с другой стороны.

Анна рассеянно огляделась и уставилась в раздвижную дверь:

– Спасибо тебе за помощь, но уходи, пожалуйста. Слышишь? Уходи прямо сейчас.

Мужчина сглотнул.

– Я очень сожалею о своей слабости. Поэтому, если найдешь в себе силы, прости.

– Я давно тебя простила.

В тот же вечер Анна вернулась домой. До начала учебного года оставалось ровно две недели. До счастья – вторая часть жизни.

Утром позвонила родителям, и папа моментально расслышал в ее голосе разочарование. Помолчал, собираясь с силами, и осторожно произнес:

– Анютка, неужели правду говорил Гёте о том, что «немец в отдельности великолепен, но в целом – скверен»?

Девушка шмыгнула носом:

– Ага.

– А ты сама как?

– Как в той прибаутке: «Чудак покойник умер во вторник. Стали гроб тесать, а он вскочил, да и ну плясать!»

Затем не удержалась:

– Пап, веришь, я больше не знаю, как жить.

Он плотнее приложил телефон к уху:

– Родная моя, человек должен жить хотя бы ради любопытства. Скоро первое сентября, праздник, голуби. Разве тебе не интересно, какие придут ученики? Как же твои Сережки, Танюшки и Любочки? Всемирный день мытья рук и День каши? Твои гимны, ладошки, педсоветы?

Отец отстучал костяшками размер четыре четверти и криво запел, балансируя на каждой ноте:

Плавно листья рыжие летают

В голубых квадратах школьных рам.

Первоклашки вновь букварь читают,

Некогда стареть учителям…

Она рассмеялась:

– Папка! Лучше не пой!

Тот охотно согласился, бросил недопетое и предложил:

– А давай приду сегодня после обеда и посмотрю классную дверь? Ты говорила, она просела и скрипит. Захвачу кусачки… После отправимся в парк есть мороженое.

Анна облизала скатившиеся к губам слезы.

– Папка, мне ведь не пять лет.

– А какая разница? Мне вот шестьдесят, но я с удовольствием слопаю с тобой пломбир.

Отец почувствовал ее согласие и завершил вызов. Открыл форточку и потянулся за сигаретами.

Анна достала телефон и взглянула на фото Константина…

Глава 5

Мария

Иногда нелюбовь с первого взгляда может продлиться всю довольно счастливую жизнь.

Мария в выстуженной речке полоскала белье. Вода забиралась под кожу и ползла к локтевому нерву. Парализовала мышцы и студила фаланги. Девушка не обращала на подобные мелочи внимания, ведь в ее жизни случались события и пострашнее.

Война уже год как закончилась, но утрамбованный и старательно укатанный страх продолжал скрести душу. Перед глазами настойчиво всплывали картины одна злее другой. Первая бомбежка. Они с подругой Килиной прячутся в тесном овраге. Над головой растрепанное небо и пронзительный свист. Самолеты летят уверенно, будто находятся у себя дома и в своих воздушных коридорах. Летят низко, и можно разглядеть желтые мочки крыльев с черными крестами на фюзеляже. Посев начинается без предупреждения, вот только бравые немецкие асы сеют не люцерну с гречихой, а смерть. Мальцы, напоминающие детенышей акулы, рыскают по разреженному воздуху, а касаясь земли, взбивают ее в пышный омлет.

Девушки прижались друг к дружке и беззвучно плачут. Обстрел застал их на колхозном поле в момент прополки свеклы. Ужас в груди распался на пузырьки альвеол. Волосы выползли из туго заплетенных кос и посеклись на концах. Мочевина тугой струей ударила по коленям. Спустя время все стихло, девушки с опаской выползли из своего укрытия и с трудом вспомнили дорогу домой. Килина, более смелая, бежала впереди, Мария чуть сзади. Не доходя до сельсовета, подруга схватилась за живот, и ее вырвало. Мария заглянула через плечо и завалилась бесчувственная на бок. У нового, выкрашенного в зеленый цвет забора валялась чья-то оторванная нога. Женская, нездешняя, в чулке и нарядной туфле.

Мама затеяла борщ. Рядом чугунок с водой для купания: вчера выменяли брусок настоящего туалетного мыла. На печи играется Сонька, мотая из тряпок куклу. Борщ кипит, и по дому волочится дурманящий запах вываренных овощей. На столе соль и ложки. В животе давно пусто, кажется, голод в нем проел сквозную дыру. Неожиданно разыгравшаяся девочка случайно сбрасывает мыло в кипящий чугунок, и посреди свекольно-морковного варева образуется несъедобная глицериновая лужа. В итоге ни мыла, ни борща.

Экватор осени. Немцы вошли в село с надменно поднятыми головами. Быстро освоились, попарились в баньках и оценили вкус вареников с творогом. Люди разделились на два лагеря. Одни прижались к заборам, вторые встретили врага с хлебом, полным румяных колосков, и низким поклоном. Тут же нарисовался староста-полицай, и на скорую руку склепалась новая власть. Первым делом повесили председателя колхоза. Тот имел в себе центнер веса, и веревка не выдержала, оборвалась. Со второй попытки все получилось, но петлю набросили неправильно, и он «протанцевал» в ней от боли еще минут десять. На подобное «представление» созвали все село. Отворачивающихся били. Мария пыталась смотреть сквозь, осознавая полное искажение мира. Складывалось впечатление, что его натерли на терке-шинковке и теперь вместо сельсовета, библиотеки и колхозных гаражей – логово нечистой силы.

Первая военная зима. Губы примерзли друг к дружке, и рот практически не разжимается. Кровеносные сосуды превратились в тонкие швейные нитки. Теплой одежды нет. Нижнего белья тем более. На ней прохудившаяся отцовская фуфайка и материнская юбка. В лесу сугробы по пояс, но нужны дрова, чтобы согреть дом. Мария размахивает топором, и тот со звуком, напоминающим хрустальный звон, отскакивает и ныряет в сугроб. Девушка с трудом нашаривает колун и пытается обломать низкие ветки, болезненно морщась от настойчивого снега, плотно облепившего ягодицы.

Ранний декабрьский вечер. Они с сестрой лежат обнявшись на холодной печи. На столе коптит свеча, вяло поддакивая иконам. Все окна плотно занавешены, не дай бог какая щель. В тот вечер свет все-таки выполз наружу и рассердил какого-то неуравновешенного солдата. Тотчас раздались выстрелы. Посыпалось стекло. Одна из пуль просвистела над головой и застряла в опечье. Сонька подскочила поплавком, спряталась в самом дальнем углу и прикрылась для надежности веником.

Безоблачный майский день. На лоскутном одеяле сидит четырехлетняя девочка и стережет сон своего четырехмесячного брата. Рядом пищит десяток пушистых желтых клубков. Маленькой хозяйке строго-настрого приказали приглядывать за мальцом и недавно вылупившимися цыплятами, так как вокруг – голодные вороны, галки, соседские коты. Старшая сестра внимательно посматривает по сторонам и для вида размахивает хворостинкой. Над головой – непропеченное солнце, огрызок облака и планирующий вражеский самолет «рама», предвестник скорой бомбежки. Когда мать прибежала с колхозного поля, уже устоялась тишина, но ни детей, ни дома, ни хищных галок. Остался только лоскут одеяла, обугленное солнце да все тот же безоблачный май.

Посадка бахчи. Женщины мельтешат юбками и меланжевыми платочками, отмеряют на глаз ямки и поют: «Я на бочке сижу, нитки сматываю, каждый день трудодень зарабатываю». В один из дней приехал глава района и некоторое время наблюдал за труженицами тыла. После подошел к Марии, обнял и на весь баштан объявил:

– Первый арбуз нужно отдать вот этой девушке, как самой старательной и умелой.

У Марии не водилось слаженных воспоминаний, в которых одно событие цеплялось за другое и получалось бы нечто целостное и завершенное. Только мозаичные фрагменты и различные выдержки типа из Талмуда о гоях или Святого Писания о Христе. Память изрешетилась и осознанно затерла события, способные свести с ума. Война больше не имела четких очертаний, хоть какой-то последовательности и согласованности. Она всплывала то с начала, то с конца. Под разными углами и при разном освещении. От воспоминаний не было спасения. Даже если бежать изо всех сил под градом ударов сосновых веток, память все равно следовала по пятам, вырывалась вперед и встречала у погасшего клена, восходящего родника, опятового пня. Произошедшее, будто номера заключенных Освенцима, не вытиралось ни солью, ни марганцовкой, ни баней, натопленной докрасна.

Бывало, устав от изнуряющей борьбы с прошлым, девушка садилась на низкую скамеечку, удобную для дойки коров, и пыталась отвлечься. В такие минуты в ее голову стучались посторонние, не принадлежащие ей мысли, звучащие почему-то на немецком языке. К примеру, фраза «Люди не умеют жить без войны». Закончив одну, тут же начинают другую. Убив двоих, входят в раж и целятся в третьего. А вообще-то война не может быть справедливой, честной, правильной. В ней нет победивших и побежденных, так как страдают все: и пехотинцы, и минеры, и медсестры, таскающие под пулями раненых. Любка, умеющая играть на губной гармонике, и Иван Кондратьевич, лучший агроном на три колхоза. Подносящие патроны, производящие патроны и застреленные схожими патронами еще у мамки в животе. Плачут на войне тоже все одинаково: и свои, и враги. Вровень страдают от голода, холода и хотят жить. Однако избавиться от пережитого невозможно. Ожоги остаются и у воевавших, и у рожденных в послевоенные годы, и у пришедших в мир много лет спустя.

Мария внимательно слушала, спорила насчет плачущих нелюдей и плелась домой. Призрак, пытающийся утешить, покорно прихрамывал следом и все больше напоминал старинную амфору.

С Килиной они дружили с детства. Как только их агукающих и обильно пускающих сопли-слюни матери выпустили за порог, девочки доползли друг к дружке, вцепились в волосы и больше не расставались. Подружки казались прибывшими с разных планет: Килина – быстрая, проворная, ретивая, всюду оставляющая после себя искры и незамкнутые ломаные линии, а Мария – невозмутимая, сдержанная и плавная, чисто кантилена. Чего только у них не было: игры с тряпичными куклами, набитыми опилками, большие и маленькие секреты, самодеятельность, ходьба на ходулях, собрания в красном уголке, игра «Пионерская скамеечка» – этакая многоножка и первые танцы под чуть заикающийся патефон. Выступление «живой газеты», обсуждение нового номера «Безбожника» и сочинение антирелигиозных лозунгов к Пасхе. Килина старательно выводила: «Религия – дурман, долой попов». Они вместе собирали на колхозном поле колоски и мерзлую картошку, а когда в кино показывали Сталина или Ворошилова, вскакивали одними из первых, приветствуя лидеров стоя.

Бывало, девушки синхронно думали об одном и том же и произносили схожие фразы. В такие минуты следовало быстро задать вопрос: «Когда мое счастье?» – и так же молниеносно найтись с ответом, к примеру: «Завтра в три часа дня» или «После урока черчения».

Семья Марии считалась средней – и не большой, и не маленькой. Обыкновенные труженики-родители и трое детей. Все молчаливые, с непростыми характерами и вьющимися волосами. Старший брат Семен, средняя Мария и младшая Сонька. Семен окончил педагогический техникум и работал учителем физкультуры. Строил школьников в шеренги и отдавал команды: «Равняйсь! Смирно! Шагом марш!» Слыл упрямым, своенравным и любвеобильным. Редко кто мог понять подкоп его мыслей и предвидеть реакцию. Долгое время встречался с девушкой, а когда узнал, что ее мать в тридцатые раскулачивала его семью, взбеленился, оставив несчастную посреди романтического вечера. Девушка рыдала и пробовала утопиться, забегая в воду по грудь и в панике выскакивая, словно из кипятка. Ее мать, вся какая-то землистая, с пожелтевшим носом и коричневыми чайными щеками, прибежала к ним домой и стала уговаривать одуматься. Пыталась внушить мысль о выполнении приказа и невозможности ослушаться. Семен, подперев голову рукой, показушно зевал и рассматривал двух несущихся на пару куриц. Женщина заискивала, низкопоклонствовала, гнула хребет. Припадала то на одну, то на вторую ногу, словно собиралась тряхнуть стариной и исполнить запрещенный линди-хоп. Семен стоял на своем: «Не прощу, и все тут». Тогда она выдала последний аргумент:

– Дочь у меня одна, – и рухнула на колени.

Он мучительно вспомнил, как Мария носила за щекой кусочек сала, выловленный из школьной затирухи для младшей сестры, и молилась: «Только бы случайно не глотнуть!» Двухлетняя Соня ждала сестру на пороге и первым делом тянулась к губам, пытаясь достать языком свое долгожданное лакомство. От всплывшего в памяти эпизода стало тоскливо, и Семен бросил через плечо:

– У нас тоже была одна лошадь и один мешок муки, а вы их забрали, оставив мать с тремя голодными детьми.

Второй избраннице дал отставку по достаточно пикантной причине. Парень опаздывал на свидание, а девушка, безмятежно сидя на пне, рисовала большим запыленным пальцем чайные розы. Семен, предварительно завернувшись в белую простынь, подкрался и крикнул на ухо:

– Ку-ка-ре-ку!

Та от неожиданности подскочила и не смогла сдержать газы, а он обидно рассмеялся:

– Маленькая еще по свиданиям ходить. Дома сиди, а то, не дай бог, еще обделаешься.

Лицо девушки вспыхнуло. Она закрыла его ладонями и униженно поплелась в сторону колхозных ферм. Личную жизнь так и не устроила, оставаясь до старости неуверенной и обросшей комплексами, как пень трутовиками.

Третью бросил, невзирая на рождение ребенка. Село дружно восстало. Семена пытались вразумить на работе, на заутрене, во время молотьбы. Напоминали: «Заложил в печь ухват – вынимай чугунок». Физрук покорился, перевез мать с новорожденным к себе домой и не обмолвился с бедняжкой ни словом. Целую неделю «жена» провела в уничижительном брачном молчании, а потом не выдержала, вытащила из люльки краснощекого мальца, отвесила «супругу» поклон, означавший «спасибо за теплый прием», и вернулась к родителям. Когда мальчишка подрос и стал носиться по деревне в коротких штанишках на одной пуговице, бывало, цеплялся за отцовскую ногу и лепетал:

– Папка…

Тот стряхивал его, как котенка, и нарочито смеялся:

– Какой я тебе папка? Таких папок у тебя – половина села.

Когда грянула война, Семен ушел на фронт добровольцем, ведь учителей до сорок второго года не спешили приставлять к пушкам. Парень очень волновался, что бои закончатся, а он не успеет совершить свой подвиг, но, попав под селом Борщив в «котел», понял: герой из него не получится. Новобранцы, еще вчера наперегонки молотившие пшеницу и рожь, размахивающие косами и удочками, щекочущие девушек и развлекающиеся с ними на сеновалах, оказались отрезанными от своей прежней жизни. Лежали не дыша и физически ощущали, как вокруг их шей сжимаются фашистские клещи. Накануне просочилась информация об экспериментах, проводимых над пленными. Горемык загоняли в подвалы и травили газами, предназначенными для уничтожения различных паразитов. К примеру, кристаллами «Циклона Б». При комнатной температуре они выделяли смертоносный газ, движущийся в темпе vivace, и не щадили никого: ни слабых, ни сильных, ни атеистов, ни верующих в Христа.

Семен не собирался сдаваться и умирать, обжигая легкие ядом. Поэтому превратился в невидимку и стал пробираться к своим. Ночами полз по-пластунски, днем прятался в полях, маскируясь между рыжими подсолнуховыми головами и ощущая, как лопатки примерзают к черноземным кочкам. Через неделю такой пресмыкающейся жизни добрался до родного села и спрятался на чердаке.

Его заметил бдительный сосед, и в тот же вечер раздался стук приклада. Устинья придушила пальцами свечу и вышла на полусогнутых. Ее колени неожиданно свело судорогой, и ноги не разгибались, хоть плачь. На нее уставились дула нескольких винтовок, а собаки, стоя на задних лапах, истерически переругивались, уставившись на крышу и оглашая всему миру о взятии следа. Полицай по-свойски похлопал женщину по плечу:

– Ну давай, показывай своего бойца!

Устинья взяла в рот кончик платка и заскулила. Тот отвесил звонкую пощечину, с удовольствием отметил, как послушно отлетела седая безмозглая женская голова, и невротично рявкнул:

– Молчать!

В этот момент парня вывели в одной рубахе, затолкали в «душегубку» и увезли. Устинья с Марией бежали следом, жадно хватая открытыми ртами пыль и пытаясь остановить буксующую в колдобинах машину. Потерпев фиаско, вернулись и окружили возомнившего из себя вторым после Бога Копытка:

– Куда его повезли?

Тот не спешил с ответом. Беззаботно напел популярный британский хит «Мы встретимся вновь», а на словах «Не знаю, где и когда, но обязательно на солнечной стороне улицы» приобнял двух женщин за талии, игриво приглашая на танец. Не дождавшись ответной реакции, радостно воскликнул:

– В Киев, мои дорогие. В Ки-ев!

Устинья метнулась в дом и загромыхала. Мария с трудом разжала заскорузлые пальцы и поправила сползшую на лоб косынку, стараясь не думать о Бабьем Яре и о сходстве Семена с евреями. Парню достались широко расставленные асимметричные глаза, плотно сжатые узкие губы, уши без мочек и волнистые непокорные волосы. Гитлер – антисемит и талантливый оратор, натренировавший перед зеркалом каждый жест и мечтающий завоевать «жизненное пространство», считал евреев виновниками всех бед, в том числе инфляции с безработицей. Некоторое время фюрер планировал собрать жидов в одну большую кучу и отправить куда подальше, к примеру, на Мадагаскар, но потом у него созрел план поэкономнее.

В тот же вечер за иконой были найдены документы, свидетельствующие о том, что его бабка не обычная Мария Ивановна Шевченко или Ковальчук, а Марта Карловна Крюгер, уроженка славного города Идар-Оберштайн. Получается, парень никакой не еврей, а обрусевший немец. Бумаги женщины отнесли в столицу, и в тот же день Семена отпустили домой.

Мария с самого детства ощущала себя старой, прожившей несколько веков подряд без малейшей передышки. Видевшей огненную колесницу, рухнувшие стены Иерихона, падение Римской империи, наполеоновские войны и Первую мировую войну. Невысокая, приземистая, неспешная, она жила под девизом: чему быть, того не миновать.

Девушка не разменивалась на несколько дел, а прежде чем задать вопрос, долго думала и обкатывала его во рту. Контролировала малейшие эмоции и чувства. Не ела рыбу и мед и вообще ела очень медленно, даже будучи нестерпимо голодной. Никогда ничего не хватала со стола, со сковородки, с противня. Не ломала хлеб. Готовила прозрачные супы с серпами моркови, пекла пирожки с фасолью и дрожжевые ажурные блины. Разбирала свиные головы и заливала холодцы, варила на пару́ вареники, топила до абрикосового оттенка молоко, талантливо нанизывала на нитку яблоки и развешивала в кладовой этакими янтарными бусами.

Устинья радовалась хозяйственности старшей дочери и не находила покоя из-за недуга младшей. У Соньки все никак не начинались женские дни, и мать понимала: девушка не жилец. Кроме того, до девяти лет дочь страдала от слоновьей болезни, с трудом передвигаясь на раздувшихся ногах, напоминающих колонны Исаакиевского собора. Кто-то посоветовал лечиться водкой с луковицей, и Устинья, стараясь заглушить тревогу насчет раннего алкоголизма, исправно наполняла стакан ровно до половины. Вскоре болезнь ног прошла, но еще лет десять на них зияли фиолетовые пятна.

У Марии наметились две большие мечты. Она грезила о фиалковом выпускном платье и хотела стать учительницей младших классов. Но ни одна из ее фантазий не осуществилась. За аттестатом девушка отправилась в будничной блузе и юбке, а учиться дальше помешала война. Успела лишь однажды сходить на «вечорницы», на которых всезнающая Килина не смущаясь рассказала о «Гасках»:

– Как ты не знаешь о «Гасках»? Объясняю. Во время посиделок горящая всегда неясно и даже нервозно лучина периодически гасла, либо ей кто-то по-дружески помогал. В наступившей кромешной тьме молодежь начинала на ощупь совершать достаточно интересные дела с теми, кто попадался под руку. В каждом углу раздавались всхлипы, стоны, сдавленные крики. Со временем лучина воскресала, парни с девушками возвращались на лавки и продолжали свои беседы, пряжи и даже песни с той же оборванной ноты. Бывало, за ночь лучина гасла до пяти раз, и каждый раз «грех» происходил с кем-то другим. Спустя время некоторые девушки обзаводились животами, даже не представляя, кто отец их будущего приплода.

Мария не верила. Килина сердилась и «давала зуб».

Киев ощутил войну сразу. Ночью демоны загрузили самолеты, и те с трудом взлетели, словно будучи на сносях. Двинулись дружными тройками-четверками, подбадривая друг друга, покуда не облегчились. Пилот с невинным и даже целомудренным взглядом сверился с картой, рассек одним движением скальпеля стальной живот и вывалил на завод «Большевик» несколько десятков бомб. Те полетели шустро и приземлились в чугунолитейный цех. На следующий день потрясенные рабочие вынесли семнадцать гробов. Во время минуты молчания, когда заикающийся парторг рассказывал о каждом из убиенных, крышка одного из гробов неожиданно отодвинулась, и люди в ужасе бросились к несостоявшемуся покойнику. Им оказался тяжело контуженный литейщик Иван Махиня.

Поначалу паники не было, и все верили в быструю победу. Паника началась, когда по радио объявляли об очередном городе, оставленном советскими войсками. Народ раскладывал на обеденных столах карты, «шагал» по ним толстыми и тонкими, пахнущими селедкой, чесноком и хреном пальцами и понимал, какой населенный пункт станет следующим.

Немцы не зевали. Лихо взяли Каунас, Пружаны, Ружаны и Кобрин. Через два дня – Вильнюс. Через четыре подошли вплотную к Минску. На следующий день уже маршировали по его улицам. Захватили Брестскую крепость с ее нацарапанным «Я умираю, но не сдаюсь». Обосновались в Риге, Львове, Черновцах, Пскове, Таллине и Кишиневе. Всего за неделю слетела, сделав сальто, массовая бравада, и завертелись волчками ужас и замешательство. Война, которой прогнозировали от силы два десятка дней, завернула на второй месяц. В воздухе запахло гарью, кровью, взбитой землей, порохом, дрянным табаком, разлагающимися под летним солнцем трупами, горящим человеческим жиром, перегаром, испеченными прямо на дереве яблоками и сожженными зернами пшеницы. Гноем, грязными бинтами и смятением. Люди из мирной тишины провалились в грохот обстрелов и сирены воздушных тревог. Никто к подобному не был готов. Ни к гигантским потерям, ни к пневмониям, ни к жизни в болоте, в окопе или под открытым небом. Первые бои оказались слишком большим стрессом, и вчерашние плотники, маляры, студенты, кузнецы, учителя, парикмахеры, чертежники и топографы бросали свои винтовки и удирали, а количество взятых в плен просто шокировало. Только спрятаться от поглотившей мир войны было негде. Цена спасения стала единой для всех – жизнь.

В июле враг вошел в Житомир и через два дня купался в речке Ирпени. Началась семидесятидневная оборона столицы, но с приходом сентября фашисты вплотную подошли к Киеву и с интересом рассматривали красавцы мосты, лаврские купола, аттракцион «Чертово колесо». Одна часть киевлян нервно собирала пожитки и направлялась в тыл, вторая, помнившая майский помпезный парад силы, свято верила в непобедимость Красной армии, продолжая строить баррикады и расставлять противотанковые ежи. Мосты взрывались вместе с отступающими, и 19 сентября Киев приспустил флаги, подняв руки вверх. В течение двух дней безвластия город оказался разграбленным своими. Сперва очистили продуктовые магазины и склады, а когда вынесли запасы мяса и капусты, перешли на конфеты и вино. С фабрики им. Карла Маркса тащили халву и ириски. С винного завода – мадеру. Кто половчей – бутылками, остальные – ведрами. Горожане разграбили мебельную фабрику на Боженко, запасаясь столами, стульями, столярными инструментами, иголками и чулками. На несколько лет исчезли лекарства и зубной порошок, большинство болезней стали лечить настоем молодых сосновых шишек, а зубы чистить подсолнечным маслом, болтая его за щеками до густоты.

Фашисты вошли в город без единого выстрела. В ресторане «Кукушка» отведали зайца под сметанной подливой, в «Ривьере» – кабанину в ягодном соусе и цыплят табака. Насладились молдавскими и грузинскими винами, послушали оркестр и расположились в столице на целых два года. Киев их впечатлил растяжкой улиц, архитектурой и изобилием парков и садов. Музыкальным говором, женской красотой и общечеловеческой наивностью. Высотным зданием ЦУМа, пафосной гостиницей «Континенталь» на улице Карла Маркса и краснолицым Университетом имени Шевченко.

Первым делом враг навел свои порядки. Завел часы по Берлину и переименовал Крещатик в Айхгорнштрассе. Приказал сдать оружие, радиоприемники, противогазы и уничтожить всех голубей, опасаясь голубиной почты. В результате длинная вереница испуганных киевлян потянулась на угол Прорезной. Трамваи перевозили оккупантов бесплатно, местных жителей – за пять рублей. Как-то раз в вагон затесался карманник и беззастенчиво запустил руку в чей-то протершийся карман. Народ поднял крик. На передней площадке ехал немецкий офицер. Он приказал остановиться, вывел вора на тротуар и застрелил у всех на глазах. После этого трамвай спокойно двинулся дальше.

Со временем появились плакаты с моложавым Гитлером, позиционирующим себя освободителем в тот момент, как его армия разгуливала по свободным и жилым квартирам и отбирала приглянувшееся. Чаще всего – перьевые подушки и духи «Красная Москва». Для горожан стали печь каштановый хлеб, напоминающий по вкусу мыло, а за кило сала просили целых семь тысяч карбованцев. Всех шатающихся без дела по улицам заталкивали в машины и везли на сборный пункт, располагавшийся на улице Артема, 24. Оттуда – прямо в великую Германию.

В январе сорок второго сытый и довольный Фриц Заукель с усами, похожими на зубную щетку, и обширной лысиной, заканчивающейся ершиком волос, разработал программу вывоза рабсилы с оккупированных территорий. Одним из его распоряжений было следующее: «Всех людей следует кормить, размещать и обращаться с ними таким образом, чтобы эксплуатировать с наибольшим эффектом при минимально возможных затратах». Так появилась программа «Восточные работницы», преследующая цель снять нагрузку с немецких женщин, миссия которых воспитывать детей и проветривать одеяла с подушками, а не вкалывать на производстве бетонных блоков. Заукель мило улыбался и обещал стране четыреста тысяч помощниц по хозяйству. Его усердием к концу сорок четвертого года бесплатной рабсилы насчитывалось до пяти миллионов.

На улицах появились агитационные плакаты с развеселыми славянскими женщинами, шинкующими капусту, и призывом выучить немецкий, ускорить строительство «справедливого общества» и помочь своим родным. На других объявлениях фигурировала плотная крестьянка в заношенном тряпье, а у ее босых широких стоп стоял раскрытый чемодан с обновками: блузами в горошек, тюрбанами и шелковыми сумочками-конвертами. Ниже – бравурный лозунг: «Борясь и работая вместе с Германией, ты и себе создаешь счастливое будущее». Помимо этого, на всех ветрах трепыхались листовки с объявлениями об отправке первого поезда, датированной 28 января, и призыв поспешить, так как в дороге ожидало хорошее снабжение, а в Здолбунове и Перемышле – горячая еда. Обещания звучали убедительно, поэтому часть горожан, потерявшая во время первых сражений родных, соглашалась на переезд добровольно. В итоге поезд оказался переполненным.

Когда в деревне появился полицай, размахивающий бумажкой и требующий трех работниц, все уже знали: обещанного рая не существует. Нет в природе женщин, весело шинкующих овощи, и чемоданов с модными широкоплечими пиджаками. Вместо этого – нечеловеческие условия труда и пахота по пятнадцать часов в день за несколько марок. Жизнь в бараках, пропитанных карболово-тифозным запахом, скудная еда и половина чайной ложки мармелада в праздники. Красочные буклеты с Анной Нетренко из Миргорода и Анной Атаманенко из Житомира, улыбающимися во весь рот, больше не впечатляли, и весенний призыв украинцы проигнорировали. Вот тогда и начали забирать силой, даже детей. Вывозили деревнями, улицами, городскими районами всех, включая стариков и грудничков. Их вели длинной колонной, у которой не просматривалась ни голова, ни хвост, и казалось, что эта петляющая, плачущая, причитающая лента из людей никогда не закончится. В дороге пеленали, прикладывали к груди, оплакивали умерших и теряли последние крохи рассудка. Рассказывали об одном дедушке, захотевшем пить. Бедняга опустился перед мелкой лужей на четвереньки и с жадностью сделал глоток. На втором глотке упал в мутную воду с простреленной головой. Четырнадцатилетние пацаны, еще толком не оторвавшиеся от материнских юбок, стали к станкам наравне со взрослыми и писали жалобное: «Если бы ты только знала, мамка, как мне хочется, чтобы ты меня пожалела! Обняла, потрепала по затылку, успокоила: “Ну-ну, все обойдется!”»

Мария с Килиной выучили все письма наизусть, пытаясь расшифровать скрытое за густой черной тушью. Почти в каждом – приписка: «Вместо марки целую жарко». Щемящие фразы: «Наш Бровко живет лучше меня». На некоторых открытках болтались старательно пришитые фото. На снимках подружки чистили полные чаны картофеля, доили коров, позировали у ворот мебельной фабрики или оптического цеха. Силились улыбнуться, но у большинства в глазах стояли невыплаканные слезы.

Для помощи по дому больше всего подходили украинки – выносливые, работящие, чистоплотные, послушные и молчаливые. Заботливые няньки для детей. Для приготовления утиных рулетов, скобления полов и мытья младенческих поп везли тысячи девушек. Марии с Килиной строго-настрого приказали не бывать в людных местах, так как облавы чаще всего происходили в церквях во время служб, на рынках и в разгар спортивных соревнований. Рабов толпами грузили в эшелоны без сменной одежды и узелка с куском засушенного хлеба и старого сала. Без права перекреститься перед намоленными семейными иконами и прошептать сквозь слезы: «Мамочка, прощай…»

К первой облаве сельская молодежь тщательно подготовилась. Кому-то намекнули о планируемом оцеплении, девушки отправились в лес и отхлестали друг дружку крапивой до пузырчатых ожогов. Самые отчаянные разделись догола и нырнули в крапивные заросли, как в овраг, заполненный прохладной водой. Когда отряд «охотников за рабами» вошел в село, их встретили отекшие, покрытые волдырями, язвами и сочащимися ранами молодые люди. Фрицы, боясь эпидемии, быстренько ретировались, а селяне, выдохнув с облегчением, взяли землю, из-под которой тянулись вверх жалящие кусты, развели водой и обмазали кожу. Врачевали ожоги соком щавеля и погружением в ледяную воду. Подросткам прикладывали разведенную водой глину, яблочный уксус, кашицу соли.

Вторая облава застала подружек врасплох.

В один из дней Мария с Килиной, взявшись за руки, торопились на рынок в надежде выменять продукты на теплую одежду. Щебетали о чем-то своем и завтракали на ходу непропеченным хлебом. Килина в нарядной одежде поверх будничной, чтобы скрыть нездоровую худобу, все равно оставалась костлявой. Ей упорно не давалась стряпня, и она, поминутно отковыривая от зубов клеклое тесто, иронично комментировала:

– Ничего страшного, в жопе дожарится, – и настойчиво учила подругу жизни: – Я тебе так скажу: мужика нужно крепко держать за одно место и выпускать из дома с полным животом, но обязательно с пустыми яйцами.

Мария смущалась и пыталась увести разговор в другое русло. Та не унималась и взахлеб описывала чье-то причинное место, напоминающее сломанный карандаш.

Рынок располагался на небольшом пятачке, и горожане торговали с земли, подстелив под товар платки и какие-то тряпки. Штаны меняли на соль, часы – на горсть грязно-желтого сахара. На Грибоедова с Фонвизиным никто не обращал внимания, считая их бесполезными. Женщины, которых дома ждали голодные дети, снимали с ушей золото, обменивали его на гречку и мелкий прошлогодний картофель. Неожиданно запахло тревогой, и люди бросились врассыпную. В тот же миг базар оказался оцепленным местными полицаями и немцами. Для прохода оставался лишь крохотный туннель, в котором происходила сортировка. Молодых и сильных отправляли на машины, старых и немощных отпускали по домам. Девушки вцепились друг в дружку, и Килина процедила сквозь зубы:

– Не дрейфь, мы обязательно что-нибудь придумаем.

Женщина, стоящая перед ними, заискивающе сутулилась:

– Коля, ты же знаешь, у меня трое детей.

Коля со сложенными за спиной руками беззаботно насвистывал бравурный марш «Эрика» и даже не обратил внимания на ее слезливый тон:

– У всех дети, а там тоже нужно работать.

Медицинская комиссия проходила в школе № 138 напротив сборного пункта. В длинном коридоре стояли, сидели, плакали, молились, молчали и смотрели в одну невозвратную точку несколько сотен человек. Когда подошла очередь подруг, прозвучала команда раздеться до пояса. Мария с Килиной сняли блузки и смущенно прикрыли овалы грудей. В уставшей, измотанной врачихе Мария узнала мамину дальнюю родственницу. Та когда-то приезжала к ним на храмовый праздник, сидела за столом, нахваливала коржи с маком и пела высоким голосом: «Їхали козаки із Дону додому. Підманули Галю – забрали з собою». Когда дошла до места, в котором наивную Галю привязали за волосы к сосне и подожгли, многозначительно посмотрела на девушку и даже показала кулак, означающий «береги честь смолоду».

Тетка размашисто царапала бланк. Неожиданно подняла голову, кивнула Марии и сделала «страшные глаза». Первой осмотрела Килину. Небрежно пощупала живот, заглянула в рот, левое ухо и вывела безапелляционное «Здорова». Наступил черед Марии. Врачиха попросила лечь и согнуть ноги в коленях. С мрачным видом заглянула в глубину, поцокала языком, размяла живот, словно тесто для пирогов, и швырнула в сердцах ручку:

– А эту девушку на работы брать никак нельзя. Она на четвертом месяце беременности и не выдержит дороги.

Мария залилась позорным румянцем и открыла рот для возражений, что парня нет и не было никогда, а полная она от рождения. Испугалась мнения Килины, учительницы физики, сидящей чуть дальше с напряженной спиной, и лучшей звеньевой баштана, затесавшейся в их несчастливые ряды.

Врачиха остановила бунтующую взглядом, мол, молчи, дура, я тебя спасти хочу. Откроешь рот – и себя погубишь, и меня подставишь.

Мария все поняла и пристыженно засеменила к выходу. У двери оглянулась и беззвучно спросила: «А как же Килина?» Та не отреагировала, ощупывая, пальпируя, постукивая молоточком по коленям очередной «восточной работницы». Вместо этого улыбнулась немецкому врачу, удивляющемуся огромному количеству девственниц среди современных городских барышень.

Как во сне девушка вышла во двор, зацепилась юбкой за торчащую железку, поранила голень и даже этого не заметила. Перед глазами с немым укором стояла Килина и вопрошала: «А как же я?»

Обратно Мария бежала. Рассекала босые ноги о стерню и все думала, как объяснить случившееся, но рассказывать ничего не пришлось. Их улица больше не существовала. За несколько часов до полудня немецкие факельщики безжалостно разбили окна и бросили внутрь горящие факелы. Женщины выскакивали с детьми, а поджигатели пытались затолкать их обратно, вследствие чего – ни домов, ни малинника, ни редкого штакетника. Вместо этого – крупные рубиновые угли, жирная сажа и обугленные палки, бывшие еще несколько часов назад вишнями «шпанка».

В их деревне сплелись, словно в купальский венок, несколько улиц. На самой короткой – всего пять хат. Пять семей, пять фамилий, пять колодцев. Пять дымарей, погребов, заборов, будок и тявкающих дворняг. Пять огородов, клумб, сараев, дровников и кошек с котятами. В каждом дворе – куст обыкновенной калины или витаминного шиповника. Раскоряченные яблони. Шелковица. За калиткой – жадные до воды береза и грецкий орех.

Соседи жили дружно, одалживали квашню и делились молоком, когда чья-то корова находилась в запуске. Все обо всех знали: кто когда печет хлеб, перебирает картошку, сеет овес, купает детей, белит потолки, вышивает восьмиконечные звезды и бараньи рога. Стоило кому-то выйти во двор, закашляться, потянуться, ухватиться за поясницу, перекинуться кривым словом с мужем или детьми – все пять дворов разворачивались окнами и дымарями.

В первом доме жил Василий. Неплохой парень, но слишком несерьезный. Чересчур быстрый, шебутной и утомительный. Пока Мария собиралась сказать одно слово, он выдавал целых десять, да еще успевал набросить сверху дурацкую прибаутку типа «Ах вы, Сашки, канашки мои, разменяйте бумажки мои» и по-фраерски прищелкнуть каблуками. Парень рано женился и выбрал в жены такую же взбалмошную деваху по прозвищу Губошлепка. Привел ее в дом, и, как только уехал на фронт, в нем стали происходить постыдные вещи.

В следующем доме – ее крестный, безрукий Оникий, прославился на весь мир неординарной выходкой. Малограмотный, два класса церковно-приходской школы, а в шестнадцать лет смастерил примитивный вертолет. В день взлета отец в сердцах рявкнул: «Только не упади на вербу». Тот кивнул, поднялся метров на пятнадцать и упал прямо в развилистое дерево. Раненого мальчишку отвезли на телеге в райцентр. Тряслись долго, часа два. Все это время парень лежал лицом вниз и жевал солому, пытаясь заглушить крик. Руку не спасли, но тот не отчаивался. Одной левой делал то, что не всегда под силу двуруким. Выстроил дом, дровник, летнюю кухню. В жены взял самую красивую и пышную девушку, выше его на голову.

Посередине – самая зажиточная семья. Всегда веселые, приветливые, чересчур счастливые. Новый дом, календула, напоминающая слитки золота, ухоженные грядки. Мальвы и любисток вдоль забора, а еще синеглазый барвинок – чисто персидский ковер. Жили душа в душу и растили четверых детей. Он называл ее Ангелом. Бывало, глядя, как хозяин сдувает пылинки со своей супруги, Мария заикалась маме о мечте жить так же. Та, не поворачиваясь от печи, предостерегала: «Смотри не на тех, кто живет лучше, смотри на людей, живущих хуже нас».

Четвертый дом занимала семья Килины, пятый – Марии. Соседи помнили об их немецких корнях и, когда грянула война, завистливо вздыхали: «Кого-кого, а вас не тронет. Свой своего не бьет». Война затронула всех. Зацепила осколком, пожаром, голодом, смятением и замешательством. Одному из первых досталось крестному Оникию.

Его называли смекалистым. Он построил маслобойню, и все село ходило перебивать рыжей и подсолнух. Кроме того, держал для спаривания вздорного козла и за каждую такую «любовь» получал свой честно заработанный рубль. Ночами сторожил в колхозе бахчу.

Как-то раз заметил, как кто-то ворует его заботливо припасенные дрова, и решил наглеца разоблачить. Для этого аккуратно высверлил в поленьях отверстия, вставил патроны и забил колышками. Условно разделил дровник на две части и строго-настрого приказал жене топить дом березой из левой кучи и ни в коем случае не касаться правой. На следующий день у колхозного тракториста разорвало печь. Тот выбежал на улицу в одних подштанниках и по-бабьи заголосил:

– Оникий, у меня такое горе, разорвало трубу и печь. Горшки летели через окна.

Сосед хитро ухмыльнулся:

– Теперь будешь знать, как топить моими дровами!

Детей у Оникия не было, и на фронт его не взяли: какой из однорукого солдат? Вот и сторожил верой и правдой колхозные дыни и все летние ночи проводил на бахче. Жена привыкла в жаркое время года спать в одиночестве.

В тот вечер сторож привычно сидел возле арбузов и провожал взглядом взвинченное солнце. Неожиданно услышал шорох и заметил в кустах два испуганных глаза. Оборванная девушка одними губами просила хлеба. Он налил кружку молока, присыпал горбушку солью. Она жадно съела и расплакалась. Рассказала, что ее готовили к отправке в Германию, но удалось сбежать. Прямо с поезда врассыпную бежали несколько человек и кромками полей шли на север, одолев за три дня около ста километров. Оникий выслушал, постелил ей в своем шалаше и в ту ночь сторожил не только поле, но и сон беглянки.

Он прятал ее весь август и кусок сентября. Носил тайком борщи, галушки, каши. Никому не обмолвился и словом, покуда не случилось непредвиденное. Может, просто осень зарядила дождями, или все-таки пробежала искра, только девушка затяжелела, и пришлось ее перебазировать в землянку. Там она и рожала, прокусив в двух местах собственную ладонь. Оникий принимал роды и к утру стал отцом двух дочерей.

Больше прятаться не было смысла. Дети нуждались в тепле, молоке и пеленках. Около пяти утра постучал в собственный дом и приготовился к самому худшему. Жена уже не спала, возилась у печи и настороженно открыла. На пороге стоял муж с двумя младенцами, а за его спиной переминалась с ноги на ногу изможденная роженица. Тот шепнул:

– Прости… – и заплакал.

Хозяйка ответила:

– Бог простит, – и закусила губу.

Взяла девочек на руки, и те зачмокали в поиске груди. Молча согрела воду, разорвала на пеленки простыни и помолилась у икон. С тех пор женщины нянчили детей на пару, купали в ромашке и череде, совали в проголодавшиеся рты мякишные соски, мастерили им кукол.

Отступая, немцы применяли тактику выжженной земли, и люди скрывались в болотах, на хуторах, в ледниках. Оникий вынес девчушек в погреб, но те надрывно плакали. Немецкий офицер с выпученными шальными глазами отдал приказ всем подняться наверх и пригрозил гранатой. Мать двойняшек склонила голову и сложила молитвенно руки: «Пан, киндер». Тот заглянул, увидел две пары барахтающихся ножек, и граната дрогнула в руке. Сел на ступеньку, обхватил свою голову и прослезился.

В доме Василия произошло настоящее грехопадение. Отец украл у сына жену точно так же, как во времена Иоанна Предтечи царь Ирод увел у кровного брата Филиппа супругу. В счастливой семье хозяин воевал, а его ненаглядная Ангел носила под сердцем ребенка от проезжавшего мимо и глубоко запавшего в душу красного командира. Килину угнали в немецкое рабство, и никто не знал, жива ли она.

Мария стояла среди догорающего сарая и понятия не имела, куда двигаться дальше. Из палисадника отдавало горячим малиновым вареньем. Рядом всхлипывала Сонька. Она в этот день собиралась обрывать ягоду, приготовила бидончик да так и стояла с ним на шее. Со всех сторон стекались люди. Соседи, зеваки, родные и даже корова по кличке Рябинка. Пока Мария с Килиной бегали в город, односельчане спасались от пожара. Тащили за собой нажитое добро и скот. Затем прятались в болоте, где даже Рябинка послушно лежала в скользкой, пахнущей карболкой воде. Наблюдала влажными, чисто простуженными глазами, как исчезает дом, сарай, забор, огород, сад и собачья будка вместе с привязанной собакой. Ее не успели отвязать, озадачиваясь спасением кормилицы, и Сонька несколько раз порывалась за псиной. Устинья крепко удерживала дочь за ногу:

– Лежи и не рыпайся. Я переживу смерть Бобика, но никак не твою.

Односельчане приютили погорельцев у себя. Семья Марии оказалась в одной хате вместе с Оникием, его двумя женами и двойняшками. Кроме них, там же находился хозяин с хозяйкой и их малолетние дети. Все разместились в большой комнате и первое время боялись лишний раз вдохнуть. Спустя время свыклись с потерями, научились спать вповалку и есть из одной миски, по очереди передавая ложку. Готовились к предстоящей зиме.

На следующий день после пожара Устинья резво поднялась, но ее ноги остались на том же месте. Женщина сделала вторую попытку, затем третью и четвертую, но ягодицы, бедра, колени, голени и стопы оставались безучастными. Она не могла пошевелить пальцами, перевернуться на другой бок, подняться на носочки или сделать ножницы. Обреченно вернулась на лавку, вытянулась и пролежала так остаток осени, зиму и часть весны. Месячные у нее шли как часы, поэтому приходилось подкладывать газеты (главное, не страницы с фото первых лиц), листья лопухов и сено. А еще мыть, разминать, переворачивать во избежание пролежней. В одном тесном пространстве собралось семь женщин, и женские дни мигом синхронизировались. У Марии, напротив, прекратились на целых четыре года, и она бесконечно этому радовалась из-за нехватки подкладочного материала.

Зима 1943–1944 оказалась одной из самых трудных. Голод, испачканный десятком легких воздух, тревожное забытье на полу, храп, стоны, чужие уши, чужие беды и бесконечный плач детей. У одной из Оникиевых малышек начался рахит, и у девочки с выпирающим животиком периодически выпадала прямая кишка.

Со временем задребезжало первое солнце, разгулялись ветры, и сквозь выгоревшую траву стали пробиваться первые ростки. К Устинье вернулись силы, и женщина смогла подняться. Ковыляя и цепляясь за уцелевшие в пожаре деревья, первым делом отправилась на свой двор. Вернее, на то, что от него осталось. Сделала протяжный вдох, зачерпнула снега и умылась. Вот здесь были сени, красный угол, печь. Неожиданно вспомнила, как печник начитывал заговор. Стоял на коленях, клал кирпич за кирпичом и бубнил себе под нос: «Камень на камень кладу, печь леплю. Будет моя печь жаркой, будет дух в ней легким – хозяевам на радость, мне – на славу. Не дыми, не копти, а жарче грей, людям угодить сумей».

Женщина сложила найденные кирпичи, развела золото огня и поставила на них чугунок с разбавленным молоком. Сварила молочный кисель, заправив вместо крахмала несколькими ложками муки, и Мария с Сонькой пили по очереди из одной уцелевшей кружки, пристально следя, чтобы в нее не скатывались слезы. Радовались возвращению домой.

С этого момента женщины начали строительство времянки. Расчистили от мусора двор, вбили в землю колышки и оплели лозой. Выгнали стены, плотно обмазав их глиной. Крышу решили делать камышовую, так как она не протекает, хорошо проветривается и может выдержать шквальные ветры и глыбы снега. Требовалась целая тысяча стеблей одинаковой толщины – пришлось лезть в ледяную, кишащую пиявками воду. Паразиты с жадностью присасывались к ногам и с аппетитом обедали свежей кровью. Мария, боявшаяся их с детства, с криками выскакивала из болота и оббивала палкой, оставляя на икрах синюшные вмятины. Твари падали с раззявленными окровавленными ртами и обиженно оглядывались по сторонам. Корчились толстыми гармошечными телами.

Печь во времянке закладывали в полнолуние, а свод и под выложили из огнеупорного кирпича. Дрова для растопки таскали из леса тайком, учитывая, что ели и сосны – государственное имущество, за расхищение которого полагалась тюрьма. Мария ходила за ними ночью, прятала под рубашкой, и корявые ветки безжалостно полосовали царапинами живот.

Строительство длилось до глубокой осени, и в последних числах ноября семья отпраздновала новоселье. Справа и слева отстраивались соседи. Однорукий Оникий с двумя женами и двумя детьми, постаревшие родители Килины и родители Василия вместе с беременной невесткой. Из счастливой семьи никого не осталось. Ангел умерла в родах, муж погиб во время Ленинградско-Новгородской операции, детей разлучили и отправили по разным детдомам.

В среду, 9 мая, с самого утра все вышли в поле. Около десяти часов работник сельсовета проехал с флагом в руках и закричал во все горло:

– Война закончилась!

Женщины отбросили тяпки с граблями и большим слаженным хором заплакали. Некоторые побежали, раскинув в стороны руки, словно птицы, собирающиеся взлететь.

24 июня 1945 года на Красной площади у стен седого Кремля праздновали Победу. В этот день воздух с трудом прогрелся до семи градусов. Мелкий дождь усилился, а во время парада перешел в ливень. Москва оделась в красное. Выжившие моряки, танкисты, пехотинцы и летчики, штурмовавшие Киев, Севастополь, Вену и Берлин, побывавшие на самом дне ада, мерзли в идеально ровных прямоугольных рядах. С трибун на них глазели депутаты Верховного Совета, академики, генералы, стахановцы, литературоведы, передовики фабрик и заводов в теплых пальто. Командовал парадом маршал Рокоссовский верхом на дерзком гнедом жеребце. Принимал парад маршал Жуков, выехавший из Спасских ворот на белой кобыле. Далее великан Жуков, командовавший взятием Берлина, обратился с речью к красноармейцам и краснофлотцам, сержантам и старшинам, рабочим и работницам:

– Отечественная война завершена. Такой победы еще не знала история. Мы победили потому, что нас вел великий вождь и гениальный полководец Сталин.

Танкисты, заживо горевшие в танках, почувствовали себя неуверенно. Оказалось, успешное завершение войны – далеко не их заслуга, а друга женщин, колхозников, художников, шахтеров и актеров, водолазов и бегунов на длинные дистанции, продолжателя дела Ленина и великого мастера смелых революционных решений и крутых поворотов товарища Сталина. Великий вождь с насквозь расстроенной психикой, страдающий паранойей, манией величия, бредом преследования, нарциссизмом, комплексом неполноценности и садистскими наклонностями, обожающий пытки, очные ставки, аресты жен первых лиц, ненавидящий своих и чужих детей, «царствовал» на трибуне и упивался массовым поклонением.

С окончанием войны ничего не осталось прежним. В лесах, напоминающих беззубые гребни, изогнутые сосны страдали от поясничных радикулитов. В полях на местах воронок и окопов не всходила пшеница и ячмень. Заминированные дороги еще лишали жизни мирных путников. Заплаканные женщины продолжали получать похоронки.

Перемены коснулись всех сфер. Изменились улицы и их траектории, исказились выражения лиц, деформировались стопы и тропы. У многих окончательно сломались души и ушки нательных крестиков. Перелицевались взгляды, платья и горизонты. Лишь рассветы с закатами оставались такими же девственными. Поначалу сгущалась тьма, впрыскивался темный пигмент, и мелькала серая нитка. Небо набиралось живой подвижной рябью, и раздавался долгожданный треск. Солнце отжималось от горизонта и лезло на выстуженные за ночь заборы. Карабкалось на яблони, провода, дубы. Вместе с ним взрывались пением петухи, балансируя на одной ноге и пытаясь распробовать настоянный ночной воздух и раздробить солнечные лучи на пшено. Туман катился кубарем, припудривая сохнущее сено и обволакивая стога. Начисто вылизывая штакетники и лобызая дорогу. Расчесывая грядки и растрясывая воду в ведре.

Люди не могли надышаться миром, утренней тишиной и небосводом с мирно снующими распарованными тучами. Все, как одержимые, отстраивали жилища, станции, вокзалы, больницы, школы. Учились заново петь и смеяться. Дышать и ходить с неприкрытой головой. Носить модные платья. Танцевать буги-вуги. Встречать Новый год. Петь «Я люблю тебя, жизнь!».

С фронта возвращались немногие. Из них половина – пьющие и калеки. Женихи стали дефицитом, и женщины подбирали всех. Одноногих, одноглазых, контуженных, сломленных и тронувшихся умом. О любви речи не было. Все пытались объединить рабочие руки, ведь вдвоем лучше и сеять, и бороновать, и ходить за скотиной, и греться на печи зимой. Поэтому мужским контингентом особо не разбрасывались, выходя за первого попавшегося. Того, кто подмигнул, помог вытащить изо рва, наполненного водой, лошадь, поймал сбежавшего поросенка или наточил до хищной остроты косу.

В доме Марии с нетерпением ждали отца, обслуживающего все годы фронт. Он старательно рыл окопы, подносил патроны, полз с котелком каши, поддерживая тех, кто на передовой. Исправно писал, и родные знали: жив-здоров. В начале мая сорок пятого, когда стало известно, что Гитлер свел счеты с жизнью, а красное знамя замаячило над зданием Рейхстага, наконец-то выпил сто граммов за победу и засобирался домой. Шел пешком больше двух месяцев. Иногда его подвозил какой-нибудь дед на телеге. Бывало, «уазик». В дороге старого солдата подкармливали. Когда до села оставалось тридцать километров и запахло родной пылью, дырявым зверобоем и медуницей, остановился передохнуть и попросил у хозяйки воды. Аккуратная тетка в цветастой косынке, повязанной на цыганский манер, тоже выглядывала с фронта своих и щедро плеснула в кружку только выдоенного, парного молока. Тот выпил залпом и спросил разрешения прилечь. К вечеру у него поднялась температура и скрутило живот. Началась рвота и понос. Ночью стало хуже. Когда приковылял солдат, служивший санитаром, и диагностировал у бедолаги дизентерию, тот уже ходил под себя кровью. Через неделю тетка поставила старому солдату крест, заказала поминальную службу и написала родным соболезнующее письмо.

Василий вернулся летом сорок седьмого, когда окучили томатные грядки. Солнце уже приложило к сараям горячие компрессы, а вода в речке отполировалась настолько, что в самый раз вышивать гладью анютины глазки. Вернулся таким же, как уходил: щуплым вертким балагуром. Вот только лексикон пополнился шутками-прибаутками на немецкий манер типа Nach dem Mittag sitz ein Weilchen, nach dem Abendessen geh ein Meilchen, означавшее «После обеда посиди, а после ужина пройди милю».

Молодой человек вошел в село и оглох от непривычной тишины. Он знал ее разной: благодатной, поседевшей от тревог, безмятежной и беспросветной, но на этот раз она отдавала полуденным белесоватым безветрием и сладкими лилиями. Огляделся, с трудом узнал улицу и некоторое время не решался потянуть на себя калитку. Безучастно рассматривал времянки, колодезный журавль, скамейку, полоску картофельной ботвы. Со временем настроился, заглянул в окно и заметил постаревшую мать. Она пила узвар, вытянув грязные с огорода ноги. Отец сидел на лавке не шевелясь и не поднимая глаз. Они уже похоронили не то внучку, не то дочку и отправили невестку Галю к родителям. Накануне провинившийся свекор признался соседям:

– Даже не знаю, что хуже: получить похоронку или взглянуть сыну в глаза.

Ему не сочувствовали, да он и не рассчитывал на участие. Понимал, каждый бережет силы для переваривания собственной беды.

Василий зашел, перекрестился, хотя никогда в Бога не верил, и обнял мать. Та повисла на нем, жалкая и униженная. Он покачал ее и обратился к отцу:

– Не боись, папаша. Никто тебе не вспомнит. Слово даю.

Тот на дрожащих ногах встал и стеснительно промокнул скопившуюся в уголках глаз слизь. Расставил руки для объятий, но, устыдившись такого неуместного жеста, крякнул, и те повисли деревянными веслами. Василий ободряюще похлопал его по плечу.

Сели завтракать, сперва разговаривая о великом. О восстановлении городов, совхозов, километров железных дорог. О повышении рождаемости, так как истерзанной стране нужны работники и работницы: медики, учителя, ученые и студенты. Сильные Верочки, Надежды и Любови, производящие на свет таких же сильных Александров, Викторов, Владимиров и Иванов. С ироничной улыбкой Василий рассказал о гитлеровской мании насчет чистоты расы. Оказывается, каждая немецкая семья должна иметь четверых детей. Замужняя или незамужняя женщина, не родившая нужного количества отпрысков, обязана зачать от женатого или холостого. Если семья план выполнила, то в самый раз одолжить плодовитого мужа соседке, коллеге или племяннице и пополнить Германию породистыми детьми. Мало того, солдат, отправляющихся в отпуск, снабжали разборными деревянными люльками. Их следовало вручать девицам, разделившим со служивыми постель и забеременевшим. Отказывать не полагалось, ведь каждая родившая «правильного» ребенка делала «подарок фюреру».

Отец молча слушал и кивал. Достал из-за иконы бутылку и накапал в стаканы. Выпил и произнес первое:

– Прости…

Василий похлопал старика по плечу:

– Будет тебе.

Стал расспрашивать, кто вернулся, кто женился, кто навсегда остался под Новгородом, Сталинградом, Берлином. Кого догнала смерть в Варшаве, под Люблином, Ригой. Речь зашла о соседях. Родители рассказали подробности пожара, поделились новостями об отцовстве Оникия и посочувствовали незамужней Марии. Тот не мог понять, почему такая завидная невеста все еще одна.

– Так женихов не хватает.

Выбрав момент, когда мать вышла за огурцами, Василий налил еще по одной и пожал отцовскую ладонь.

– Не печалься, отец. Ты ни в чем не виноват. Я тебя как мужчина понимаю. Ее невозможно не хотеть.

Тот заплакал. Где-то поблизости подала сигнал кукушка. Воробьи захлебнулись собственной песней. Солнце сдвинулось на несколько градусов и прокололо времянку острым лучом.

Во всех дворах дремало позднее лето. В лугах поспела черника. Чуть заденешь – сама осыпается. Трава, сухая и жесткая, колола босые пятки и пальцы. Пахло медом, навозом, елейными лилиями. Мария сидела во дворе и резала на дольки опавшие яблоки. Василий вошел, скрипнув калиткой, и произнес положенное по обычаю:

– Бог в помощь!

У девушки неожиданно вырвалось кокетливое:

– Бог не смог, велел, чтобы ты помог.

Василий сел рядом, достал перочинный нож и начал ловко срезать кожуру и выковыривать семечки. Она еле слышно спросила:

– Был в плену?

– Да.

– И как?

– Выжил.

– А потом?

– Потом работал бухгалтером.

Помолчали. Парень ловко нарезал фрукты аккуратными дольками.

– А ты как?

– Тоже выучилась на бухгалтера.

– Получается?

– Нет.

– Хочешь, возьму на поруки?

– Не стоит. Говорят, я безнадежная.

– А тебе и не нужно. В семье хватит одного счетовода.

Мария отложила нож.

– Ты о чем?

– Иди за меня замуж. Я не обижу. Будешь заниматься домом, детьми. Слова плохого от меня не услышишь.

Девушка мелко заморгала, оглянулась в поиске хоть какой-то поддержки, на ощупь взяла еще один плод и тут же порезалась. Кровь капнула на передник и парадное галифе жениха. Она понимала, что засиделась и всем мешает. В доме тесно, а ей уже двадцать четвертый год, поэтому обреченно указала на дверь:

– Иди спроси у брата.

Жених поднялся, достал из кармана чистый платок и бережно завернул ее палец в кокон.

В течение десяти минут все решения были приняты. Семен в приподнятом настроении провел будущего зятя до калитки, Устинья поставила тесто на пироги, а Сонька запрыгала от радости: ее сестра теперь невеста. Мария до вечера молчала, а потом не сдержалась. Вышла на середину хаты и в сердцах крикнула:

– Я его не люблю!

Семен со злостью швырнул ложку с кашей.

– Не мели чепухи! Ты хочешь калеку? Трижды контуженного? Пьяницу? А этот свой и целый. И вообще, хватит заниматься глупостями – «люблю – не люблю». Ерунда все это. Главное, чтобы человек был хороший.

Мама попыталась сгладить ситуацию:

– Он тебе не противен?

– Нет.

– Тогда иди. Притретесь. Не ты первая, не ты последняя.

Через неделю сыграли скромную свадьбу и начали готовиться к переезду. Василию предложили должность главного бухгалтера при сахарном заводе в сорока километрах от села. В восьми часах пешего ходу. От новой работы дали машину, на которую грузить оказалось нечего. Разве что приданое невесты в виде сундука, одного чугунка, ухвата, десятка яиц, булки хлеба и жениховского узла с армейской формой, сапогами и зимним тулупом, привезенным из Германии.

Муж браво полез в кабину, Мария гордо отказалась. Еще чего! Пусть не воображает. Взобралась в кузов, стараясь не уронить носовой платок с кусочком родительской печи. Девушка верила: если приложить к новой печи, сложится хорошая семья, а она станет полноценной хозяйкой. За ней в кузов полезла еще одна женщина, придерживая не восстановившийся после родов живот. Села на лавку и устало развязала плюшевую ротонду, украшенную стеклярусом. Мария взглянула на отцовский дом и ощутила первые пируэты мигрени. Осознала свой отъезд и сжалась от накатывающего одиночества. Женщина, сидящая напротив, возразила:

– Ты не одна. Мы едем вместе.

Соседки вышли полюбопытствовать. Шептались, не особо заботясь, что девушка может услышать:

– Она хоть знает, куда уезжает? Из такого рая. Здесь уже отстроились, обжились, высадили фрукты. Стал родить виноград, заплодоносили яблоня и вишня.

Мария еще ничего не знала…

На новом месте ее встретил пустой дом, песчаный огород, несколько сутулых ив. Ни грядки клубники, родящей ягоду с кулак, ни ряда кустов агруса[42], ни одной мало-мальской, пусть даже карликовой яблони. Совсем рядом болото. Огород, до лета простаивающий в воде. Лягушки, раздувающие не то ноздри, не то щеки, не то горловые мешки. Ужи, напоминающие альпинистские веревки. Длинноносые комары. Нашествие мух и слепней, безжалостно кусающих коров, собак и людей, лакомясь кровью. Отогнать последних не представляло никакой возможности, и насекомые продолжали делать свои болезненные проколы, выпивая до двухсот миллилитров плазмы за один присест.

С высоты птичьего полета село имело форму зингеровской швейной машинки и укрывалось между лесом и полем, засаженным озимой пшеницей и сахарной свеклой. В лесах водились дикие кабаны, лисицы, зайцы, змеи, росли опята, напоминающие оловянных солдатиков. Недалеко от деревни протекала главная водная артерия – Днепр со своими жителями, законами, заводями и ледяным дном. Если температура воды двадцать дней удерживала отметку ноль, то на двадцать первый день река замерзала. Помимо Днепра, еще вилась тощая речка Карань, стояло по стойке «смирно» болото и Зайцев пруд.

Все дворы оказались разбросанными: один – на горе, второй – на холме, третий – в низине. Их соединяла широкая песчаная дорога с раскаленным июльским песком. Осенью песок грузнел, налипал на подошвы и колеса телег, перевозящих мешки с кукурузой. Ее били в грушевых ступах на пшено, и на одно ведро уходило несколько часов.

Люди здесь жили такие же, как везде. Мужчины пахли сеном, зноем, колкой рожью и пчелиным воском. Женщины – хлебом, летними цветами, луковыми грядками, молоком, потом, детьми. Они пекли к Пасхе куличи, рожали наследников, пряли полотна и доили послушных и не шибко коров. Пытались защитить побеги от возвратных заморозков. Осенью прикидывали, хватит ли дров. Любили. Ошибались. Рыбачили. В Днепре водилось около сорока видов рыбы. Плавни, поросшие рогозом и осокой, неспешно уходили под воду. На них крякали, чистили перья, беседовали о нересте, откладывали слегка желтоватые яйца нырковые утки. Озерные чайки охотились на лету, окуная в воду только темно-бордовый клюв.

Из-за бурно цветущих водорослей летом вода зеленела, осенью превращалась в скучно-серую, зимой затвердевала. Считалось, что в Днепре хорошо сводить счеты с жизнью. Даже если человек отменял решение, вода упрямо доводила свое мокрое дело до конца.

Первую ночь по приезде Мария спала в одежде, а муж настойчиво подбирался ближе и пускал в ход все свои умения. Она сопротивлялась, считала Василия извращенцем и во всем винила войну, развратившую многих. Со временем привыкла и, возможно, даже освоилась с этой ночной, почти безболезненной процедурой, приняв ее как неизбежное. Как рассвет, сеяние лука, вечерний церковный звон, жужжание комаров и речитатив несушек.

На следующий день стала хозяйничать, экономя на всем. На дровах, тепле, еде, посуде и даже вишневом чае. Несколько веточек заливала полулитром воды и томила на медленном огне минут пятнадцать. Напиток пару часов приходил в себя, превращаясь в красно-коричневый, и набирал легкий аромат миндаля. К картошке подавала салат из черной редьки. Овощ терла, солила, оставляла в покое, чтобы тот «уписался». По праздникам готовила из свиной ноги холодец, варка которого занимала целые сутки.

Через год родила первенца и разбила сливовый сад.

– Почему именно сливы, когда вон сколько на базаре саженцев? Да и ягода у них всегда пыльная.

Мария пожимала плечами:

– Они необходимы для счастья.

– Кто сказал?

– Не знаю. Возможно, моя бабушка…

Со временем они купили мебель, радио, красивую посуду, вязальный крючок и нитки «Ирис» молочного цвета. Обжились. Притерлись. Высушили кусок болота под огород и высадили цветы. Научились общаться и правильно ссориться. Обходить острые камни и углы. Дождались еще одного лета и еще одного испытания.

В то утро хозяева огородов растерянно стояли в картофельных грядках и с ужасом наблюдали за наглостью невиданного жука. Тот полосатый, словно в тюремной робе, вольготно хрустел молодыми картофельными листьями и важно откладывал овалы оранжевых яиц. При малейшем приближении падал на землю и притворялся мертвым. Как бороться с колорадским жуком, никто не знал. Одни советовали топить в ведрах, другие – сжигать, третьи размахивали газетными вырезками и доказывали: все дело в сорте. Просто нужно сажать «Свитанок», «Искру» и «Полет», ботва у них грубее, следовательно, невкусная!

В этот момент за забором послышался шум, и кто-то зычно заметил:

– А говна на лопате не подать вашей Нате? Будет еще какой-то жук перебирать ботвой!

Мария подняла голову и узнала Килину. Та стояла недовольная, слегка заспанная и выстраивала губы для очередной колкости. Рядом мужчина поил лошадь из ведра и ласково с ней разговаривал. Мария вскрикнула, одним прыжком преодолела кабачковую грядку, кинулась к соседке на шею и заплакала. Та холодно ее отстранила, съязвив:

– А ты, как я погляжу, до сих пор на четвертом месяце.

Мария замерла и прикрыла двумя руками свой слегка выпирающий живот. Она ждала третьего. Эдуард покраснел. Ему было неловко за жену.

На следующий день Килина появилась во дворе важная, во всем праздничном, будто собралась к причастию. Стала возле нового, видимо, только купленного черного сундука, расписанного красными маками, и хвастливо разгладила один из бутонов. Мария хозяйничала в рабочей юбке и блузе. Рядом на дорожке сидел ребенок и играл куклой, смотанной из тряпки. Второй сидел на лестнице, ведущей на чердак, и пил куриное яйцо.

– Доброе утро.

Килина ответила себе под нос:

– Не доброе! И уже не утро!

В этот момент подошел к забору Эдуард и смущенно снял шляпу.

– Простите ее, пожалуйста, война ее слишком ожесточила. Я думал, со временем пройдет…

Мария доброжелательно кивнула. Он ухватился за ее добрый взгляд и протянул руку:

– Я очень рад, что у нас такие замечательные соседи.

Килина подкралась тихо, на кончиках пальцев и сказала, будто тявкнула:

– А я совсем не рада.

Соседство не заладилось с первого дня. Поначалу Мария угощала сдобными пирогами и паровыми варениками, приглашала на ужин и на храмовый обед, но Килина, худая, как и в девичестве, с соломковыми руками, костлявыми коленками и заостренным подбородком, от совместных застолий отказывалась. Общалась только по надобности и сквозь зубы. Василий, завидя соседку с перекошенным от злости ртом, пробовал шутить, но женщина фыркала, а потом подкрадывалась к забору и с нескрываемым удовольствием показывала кукиш.

Хозяйки оказались разными. Мария не снимала фартук, Килина – вечно разгуливала с замызганным животом. Первая содержала двор в сухости и чистоте, а у соседей он напоминал графские развалины. Одна говорила мало и по существу, вторая строчила, как из пулемета, одни гадости.

Однажды, когда Мария в очередной раз завела разговор о примирении, Килина пошла в атаку:

– О какой дружбе может быть речь? Что ты знаешь о войне и вообще понимаешь в жизни? Покуда ты варенье варила, меня четыре месяца мучили в фильтрационном лагере вопросами типа: «С какой стати работала на немцев? Почему не совершила попытку побега? Не закончила жизнь самоубийством?» Ежедневно заставляли писать свою биографию, а потом швыряли в лицо со словами: «Не верю!»

Мария впервые твердо ответила:

– Мне очень жаль, но в этом нет моей вины.

Килина медленно развернулась и сузила глаза до двух расщелин:

– Именно ты во всем виновата. Ты должна была поехать, а я – остаться.

Семейная жизнь Марии оказалась невыносимо трудной. Она занималась хозяйством, детскими капризами и мечтала поспать хотя бы два часа кряду, но даже этих двух часов у нее не было. Василий, не скрываясь, жил двойной жизнью. Будучи женатым, вел себя по-холостяцки, продолжая бегать на свидания. Надевал рубашку с вышитым воротником и обильно поливал за ушами одеколоном. Каждого новорожденного отмечал по-царски и норовил появившуюся на свет девочку назвать Анной. Мария не позволяла, все считала – в честь любовницы.

Однажды жарким летним днем женщина повесила на плечи коромысло, подхватила двоих детей и отправилась за водой. Солнце обжигало песок с двух сторон. Тени расползались скудные, дырявые. Босые дети плакали и отказывались идти. Она балансировала с ведрами и ставила их под акацией, затем возвращалась за детьми и несла их туда же. Соседка, завидев такой челночный бег, крикнула свекрови, на тот момент перебравшейся к сыну и выбивающей подсолнухи:

– Помоги ей! Ведь разрывается!

Та нехотя оторвалась от своего увлекательного занятия и флегматично ответила:

– А кто когда помогал мне?

Так и жили. Нелюбимый и неверный муж, крикливые болезненные дети, настырные мигрени, противная свекровь, ненавидящая Марию за хозяйственность, интеллигентность и недеревенское достоинство, и сестра, у которой к двадцати годам так и не начались месячные. Все знали, если кровь не выходит, она скапливается внутри и отравляет брюшину, заново двигаясь по венам. Сонька нервничала и, когда оставалась одна, с силой давила себе в область пупка или била по нему кулаком, пытаясь простимулировать процесс. Ничего не менялось, а живот регулярно выглядел синюшным.

В тот день у Марии заболел ребенок. Еще с утра дочь выглядела вялой и безынициативной. Она не позавтракала и не захотела рисовать, хотя любила помечать каляками газету или угол печи. Вместо этого постоянно зевала, терла сухие глаза, теребила край застеленной кровати и откашливалась, словно в горле застряла пуговица или металлический шарик. Когда Мария вернулась с ведром молока, девочка спала на полу, не разжимая уголок простыни, вышитой ришелье. Женщина протянула руку и обожглась о ее огненный лоб. Нервно подхватила ребенка, закружила по комнате, видимо, остужая, и отправила старшего за доктором, живущим в конце улицы. Тот только вернулся с дежурства, с трудом отдирал присохшую к сковороде яичницу и подкручивал радио с неповторимыми модуляциями Клавдии Шульженко, поющей вместо голоса душой. Доктор внимательно послушал худенькую, хаотично вздымающуюся грудь, резюмировал воспаление легких и подчеркнул необходимость антибиотика.

Мария выбежала во двор, крепко прижимая к себе раскаленное тельце, и заметалась из стороны в сторону. Огляделась в надежде увидеть брюзжащий грузовик, готовый отвезти ее в райцентр за лекарством, или телегу с фыркающей, расположенной доброжелательно лошадью. Справа позвякивали цветы колокольчика и постанывали сложенные друг на дружку колоды, слева шуршала метелками астильба и бежало за ветром еще влажное белье. Василий привычно задерживался. Эдуард, увидев из окна ее сумасшедший, полный отчаяния танец, мигом выскочил во двор. Перепрыгнул через забор, проигнорировав калитку, и коротко спросил:

– Что нужно?

– Пенициллин.

Сосед ободряюще улыбнулся:

– Будет сделано!

Влетел на веранду за курткой и портмоне и выбежал на дорогу. Мария осталась стоять во дворе. Девочка заворочалась и спросила слабым голосом:

– Мамочка, я не умру?

Женщина долго смотрела вверх, покуда не выветрились слезы.

– Ты будешь жить долго-долго, и мы сошьем на твой выпускной фиалковое платье.

Малышка закрыла глаза и попросила выключить свет.

Первые километры Эдуард бежал. Чуть позже смекнул, что в таком темпе слишком быстро выдохнется, и перешел на шаг. За день преодолел туда и обратно пятьдесят километров и успел с лекарством. Девочку выходили, а Килина после произошедшего не разговаривала с соседкой целый год.

С того случая Мария начала ощущать в присутствии Эдуарда явную, не поддающуюся трактовке неловкость. Ее руки утрачивали сноровку и с трудом справлялись с клубничными усами и виноградными пасынками. Бывало, женщина выходила во двор, замачивала в ночвах детские штанишки, но, завидя соседскую спину, забывала, как правильно пользоваться стиральной доской. Не могла вспомнить, где ее половники, сита, терка и пресс для чеснока, хотя содержала кухонную утварь в порядке и стерильности. Эдуард тоже проявлял заинтересованность и, видимо, переживал непривычную душевную боль. Каждое утро появлялся во дворе, раскладывал инструменты, точил их и слушал. Слушал окна Марии, занавески, кудахтанье птицы и бульканье тыквенной каши. Мысленно колол для соседки дрова и доставал ведра из колодца. Любовался стойкими майорами сорта «Танго», двумя полудикими, непонятно откуда прибившимися котами, кустом барбариса и зеркальными заборными банками. Так и жил повернутым в ее сторону, получая от Килины острые словесные тумаки.

Мария не до конца понимала происходящее и причину собственной сердечной лихорадки. Ей постоянно хотелось смотреть на соседа, слушать вместе майские концерты лягушек и летние ливни. Ходить в магазин за хлебом, заготавливать сено, спасать от заморозков виноград. Вот только в селе ничего не возможно было спрятать. Ни любовь, ни нелюбовь. Ничто не оставалось незамеченным, и все жили словно под стеклянным колпаком. Были в курсе, кому привезли дрова, а кто приобрел на рынке саженец «ренета». У кого завелась свекловичная тля или смородинная стеклянница. Какая хозяйка плохо стирает, а у какой из года в год подгорают куличи. Кто сегодня солит огурцы, чинит белье, кропит клубнику. О тайных чувствах Эдуарда знали все, но так и не смогли выяснить, отвечает ли Мария взаимностью.

Они никогда не оставались наедине. Всегда между ними бегали дети, куры, терлись хвостами кошки и пристально наблюдала Килина. Отслеживала каждый мужнин вдох. Фиксировала скорость и амплитуду взгляда. Подтрунивала над Василием, но тот на провокации не велся, привычно отшучиваясь частушками:

Меня милый не целует,

Только обещается,

А любовь без поцелуев

Строго воспрещается…

Килина еще больше злилась, худела и напитывалась ненавистью. Со злостью высаживала у себя такой же любисток, орех, шелковицу, как у соседки. У Марии все принималось, а у нее сохло. Эдуард, наблюдая жалкие полумертвые саженки, просил:

– Не сади от зависти, сади от любви.

Та крутила пальцем у виска:

– Что ты в этом понимаешь, Эдик-арифметик, лучше пойди уделай телевизор!

Тот укоризненно качал головой и садился мастерить на веранде. Килина усаживалась рядом и патрулировала соседскую жизнь. Всякий раз наблюдая, как Василий возвращается домой нетрезвым, громко и безапелляционно заявляла:

– А я тебя еще в юности предупреждала, мужики бывают двух типов: одни – для огорода, другие – для хоровода. Теперь разгребай.

В следующий раз, пытаясь залатать прохудившийся ватник и с отвращением вонзая иглу в карман, кричала:

– Все мужики – говно, главное, выбрать себе кучку поменьше.

Эдуард просил придержать язык. Та не унималась:

– Держите меня семеро! Лезет в волки, а хвост собачий! Ты думаешь, я не вижу, как ты расшаркиваешься? Как слюни распустил? Она в жизни не решится. Кишка тонка!

За все прожитые бок о бок годы влюбленным удалось поговорить всего несколько раз. На чьей-то свадьбе, чьих-то похоронах, у магазина и у подножия Днепра. Каждый разговор врезался в память до запятой.

– Я хочу быть с тобой.

– Мы не имеем права.

– Я не люблю Килину, ты не любишь Василия.

Мария старалась не смотреть ему в глаза, боясь в них потеряться, и всякий раз при ответе пальпировала небо.

– Нелюбовь не повод разрушать семьи.

Эдуард держался за голову с такой силой, словно та обещала вот-вот лопнуть.

– При дворе такую любовь называли куртуазной. Простым языком, невозможной. В средневековой Европе подобные чувства могли вспыхнуть у молодого юноши-оруженосца к жене господина, посвятившего его в воинское искусство.

– Мы не при дворе, поэтому давай не будем все усложнять. Я не могу предать Килину. Я уже однажды ее предала.

– Глупости! Просто ты должна была остаться здесь, а она – оказаться недалеко от Дрездена. Так решили небесные канцлеры.

В этот момент, будто из-под земли, возникала Килина и язвительно замечала:

– Я вот о чем подумала, соседка. Если обвисла грудь – это херня, а если обвисла херня – это проблема.

Заговорщицки подмигивала мужу и с чувством выполненного долга возвращалась к своим крохотным, вечно болеющим фитофторозом помидорам.

Эдуард продолжал любить. Однажды в октябре, когда земля покрылась рубцами, присыпанными тонким слоем талька, Мария выскочила на улицу босиком, а по возвращении обнаружила у порога новенькие войлочные тапки. В другой раз обрывала вишню, но отвлеклась на разговор с почтальоном. Когда вернулась к дереву, ее ждало полное ведро. Эдуард втихаря угощал медом в сотах, чистил грецкие орехи, привозил из города лавандовое масло и объяснял, как правильно наносить его на виски, чтобы усмирить головную боль. Вырезал из газеты гороскоп и крутил пластинки с ее любимыми песнями – «Каким ты был, таким ты и остался» и «Подмосковные вечера».

Килина ни с кем не церемонилась. Ни с почтальоном, приносившим газеты «Известия» и «Труд», ни с продавщицей в продмаге, ни с собственными детьми и внуками. Стоило детворе залезть в сад, как раздавалось на все село:

– Ах вы го́вна сраные!

Эдуард краснел и пытался жену утихомирить, называя в такие минуты ее официальным именем:

– Калиникия, дорогая, ну зачем так грубо? Это же дети!

Та отмахивалась:

– До Бога высоко, до Кремля далеко.

Возвращалась к своим делам, но ничего не доводила до конца, бросая начатое на половине пути. Подметая двор, собирала кучу мусора да так и оставляла, прикрыв метлой. Стирая белье, обязательно пару маек или полотенец забывала в миске, покуда оттуда не начинал подниматься затхлый гнилостный душок. Поливая морковь, оставляла на огороде ночевать и лейку, и тяпку, и кружку воды. Она постоянно пыталась перегнать соседку в хозяйственности. Увидев, как Мария терпеливо, округлыми приглаженными движениями обрывает шиповник, густо усеянный колючками, мигом хваталась за кружку и бежала к своему кусту. На второй ягоде начинала материться, а на десятой из ее рта уже лился чистейший яд. Чтобы снять внутреннее недовольство и напряжение, оглядывалась и, завидев девушек, идущих в клуб на танцы, орала:

– Ты посмотри на них, губы красят, а жопу не моют!

Мария, не обращая внимания на выпады соседки, продолжала свои хозяйские дела. Подготовленный шиповник складывала в картонную коробку из-под обуви и хранила всю зиму. Сушила в тени мяту и кукурузные рыльца, сокрушающие мочевой камень в чистый песок. Эластичными движениями перебирала смородину, развешивала стирку, чистила фасоль, вступая с бобовыми в сговор. Все неторопливо и в темпе анданте. Накрывала праздничные обеды, украшая стол графинами с румяными компотами и вазочками с кнопочным печеньем. Килина, завидя ее элегантную сервировку, фыркала. Продолжала стряпать в летней кухне, откуда вечно несло горелым. Никогда не стелила скатерть, не украшала стол цветами, не озадачивалась приборами. Зато, когда наконец-то обед перекочевывал на стол и расплескивался по грубым мискам, а Эдуард задерживался или – не дай бог! – направлялся в туалет, на всю улицу неслось:

– Как жрать – ты срать!

В то обычное утро среды Мария приняла решение покончить с жизнью.

Муж все больше увязал в любовной паутине. Один роман плавно перетекал в другой, и женщина изнемогала от одиночества. Василий, собираясь на свидание, всегда надевал праздничное и душился «Русским лесом». Врал заранее заготовленное, мол, нужно в хозмаг за тулейкой для лопаты или шиферными гвоздями, на переучет или инвентаризацию. Первое время она вела воспитательные беседы, взывала к совести, угрожала, плакала. Мужчина на некоторое время затихал, делая паузу в питье и пении. Усаживался, как школьник, возле грубы и вязал рыболовные сети или плел корзины, будто тщательно выполнял домашние задания. Потом начинал по новой с особой тщательностью мыться, бриться, душиться. Маленький – метр пятьдесят, но женщины сходили по нему с ума. Являлись во двор под каким-то шатким предлогом и забирали на несуществующие ревизии. Время стояло сложное, послевоенное. Идти некуда. Жить негде, да и дети мал мала меньше. Семью кормил он – умница и талантливый бухгалтер.

В очередной раз хозяин вернулся под утро. Веселый, хмельной, с невесть откуда взявшейся гармонью. Килина как раз вышла в туалет и, увидев блудного соседа, заорала с едва сдерживаемой радостью:

– Встал я утром в шесть часов, нет резинки от трусов. Вот она! Вот она! На ногу намотана!

Тот пожал плечами, зашел в дом, лег не раздеваясь и мигом уснул.

Мария всю ночь не сомкнула глаз, поглядывая то на пляшущие стрелки, то в оконный объектив, то на разметавшихся во сне детей. Ровно в три, в час дьявола, когда даже распятие способно перевернуться вверх ногами, приняла решение свести счеты с жизнью. Дождавшись утра, взяла детей и отправилась к пруду. Дочку заиграла куклой, сделанной из кукурузного початка, сына – машинкой из кирпича, младенца заняла соской, а сама поплелась в воду. Дети опомнятся, закричат. Сосед услышит и отведет к отцу.

В воду заходила трудно. Юбка цеплялась за коряги и усложняла шаг. Истеричная птица над головой драла глотку. Небо набиралось мокротами. Мария уже зашла по пояс, а потом не выдержала и обернулась. Дочь собирала кукушкин цвет. Сын, до этого ползающий на четвереньках, делал свои первые шаги. Топал, тянул руки и лепетал на тарабарском. Младенец мирно спал. В этот момент появилось навязчивое ощущение присутствия родной души. Кого-то очень важного и близкого. Женщина нащупала чей-то локоть и ухватилась за него, как за спасательную соломинку. Мигом пруд, заросший мелочной ряской, метнулся к небу и завис над головой. Охрипшая сойка прокричала молитву. Сын поднял голову и сказал на выдохе:

– Мама!

Мария очнулась и направилась к берегу. Крепко пожала руку своей невидимой спасительнице, расцеловала малышню и засеменила обратно к дому лепить вареники, кормить кур зерном, белить потолки и поливать малину. Короче говоря, жить.

С тех пор, когда становилось невмоготу, оставляла старших у крестной, а сама брала на руки младшую и шла к маме. Зимой, летом, заблаговременно нагрянувшей осенью. Сорок километров по весенней оттепели, по снегу, по льду. Бывало, случалась попутная машина, и километров пять можно было отогреться в кабине. Переодеть и покормить ребенка. В дороге напевала военные песни. Качала. Показывала полевых жаворонков, мышей, грибы. Иногда мелкие птицы заходились в истерике и становилось понятно – поблизости красавец ястреб. Женщина продолжала идти. Шаг за шагом. Километр за километром. Домой. В пути наблюдала солнце в свободном падении. Засеребренные снега. Замерзшие проталины. Журчащие ручьи. Засыпающий и только проснувшийся лес. Ссоры сорок. Под ногами скрипел снег, взрывались едким дымом дождевики, выпуская облако грибной пыли, развозилась скользкая весенняя грязь, блефовали грозы и разряжались молнии. В этот момент ей отчаянно хотелось плеча, понимания и хоть немного счастья.

Мать привычно ждала в самом начале деревни.

– Откуда ты знала, что приду?

Устинья пересказывала один и тот же сон. В нем под вечер являлась заграничная гостья, уважающая крепко заваренный чай, белую сдобную булку и мармелад. Заходила в дом, садилась в углу и некоторое время перебирала закатные лучи, будто струны арфы. Неспешно пересказывала городские новости, описывала парижские духи и качала головой:

– Доченька-доченька.

Устинья уточняла:

– Ты о моей дочери?

Та смотрела с жалостью:

– Нет, конечно. Я о своей.

Мария все больше боялась материнских сновидений и считала их предвестником старческого безумия.

На обратном пути всякий раз встречала Эдуарда. Тот стоял на перекрестке и тревожным взглядом сверлил даль. Завидев одинокую фигурку с привязанным у груди ребенком, кидался наперерез:

– Боже, Мария, ночь на дворе, мороз, сугробы…

– Что ты здесь делаешь?

– Жду тебя.

– Давно?

– Всю жизнь.

– Ты опоздал.

Он молча подхватывал спящего малыша, а свободной рукой пытался приобнять за талию.

– Уходи.

– Я ухожу. Просто нам в одну сторону.

Село проваливалось в сумерки вместе с крышами и темечками акаций. Снег вперемешку с осколками звезд лежал идеально ровно. Из дымарей выбирался плотный веселый дым и валил столбом, предвещая будущий мороз.

Однажды приехала в гости недавно вышедшая замуж Сонька и, застав Марию заплаканной, решила помочь:

– Ты знаешь или догадываешься?

– Догадываюсь.

– Как давно?

– Месяца три.

– Тогда собирайся. Проверим.

Сумерки уже окутали село пуховым платком, и начался сезон плотных душистых туманов. Они держались между небом и землей с помощью некой центробежной силы, словно планеты в космосе. В этот раз туман залег сальной прослойкой ровно по пояс, и на женщинах мигом отсырела одежда до самой талии. Кроме того, туман оказался еще тем упрямцем. Где выпадал, там и оставался. Не то что змеиный, шустро ползающий по округе.

В окнах горел гладью свет. Собаки судачили, не покидая будок. Хозяйки занимались ужином, проворно жонглируя сковородниками, и только две женщины упрямо шли вперед, будто на какое-то задание. Мария несколько раз порывалась вернуться. Сестра крепко сжимала ее нервозное плечо.

Новая возлюбленная Василия Клавка жила на другом конце села на холме. Фронтовичка, вдова, работающая на сахарном заводе. Она любила шумные компании и танцы под гармонь. Выходила на середину комнаты, растягивала концы праздничного платка и танцевала до упаду. Материлась похлеще любого тракториста и ненавидела всех женщин, переживших войну в тылу. Пока она таскала раненых, как арденская лошадь, они варили галушки и ели их досыта на печи.

Женщин с красными крестами, нашитыми на рукавах, называли «ангелами», и враги никогда в них не целились, спокойно наблюдая, как те волочат мужиков. Как-то раз всю ночь таскала под пулями обгорелых, контуженных, вспоротых. Тащила к санчасти и складывала штабелями. Те лежали, захлебываясь в крови и истлевшей мартовской воде.

Откуда ни возьмись появился маленький немецкий самолет, радостно потер ладони и расстрелял чудом выживших. Клавка влетела в санчасть и увидела хирурга, лежащего в романтической позе с операционной медсестрой прямо на хирургическом столе. Рядом – недопитое ведро портвейна, пара луковиц, хлеб. Женщина зарычала, с ноги перевернула выпивку, избила обоих и только потом легла на пол и уснула.

По окончании войны к ней никто не сватался. Мужики, ошалевшие от выбора, брали себе в жены тихих, смирных, хозяйственных, а не прожженную фронтовичку. К ней ходили только за удовольствием.

Калитка оказалась не на щеколде, а в доме приветливо желтело электричество. Собака спросонку тявкнула и зарылась поглубже в сено. Сонька подошла к окну и подозвала сестру:

– Иди, полюбуйся.

В большой комнате за накрытым плюшевой скатертью столом сидели полюбовники. Ужинали жареной картошкой и бочковыми огурцами. Тыкали вилками в яичные желтки и такие же желтые консервированные помидоры. Бесстыдница – в одной сорочке и босая. Василий – в кальсонах, с голым торсом. Они синхронно выпили, хрустнули огурцами и жарко расцеловались. Сонька не выдержала и изо всех сил забарабанила в окно. Застигнутые врасплох вскочили, потушили свет и выключили патефон. Сонька закричала:

– Если не откроете, разобью окна! Будешь зимовать на свежем воздухе! Тебе не привыкать!

Через несколько минут полностью одетый и даже подпоясанный ремнем Василий без тени смущения выскочил на крыльцо. Увидев свояченицу, обрадовался. Защебетал, словно столкнулся с родственницей у хозмага или сельсовета во время празднования Первомая:

– Какими судьбами?

Сделал попытку ее поцеловать, но та отшатнулась. Заметил жену и поздоровался как ни в чем не бывало.

Домой шли сбивчиво. Василий привычно бежал впереди. Сонька догоняла, хватала за воротник, разворачивала к себе и шипела:

– Урод! Как ты можешь? У тебя трое детей в доме! Корова мычит голодная!

Тот пытался отшучиваться:

– Софочка, Софочка, вижу, у тебя нет настроения? Так мы это мигом исправим! Сейчас поужинаем, посидим, поговорим.

София наконец поняла тщетность своей затеи. Василий никогда не признавал за собой вины, не вступал в дискуссии, не оправдывался и не отнекивался. Вел себя так, будто случившееся не имело к нему никакого отношения. Будто все происходило с соседом Эдуардом, безнадежно влюбленным в его жену, или с Оникием, устроившим гарем при социализме, или с Килиной, обвиняющей весь мир в своих несчастьях.

На следующий день поникшая Мария стояла у корыта и чистила кукурузу. Полные початки, связанные в линейные букеты, висели над головой, а ее сильные пальцы ловко поддевали зерно, и оно сыпалось золотом. Минуту назад к ней подкралась соседка и злорадно прошипела:

– Ну что, жарко вчера было? – и, не дождавшись ответа, задорно напела:

Раньше была прачка

по имени Лукерья.

Теперь она на фронте –

Сестра милосердия.

Солнце бежало врассыпную, куры чапали по грязи, оставляя трехпальцевые следы и похлопывая себя крыльями по округлым животам. Деликатный петух клевал ненавязчивое сентябрьское тепло. Эдуард, вернувшись с работы, посматривал на любимую, как на Мадонну с картины Боттичелли, и неожиданно предложил:

– Поплачь. Вот моя грудь. Понимаю, дважды прострелена, но все равно остается место для слез.

Женщина отстранилась и споткнулась взглядом о доцветающие гладиолусы:

– Ты разве не знаешь, когда плачешь и тебя обнимают, начинаешь плакать еще сильнее?

Годы неслись в темпе этюдов австрийца Черни. Зима, весна, лето. Покосы, консервация, отелы, внуки, Рождество. Блины, сливы в джеме, молозиво и зимний винегрет с грибами. Шестичасовый гимн, новые галоши, внуки, играющие в «Колечко» и «Я знаю пять имен». Бутылка из-под шампанского, заполненная десятикопеечными монетами. В ней собиралась сумма ровно на сережки очередной внучке. Деликатная рассада перца, приготовление садового вара, покупка коровы и секатора. Кошка с вопросительным хвостом. Узлы калины. Выпускные и проводы в армию. Свадьбы, зарытый на огороде бидон самогона, воскресные церковные службы, во время которых читали шестопсалмие и вторую кафизму.

Василий оставался худым и вертким. Мария слегка располнела. Она продолжала вести хозяйство, заниматься внуками, печь пироги. Ни разу в жизни не видела моря, не отдыхала в санатории, не бывала на концертах и в кино. С соседкой продолжалась «война», и у той язык трансформировался в жало. Всех неправославных Килина обзывала «баптистами», всех щеголяющих в коротких юбках – «вертихвостками».

Изредка к ней приезжал внук, сильно похожий на Эдуарда. Он не отходил от деда и всячески пытался тому помочь. Обрезал вместе с ним деревья, крутил ручку сечкарни, присутствовал при окоте коз. Они шушукались, гоняли наперегонки на велосипедах и даже воровали вместе горох с колхозного поля. Завидев их раскрасневшимися, с оттопыренными пазухами, бабка Килина восклицала:

– Надо же, у дураков и мысли сходятся!

Однажды паренек мастерил воздушного змея. Долго над ним корпел, сверяясь со схемой в «Юном технике», а тот все не взлетал. Запускал попеременно то с забора, то с крыши. Бабка, в очередной раз наблюдая за его безуспешными попытками, резюмировала:

– Не можешь срать – не мучай жопу.

Соседи синхронно старились, болели, выздоравливали. Вскоре Эдуард разделил дом на две части, сделал себе отдельный вход и прекратил общение с женой. Монотонно тюкал молотком, сбивая ящик для цыплят, жал серпом крапиву и подвязывал помидоры. Та некоторое время пыталась его разговорить, но он упорно сжимал губы. Под конец махнула в сердцах рукой:

– Делай что хочешь, лишь бы пыся не лопнула.

Затем, нащупав силуэт Марии, орала:

– Это ты во всем виновата! Из-за тебя я попала в Германию. Из-за тебя мне нельзя жить в Ленинграде и Москве. Из-за тебя я не окончила институт и не вступила в партию.

Эдуард, не в силах выдержать ее обличительную речь, заступался:

– Она здесь ни при чем, а ты никогда особо учиться не хотела.

Килина подходила к нему вплотную и мастерски выпускала газы:

– Нюхай, дружок, хлебный душок.

Тот краснел и продолжал свое нехитрое занятие. Упаковывал внуку подарок в газету, перевязывал бечевкой и приговаривал:

– Вот таким фертом.

…Мария ушла первой. За гробом, помимо детей и внуков, шло двое мужчин. Один любивший всю жизнь, второй только осознавший свои чувства. Они держались вместе в церкви в момент старательно выведенного «Со святыми упокой», у рыхлой земляной насыпи и на поминальном обеде. Килина проводила подругу, выглядывая из-за кухонной занавески, а потом включила телевизор и безмятежно задремала во время просмотра скучного черно-белого кино.

Глава 6

Анна

Повторение чего-то – это не проклятие.

Это возможность изменить конец навсегда.

Хо Чжун Чже

Первоклассники напоминали едва проклюнувшихся цыплят. Галдели, пищали, носились из одного угла класса в другой. Искали портфели, бутерброды, ручки. Пап и мам. Одни плакали и умоляли забрать домой, другие копошились, гримасничали, храбрились. Облизывались при виде пирога, стоящего на самом видном месте и подмигивающего коралловыми дольками слив. Анна смотрела на них с нежностью и просила родителей сделать несколько шагов назад. Те не слышали, делали хаотичные движения локтями и растерянно оглядывались, будто не понимали, как здесь оказались. Заслоняли спинами оконный свет. Пятились, роняли стулья и настенные портреты. Вытравливали пиджаками свежую побелку. Кто-то требовал закрыть окна во избежание сквозняков, кто-то, напротив, жаловался на «Ташкент». Анна Ивановна несколько минут наблюдала, как разносят ее уютный кабинет, а потом зычным голосом попросила всех замереть. Родителей – прижаться к шкафу, детей – набрать в рот воздуха и поиграть в молчанку. Мигом рассадила всех за парты, показала, где доска, мел, крючки для портфелей. Куда лучше сложить карандаши и спрятать линейки. Терпеливо дождалась тишины, одернула свое новое фиалковое платье, сшитое специально к школьному празднику, и произнесла речь.

За неделю до начала учебного процесса директриса вызвала учительницу на кулуарную беседу. Анна Ивановна долго не могла уловить предмет разговора, а та еще больше запутывала, заходила то с тыла, то с левого фланга, то со стороны деревянного коридора, в котором из года в год планировали сделать ремонт. Для начала прокомментировала новую программу, подготовку к линейке, изменения в столовой, а под конец поздравила.

– С чем?

– В вашем классе будет учиться сын Мистера Твистера. Поэтому постарайтесь и с ребенком, и с его родителями найти общий язык. Школе давно нужен спонсор. Обновить черепицу, заменить окна, тюль, карнизы.

Анна резко встала:

– У меня со всеми родителями ровные отношения.

Директриса снисходительно улыбнулась и заговорила как с маленькой:

– А я у вас прошу не ровных, а теплых. Улавливаете разницу?

Захара в городе знали все. А как не знать местного магната, владельца хлебокомбината и маслозавода, миленького отеля на десять номеров с многообещающим названием «Бристоль», нескольких аптек и кофеен. Коммерсант ворочал большими деньгами, создавал новые рабочие места, и вскоре к нему прилепилось прозвище Мистера Твистера – дельца и банкира, владельца заводов, газет, пароходов. Анна видела его несколько раз. На открытии кинотеатра, когда с местной актрисой второго плана вонзал ножницы в сорокасантиметровую ленту, видимо, позаимствовав идею из Северной Кореи. В аптеке, стоя в очереди за лекарством от мигрени, и на стадионе. Учительница перед каждым Праздником первого звонка пыталась похудеть и недели за две начинала активные физические упражнения. Захар, ведущий здоровый образ жизни, несколько раз даже подходил и давал непрошеные советы типа: «Не стесняйтесь переходить на шаг. Это не мухлеж, это необходимость». Она пропускала рекомендации мимо ушей и размашистой рысцой бежала дальше.

О нем ходило множество слухов. Кто-то сплетничал о многочисленных любовницах и незаконнорожденных детях, кто-то обвинял в сговоре с нечистой силой и участии в шаманских обрядах, иначе как объяснить такое благосостояние? Третьи, ничего особо не доказывая, поплотнее запахивали потертые лапсердаки и философствовали: «Богачи едят калачи, да не спят ни в день, ни в ночи; бедняк чего ни хлебнет, да заснет». Короче говоря, никто не оставался равнодушным к его персоне.

Анна бизнесмена заметила сразу. Уж слишком он выделялся из разношерстной толпы, пахнущей «Шахразадой», по́том, чесноком, дешевыми сигаретами, утренними котлетами, курительными палочками и котами. Мужчина не бегал поминутно к парте сына, не таращился с глупым выражением лица в экран своего гаджета, не посылал чаду воздушные поцелуи и не приставал с вопросом: «Масик, хочешь в туалет?» Просто стоял у окна и с неподдельным интересом наблюдал за учительницей. На нем идеально сидел сшитый на заказ костюм и обувь, видимо, не из местных магазинов «Лаптевъ» и «Ножкин дом». На руке – швейцарские часы под сапфировым стеклом, гладкий узел шелкового восьмисантиметрового галстука и стрижка, как у представителя шоу-бизнеса. Держался с неоспоримым достоинством и транслировал успех.

Из соседних кабинетов уже доносилось нестройное и заезженное:

– Будем входить в класс в грязной обуви?

– Нет!

– Будем вытирать руки о шторы?

– Нет!

– Будем писать на стенах?

– Нет!

– Будем носить сменную обувь?

– Да!

– Будем драться на переменах?

– Нет!

– Будем опаздывать на урок?

– Нет!

– Будем стараться хорошо учиться?

– Да!

Анна ждала, когда самая тревожная мама, смахивающая на желтоголового королька, закончит перевязывать своей принцессе банты, и вспоминала ролик тридцатых годов. В нем сквозь многочисленные потертости и царапины прорывалась монашеского вида учительница в блузе с воротничком «Питер Пэн», нараспев поздравляющая учеников: «В советской стране учатся все ребята. Наша родная партия, правительство и горячо любимый товарищ Сталин заботятся о нас и дают все возможное, чтобы жизнь была радостной и счастливой. Так что мы скажем товарищу Сталину?» Из-за парт грянуло дружное и задорное: «Спасибо!»

Наконец Ана Вана вышла на середину класса, подняла руки вверх, собираясь не то дирижировать, не то плыть баттерфляем, отмахнулась от испытующего взгляда Захара и сердечно произнесла:

– Друзья, сегодня у меня самый счастливый день – вы пришли ко мне в гости. Я вас очень долго ждала. Много-много лет. Представляла, какими будете, и тщательно планировала встречу. Испекла сливовый пирог. Перекрасила стены в самый теплый цвет. Приготовила много игр и картинок. Теперь мы одна семья и вместе проведем целых четыре года. Я научу вас читать, писать, рисовать море, играть в «Чокнутое ведро» и «Смену номеров». Мы узнаем о волшебной «Голубой стреле» и о приключениях желтого чемоданчика. Станем жонглировать цифрами и считать в уме. Напишем свое первое письмо маме и бабушке. Смастерим настоящий корабль, машину времени и проведем много химических экспериментов. Но чтобы нам жилось дружно и весело, следует познакомиться поближе. Для этого каждый из вас встанет и расскажет о себе самое главное. Начнем с меня. Меня зовут Анна Ивановна. Мне тридцать два года. Я живу на улице Утренней, знаю немецкий язык, обожаю бабушкин молочный кисель, бублики и сливы. Считаю, что самые вкусные растут на старых деревьях. Увлекаюсь чтением исторических книг. Люблю кошек и все деревенское. Знаю сотни народных примет и могу по розе ветров, цвету заката и поведению кошек определить погоду на завтра.

Дети с восторгом перехватили эстафету. Посыпались имена Нюши, Марины, Павлика, Викентия и даже Геродота. Малышня перечисляла любимые мультики, сказки, рыбные блюда и десерты. Хвалила воскресенье, когда можно пробраться в родительскую спальню и валяться в кровати до обеда, щенят и кроликов. Рослый мальчик вместо представления во всеуслышание объявил:

– А вы мне понравились. И сережки у вас прикольные, напоминают наушники от плеера.

Когда поток откровений иссяк, перешли к рабочим моментам. Анна Ивановна вывесила на доске расписание на неделю, познакомила всех с учителем физкультуры и с рыжей, напоминающей лису Алису из «Приключений Буратино» учительницей музыки. Предложила подумать над выбором гимна класса и поинтересовалась, есть ли вопросы. В классе поднялась только одна рука – Захара.

– Не подскажете погоду на завтра?

Раздался хохот. Анна выдохнула напряжение и доброжелательно ответила:

– Завтра снова будет сентябрь.

Первый месяц с первоклашками – самый трудный. Дети еще несобранные и расфокусированные, и создается впечатление, что в одну кастрюлю сложили несовместимые продукты и включили сильный огонь. В результате свекла пыталась взять цветом, пастернак – запахом, рамбутан – ярко выраженным вкусом. Анна носилась от одного к другому и силилась помирить, объединить, сгруппировать. Придумывала викторины, традиции, праздники и запрещала играть в «сифу»[43]. Стоило ей заметить испачканную мелом губку и наведение фокуса на самую аккуратную девочку, мигом встревала, объясняя, что хорошо, а что плохо.

Учительница задерживалась в школе допоздна и возвращалась через сквер с косяками перистых листьев. Неторопливо разглядывала озерное небо с начерченными самолетами иероглифами, слушала журавлиные рапсодии, мысленно набрасывала конспекты, стараясь не думать о Константине. Тот за последнее время написал дважды. Первый раз по ее возвращении, отметив, что за эти годы Анна стала еще лучше. Второе письмо пришло 31 августа. Девушка долго ходила вокруг, не решаясь прочесть. Приплясывала мышкой и похлопывала себя по пышным, аппетитным бокам, семенила по периметру почтового ящика и по диагонали конверта. Под конец все-таки не выдержала и опешила от его красноречия:

«Здравствуй, Анька! Извини, опять стучусь, просто не выходишь у меня из головы. Твое появление в Германии стало настоящим шоком. Веришь, это самое теплое событие за последние годы, невзирая на энергетику Маутхаузена. До сих пор разбираю тот день на цитаты и формулы. Осознаю, что все еще люблю тебя…»

Анна не могла пошевелиться. Сидела пригвожденная признанием и смотрела на затягивающийся небосвод, чисто медицинским жгутом. В этот момент блеснула, будто из шприца, молния, небо забрехало громом, и пустился дождь. По радио мурлыкнул джаз. У соседей скрипнула балконная дверь.

Девушка обвела глазами заваленный книгами стол, простенький стул для бистро и пряжу в пасхальной корзинке с пятью чулочными иглами. Потерла лоб, переносицу, идеальный контур подбородка. Перебрала все варианты ответов и вконец растерялась. О чем писать? Озвучивать правду, ложь или затерявшееся между ними? Стоит ли рассказывать о своих чувствах, многолетней бессоннице, падающем в пропасть давлении и скитаниях в Сети? Об ошибках и подмене понятий? О том, что тоже не переставала любить и до сих пор вздрагивает, заслышав похожий тембр голоса? И потом разве любовь – это мытарство и пытка?

На днях подобный вопрос она задала своим ученикам. Те отвечали по-разному. Одни утверждали: любовь – это когда двое вместе строят дом, спят в одной постели и делятся клетками для рождения детей. Другие настаивали на цифрах и нехватке нолей для желаемых объятий. Третьи все сводили к жарким поцелуям, заменяющим центральное отопление, и к моментам, когда из-под ресниц летят звездочки. Кто-то заявлял, что любовь – самое главное после футбола, или описывал такую ситуацию: «Во время обеда они засмотрелись друг на друга, и их еда полностью остыла».

– Любовь – это когда мама видит папу потного или в туалете и ей не противно.

– Когда твое имя произносится по-особенному и ты знаешь, оно в безопасности у него во рту.

– Когда парень и девушка, собираясь на свидание, надушатся и весь вечер нюхают друг друга или она хвалит его красивую рубашку, а он начинает ее носить каждый день.

Учительница приняла решение ответить завтра или никогда, выключила свет и сосредоточилась на лунных лучах, превративших потолок в морскую тельняшку. Мутно-белые чередовались со скорбными вечерними и доходили ровно до двери. Далее зачем-то провела параллель с письмами Алекса, от которых не возникало никаких метаний. Он писал часто и нервно, как правило, дважды в день, швыряя опусы прямо в лицо. Проделывал это утром перед первой лекцией по истории Веймарской республики и вечером, собираясь в свингер-клуб. Упрекал, требовал каких-то компенсаций и возмещения ущерба. Называл меркантильной тварью и всеми силами навязывал чувство вины. Бывало, начинал так:

«Привет. Чем занимаешься? Наверное, привычным: сидишь и жрешь булки! Уверен, за прошедшее время твоя задница приобрела форму дивана. Лучше бы ты эти часы потратила на разбор гардероба, а то твои юбки настолько устарели, что не годятся даже для пошива чехлов на стулья».

Анна хохотала и сгребала письма в корзину. Отправляла ему чихающие и зевающие смайлы, распаляя этим еще больше.

Незаметно пролетел месяц. Ее ученики выучили гласные и согласные, запомнили вопросительные слова и разобрались с ударениями. Отмерили первый сантиметр, пропели семь нот и определили место для скрипичного ключа. Освоили ходьбу в колоннах и бег врассыпную. Сентябрь полегоньку угасал, по ночам слегка подмораживал, но к полудню радовал хаммамным теплом. Анна продолжала спать с распахнутым окном и носить открытую обувь. Доставая из комода чулки, вспоминала свою первую учительницу, игнорирующую их до морозов, и смеясь складывала рулончики обратно.

В конце первого учебного месяца традиционно проводился открытый урок, на который приглашались и дирекция, и родители. Анна Ивановна задолго до его проведения перебирала темы и все сомневалась, о ком рассказать. Об Ирене Сендлер, спасшей две тысячи пятьсот детей от Варшавского гетто? О Моррисе Хиллемане, создавшем вакцины от кори, менингита и ветряной оспы? О Нильсе Болине – изобретателе трехточечного ремня безопасности? Ей хотелось отойти от банальных фраз о мире во всем мире и урока-монолога и превратить отведенные сорок пять минут в дискуссию. Дать возможность принять участие в разговоре каждому ученику, отцу, матери-одиночке и бабушке, только вышедшей на пенсию и теряющейся от обрушившегося свободного времени. Поговорить о близких людях, сумевших изменить мир к лучшему. О героях, живущих в одной квартире или через стену. На соседней улице или в четырех часах езды на электричке.

Как и первого сентября, родителей набилась тьма. Они подпирали шкаф с наглядными материалами, закрывали спинами ослабленный солнечный диск и разряжали воздух. Анна Ивановна тепло со всеми поздоровалась и рассказала о женщине, ставшей ее ангелом-хранителем:

– В жизни каждого встречаются особенные люди. Внешне они такие же, как мы, но за спиной у них – огромные сильные крылья. Десять лет назад я оказалась одна в чужом городе без друзей, работы и крыши над головой. Спала в картонном ящике на лестнице пятого этажа и ела один раз в сутки. Слонялась в большом пресыщенном мегаполисе и ощущала стоическое равнодушие и подземельный холод. В тот день, когда не смогла купить себе даже бутылку воды, ко мне подошла пожилая женщина. Старенькая, медлительная, с голубыми, выцветшими глазами. Она видела меня впервые в жизни, но предложила свой кров.

Неожиданно у Анны на несколько частей раскололась голова, и явилась мигрень во всей красе и без традиционной ауры, будто кто-то открыл кран с горячей болью. Ее губы еще рассказывали о шоколадной наследнице и ее фирменных медовиках, но перед глазами плыли совсем иные картины. Вот она полуголая, без денег и документов. На ней нет бюстгальтера, и топ подскакивает под самое горло. Дурацкая джинсовая юбка, оголяющая бедра и часть задницы. Едва сочащийся рассвет и стремительно разряжающийся телефон. Константин, примчавшийся со следами зубной пасты на щеке. Его виноватые глаза. Его письма… Вчера пришло третье. Она его удалила непрочтенным.

Анна Ивановна смазала концовку и обратилась к детям и их родителям. Возможно, кто-то хочет поделиться своей или чьей-то историей. В этот момент в дверь постучали, и, извиняясь за опоздание, вошел Мистер Твистер. Мамочки оживились, закудахтали, защелкали пластмассовыми пудреницами и тюбиками перламутровых помад.

В этот момент Егор поднял руку:

– Самый главный человек – это мой отец. Он для меня во всем пример. Научил лазить по деревьям, играть в бадминтон и рисовать бегемота. Этим летом мы отдыхали на Крите, и я стал тонуть. Он не растерялся и вытащил меня, как щенка.

По классу пробежал плотный шум, напоминающий морской прибой, и Захар, сын которого поставил его в пример, ловко подхватил эстафету:

– В моей жизни было много сильных людей. Среди них, конечно, мой сын, научивший настоящей выдержке и терпению. А еще дед Эдуард. Он отправился на фронт мальчишкой, прижав к груди патроны, насыпанные в шапку, попал в плен, затем в концлагерь. В один из самых голодных дней эсэсовец вылил его баланду на снег, подождал, пока примерзнет, и только потом дал разрешение на еду, и дед начал вынашивать план побега. После войны женился на девушке со знаком OST, прошедшей все тяготы немецкого рабства, купил дом, вырастил сына. Как-то раз присутствовал на венчании и спас жизнь жениху. Все началось обычно. Молодые торжественно вошли в храм и заняли место посередине. Хор запел 127-й псалом, а когда пришло время становиться на белый плат перед аналоем, жених побледнел, покрылся испариной и упал без чувств. Невеста – в слезы. Свидетели уронили венцы. Священник еще усерднее запричитал: «Да воскреснет Бог». Не растерялся только мой дед. Мигом сообразил, что у парня остановка сердца, и сделал ему непрямой массаж. Жених пришел в себя, и батюшка даже смог завершить обряд венчания.

Истории посыпались, как из решета. Одна бабушка, пережившая блокаду Ленинграда, вспоминала директора хлебозавода, ежедневно приносящего ей хлебные крошки. Эти крошки сохранили девочке жизнь, а она долгое время считала их пирожными. Кто-то рассказал о своем прадеде, научившем пилить, красить, жечь костры. Ремонтировать велосипед и играть на губной гармошке.

– Мой прадед самый лучший. И хоть у него больные суставы, он всегда забирает меня после игры в футбол. Несет рюкзак с формой и бутсами, а потом я нахожу в нем конфеты. Несмотря на маленькую пенсию, он умудряется покупать мне сладости.

После него слово взяла хорошенькая, напоминающая Белоснежку мама и рассказала историю своей бабушки:

– Она была талантливой портнихой. Мастерски кроила и умела повернуть отрез так, чтобы хватило на любое платье. Справлялась и с тяжелым коверкотом, и с шероховатым крепдешином, и с извилистым креп-жоржетом. До войны обшивала всех модниц, а с приходом фашистов работала в госпитале. Меняла повязки, кормила раненых с ложки, мыла, читала им письма. Однажды после затяжного боя в госпиталь непрерывным потоком везли бойцов с осколочными ранениями, переломами, оторванными пальцами, паховыми грыжами, гнойными плевритами, открытыми формами туберкулеза и определяли в коридорах на полу. Госпиталь рассчитан на двести коек, а поступило 290 раненых. Хирург не спал вторые сутки, оперируя самых тяжелых. Остальные, мыча и плача, ждали своей очереди. Кто сидя, кто стоя. Условия – катастрофические. На полу – лед. Нехватка подкладных суден, мочеприемников, термометров, питьевой воды, шприцов, кислородных подушек, наркоза и хлеба. Самых слабых приходилось отпаивать подсоленной бычьей кровью с добавлением спирта. Неожиданно бабушка заметила пехотинца с иссеченным лицом. У бедняги был распорот лоб в виде полумесяца, а из обеих бровей беспрерывно текла кровь, заливая ворот гимнастерки. Она понимала, что паренек не дождется помощи и истечет кровью, ведь первым делом в операционную забирали безногих и безруких. Поэтому ловко заправила нитку в иголку, плеснула бедолаге в лицо спирт и приступила к вышивке. Когда закончила, из операционной шатаясь появился хирург и заорал дурным голосом:

– Как посмела?! Кто дал право?! Кто за это художество будет отвечать?! Это тебе не курсы кройки и шитья! Не драп, сатин или сукно. Это морда человека!

Бабушка от обиды и предельного напряжения, с которым пришлось латать человеческую кожу, горько расплакалась. Обнимала бойца и голосила, как на похоронах. «Заштопанный мордатый» силился улыбнуться. Он быстро пошел на поправку и вскоре вернулся на передовую. После войны ее нашел. Приехал с незабудками, конфетами и отрезом кремового шелка.

Неожиданно встрял толстяк, половину урока сидящий в телефоне и мелко трясущий ногой:

– А вот у нас какая была хохма. Я мелким был, лет пяти. Мать с утра решила окна помыть. Третий этаж и все такое. Вылезла, значит, на подоконник и давай махать тряпкой. Неожиданно поскользнулась и шуганула вниз. Мимо как раз проходил грузчик с винно-водочного, и мать приземлилась в аккурат на него. Женщина видная, щекастая, талия, как балия[44]. На ней ни царапины, а мужичку – все, капут.

Прозвенел звонок. Анна Ивановна попыталась подвести итог, но оказалось поздно. Дети вскочили с мест и бросились к родителям. Директриса нахмурилась, и учительница отчетливо услышала, как та ее отчитывает за несоблюдение регламента и выпущенные вожжи из рук:

– Ты прежде всего ведешь урок. Ты, и никто больше. Ни Петечкин, ни Васечкин, ни тот мордоворот с припадочной ногой. Нельзя заканчивать на подобной ноте. Каждый урок обязан быть звеном в системе.

Дети выглядели счастливыми. Родители – тоже. Из них выстроилась длинная, петляющая между партами очередь, интересующаяся, где можно купить безотрывные прописи и как определить пустое множество. Захар приводил примеры множества косточек в банане и слепых людей среди летчиков, пытаясь привести в чувство родительскую толпу, а когда в классе остались лишь промокашки, забытые ластики, плафонные и березовые тени, шепнул:

– Это был лучший урок в моей жизни.

Анна смутилась. От него пахло чем-то болезненно-щемящим. Сливовыми косточками, дымом, табаком. Она схватила с подставки мел и замахнулась, видимо, собираясь показать на доске принцип написания заглавной «п» с отрывом, но валик мела подпрыгнул, сделал одиночный аксель[45] и закатился под батарею. Захар ловко его догнал и аккуратно вложил в учительскую ладонь, нежно сжав пальцы.

События нанизывались кольцами на пирамидку: посвящение в первоклассники, ярмарка сладостей, Всемирный день бороды и Международный день благотворительности. День глухих и незрячих, День учителя и сердца. В День без автомобиля Егор привел в пример отца, выложившего ключи от машины и отправившегося на встречу пешком за десять километров. В Международный день моря ребятам травил байки настоящий морской волк. На переменах Анна не бежала в учительскую чаевничать, а устраивала организованные подвижные игры. В дождливую погоду играли в «Чокнутое ведро». Ребята по очереди целились скомканными бумажками, а кто-то один пытался в этот момент закрыть ведро крышкой.

В конце первой четверти на родительском собрании Анна Ивановна строго-настрого запретила родителям делать вместо детей поделки и домашние задания. Пусть они будут корявыми, несуразными, нескладными, главное, чтобы выполнялись самостоятельно. Это не конкурс между мамами и папами на лучшее мастерство в оригами, выпиливании лобзиком и вязании крючком черепах. Недаром один бельгийский писатель, придумавший комиссара Мегрэ, когда-то сказал: «Задавая домашнее задание, учителя метят в учеников, а попадают в родителей».

Для большей наглядности пересказала случай из своей жизни:

– В моей семье было не принято делать с детьми уроки. Ни в пятом классе, ни в десятом. Я росла абсолютно самостоятельной, зная, что с уравнениями или сочинением никто никогда не поможет. Как-то раз учительница труда задала на дом пошить одежду для куклы. Мне на тот момент исполнилось семь лет, поэтому все, что смогла, – это вырезать из лоскута две трапеции и корявыми стежками соединить их между собой в юбку. Далее сделала из второго лоскута жилетку, просто прорезав две дырочки для рук. Перед началом урока, когда все достали из портфелей шедевры, чуть не задохнулась от стыда. У большинства оказались вязаные платья и пальто, шляпки с вуальками и даже джинсовые комбинезоны. Этакая выставка работ родителей. Знаете, как поступила учительница? Она поставила мне единицу! Представляете? Ребенку, выполнившему задание самостоятельно, – кол, а тем, кто даже не притронулся к «своим» поделкам, – пятерки. Поэтому давайте договоримся сразу: никаких вышивок ришелье, декупажей, масляных картин и чайных роз лобзиком. Не травмируйте чужих детей, особенно из неполноценных семей, оленями из шишек и бусами из папье-маше. Домашние задания исключительно для детей.

В этот момент Мистер Твистер, не сводящий с нее глаз, подал идею:

– В таком случае предлагаю положить начало заданиям исключительно для родителей. Анна Ивановна, я немного плету из ивовой лозы. Хотите, смастерю вам кресло-качалку?

Захар не пропускал ни одного родительского собрания, являясь всегда при полном параде. Никогда в отличие от других не садился за парту, не зевал, пытаясь втянуть в свой рот и зеленую доску, и классный журнал, и вазу с хризантемами. Не сучил ногами, не ломал свои пальцы и не вертел шеей до появления неприятного хруста. Не поглядывал поминутно на часы и всегда заблаговременно отключал телефон. Стоял у стенки с раздаточным материалом и шутил, что такой медведь, как он, обязательно что-то сломает. Кто-то из родителей обязательно забрасывал заковыристую еврейскую пословицу типа:

– Средь стоящих – не сиди. Средь сидящих – не стой. Среди смеющихся – не рыдай. И не смейся средь рыдающих.

Захар постукивал указательным пальцем по носу и пространно отвечал:

– Вот поэтому я и не рыдаю…

Анна Ивановна, пытаясь скрыть смущение, рассказывала:

– До конца урока оставалось пять минут, и я попросила прочитать рассказ «Косточка» самостоятельно и про себя. Ребята послушно углубились в чтение, и только Егор раздувал щеки и бубнил себе под нос. Я еще раз напомнила: читать не вслух, а про себя. Ничего не изменилось, ребенок продолжал бормотать, напрягаться, ерзать пальцем по строкам. Подошла поближе и прислушалась. Мальчик читал с выражением, вот только, когда доходил до имени героя Вани, подставлял свое имя, восприняв фразу «про себя» буквально.

Учительница старалась не обойти вниманием ни одного родителя и ученика. Вспоминала, как на днях дети гуляли на продленке, а физкультурник бодрым шагом двигался домой. Неожиданно кто-то из любопытных поинтересовался:

– Сан Саныч, а вы куда?

Физрук от неожиданности споткнулся, выровнялся и отрапортовал:

– Домой на обед.

Первоклассник почесал за ухом и растерянно уточнил:

– А вы разве не в спортзале живете?

В этот момент снова встрял толстяк с несвоевременным:

– А наш физрук время от времени предлагал на выбор пятикилометровый кросс или футбол. Естественно, мы хотели погонять мяч. Тогда Штанга ставил условие: играем до первого мата. Как только услышит матерное слово, сразу все на высокий старт. Короче говоря, мы даже мяч не успевали развести…

Ближе к Новому году между родителями начался привычный ажиотаж. Они с большими потугами сбрасывались по пятерке на покупку учительнице электрочайника и осуждали Мистера Твистера, критикующего их мужицкий вкус. В результате Захар решил не принимать участия в общих сборах и купил свой собственный подарок в виде шелкового платка и браслета, разрисованного волнистыми домами австрийского гения и чудака Хундертвассера. Передал подарок через водителя, но Анна, прикинув, что это пять ее зарплат, вернула презент обратно.

Начиная с третьей четверти Захар стал забирать ребенка после уроков сам. До этого приходила нянечка, добродушная тетушка, чем-то напоминающая мисс Марпл – старую деву из детективов Агаты Кристи. Она вечно расхаживала с большой продуктовой сумкой, из которой торчали спицы и коврик для йоги, и задавала не связанные между собой вопросы. Жила за городом, добиралась на работу на электричке и разговаривала суржиком. Семенила за мальчиком и переспрашивала: «Где твой мняч?» или «Ты опять испачкал жинцы?» То ли любительница «жинц» заболела, то ли ее уволили, но с окончанием зимних каникул ровно в час дня под школой парковался джип, и уважаемый всеми Мистер Твистер резво выпрыгивал из машины. Взбегал на школьное крыльцо с прытью десятиклассника, пытающегося произвести впечатление на новую Клаву Климкову[46] и размахивая французским портфелем, сшитым из кожи теленка с ручной выделкой. Всякий раз дожидался, чтобы класс опустел, спрашивал о домашних заданиях, уточнял, когда нужно сдавать деньги на ремонт или нести макулатуру. Великодушно предлагал подвезти.

В конце зимы Анна придумала эстафету «Здоровый февраль» и в семь утра собирала ребят на стадионе. Ученики дружно трусили по кругу, делали наклоны «Маятник», марш зверей и возвращались домой, чтобы принять душ и позавтракать. Из родителей начинание поддержал только Захар. Сперва сопровождал сына и следил, чтобы тот правильно переходил дорогу, не шибко раздевался и не дышал ртом. Смешил анекдотом о четырехлетнем пацане, вернувшемся из детского сада и рассказавшем о визите врача.

– «И что он проверял?» – «Проверял, дышим мы или нет». Так и я. Бегу рядом и слежу, чтобы все дышали.

Анна Ивановна хохотала, пересчитывала бегунов и стеснялась неудачного спортивного костюма, подчеркивающего фигуру-грушу. Того, что топает, как бегемот, и не может ни разу отжаться. Не качает пресс, не крутит велосипед, не стоит в планке. На днях задала своим ученикам домашнее задание: написать короткий рассказ о том, что можно сделать за одну минуту. Ответы оказались разными. Кто-то рассказывал о блинчике, поджаренном за шестьдесят секунд, о выпитом стакане воды, проветривании комнаты и других домашних делах. Его сын Егор похвастался папой, стоящим по утрам в планке, хотя, если честно, он это делает четыре минуты, мама за это время успевает со всеми поругаться, а старший брат – позвонить своей девушке по прозвищу Смурфик и пригласить ее в кино.

Учительница зачем-то вырвала страницу из тетради Егора, смяла ее в снежок и отправила в корзину. Опомнилась и ужаснулась содеянному. Зашла в почту и обнаружила от Константина три письма, а от Алекса – два десятка. Заштриховала их мышью и тоже отправила в мусорный бак не открывая. Кивнула погасшему экрану и скорчила себе рожицу. Отметила, что думает о Захаре чаще, чем положено думать об отце своего ученика. Тот возглавил родительский комитет, сопровождал детей на все экскурсии и положил начало родительским субботам, охотно объясняя, что это не поминальные дни, а возможность для родителей поглубже вникнуть в учебный процесс.

Все маленькие города похожи друг на друга, как виноградины в спелой грозди. В нем обязательны стареющая церковь, двухэтажный центральный универмаг, парочка прямоугольных школ и сквер с рядовыми липами, рябинами и вязами.

От одного жителя к другому – два рукопожатия. Из одного конца в другой – несколько часов быстрым шагом или полчаса на маршрутке, колесящей без графика, наобум. Горячая вода – с началом отопительного сезона. Плановые отключения света. Предсказуемые субботы. Скучные гомогенные воскресные дни.

В райцентрах принято здороваться с жителями дома напротив, работниками санэпидемстанции, красавцами пожарными, местными депутатами и торговцами автозапчастями, чайно-гибридными розами и корейской морковью. Праздновать Масленицу, посещать мастер-классы по кузнечному делу и слушать президентский оркестр в третью субботу сентября.

Маленький город – маленькие расстояния. Любой пункт находится поблизости: лицей, детский сад, аптека, почта, музыкальная школа, Музей труда и парикмахерская «Лохматая ворона», предлагающая несложные стрижки. Все компактно и под рукой – от магазина «Храбрый портняжка» до овощного рынка. Отсутствие пробок, событий и необходимости в метро. Старенькие проверенные заправки. Крохотные палисадники с кустами красной смородины и грядками кинзы и двухэтажные дома, в которых жили неприхотливые люди с незатейливыми темами для разговоров. Именно здесь не покидает чувство, что вся жизнь проходит под присмотром или увеличительным стеклом. Соседи знают, какой жирности в квартире напротив предпочитают молоко и какой прожарки мясо. В каком крыле играют на домбре и на альтовой трубе.

Анна тяготилась манерами своего городка: нездоровым любопытством и простотой, сродни «без мыла в душу». Удручали нагромождение и бангладешская плотность населения. Казалось, расставишь руки и упрешься в чей-то подбородок, обшитую ДСП дверь или фибровый чемодан. Отдавишь диабетическую стопу, опрокинешь стакан с шелковичным компотом или отобьешь чужого парня. Мода привычно запаздывала. В столице уже относили хлопковые клетчатые рубашки и твидовые пиджаки, а в их универмаге они только появлялись. Поэтому время от времени женщина пыталась отсюда выбраться, вот только всякий раз, когда глаза начинали прокладывать маршрут в сторону новых планет, происходило нечто, что делало переезд невозможным.

Накануне 8 Марта привычно устроили сладкий стол. Дети притащили горы заварных пирожных, кексов и печенья с дурацкими названиями «Поцелуи чертиков» и «Принцесса Монако». Мальчики подарили девочкам шкатулки для бижутерии, родители учительнице – хрустальную вазу, выпадающую из всех возможных классных и домашних ниш. Захар приехал под конец мероприятия с охапкой голландских тюльпанов-микс и напросился подвезти домой.

– Спасибо, но мне десять минут пешком.

– Вы не дотащите цветы, а мне очень нужны ваши десять минут.

Анна Ивановна послушно устроилась на переднем сиденье. Егор плюхнулся на заднее и выудил из рюкзака телефон.

Ехали окольными дорогами и дворами, снизив до минимума скорость и приглушив фары. Захар шутил и рассказывал истории из своей школьной жизни:

– Я учился в четвертом классе и как-то раз не смог выполнить домашнее задание по математике. На перемене, когда друзья гоняли мяч, остался сидеть за партой и в сотый раз перечитывал условие. Под конец запутался и разревелся. В этот момент подошла классная руководительница, преподающая литературу, узнав причину рева, приободрила: «Сейчас все сделаем». С ее легкой руки мы написали четыре действия и ответ, но, когда меня вызвали к доске, оказалось, задача решена неправильно.

Анна Ивановна хохотнула, Егор для приличия хрюкнул и вернулся к сражению с пиратами. Захар ловко свернул на окольную улицу и перепрыгнул на другую байку. Складывалось впечатление, что готовился к разговору и специально подбирал случаи поэффектнее:

– В выпускном классе 1 апреля мы решили подшутить над нашей любимой англичанкой по прозвищу Кобзон (кличку учительница получила из-за отчества Иосифовна). На большой перемене ребята закатали рукава, перенесли ее учительский стол в конец класса и развернули все парты так, чтобы доска осталась с противоположной стороны. Короче говоря, после все сидели лицом к шкафам, а доска неким рудиментом болталась за спинами. Клятвенно пообещали не смеяться ни при каких обстоятельствах и с трудом дождались звонка. Англичанка тоже сделала вид, что ничего особенного не произошло, и засеменила к своим выдвижным ящикам. Поздоровалась привычным Good afternoon, и пошло-поехало: перекличка, проверка домашнего задания, новая тема. Лишь под конец урока взмолилась: «Ребята, я вас очень люблю, но у меня началось головокружение, поэтому перенесите меня обратно».

Подъехав к пятиэтажке, Захар мягко прижал педаль тормоза и предупредил Анну, чтобы не хваталась за ручку, так как та бьется током. Она с опаской отдернула руку, а мужчина, резво обежав машину, открыл учительнице дверь.

– Серьезно бьется?

– Нет, просто хотел за вами поухаживать.

Замялся. Потрогал ее сумку и несколько тюльпановых голов. Посмотрел вверх, желая, видимо, заручиться поддержкой Всевышнего, и шепнул на выдохе:

– Спасибо вам!

– За что?

– За моего счастливого сына.

Щеки учительницы обожгло румянцем. В его присутствии с ней происходило нечто странное. Во-первых, менялся голос. Из хорошо поставленного низкого учительского поднимался чуть выше, плавился, будто на солнце или на умеренном огне, и заворачивался в нежность. Она открывала рот и начинала говорить с придыханием. Кроме того, внизу живота все непроизвольно сжималось, мелко подрагивало и пульсировало, как в инфицированной ране. Затевалась некая экзотермическая реакция, в результате которой вырабатывалось тепло и обдавало ее пах чем-то ретивым. Увлажнялось белье. Самое обидное, Анна не могла контролировать происходящее и образумить свое глупое отзывчивое тело. Ее тянуло к Захару, как наркомана к игле или игрока к дверям казино. Мозг мельчал, опускался до уровня жгутиковых и отвечал невпопад:

– Передайте Егору, пусть раньше укладывается спать, а то на пятом уроке клюет носом.

Через два часа у Анны зазвонил телефон, и, хотя номер не определился, она знала, кто на линии. Долгих несколько секунд не решалась отвечать, рассматривая прыгающую трубку. Затем чужим голосом ответила «слушаю» и сделала коленями пружинку.

– Анна, извините, что по телефону, а не с глазу на глаз. Просто происходящее со мной уже выходит из-под контроля и не помещается в грудной полости. Вы, наверное, и сами давно заметили мою симпатию.

Захар помолчал, ожидая ответной реакции. Возможно, бурной радости или всхлипов облегчения, но трубку заполнило студеное молчание. Пришлось мобилизоваться и сделать второй, более мощный рывок:

– Даже не так. Я влюблен в вас. Понимаете? Одержим вами! Черт возьми, я уже двадцать лет женат и воспитываю двух сыновей. Егору всего семь, старшему – семнадцать, и не имею морального права причинять им боль. Вот только что делать с этой невозможной любовью? Мне еще дед когда-то рассказывал, что подобное периодически случается и имеет емкое название «куртуазная любовь». В средневековой Европе схожие чувства испытывали молодые юноши-оруженосцы к женам своих господ, посвятивших их в воинское искусство. Так и у меня. Вы учите моего сына писать пересказы и пользоваться чашечными весами, а я схожу с ума от его учительницы. Самое обидное, при всех возможностях мне нечего вам предложить. Ни ужин в ресторане, ни свидание на крыше, ни прогулки вдоль нашей непрезентабельной реки.

Анна неожиданно перебила:

– Однажды мы с мамой гуляли в парке. Со временем она устала, заскучала, привычно тяготясь моим обществом, и, зевая, уточнила: «Анька, ты нагулялась?» Я кивнула, и мы направились в магазин. Затарились спичками, молоком, кефиром, а когда рассчитывались, я чистосердечно призналась продавщице: «А меня мама нагуляла!»

Захар долго вникал, наконец рассмеялся, а Анна уронила трубку. Та шлепнулась об пол и холопски квакнула. Девушка подняла ее с третьей попытки и с интересом уставилась на треснувшее паутиной стекло. Сделала глубокий вдох и погладила «шиповник» любимого кораллового колье.

– Анна, вы здесь?

Она подошла к зеркалу и не узнала свои глаза. Зрачки расширились и заполнили не принадлежащее им пространство. Вспомнила фразу бабушки Марии: «Самое страшное, что может случиться с женщиной, – это любовь к женатому» – и честно ответила:

– Не знаю.

Забегала из одного угла в другой, свалила две стопки тетрадей и вазон. Попыталась сварить кофе, но залила горячей лавой всю плиту. Бесконечно отбрасывала несуществующую челку со лба, покуда не стукнулась о дверной косяк. Захар настойчиво продолжал:

– Анна, я думаю о вас каждую минуту и рассматриваю фото с Праздника первого звонка. Расспрашиваю Егора об уроках, переменах, вашем настроении. Черт возьми, я влюблен в вас, как мальчишка! Как старшеклассник с намечающимися усами и горлом, дающим петуха. Просыпаюсь в приподнятом настроении. Да что там говорить, я практически перестал спать! Мне хочется петь, писать стихи, катать вас на велосипеде…

Анна напряженно заметила:

– Вы знаете, какой у меня вес? Рама не выдержит.

Захар простонал:

– Сперва я с собой боролся. Удвоил нагрузки в зале. Ушел с головой в работу. Открыл новую кофейню и назвал ее «Анук». Помните, Егор праздновал там свой день рождения, а вы, наверное, даже мысли не допустили, что заведение носит ваше имя, ведь Анук по-французски – Анна. В нем аперитив «Кир» – белое вино со смородиновым соком и «Кир-рояль» (то же самое, но с шампанским) – для вас всегда бесплатно. Жена пристала с расспросами, что да как. Пришлось на ходу сочинять басню о нидерландской певице. Дальше – больше. Потребовал, чтобы кондитеры на хлебобулочном придумали новую булку. Так появился пирог с лимонно-творожной начинкой под названием Nannerl. На немецком – это тоже Анна. Была б моя воля, я бы вашим именем назвал все! Аптеки, отели, ветер, яхту, школу, город, страну…

Я делал все возможное. Пошел на какой-то модный тренинг, дал обет сто дней не думать о вас и нарушил его на десятой минуте. Объявил войну и дрался с собой на ножах, шпагах и кулаках, пытаясь вышибить из головы романтические мысли. Егор от вас без ума. За обеденным столом, в ванной, на площадке периодически вас цитирует. Повторяет как заведенный: «Анна Ивановна сказала, Анна Ивановна не рекомендует, Анна Ивановна просила так не делать». Наш городок маленький. Все друг друга знают. Иногда мы пересекаемся на площади Восстания, на Ярмарочной и Айвазовского. Как правило, вы меня не замечаете. С чего бы вам заглядывать в проезжающие машины? Я же воспринимаю каждую встречу как подарок, знак, дар или проклятие.

Анна почувствовала желание высунуть голову в морозную форточку. Еще с утра намекающая на свой визит мигрень в конце концов подошла вплотную. По-свойски уселась на макушку и нажала двумя пальцами на веки. В голове тут же потемнело и появилось ощущение железного обруча, сжимающего виски. Девушка с трудом вспомнила принцип трех «т»: тишина, темнота, тепло, о которых твердила еще ее бабушка, и сбивчиво произнесла:

– Захар, давайте вернемся к разговору в другой раз, когда у меня перестанет болеть голова.

– Что с вами?

– Мигрень.

– Скажите номер квартиры.

Через полчаса Захар стоял на пороге с двумя пакетами. Из одного выглядывала фасоль, банка зеленого горошка и чечевицы. Из другого – грейпфрут, авокадо, кусок мяса и кило слив.

– Зачем столько всего?

– Я прочитал, это помогает при головных болях. Можно пройти?

Анна кивнула. Он прошел на кухню и разложил продукты по полкам. Опрокинул вазу с подаренными к празднику цветами и чертыхнулся. Полез в чулан за тряпкой и объявил:

– Я тут прихватил яблочный уксус, говорят, он в таких случаях незаменим. Слушайте, давайте на ты? У тебя есть синдром Алисы?

– Синдром чего?

– Я тоже не знал, но, пока стоял у кассы, успел прочесть. Это неадекватные ощущения собственного тела и иллюзия, что оно крупнее, чем есть на самом деле. Состояние, когда ноги кажутся слишком длинными, словно помещенными на цирковые ходули, и ими легко перешагнуть речку, обрыв и даже пролив Дрейка. Руки, напротив, становятся неподъемными, и трудно даже конфету выудить из вазочки. Все предметы искажаются. Грильяж уменьшается до спичечной головки, а швейные иголки превращаются в рельсы длиною в Транссибирскую магистраль.

Анна красноречиво обрисовала себя рукой:

– Я всегда ощущаю себя огромной. Даже без головной боли.

– Дурочка. Марш в постель!

Анна нехотя прилегла. Он присел рядом, взял ее за руку и стал рассказывать:

– Ты такая не одна. Подобным страдали многие гении. Кажется, Шарлотта Бронте, Чехов и Понтий Пилат.

Достал телефон и порылся в нем, как в собственном кармане.

– Точно, а еще Гоголь, Достоевский, Нобель и Паскаль. Так что это удел самых смышленых. Среди всего прочего есть и хорошая новость. Сам Гиппократ утверждал, что женщины, склонные к мигреням, не стареют. Получается, мадам, вам обеспечена вечная молодость.

Захар погрустнел и укрыл девушку по шею:

– Я тебя напугал своими признаниями?

– Нет.

– Можно тогда приеду завтра?

– Нет.

Мужчина не шелохнулся. Погладил ее руку поверх одеяла. Вскочил, щелкнул чайник, выдвинул все ящики в поиске чайных пакетов и сахара. Вернулся в комнату:

– Не могу тебя оставить в таком настроении.

Уселся поудобнее и стал рассказывать:

– Был у нас в школе преподаватель биологии по имени Спартак Иванович. Большой энтузиаст и умелец с тонким чувством юмора. До всего ему была охота. То теплицу тропических растений организует, то высеет ровными строчками салатные грядки. Ученики его любили и всячески поддерживали. Молча поливали, прорывали, окучивали, хотя никто особо не страдал желанием возиться с землей. И вот, когда я учился в десятом классе, арендовал Спартак у местного колхоза целый гектар земли и высадил на нем полезные баклажаны. В сентябре, когда синенькие дозрели, выехали всем классом на сбор урожая. Разбили палатки, взяли с собой картошку, сало, гитару и, конечно, кое-что для аппетита. С самого утра приступили к сбору, четко следуя учительской инструкции: срезать вместе с плодоножкой при помощи секатора или ножа. Короче говоря, к вечеру собрали бо́льшую часть урожая и погрузили в кузов школьного «газика». Расслабились, развели костер, запели «Девчонку из квартиры № 45» и «Папа, подари мне куклу», а Спартак, физкультурник и водитель уединились в своей палатке, чтобы культурно обмыть королевский урожай. Уснули все только под утро. Неожиданно крик, гам, вопли директора школы. Тот приехал с представителями администрации принимать урожай и, стоя возле открытого «газика», тыкал баклажаном биологу прямо в очки. Учитель еще не совсем пришел в себя после вчерашнего и не мог уловить, в чем причина гнева. Как оказалось, кто-то из хорошо выпивших ребят взял перочинный ножик и вырезал на овощах слово из трех букв. Притом не поленился и исполосовал килограммов десять, не меньше. Директор подбрасывал синенькие, как жонглер булавы, и вопил:

– Полюбуйтесь, Спартак Иванович, они здесь все такие! Может, объясните, что произошло?

Биолог почесал макушку и нашелся:

– А что тут объяснять? Просто сорт такой!

Анна фыркнула, и он, довольный собой, вышел, бесшумно закрыв входную дверь. Девушка оставалась лежать с зашторенными окнами, тяжелой свинцовой головой, но при этом чувствовала себя прекрасно. Неожиданно дверь снова пришла в движение:

– Ты что-то забыл?

– Да!

– Что?

– Вот это.

Захар наклонился и поцеловал ее в губы.

– Теперь все.

С того предпраздничного вечера началась еще одна куртуазная любовь. Сперва Захар заезжал узнать, как дела, и выпить с учительницей чаю. Затем стал привозить модные книги, фильмы, сливы «мирабель» и «венгерку», крепко запомнив сказанное 1 сентября. Со временем их силы и воля истончились, и молодые люди перебазировались из кухни, прихожей и школьных коридоров на диван.

В тот день Анна задержалась, готовясь к очередному открытому уроку. Захар сидел под дверью и на коленях писал кому-то электронное письмо. Услышав ее шаги, вскочил и пригладил волосы. Вырвал из рук сумку с двумя пачками тетрадей.

– Давно ждешь?

– С двух часов.

– А сейчас сколько?

– Половина пятого.

– Почему не позвонил?

– Я звонил. Ты вне зоны.

– Точно. Отключила во время педсовета…

Анна оживила мобильный, и на дисплее запрыгало сообщение от Константина. Дыхание привычно перехватило, и она закашлялась. Захар заботливо растер ее спину между лопатками, погладил волосы, завитки и даже резинку для волос.

Они прошли вглубь коридора и остановились, прижавшись друг к другу. Захар повернул девушку к себе и поцеловал в аккуратно продырявленную мочку с едва заметной серьгой, в крылья носа и зону декольте. Его руки щелкали пуговицы учительской блузы, как орехи, а она безуспешно пыталась разгадать хитроумность пряжки ремня. Наконец справилась, показалась широкая шелковая резинка и мускулистый живот с косым аппендицитным шрамом. Анна в этот момент взглянула на себя будто со стороны, увидела бюстгалтер и чуть линялые трусы из разных комплектов и свою неидеальную, неспортивную, неподтянутую фигуру. Резко отвадила его ласки, попыталась втянуть живот, но тот даже не шелохнулся. Вспомнила о своих бедрах и ужаснулась. Целлюлит, расползшиеся вены, словно щупальца осьминога, прыщики в подколенных ямках, напоминающие потницу. Учительница схватила простынь, завернулась в нее по шею и скрестила руки на манер баскетбольного судьи, что означало: набранные очки не в счет, а все будущие действия отменяются.

Захар укоризненно покачал головой, как ребенку, отказывающемуся есть полезную гречневую кашу:

– Прекрати. Ты мне нравишься вся. Все твои выемки, выпуклости, объемы. И потом, если женщина умеет получать удовольствие от еды, она стопроцентно будет получать его и от секса.

Зарылся лицом в ее живот и начал головокружительный спуск, покуда не уткнулся в самое жаркое место.

Позже, восстанавливая дыхание и развязывая узлы из рук и ног, Анна, сравнив свое тело с его натянутым и твердым, пошутила:

– «Доктор, а какого я должен быть роста, учитывая имеющийся вес?» – «Метра четыре».

Он закрыл рот поцелуем. Девушка вырвалась из плена губ и опять рассказала анекдот:

– У одного мужчины жена сильно располнела и отправилась к врачу. Вернулась довольная и делится с мужем: «Док сказал, ничего страшного, нужно просто больше двигаться. К примеру, дважды в неделю ходить до Тулы и обратно». Муж присвистнул: «Мань, ты на карту смотрела? До Тулы как до Марса! Может, есть другие способы?» Женщина просияла: «Да, есть. Заниматься сексом пять раз на день». Тот скривился, будто вместо воды хлебнул уксуса, и воскликнул: «Слушай, Марусь, а до Тулы не так и далеко!»

Всякий раз после секса Захар погружался в пятнадцатиминутную дрему, а Анна, не шевелясь, лежала и подсматривала его сновидения. В них планировались важные бумаги, складывались в стены кирпичи, вили гнезда аисты и тянулись истоптанные, изъезженные, изрубцованные грязью и исполосованные телегами дороги с окантовкой из клевера и пырея. Щедро родили сливы, и голос с интонациями ее бабушки напоминал: «Слива себя не хвалит, а дорожка к ней всегда протоптана».

Проснувшись, мужчина вскакивал, нервно озирался и не мог понять, где находится. Рассматривал ее жилище абсолютно диким взглядом. Медленно приходил в себя и обнимал до скрипа шейных позвонков. Заводил еще один хоровод, и тело Анны становилось пластилиновым. Позже делился познаниями, что в студенческие годы в каком-то медицинском журнале прочитал о повышенной чувствительности влагалища полненьких, и даже дедушка Фрейд писал о ненасытном лоне женщин в теле. Анна не могла пошевелиться, продолжая переживать затухающие оргазмические толчки.

С тех пор они встречались трижды в неделю. Обедали, занимались любовью, смотрели фильмы и много разговаривали. Пытались лечить сексом Анину мигрень. В такие дни он ласкал ее замедленно, и это выглядело как занятие йогой или пропаганда движения Slow food[47].

Первое время Захар маскировался. Ставил машину на стоянке супермаркета, а сам шел через дворы, детскую площадку, мимо собственной булочной. Поднимался на пятый этаж и открывал дверь своим ключом. Тянул ее в спальню с наглухо зашторенными окнами и традиционно просил прощения, что не может пригласить в кино, на концерт заезжего артиста или на выставку хризантем. Они не имели права пообедать в только открывшейся пиццерии, пройтись сквером с молодыми козьими ивами, поболеть на стадионе за какой-нибудь «Локомотив» или «Нафком». Улыбнуться друг другу, встретившись случайно на рынке, в универмаге или возле детского сада № 5.

Постель стала местом их жизни, удовольствий и переговорным пунктом. Захар, удобно подложив под локти подушки, вспоминал свое детство и то, что вырос в поселке, в котором самой большой роскошью считались хрущевки, построенные по какому-то нелепому проекту без центрального отопления. В квартирах устанавливали угольные котлы, как правило, в ванной, на крышу выводили черные трубы, и у каждого жильца был свой сарай с дровами. Не гараж, не погреб, а именно сарай. Народ постоянно таскал вязанки дров, а потом выносил ведрами золу. Мылся в тазах, грея воду на плитке или в ведре, бросив в него кипятильник:

– Мои дед с бабкой ни разу в жизни не искупались в ванной, никогда не видели остроконечных гор, не летали на самолетах, не ужинали в ресторанах. Из года в год одни и те же яблони, дереза, белая акация. Коморы, клуни, красные ставни. Одни и те же соседи, разговоры, звезды, луны, снежные зимы. Посадка черенков смородины, подкормка клубники. Окоты, молозиво, выпас. Крестины, свадьбы, отпевания. Побелка к Пасхе, Троице и Покрову.

Дед бабку не любил, просто жалел и объяснял ее несговорчивость и скверный характер тяжелой военной молодостью. Во время войны ее забрали в Третий рейх, и там она попала в литейный цех, в самое пекло. Однажды один, очевидно, неравнодушный немец уточнил, что подарить ей на Новый год, и она попросила кусок хлеба. Работала в нечеловеческих условиях с девяти утра до девяти вечера и, когда звучал гудок, оповещающий об окончании смены, не имела сил порадоваться.

Неожиданно Захар привстал и сжал Анино лицо двумя руками:

– Слушай, а я все ломаю голову, кого ты мне напоминаешь! Соседку моих бабки с дедом, Марию. У нее была такая же фигура, поворот головы и приступы мигрени. Вечно разгуливала с полотенцем, повязанным вокруг головы. Признаться честно, дед всю жизнь был в нее влюблен, а бабка Килина всю жизнь от этого очень страдала.

Анна слушала, боясь пошевелиться. Сидела голая, с аристократической спиной, и сопоставляла данные. В голове все смешалось: зимние каникулы с рождественской рисовой кутьей, бабушкины глаза с поволокой, дедовы прибаутки и табу на разговоры о соседях. Приземистые фиалки в палисаднике и коронная фраза: «Не смотри на тех, кто живет лучше. В мире полно людей, живущих хуже нас». Бабушка чаще всего отмалчивалась, и лишь однажды внучка видела ее растерянность. В тот день по телевизору показывали старый фильм «Дело было в Пенькове»[48], и, когда зазвучала песня «А я люблю женатого», неожиданно расплакалась. Выходит, ее любили двое мужчин, но ни один не смог сделать счастливой по-настоящему.

Захар терпеливо ждал, когда Анна сопоставит факты, смотрел в потолок, выискивая на нем подсказки, и снова заговорил о своем:

– Бабка Килина была себе на уме. Не признавала авторитетов, примеров для подражания и чужого мнения. Считала, что существует только два мнения: ее и неправильное. Ругалась, как сапожник. Могла так обложить, что мало не покажется. Даже стыдно повторять.

Анна толкнула его локтем:

– Да ладно! Ее фирменную фразу «Огурец – в жопе не жилец» я выучила быстрее, чем «Буря мглою небо кроет».

Захар с нежностью расцеловал ее запястье.

– По ней можно было писать учебник по народному фольклору. Всякий раз, когда я слишком расходился или возвращался домой в грязи, фыркала: «Ну что с тобой делать? Раз уж вылез – назад не засунешь. А жаль…» Ваших кур обзывала фашистскими. Готовила так себе и, когда просил рубль на мороженое, на полном серьезе заявляла: «Присыпь сахаром лед и сядь жопой, будет сладко и холодно». Самым безобидным считалось предостережение: «Если не доешь, невеста сопливой будет». Видишь, не угадала, невеста у меня вон какая красавица.

Анна изменилась в лице и отвернулась. Он уткнулся в ее мягкий живот:

– Прости меня. Прости…

Помолчав, вернулся к начатому разговору:

– Ее тоже можно было понять. Пережила войну и два года провела в рабстве. Однажды проколола гвоздем ногу и не могла идти, поэтому, сильно рискуя, выпорола нашивку OST и вошла в трамвай. Какие-то сердобольные, наблюдая ее перевязанную ступню, хотели уступить место, но офицер быстро их просветил: «Господа, вы что, не видите? Это же русская!» Больше ни у кого не возникло желания помочь.

Она обладала физической силой нескольких мужчин, но мужскую работу никогда не делала. Когда умер дед, нанимала забулдыг выкопать картошку или покосить траву. Любила красивую одежду и всю жизнь соревновалась с твоей бабушкой. У кого лучше платок, груша, макитра. Ела много, часто, разное, но не поправлялась. Селедку заедала рыжиками, рыжики – бисквитом. В восемьдесят установила импланты зубов и отпраздновала день рождения с диджеем, музыкантами и тамадой. В восемьдесят пять мы подарили ей красивый свитер с густомахровыми розами. Бабке очень хотелось похвастаться обновкой. На улице стояла зима, но она отправилась на рынок без шубы. Сколько там идти: два километра в одну сторону и два – обратно. Когда вернулась, слегла. Надеялась привычно обойтись мать-и-мачехой и малиновым чаем, но не вышло. Через две недели сгорела от воспаления легких.

Отношения учительницы и бизнесмена строились нелогично и фигуристо. Минуты счастья вытянутыми лицевыми переплетались с многочисленными неоднородными изнаночными, создавая плотный, но нечитабельный узор. Когда Анна опомнилась, Захар уже пустил в ней корни, а она – в нем. Периодически, с наступлением «сезона дождей», женщина размахивала топором и приноравливалась, с какой стороны лучше обрубить канаты. Захар, наблюдая ее замысел, по-дружески давал совет: «Не выливай грязную воду, пока чистая не пришла». Вот она и не выливала, в результате чего их связь крепчала, обрастала кораллами, водорослями и традициями.

Захар не собирался уходить из семьи, но вел себя как муж. Являлся с полезными продуктами и снабжал в январе желтыми помидорами. Анна стояла с пакетом томатов, наблюдала затяжную метель и вспоминала, как, впервые увидев этот овощ, задала вопрос:

– Это что?

– Помидор!

– А почему он апельсин?

Он ежемесячно оставлял на холодильнике деньги, возил в большой город на концерты слепого Андреа Бочелли и абсолютно зрячего Сафины, в дорогие дома отдыха и за границу. Присылал ко дню рождения корзины цветов. Оплачивал юбилеи матери и отца. Уважал ее чувства, снимал перед подъездом обручальное кольцо и прятал в портмоне. Прощался тоже оригинально. С нежностью прижимал к себе, спускался на первый этаж и тут же поднимался для новых, еще более лихорадочных поцелуев. Приехав домой и поставив машину в гараж, отчитывался, что добрался и невыносимо скучает.

О жене никогда особо не вспоминал, лишь изредка подчеркивал общий центр тяжести в виде детей, бизнеса, котов, собак, лошадей, гор движимого и недвижимого имущества. Маскировал союз под партнерский, не имеющий к любви никакого отношения. К Анне, напротив, относился со всей душой. Вычислил, что голова болит на полнолуние, перед месячными, после шести уроков, бокала красного сухого, шоколадного «Брауни» и неудобного учительского стола, который в скорости заменил на модерновый. Уяснил, что мигрень начинается со вспышек, пятен, клякс и проплешин. Свозил на консультацию к лучшему неврологу и снабжал итальянскими лекарствами. Изучил молекулу, запускающую приступ мигрени, как «Отче наш», и следил за новыми разработками. Все ждал окончания клинических исследований, чтобы предложить любимой ежемесячные подкожные инъекции. Вычитал в модном журнале, что, когда испытывающих боль просят что-нибудь нарисовать, они точь-в-точь повторяют работу Пикассо «Плачущая женщина», и интересовался, когда же Анна создаст свой шедевр.

В один из дней проходили тему семейных традиций, и Анна задала домашнее задание подготовить рассказ об обычаях своей семьи. На следующем уроке первым изъявил желание выступить его сын, и поведанное мальчиком повергло учительницу в шок. Она рассчитывала на отсутствие традиций и факт обоюдной отчужденности, что мама с папой – абсолютно чужие люди, практически соседи, спящие в разных комнатах, обедающие за разными столами, бесконечно ругающиеся и отдыхающие порознь. На самом деле оказалось, что мама прикрепляет с помощью дворников к лобовому стеклу милые записки и устраивает воскресные обеды с варениками-сюрпризами, а папа по пятницам дарит жене цветы. Этот обычай родился двадцать лет назад, когда родители делали в бизнесе первые шаги и работали по шестнадцать часов в сутки. Именно тогда в конце каждой бесконечно энергозатратной рабочей недели он стал презентовать жене герберы с благодарностью за поддержку. После Егора говорили другие дети, но Анна их почти не слышала, переваривая сказанное. С трудом пыталась сфокусироваться на чьих-то воскресных пловах, семейных советах, квестах, вечерах комплиментов, выращивании на подоконниках трав и пряностей, совместной лепке пельменей и праздновании Масленицы. В висках стучал большой пестрый дятел, и в местах проколов разливалась липкая вязкая отравляющая боль.

Анна Ивановна с трудом дождалась звонка и вытерла дочиста доску. За окном шел январский дождь, погружающий мир в меланхолию. Рёва-зима метила крыши, шишковатые тротуары и пожарную часть, словно кошка свою территорию. Планета выкрасилась в ливерный. Заиленная река – в цвет парижской грязи. Камыши, обрамляющие берега, – в экрю[49]. Учительница захлопнула журнал, выключила в классе свет и долго смотрела в окно. Наблюдала канитель старых, плохо воспитанных машин, из-под колес которых вырывались то длинные, то кургузые брызги. Прошлась по классу взад-вперед, обдумывая, как завершить эти отношения. Расписала на доске плюсы и минусы. Прервалась, чтобы поговорить с отцом о будущем празднике Крещения и договориться о купании и сборе целебного снега.

Возвращаться домой не хотелось. Там всюду он. В коридоре – зонт и тапочки. В кресле – забытый шарф. На днях привычно вернулся, накинул его на шею, притянул к себе и зацеловал до вспухших губ. Ушел, хлопнув дверью, а она так и осталась в его клетчатом кашне, пахнущем специями, табаком и сливовым джемом. В тумбочке хранились припасенные на всякий случай тонкие, как спагетти, шнурки. Захар всегда сидел до последнего, а потом рьяно натягивал ботинки, обрывая концы. В такие минуты девушка усаживалась на пол, зажимала между ног его туфлю и ловко шнуровала лестницей. Он это делал по старинке – крестом.

Классную тишину нарушало соло настенных часов. Они шли куда глаза глядят, поминутно наступая себе на пятки. По пятничным коридорам никто никого не догонял и не кричал: «Стой, придурок». Разве что шаркала шваброй техничка. Впереди два дня выходных с предсказуемым сценарием. В субботу – генеральная уборка, в воскресенье – конспекты на всю неделю. На одном из подоконников вдруг заметила вазу с парочкой вишневых веток. Дети в день Катерины решили для учительницы погадать. Срезали пару веточек, окунули в воду и затаились в ожидании. Если до старого Нового года расцветут, любимая учительница вскорости выйдет замуж. Анна присмотрелась и хмыкнула. Наивная вишня настроилась цвести. Осталось дело за малым – найти жениха. Затем, поддавшись сиюминутному порыву, достала телефон и вывела: «Так больше продолжаться не может. Слишком все перемешалось: ты, я, твой сын, твоя жена. Я выхожу из этого многоугольника».

Отправила сообщение и выключила звук. Посидела, как в воду опущенная. Оживила телефон, оделась, бросила его в карман шубы. Снова достала, выключила, опустила на дно сумки, привалила тетрадями, сочниками, купленными в школьной столовой, и закрыла двери класса.

Домой шла, цепляясь ногой за ногу и намеренно уродуя шаги. С преувеличенным интересом рассматривала магазинные витрины, пересчитывала в хлебном батоны, в цветочном – розы, в табачном – сигариллы. Всеми силами оттягивала момент, когда переступит порог и окажется в квартире, в которой он на протяжении долгого времени ел, спал, любил, и отследит на полке кусачки, в баре – недопитый коньяк, в юбилейной коробке – недоеденные конфеты. Журнал автолюбителя, пепельницу, старенькое портмоне с курчавыми выстиранными нитками. Спотыкалась, хваталась пальцами и глазами за всевозможные крючки, сколы, трещины. С болью отметила, что давно не было писем от Константина, зато от Алекса – в аккурат вчера. Тот сбрил усы, сменил машину и прислал дурацкое фото на фоне бампера.

В ее квартире горел на кухне свет. Анна с опаской провернула ключ и нос к носу столкнулась с Захаром. Тот был не в духе:

– Что случилось? Я тебя спрашиваю, что случилось? Откуда такие мысли? Выводы? Какая муха тебя укусила? У меня было важное производственное совещание, мы обсуждали новый проект, и тут я получаю твое сообщение. И все. Я уничтожен. Убит. Ни один из завистников не имеет такого оружия. Этим коротким письмом ты умудрилась выбить почву из-под моих ног. Я перестал соображать, думать и выглядел полным недоумком.

Анна стащила мокрые сапоги, пошевелила замерзшими мизинцами и опустилась на пол:

– Я думала, в твоем доме нет любви, а все ценности растеряны. Сегодня оказалось, у вас крепкая дружная семья, под завязку заполненная романтикой. В ней есть нежность, вкусная еда, застолья, путешествия и романтические пятницы.

– Тебе это Егор наплел?

– Ну да, и о записках на лобовом стекле, и о герберах, перевязанных лентой.

Захар замычал:

– Теперь я все понял. Вот откуда ноги растут! Дело в том, что жена стала о тебе догадываться и, возможно, даже вскрыла нашу переписку. Пару раз я случайно назвал ее твоим именем, плюс, возможно, сопоставила «Анук» и булку, мои частые отъезды, но решила смолчать, опасаясь острого конфликта. Ведь привыкла к определенным материальным благам и твердо усвоила мою философию: «Не стой у двери – не узнаешь о своем позоре». Посему сочла нужным все вопросы решать с тобой, а не со мной и для начала сочинила сказку о нашем «счастье». Я краем уха слышал вчера, как проверяла уроки у Егора и оттачивала его ответы. Нет у нас никаких традиций. Она взяла единичные случаи и умножила их на сто. Теперь, думаю, тебе позвонит или явится на работу. Как только что-то подобное произойдет, дай мне знать. И еще… Вчера полез в ее комп, а там десяток закладок: как нейтрализовать любовницу, как убрать ее влияние и т. д. Не поленился, прочел. И знаешь, что советуют?

Анна расстегнула кофту, от нее оторвалась пуговица и покатилась деревянным колесом. Захар ловко ее догнал и зачем-то подул сквозь отверстия.

– Не хочу знать. Я уже сыта этой невозможной любовью. Мне хочется любить в открытую, а не спрятавшись в нору.

Захар целовал ее запястья вместе с подаренными браслетами. Под его губами мелькали холмы сине-красных крыш и розовые примятые двери:

– И я так хочу! Веришь? Вот только что делать с Егором? Он еще совсем мал для подобных испытаний.

Захар уже распахнул ее блузу, достал из чашечек бюстгальтера грудь и чуть приподнял вверх, будто взвешивая. С жадностью припал к правой и со стоном целовал соски, ареолу, подмышки. На секунду поднял голову и прошептал:

– Дай мне время! Я обязательно что-нибудь придумаю! Просто верь.

В тот вечер он впервые остался у нее на ночь, и они проговорили до утра. Захар приготовил на ужин салат «Капрезе», отварил спагетти, откупорил бутылку вина. Виновато наполнил ее бокал, в свой плеснул на донышко. Поднял примирительную, сделал тише радио и разоткровенничался, как на исповеди в базилике Санта-Сабина на вершине Авентина:

– Ты знаешь, когда мне тяжело, я разговариваю с дедом.

– На кладбище?

– Почему на кладбище? Сажусь в машину и еду в их дом. Туда, где остались его мысли, кашель, ордена и палка, без которой никуда не выходил в последние годы. Именно там он учил меня ставить мышеловки, удить рыбу, колоть дрова, плести корзины и сети. Учил плакать, когда нестерпимо больно, молчать, когда очень хочется сказать, и говорить, будучи переполненным эмоциями. В девятом классе я впервые влюбился и отправился со своими переживаниями не к матери с отцом, а к деду. Он выслушал, достал пенсию и повел в магазин. Купил первый в моей пятнадцатилетней жизни костюм, чтобы было в чем отправиться на школьную дискотеку. Правда, пиджак взял на вырост.

Помню, лежал дед в военном госпитале. Бледный, притихший, но в парадной рубашке, старательно равняясь даже под одеялом. Когда я забегал, размахивая апельсинами, первым делом уточнял: «Как там Мария?» Бабка, приехавшая во всем новом, с криво напомаженными губами, швыряла судно и выбегала из палаты. Он ничего не мог с собой поделать. Выходя из дома, первым делом поворачивался к своей «мекке» и щупал взглядом соседскую крышу, колодец, макушку погреба. Ждал, когда твоя бабушка выйдет и ему кивнет. В один из дней бабка Килина потребовала, чтобы окно, выходящее на вашу сторону, заложил кирпичами. Дед молча сделал цементный раствор. Только я видел, как с каждым кирпичом рвется его сердце.

Потом он серьезно заболел. Я понимал, что ни одно лекарство в мире его не восстановит и не исцелит, поэтому начал предлагать другие микстуры. То, чего он был лишен всю жизнь. Научил водить машину, квадроцикл и кататься на коньках. Купил новый костюм. Сходили в кинотеатр на несколько премьер и даже слетали на недельку к морю. Дед выглядел счастливым, а мне хотелось схватить в охапку всю планету, упаковать в газету, перевязать бечевкой «вот таким фертом» и преподнести самому лучшему другу. На следующий день после его ухода первым делом разобрал заложенное окно. Пусть, думаю, с того света виднее будет.

Захар встал, открыл форточку, и в комнату ворвался мягкий британский январь. Запахло ночью, мокрым асфальтом и лошадьми. Мужчина с жадностью сделал большой вдох, несколько укороченных выдохов, написал сообщение и полез в бумажник за фото. Протянул снимок Анне и сделал шаг назад.

На снимке стоял его дед Эдуард с ее бабушкой Марией. Совсем молодые, удивленные, застигнутые врасплох. Мария – в любимой кофте с блюдцами-пуговицами и перешитой из скатерти юбке, Эдуард – в военной форме. За их спинами маячили люди и, кажется, невеста в венке. Столы, караваи, калина большими кровавыми пучками. Музыканты с бубном и баяном. Сухопарый печальный скрипач.

– Их сфотографировали на какой-то свадьбе. Случайный кадр. Вот только я никогда не видел деда таким счастливым. Он берег фото, прятал, хранил со своими фронтовыми медалями и военным билетом. Говорил, что в небесной канцелярии ошиблись и организовали им встречу с опозданием в несколько лет.

Анна с жадностью впилась взглядом в снимок, пытаясь зафиксировать каждую деталь: и глиняные миски с холодцом, и пышно украшенный виноградом каравай, и букет гладиолусов. За столом сидела невеста в венке, напоминающем сноп сена, дурно подстриженный жених с треугольной челкой и свидетели с широкими уродливыми лентами. Бегали дети, почему-то в школьной форме. Лихорадочно трясся бубен. Захар, выучивший кадр наизусть, смотрел в окно, а потом произнес странное:

– Я только сейчас до конца понимаю деда.

Опустил глаза, стесняясь проступившей сентиментальности, и заботливо укрыл Анины плечи:

– Иногда мне кажется, что люблю тебя по его поручению. Делаю то, что не удалось ему, и помаленьку успокаиваю душу.

За окном падал мелкий снег, будто попавший в вентиляторные лопасти. Испытывал на прочность провода и неприспособленные к тяжестям ветки. Примерзший к подоконнику лед хрустел карамелькой. Время приближалось к трем.

Они выпили чай, пропустили по маленькой рюмочке ликера и съели по бутерброду. Ложась в постель, обнялись и пожелали друг другу спокойной ночи. Неожиданно Захар подскочил, подбил подушку, бросил за спину и снова стал рассказывать:

– Ты знаешь, я кое-что вспомнил. Моя бабка постоянно называла твою ведьмой, а за несколько дней до смерти призналась, что не раз видела соседку с какой-то странной, не местной женщиной. Впервые это случилось еще в далеком сорок третьем, когда их вербовали в Германию. Она тогда оглянулась и не поверила глазам. Рядом с подружкой стояла дама в выпендрежном пальто. Бледная, как покойница. Мадам тянула Марию за локоть, что-то долго и затруднительно объясняла, а сама казалась эфемерной – не из плоти и крови, а из жидкого азота. При этом призрак, выглядевший дамой из высшего общества, размахивал по-настоящему рабочими руками, мозолистыми, опухшими, красными от стирок. Второй раз эта же мадам явилась, когда соседка собиралась топиться. Бабка Килина стояла у окна, спрятавшись за занавеску. Понимала, с какой целью та идет к пруду и тащит за собой детей, но решила не встревать, а дать возможность довести начатое до конца. Ведь у человека, принявшего решение покончить с жизнью, меняется все: взгляд, походка, разговор. Некоторое время Мария повторяла по поводу и без одну и ту же фразу: «Я так больше не могу». Она изменилась внешне, и ее всегда круглое лицо вытянулось и посветлело. В окнах бесконечно мерцал свет, а раз женщина делает домашние дела по ночам, она стопудово ведьма, привлекающая в помощники нечистую силу. Так вот, Мария посадила на берегу детей и зашла в воду по пояс. В этот момент к ней присоединилась та же дама, что была на улице Артема, 24. Обняла, нашептала что-то на ухо и на темные воды пруда, перекрестилась слева направо пятью пальцами, указала куда-то юго-восточнее, и несостоявшаяся утопленница мигом оказалась на берегу. Подхватила детей, и только пятки засверкали.

Под утро Анна уснула и увидела сон. На поляне собралась вся ее семья. Какие-то люди в сюртуках, свитках, соломенных шляпах. В лаптях, босиком, в модельных туфлях. Женщины, мужчины, дряхлые старики, младенцы и студенты церковно-приходских школ. Дамы неопределенного возраста и совсем юные. Они стояли с напряженными лицами и сосредоточенно вглядывались в какую-то неясную даль, как в объектив фотоаппарата. У какой-то старухи крутилось колесо прялки, гимназист листал сочинения Симеона Полоцкого, мужик, смахивающий на попа, держал чайник с кипятком. Мальчуган лет трех бегал с сачком и заметно прихрамывал. Бледный интеллигент в суконном жилете надрывно кашлял. Пожилая пара постоянно сверялась с карманными часами и с тревогой переспрашивала, когда же приедет Антье. Анна, с трудом поборов неловкость, обратилась сразу ко всем:

– Вы кого-то ждете?

Те обрадовались, оживились, подались вперед:

– Да, тебя.

К ней шагнул крупный мужчина и представился Иваном. Анна мигом определила, что он здесь главный и к его мнению прислушиваются. Хозяин окинул взглядом собравшихся и произнес:

– Ты, наверное, думаешь, что здесь присутствуют одни мертвецы. На самом деле все живы-здоровы, так как в жизни все происходит одновременно и нет никаких «вчера-сегодня-завтра». В эту минуту Красная армия берет Рейхстаг, твоя прапрабабка покупает ноты в магазине Издыковского, дед наматывает на локоть синий дунайский рукав и встречает освободителей, а мать рассказывает о родственнике, вырезавшем аппендицит без наркоза. Гагарин летит в космос, австрийский иммунолог открывает группы крови, а ты, Хазаре, пишешь диктант по русскому языку. Мир – гигантский калейдоскоп, а мы все звенья одной цепи. Вот почему наш род надеется на тебя.

Анна попыталась согреть свои озябшие руки.

– Но что я могу для вас сделать?

Иван улыбнулся, и девушка отметила, что он совсем не старый, а, напротив, весьма импозантен и харизматичен:

– Просто стань счастливой, и этим ты осчастливишь всех нас.

* * *

Анна с Захаром встречались еще несколько лет. Девушка неоднократно пыталась закончить отношения, но всякий раз мужчина мастерски тушил вспыхнувший пожар. С той ночи Анна стала ощущать в постели его жену. Как-то раз он явился с царапинами на спине и прикушенной в двух местах шеей. Видимо, таким способом законная супруга передавала любовнице привет и демонстрировала их неугасающую страсть. Активизировалась в социальных сетях, выкладывая совместные фото с отдыха, и тайком срезала с его головы волосы для обряда отвода глаз.

Время катилось колесом гужевой повозки. Скрипело, спотыкалось, подпрыгивало на ухабах. Анна взяла новый класс и привычно к Празднику первого звонка сшила платье-футляр, но, как всегда, фиалковое. Директриса похвалила новый наряд и полюбопытствовала, почему ежегодно выбор в сторону оттенка фиолетового. Анна Ивановна, не задумываясь, процитировала Рождественского:

– «И живу я на земле доброй за себя и за того парня».

– Не поняла.

Учительница с грустью покачала головой:

– Кто его знает. Похоже, ношу за кого-то, не примерявшего ни одного аметистового, лилового и глициниевого наряда.

Захар за это время открыл ветеринарную аптеку, построил на выезде из города отель «Мадам», объяснив название как производное от классной дамы, и стал баллотироваться в депутаты. Он, как прежде, приезжал три раза в неделю, но теперь парковался прямо под домом, больше не скрывая свою связь, а у Анны участились приступы мигрени, голова болела каждую неделю.

Когда Егор перешел в седьмой класс, жена Захара приготовила свой главный козырь. Проиграв партизанскую войну и скопировав все, что только могла, – от прически учительницы до ее манеры носить сумку на сгибе руки, посетив школу и устроив там громкий скандал, потребовав у мужа денежную компенсацию, женщина забеременела третьим ребенком и с первого месяца своего интересного положения начала разгуливать по городу в платье с завышенной талией. Анна поставила на отношениях жирный крест, а у Захара закончились аргументы. Он наконец собрал в пакет шнурки, отдал ключи и исчез из ее жизни. Вот только каждый понедельник, среду и четверг женщине хотелось уехать на остров Тристан-да-Кунья или улететь на Луну.

Наступила еще одна белая, скучная, временами злопамятная зима. Навалила полные закрома синего снега, вытянулись сосульки, и луна прилегла на солнце, проглотив его лакомую часть. Следом город залило оттепелью, и снег сгорел живьем, чисто в крематории. Деревья заныли из-за резких смен температуры, а морозы, грянувшие без особого спроса, подсушили землю, и та в местах проталин напоминала старые человеческие локти. Школьники поглядывали в окна и тосковали по санным поездам и игре в снежки.

За январем явился февраль. Месяц без «хвоста» и без полнолуния. Под крышами запели сосульки, запахло талой водой и почему-то земляникой. В небе разлилась бирюза. Ветки затянуло инеем, напоминающим ажурную вязку «Медвежьи лапки».

В ее классе теперь учился сын ее самой первой ученицы, которую за смуглость кожи называли Цыганочкой. В понедельник во время привычного внеурочного разговора бывшая ученица упомянула, что в этом году они празднуют десятилетие с момента окончания школы, и предупредила, что Анна Ивановна в списке приглашенных. Ребенок, нетерпеливо растягивающий лямки ранца и ковыряющийся в носу, неожиданно оживился:

– А вы точно учительница моей мамы?

– Да.

– А вы что, бессмертная?

В тот же вечер раздался звонок. Анна ответила на вызов, а там вместо «алло» зазвучала давно забытая мелодия: «Высоко облака ватные, упаду на траву мятную…» Учительница прослезилась и мысленно сосчитала, что ее первым ученикам уже по двадцать семь лет. Из размышлений ее выдернул бас Антона, устроившего когда-то в туалете потоп:

– Анна Ивановна, вы здесь? Рад вас слышать. Приглашаю на встречу выпускников. Ждем 15 февраля в ресторане «Леонтий».

Женщина снова шмыгнула носом, и Антон быстро нашелся:

– Ну что вы! Не стоит. Давайте лучше расскажу, за что я люблю осень.

Учительница нежно пожурила:

– Антоша, за окном давно зима, – нажала кнопку отбоя, подошла к настенному календарю и обвела дату красным. Опять Сретение.

У входа в ресторан толпился народ. Молодые люди вели себя по-ученически: смеялись, пританцовывали, гримасничали и дурачились. Никто не заходил внутрь, хотя стоял колючий февральский мороз. Учительница немного опаздывала, и, когда мелькнул ее закутанный в мех силуэт, раздался дружный крик:

– Ну, Анна Ивановна, наконец-то! Мы уже отморозили себе зубы, уши и мозги.

Опоздавшая засияла:

– Тогда почему не заходите? На улице минус пятнадцать.

Располневший директор двух станций автосервиса и заправки пробасил:

– А как же наша традиция? – и указал на стену. Там, на криво прицепленном ватмане, зияли две ладошки, две восьмые ноты и красное, чуть сплющенное сердце.

Ана Вана прикрыла варежкой слегка подрагивающий рот, а ее повзрослевшие, возмужавшие, изменившиеся ученики выстроились, как раньше, в длинную очередь. Каждый неизменно прикасался к сердцу и сжимал ее в объятиях. Она двумя широко распахнутыми руками обнимала Мишку, Дину, Галочку и тихонько всхлипывала. Самым последним оказался хулиган Антон. Он включил на мобильном буги-вуги, стукнул кулаком по нотам и пробасил:

– А я наконец-то с вами станцую!

Так с танцами они ввалились в холл ресторана. Рассевшись, предоставили слово классному руководителю, учителю химии, физруку и выпили за педагогов стоя. Анне Ивановне досталось место во главе стола. Она цедила вино, налегала на фаршированный картофель, слушала школьные байки и наблюдала за своими бывшими первоклассниками. Они остались такими же. Мнительная, падающая в обморок после посещения кабинета стоматолога староста Дина постоянно пересчитывала вилки и тарелки с крабовыми салатами, а цыганочка Марина, набирая эсэмэску, стеснительно переспросила:

– Подскажите, в придачу – слитно или раздельно?

В этот момент к ней подсел Антон:

– Хочу с вами выпить.

– Антоша, может, не стоит?

Молодой человек замялся, откашлялся и упрямо придвинул свой стул. Подлил ей и себе вина и начал издалека:

– Вы знаете, я никого и никогда не назвал дураком. Помните, наши запретные слова? А еще перестал есть сырокопченую колбасу. Вот как набрал в прошлом году десять кило, так и отказался. Кроме того, на всю жизнь запомнил множественное число слова «сук»…

Учительница погладила парня по плечу, и на этом светская часть беседы закончилась. Антон перешел к делу:

– Недавно ездил по работе в Германию.

Анна напряглась и стала теребить скатерть. Заглянула в сумку в поиске ключей, монетницы, тетрадей для контрольных по математике или пачки сигарет, хотя никогда в жизни не курила. Антон старательно делал вид, что ничего не замечает и с преувеличенным интересом рассматривал льняную салфетку и подсыхающее винное пятно:

– Ничего так уровень. Все аккуратно: дороги, города, деревеньки. Немцы во всем педанты. Мой коллега, отправляясь за весенним карпом, вооружается линейкой. Вытащив рыбу, непременно ее измеряет и, если окажется, что она больше, чем разрешено, выбрасывает обратно в пруд. Окончил специальные рыбацкие курсы, целых три месяца учился держать удочку и только потом сдал экзамен и получил лицензию.

Анна вымученно улыбнулась, а Антон резко сменил тему:

– В городке ювелиров увиделся с нашим соотечественником. Вы его знаете, он постоянно ждал вас после уроков. Делал нам кормушки и все такое. Я вот о чем… Он ждет вас до сих пор…

Вытер салфеткой резко вспотевший лоб, чокнулся с ее бокалом, осушил одним махом содержимое и достал из портфеля пакет:

– Это вам. Взамен испорченной блузы.

Антон вышел из-за стола, а Анна осталась сидеть, вцепившись пальцами в ткань оттенка дымчатой розы, и наблюдала за стремительным приближением мигрени. Вот она заглянула в ресторанное окно и оставила на нем кружок своего дыхания. Отпечатки трех пальцев и кончика носа. Взбежала по обледеневшим ступенькам, споткнувшись на первой и последней, сдала в гардероб тонкое модельное пальто, послушала местных гитаристов, глотнула из бокала Ани и расцеловала ее виски.

Через час подвыпившие бывшие ученики вывалили на крыльцо покурить. Ана Вана стояла с ними и ждала такси. Домой возвращаться не хотелось. К родителям – тоже. Папа сразу же заметит ее сбивчивое настроение и начнет волноваться, переспрашивать, пить боярышник. Посему решила переночевать в бабушкином доме, благо ехать недалеко. Десять километров по трассе, далее резко в сторону. Полями, полями, пока не покажутся стены недостроенной церкви и перекресток с заковыристым названием Дзей.

Из такси Анна ступила прямо в замерзший сугроб. Мороз дробил воздух не то ножом, не то серпом, а снег в виде детских макарон-звездочек годился лишь для ледяной запеканки. Ветер, резкий, с вшитыми опасными лезвиями, оставлял на щеках порезы. Рвал на куски выдох, вдох, сказанные намедни слова. Березы промерзли насквозь, и казалось, с незначительным усилением ветра сломаются, как цветные карандаши. Кора елей зияла штрихкодами, и на каждом дереве под ватой синтепона можно было рассмотреть исключительный товарный знак.

Дом стоял холодным. Родители жили в нем начиная с мая и до затяжных дождей. Аня наведывалась изредка, но откуда-то помнила, как растапливать печь. Как складывать из дров колодец и пользоваться для растопки берестой. Из закоулков посыпались фразы и затеяли игру в догонялки: «Нельзя шевелить сковородником – заведутся мыши. Грех выбрасывать в огонь скорлупу от пасхальных яиц. Старым девам лежать на печи в Великий пост строго-настрого запрещено. В грозу следует с молитвой закрывать трубу, а то залетит молния».

Анна ловко сложила дрова: два полена вдоль, на них поперек еще два, сверху пять-шесть поленьев – и подожгла. Огонь с жадностью облизал самое ближнее и метнулся дальше. Царапнул плечо ольхи, березы и рассмеялся от удовольствия. Затем женщина села не раздеваясь перед устьем и огляделась по сторонам. Вот здесь дедушка в толстом жилете вязал рыбацкие сети. На этой стене больше пятидесяти лет висели часы. В этом углу на трех цапельных ногах стоял телевизор. Лежала свежая газета «Известия». Грелась миска с блинным тестом. Сушилась марля. Дремал кот. Неожиданно вспомнила, что бабушка хоть и не была верующей, но не разрешала в воскресный день включать телевизор, пока не закончится служба в церкви, а еще хранить в одном альбоме фото мертвых и живых. Шпыняла деда: «Чего ты пошел на базар? Глаза продавать? Нечего шляться по базарам без денег». Всегда имела при себе платочек и время от времени насухо вытирала губы и глаза.

Через четверть часа огонь расхрабрился, комната заполнилась горьковатым древесным ароматом, и ворвались голоса. Анна, устало прикрыв глаза, повторяла, чисто мантры:

– Ад не такой раскаленный, каким его представляют. Кто сидел на печи, тот уже не гость, а свой. Начало не шедевр. Как пишется слово «деревья»? Кто хочет ехать дальше, чем его лошадь, должен слезть и пойти пешком.

По спине сквозняком прошлась чья-то боязнь не дожить до благовещенских морозов и обидная просьба о покупке сливовых саженцев.

Со временем, когда сказанное осело на половиках, поставила чайник, порылась в шкафах, выудила жестянку с кофе, пачку еще летнего печенья и сливовый джем. Ощутила, как кто-то тихонько присел на табурет и аккуратно расправил платье. Плеснула кипяток в две чашки и поставила обе на край стола.

Женщины сидели друг против друга и молчали. У одной в кармане вскрикивал мобильный телефон, у второй покоился вышитый белым по белому носовой платок. У призрачной пребывали в движении обожженные печью руки и вздымалась грудь, все еще налитая молоком, а у живой впивались в ладони короткие учительские ногти, а с манжета легкой пылью сыпался мел. Марта с мягкой печалью любовалась своей праправнучкой, а Анна смотрела сквозь. Сквозь прошлое и настоящее. Сквозь нынешнюю и зиму столетней давности. Поверх женской головы, утепленной сельским цветастым платком, и двух низких окон. Через забеленные поля, остроконечные ели, окрестные села, железнодорожные полотна, львовские университеты, королевскую дорогу, город художников и ремесленников Дрезден, залежи гданьского янтаря и ярмарки Франкфурта-на-Майне. Поверх войн, индустриализаций и пандемий, интервенций и мятежей, холокостов и создания пенициллина, романов Солженицына и танцев Анны Павловой, научно-технических революций и космических прорывов. Достав взглядом Фельзенкирхе, праправнучка встала, нашла в шкафу перину, ватное одеяло, бросила их на печь и мигом уснула. Душа-мытарь, замешкавшаяся на пороге и не сумевшая завершить свой цикл, допеть свою песню и доесть свой хлеб, осталась сидеть на твердом неудобном стуле и охранять ее сон.

Утром позвонил отец:

– Ну как ты? Как спалось? Мигрень отступила?

– Нет.

– Слушай, вчера перечитывал «Мастера и Маргариту» и наткнулся на прелюбопытный абзац. Помнишь разговор Иисуса Христа с Понтием Пилатом? В то жаркое, пергаментное утро римского наместника одолевали головные боли, и он разговаривал не раскрывая рта. Ничего не помогало: ни микстуры, привезенные из Рима, ни присутствие любимого пса. В этот момент ввели преступника с женскими чертами лица, возомнившего себя царем Иудеи, и тот быстро выяснил причину его мигреней, подчеркнув: «Пока ты Понтий Пилат, у тебя будет болеть голова». Может, в этом, доча, смысл? Пока ты Анна Ивановна, весьма правильная и принципиальная учительница, у тебя болит голова. Может, стоит плюнуть на гордость, простить наконец не прощенных и помиловать преждевременно казненных? Вернуться к себе и усмирить амбиции? Подумай, чего тебе хочется больше всего на свете. Лично тебе, а не директору школы, родительскому комитету и Арнольду из 3 «В».

Анна задумалась и пообещала перезвонить. Папа вздохнул и полез в свой мини-бар. Засомневался в выборе между виски и сердечными каплями. Девушка натянула валенки, повязала вокруг головы бабушкин платок и начала обход сонного, притомившегося, шуршащего в щелях, дребезжащего в оконных рамах, завывающего в трубе дома. Вот высушенный до хлебной корки кермек. Давно заглохшее радио. Вышитые крест-накрест коты. Банки с чуть пожелтевшим смальцем. Мутное зеркало, будто вымытое молоком. Посмотрев в него, неожиданно вскрикнула. Оттуда смотрела женщина со старой семейной фотографии. С высокой прической, курчавой челкой и брошью, собранной из красных кораллов. Дама одними губами шепнула:

– Ну что, приедешь?

Анна со стороны увидела свой утвердительный ответ и схватила со стола телефон. Едва дождавшись ответа, воскликнула:

– Пап, я знаю, чего хочу… Я хочу побывать в Идар-Оберштайне.

Полгода спустя

Идар-Оберштайн, находящийся в часе езды от родины Карла Маркса, города Трира, наконец переоделся в осенний брусничный сюртук и вздохнул с облегчением. В нем уже никто не шлифовал изумруды, лежа лицом вниз, и не разрезал их с помощью карборундовых кругов и алмазных пил. Не стирал в корыте и не обшивал семью, строча на машинке ритм простоватого ландлера[50]. В нем жили современные люди на современный лад.

Особняки кремового и оливкового оттенков, обнесенные плющом и виноградом, привычно поднимались вверх, взбирались на скалу и неуклюже исчезали за очередным поворотом. Старые, утепленные мхом горы защищали город от сквозняков. Полураздетые засахаренные деревья щекотали подтянутое, будто после лифтинга, небо. Распахнутые настежь террасы и веранды претенциозно источали ароматы кофе и яблочного вина. Фасонистые кондитерские и шляпные витрины соблазняли драпировками и искусно отлитым шоколадом.

Анна с Константином прогуливались петляющими улицами и беседовали обо всем на свете. Учительница только приступила к преподаванию в «АБВГДейке» и не могла сдержать эмоций. Взахлеб рассказывала, как один из учеников спросил имя директора, а услышав, что ее зовут Виктория Петровна, крепко задумался и уточнил: «Это девочка или мальчик?» Константин внимательно слушал, уточнял насчет каллиграфии и советовался по поводу названия третьей лавки авторских украшений. Внезапно остановился, приложил руку к груди и сотый раз покаялся:

– Я думал, приеду и возьму бога за бороду. Быстро сколочу состояние, куплю дом, машину и заберу тебя. Вот только через год не продвинулся дальше своего носа. Все так же жил в кладовке, шкурил двери и собственные пальцы, елозил жирную посуду по ночам. Мне не с чем было ехать. Нечего было предложить. Нечем похвастаться…

Помню, написал тебе, и такая тоска взяла. Пришел вечером в ресторан, мою пивные кружки, а самому хочется в петлю. Вдруг заходит хозяин, этакий Дед Мороз с красным сосудистым носом и вываливающимся из штанов животом, и, понаблюдав за работой, говорит: «Если и дальше так пойдет, то через месяц-другой выпущу в зал официантом».

В этот момент меня как током ударило. Я же не об этом мечтал. Не о том, чтобы бегать с блюдами кислой капусты и кусками фальшивого зайца. А тут еще напарник, бородатый эфиоп, вечно доедающий за посетителями стейки, пристал со своим: «Слушай, как нам повезло! И работа хорошая и объедков сколько хочешь». С той ночи взял себя в руки, выучил язык и расписал бизнес-план чуть ли не поминутно…

Молодые люди бродили вдоль старенького, слегка покосившегося фахверкового дома под номером 468, синей ювелирной витрины, полной сапфиров, лавки белых драгоценных камней, имеющей свой шлифовальный цех, отеля с белым больничным тюлем, деревьев-осьминогов и каменного мороженщика. В одной из витрин Анна заметила полотно с абстракцией, выполненной не то граблями, не то гигантским мастихином и с улыбкой вспомнила, что в детстве вместо «живопись» говорила «выжипись».

Константин остановил ее на полуслове, впился взглядом в любимое лицо и переспросил:

– Ты точно счастлива?

Учительница, прежде чем ответить, подняла голову вверх, кивнула церкви в скале и торжественно, как на венчании, произнесла:

– Да!

Мужчина облизал сухие губы и, слегка заикаясь, начал:

– Ты прости, что делаю предложение таким образом и без кольца, но, когда увидел на аукционе эту вещицу, готов был продать душу, только чтобы ее приобрести.

Константин достал из кармана коробочку с логотипом Jakob Bengel и осторожно открыл. На зеленом бутылочном бархате лежал кулон в виде желтого солнечного круга с черной точкой в правом нижнем углу и, кажется, тяжело дышал. Анна ощутила, как ее сердце забилось щеглом в клетке, а горло атаковал спазм.

– Ты понимаешь, это редчайшая вещь. Они ведь до тридцатых годов не делали бижутерию и даже еще не мыслили ни о каком ар-деко. Специализировались на цепочках для часов и шателенах[51], а тут вдруг такая изящная вещь, датированная двадцать пятым.

Анна дотронулась до кулона и тут же отдернула руку, будто ударенная током. Сделала еще одну попытку и вздохнула. Кулон оказался теплым. Пальцы осторожно ощупывали его, покуда не наткнулись на резьбу по ободку в виде надписи, вот только буквы, плотно прижатые друг к другу, слились в одну длинную нечитабельную линию.

– Ничего не вижу. Попробуй ты.

Константин произнес первое слово, но оно соскользнуло и ударилось о зубы. Со второго раза родилось посвящение:

– Нашей пропавшей дочери Марте. Думаем о тебе каждую минуту…

P. S. На облаке сидели два ангела и спорили о том, что такое Родина. Один в пролетарском костюме, состоявшем из кожаной комиссарской куртки, фуражки и гимнастерки, перепоясанной потертым ремнем, второй – в коротких штанах, гетрах, сюртуке и шляпе с узкими полями. Первый, практичный, протоптавший землю вдоль и поперек, сиплым, прокуренным голосом рассказывал о стране, высоком звании гражданина, Петрограде и Великом Октябре. Вещал о духовно-нравственных ценностях, святынях, идеологической иконе…

Второй с жалостью поглядывал на идейного и пытался донести:

– Родина не там, где ты знаешь каждое деревце, а там, где деревья знают тебя…

Примечания

1

Замужняя женщина (нем.).

2

Помещение железнодорожного вокзала для подготовки горячей воды.

3

Мужская шляпа из фетра с продольным заломом наверху, загнутыми вверх полями и лентой по тулье.

4

У бедняков – дети, у богачей – скот (нем.).

5

Название риса до конца XIX века.

6

Что вы сказали? (нем.)

7

Не знаю. Останусь здесь. Буду искать работу (нем.).

8

Ад не такой раскаленный, каким его представляют (нем.).

9

Что случилось с детьми? (нем.)

10

Почему так рано? (нем.)

11

Молитва «Отче наш» на немецком языке.

12

Понятно? (нем.)

13

Начало – не шедевр (нем.).

14

Тысячу спасибо (нем.).

15

Горизонтальная поверхность (дно) в печи, на которую выкладываются дрова.

16

Адвент, Адвент, горит маленький свет… (немецкая рождественская песня).

17

Обязательный головной убор замужних женщин в дореволюционной Украине.

18

Традиционный украинский женский головной убор в виде высокой повязки с двумя длинными концами, которые падали на спину.

19

Слова могут быть смертельным оружием (нем.).

20

В старину беременность измерялась периодом десяти лун, что соответствует сорока неделям.

21

Распространенная ситуация, когда матери случайно во сне душили ребенка.

22

В ноябре похолодало. Выпал снег. Деревья надели белые шубы и уснули (нем.).

23

Кто хочет ехать дальше, чем его лошадь, должен слезть и пойти пешком (нем.).

24

Розовые угри – хроническое рецидивирующее заболевание кожи лица.

25

Гибрид хорька и европейской норки.

26

В православии название святой воды, то есть воды, освященной в храме по определенному обряду.

27

Проклятие Текумсе заключается в том, что каждый американский президент, избранный в год, без остатка делящийся на 20, умрет или будет убит до окончания срока президентских полномочий.

28

Проклятие девятой симфонии заключается в том, что всякий композитор, дошедший в своем творчестве до симфонии с таким номером, вскорости умирает.

29

Обобщенное название влиятельных музыкантов, умерших в возрасте двадцати семи лет.

30

Буквы в немецком языке с двумя точками сверху.

31

Без страданий нет радости (нем.).

32

Народный танец-хоровод у болгар, греков, румын и евреев.

33

Сотня ударов по чужой спине – это немного (нем.).

34

Маленькие колокольчики тоже звенят (нем.).

35

Русская суконная демисезонная одежда, куртка.

36

Сноп жита, стоявший на Рождество в углу, символизирующий дух опекуна хозяйства и покровителя рода.

37

«Ад пуст! Все дьяволы сюда слетелись!», Уильям Шекспир, «Буря» (1612).

38

Отбой (нем.).

39

Строиться (нем.).

40

В Древнем Риме так называли замужних женщин высшего сословия.

41

Жемчужный оттенок.

42

Крыжовник.

43

Старая школьная игра, суть которой бросить в кого-то грязную ветошь и выкрикнуть: «Сифа!»

44

Корыто, лоханка, круглый таз для стирки.

45

Самый сложный прыжок в фигурном катании.

46

Героиня известного советского фильма о любви «В моей смерти прошу винить Клаву К.».

47

Общественное движение, противостоящее системе быстрого питания фастфуд.

48

«Дело было в Пенькове» – советский художественный фильм 1957 года, в котором любовь к несвободному мужчине оборачивается трагедией.

49

Бледно-серо-желтый или светло-серо-желто-коричневый цвет, цвет неотбеленного шелка или льна.

50

Народный немецкий танец.

51

Декоративный зажим с цепочкой, на которую крепились подвески с мелкими предметами: часами, ножничками, кошельком или ключами.

Content

Ирина Говоруха
Марта из Идар-Оберштайна

Глава 1 Марта

Февраль 1896 года

Глава 2 Анна

Сто лет спустя. 2000 год

Глава 3 Василий

1941 год

Глава 4 Анна

Глава 5 Мария

Глава 6 Анна

Полгода спустя

Примечания