Лозинский Валерий

Заколдованная усадьба

Этот роман автор посвящает Яну Захарьясевичу в знак дружбы и уважения

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

КОРЧМА «У ОРГАНИСТА»

Величайший человек нашего века сетовал в иные минуты на то, что не может быть своим собственным внуком. Мы же, бедные романисты, томимся обратным желанием, мы скорбим о невозможности быть собственными дедами. О, если бы мы родились на свет хоть лет на сто раньше! Слишком тяжко ныне наше призвание, слишком трудна задача.

Современный роман, - пишет один из нынешних немецких профессоров эстетики,- даже если нет у него никаких иных целей, кроме развлекательных, должен искриться чудесными красками и блеском фантазии, как сказка из «Тысячи и одной ночи», и вместе с тем дышать правдой и естественностью самой жизни; он обязан всякий раз открывать нам все новые, дотоле неизвестные стороны души и сердца человеческого и всякий раз подводить нас к новым, неожиданным выводам; однако при этом он должен опираться на предельную простоту чувства, на самые общие и понятные каждому психологические истины, свободные от какой бы то ни было исключительности. Только в таком случае он будет более или менее соответствовать своей задаче.

Но это бы еще полбеды. С этими и подобными требованиями можно бы еще справиться, если б при теперешнем расцвете романа не так трудно было бы уберечь от нареканий свою репутацию писателя.

Роман наш, хотя и набрал в последнее время силу, все еще действует в таких тесных рамках, что бедному романисту стоит только сделать шаг, как он нос к носу столкнется с десятком предшественников, либо, сам того не ведая и не желая, невольно заденет локтем кого-нибудь из своих сегодняшних собратьев.

И не заметишь, как, сочиняя и компонуя совершенно новые и оригинальные, по твоему убеждению, характеры, ситуации, общественные коллизии и перипетии, ты только повторяешь их за кем-то, как за матерью молитву; или, вернее, создавая, как тебе кажется, нечто совершенно оригинальное, ты только неуклюже оживляешь нечто, уже бывшее. Часто даже и сам не знаешь, что вовсе не новое написал произведение, а всего лишь из калейдоскопа старых безделушек склеил новый образ, новое целое склепал из давних, сто раз использованных составных частей, как бы невольным обширным своим комментарием пожелал документально подтвердить слова Гете: «Кто может придумать что-либо умное или глупое сверх того, что придумано прежде другими?»

«Но к чему вы ведете? - спросит, быть может, читатель. - Рекламируете ли собственный роман или покорно признаетесь в отсутствии оригинальности?»

О, будь спокоен, ни то, ни другое! Если говорить с откровенным чистосердечием и чистосердечной откровенностью, то, поверь мне, все эти уместные и неуместные излияния и замечания вызваны попросту плохим настроением; хочу я этого или нет, я вынужден начать свой роман со встречи в корчме, самом распространенном в наших романах месте встреч и случайных или преднамеренных свиданий.

Увы, бог свидетель, я не мог поступить иначе. Утешаюсь лишь тем, что корчма займет у меня в романе самое заурядное место, Тогда как в жизни она играет далеко незаурядную роль.

Корчма эта расположена у наезженного большака, в четверти мили от маленькой деревушки Рычиховой; каменная и крытая гонтом, она как бы нарочно выдвинулась в развилке между Самборским и Пшемысльским округами, с тем, чтобы прославиться в обоих.

В самом деле, и в Самборском и в Пшемысльском округах вряд ли кто не знал рычиховской корчмы хотя бы по названию и не мог, хотя бы понаслышке, рассказать того-сего о ее почтенном арендаторе. Корчма и арендатор составляли здесь, как нигде, единое целое, так что невозможно себе даже представить одно без другого: кто вспоминал корчму, тут же вспоминал и горбатого Хаима, прозванного «Органистом». Постройка еще не была крыта гонтом, а он уже поместил в ней стойку, расставил свои горшки, фляжки, кварты и кружки и, окрестив будущее жилище корчмой «У Органиста», шинкарил с тех пор и по сей день с беспримерным в околице успехом.

Когда бы ты ни проехал этой дорогой - днем ли, ночью ли, в обычный или праздничный день, на ярмарку или храмовой праздник,- всегда в сенях и у входа толпился народ, людно и шумно было в самой корчме и в задней комнатушке.

Горбатый Органист, бог весть откуда получивший свое столь неуместное прозвище, умел с помощью бог весть какой неведомой силы привлекать в корчму людей, располагал к себе друзей и благодетелей, редкостной служил для всех приманкой.

Ни один колесник, засольщик, дегтярь и вообще ни один возчик из окрестных деревень не мог проехать мимо рычиховской корчмы, не задержавшись около ее ворот хотя бы на минутку и не перекинувшись словцом с ее арендатором.

Горбатый Органист, всегда готовый к услугам, ни на час не покидал своего дома, и в любую пору дня и ночи его можно было застать в корчме, всегда готового почесать язык, а главное, в неизменно отличном расположении духа.

И всякий, кто пускался с ним в долгий разговор, начинал постепенно догадываться, почему рычиховская корчма, не отличаясь от других подобных заведений ни мерой отпускаемых напитков, ни качеством их, ни ценой, повсеместно пользовалась такой громкой славой и имела такой успех.

Горбатый Органист, помимо водки, пива, меда и тому подобных напитков, торговал еще и другим, высшего порядка «спиритусом», что, видно, приносило ему наибольший барыш; корчмарь обладал живым и острым умом, а главное, всегда пользовался им к месту.

Беда всех остроумных людей в том, что, обладая способностью легко приобретать друзей и почитателей, они вместе с тем неизмеримо легче наживают противников и врагов.

Наш Органист был редким исключением из этого правила. Шутливым обращением он ежедневно умножал число своих друзей и никогда ни у кого не возбуждал ненависти. Ибо никто другой не умел так искусно, как он, в мгновение ока приспособиться к нраву и настроению того, с кем разговаривал.

Горбатый Органист иначе шутил с мужиком, иначе с проезжим мещанином или шляхтичем однодворцем, иначе с конторщиком из имения или поповной, которая спешит на свадьбу или на храмовой праздник. Он всех и каждого умел заставить хохотать до упаду, и хоть частенько у него вырывалось колкое словцо, относилось оно всегда к кому-то из отсутствующих. Хитрый еврей как огня боялся говорить колкости в глаза и чутьем улавливал, о чем и где надо промолчать. Когда ему случалось сиживать среди крестьян, он рассказывал им чудеса о славном Иване, неистощимом на выдумки герое народных сказок, который сыграл столько забавных шуток с жидом, так ловко выпутывался из всех затруднений и хитро загонял своих преследователей в сети, расставленные ему самому.

К мелкопоместному шляхтичу, который спешил на заседание суда, Органист подъезжал с другой стороны. Он приводил ему различные курьезные случаи из практики последних сеймиков, рассказывал об известных в околице рубаках и дебоширах, о забавных ухищрениях какого-нибудь сутяги и заключал свой рассказ любопытным анекдотом из судебной практики.

Когда, по дороге в соседнее село на ярмарку, в корчму заглядывали мещане из ближних местечек, Органист задавал совсем иной тон беседе. При старомястовских овцеводах он насмехался над старосольскими сапожниками, при радымнецких канатчиках вышучивал крукеницких скорняков, при дрогобычских луковщиках рассказывал несусветные вещи о комарненских садовниках и наоборот, однако и те и другие веселились от души и ни за что на свете не упустили бы возможности наведаться к Органисту на обратном пути.

Для проезжих конторщиков был у Органиста запас анекдотов о чудачествах местных господ, господ же он потешал рассказами о ловких кражах и мошенничестве конторщиков, словом, всех он забавлял отменно и всех по-разному.

Узнав с этой стороны горбатого Органиста, легче себе представить, чему была обязана его корчма своим блистательным успехом.

Однако пора уже нам и внутрь заглянуть. Шум в корчме стоит неслыханный. На праздничную послеполуденную беседу сошлась «У Органиста» вся рычиховская громада и сразу заняла главный стол, который тянулся от стойки у двери до противоположной стены.

Во главе стола с надлежащим достоинством расположился, разумеется, войт, за ним, согласно возрасту и достатку, расселись именитые хозяева.

Горбатый Органист в заломленной набекрень ермолке, со своей неизменной добродушно-насмешливой улыбкой на губах, снует по комнате и подливает то одному, то другому из большой жестяной манерки. Как обычно, он очень любезен со всеми, но особое внимание и почтительность оказывает человеку, что сидит за столом рядом с войтом и, сдается, верховодит собранием. Все со вниманием слушают его и, судя по всему, угощаются за его счет.

Но при этом по платью его и по наружности видно, что он не здешний. Это уже немолодой, сильный, плотного телосложения человек, в черной круглой шляпе и простой, серого цвета сермяжной свитке, подпоясанной широким ремнем. Черные пятнышки дегтя, испещрившие его лицо, руки и одежду, позволяют предположить в нем одного из тех сельских торговцев, что в одноконной тележке с небольшим запасом своего товара странствуют по отдаленным от городков дорогам.

И действительно, «кум Дмитро», как все его называют, был заезжим дегтярем. Его очень хорошо знали и часто видели в этой стороне. Уже по той фамильярности, с какой он «тыкал» всем без исключения хозяевам, видно, что он не впервой имеет честь угощать рычиховскую громаду.

В эту минуту он говорит собравшимся хозяевам что-то очень важное, ибо все так усердно впились в него глазами, будто жаждали поймать и понять каждое слово еще до того, как оно слетит с его уст.

Кум Дмитро говорит горячо, с каким-то особенным подъемом:

- Ничего на свете даром не дается! Даже Господь, с великой его щедростью, не обещал нам даром счастья ни на земле, ни на небе. И земля нас даром не кормит, за все мы должны платить, дешевле или дороже, легко это или трудно... А вот вы всё хотите получить даром, - добавил он, помолчав, и стукнул куликом по столу, а потом еще с досадой сорвал шляпу с головы.

Лишь теперь стало возможно разглядеть его лицо, а выражение этого лица было удивительное. Стоило однажды мельком увидеть его и уже нелегко было забыть. Густая, коротко подстриженная, вся в черных пятнышках дегтя борода оставляла свободным только маленькое пространство возле носа м глаз, спрятавшихся под низким выпуклым лбом, таких быстрых и неспокойных, что невозможно было отгадать их цвет. Вздернутый с широкими крыльями нос придавал его физиономии выражение какой-то дикой страсти, тогда как тщательно вылепленный череп и крепко сжатые губы со всей очевидностью свидетельствовали о необычайной энергии и силе духа.

Последние его слова произвели на собравшихся сильное впечатление. Сам войт, Иван Худоба, лихо сдвинул баранью шапку с левого уха на правое н неуверенно произнес:

- О чем говорить, кум Дмитро, ваша правда. Но ведь мы вовсе ничего даром и не хотим, мы только не знаем, что надо делать.

- Кто не знает, должен узнать,- отрезал дегтярь.

- А у кого? - снова спросил войт.

Дегтярь потер рукой лоб.

- У кого? - переспросил он, помолчав.- У себя самого, у совести своей и разума.

- Гм,- процедил войт, не очень довольный ответом.

- Вы, кум, говорите, будто загадки загадываете,- вмешался сидевший сбоку десятник Микита Тандара, первейший в громаде мудрец.

Дегтярь задумался.

- Не время еще,- прошептал он через минуту как бы самому себе.

- Как это не время? - спросил войт.

- Не время еще загадки вам разгадывать, коли сами не умеете.

- Гм,- буркнул войт.

Дегтярь вдруг поглядел в окно, словно нетерпеливо высматривал кого-то, затем опустил голову, помолчал и, барабаня пальцами по столу, как бы нехотя произнес:

- Вы требуете облегчения своей судьбы, великой милости, великого дара от людей, которых ругаете и ненавидите.

- Ба, да разве мы можем иначе? - рванулся с дальнего конца стола Грицко Венчур, некогда бывший надсмотрщиком у помещика.

Дегтярь нетерпеливо забарабанил по столу.

- Эх, темные вы люди. Ни о чем-то вы не судите разумно, все только по одной видимости. Обидит вас прохвост мандатарий - помещик виноват, прижмет негодяй эконом - опять помещик виноват.

- Хо, хо! - прервал его немолодой, понурый крестьянин, сидевший на конце стола.- Небось вы хорошо получаете от панов за деготь, коли всегда встаете на их защиту.

Дегтярь наморщил лоб, хотел что-то ответить, но удержался, только рукой махнул и, повернувшись к шинкарю, весело и громко закричал:

- Еще гарнец водки, пан Органист.

- Хо, хо! что вы делаете, кум Дмитро,- раздались два-три голоса, хотя все, предвкушая удовольствие, оживленно задвигались на лавках.

- Эх, чтобы горя не знать, еще по кружечке, панове!

- Ага,- с милостивой полуулыбкой разрешил войт от себя и от имени всей громады.

И новая чарка вина быстро обошла стол.

- Ваше здоровье, кум Дмитро,- повторяли друг за другом мужики, одним махом опрокидывая кружку.

Кум Дмитро снова глубоко задумался, а при этом время от времени поглядывал в окно.

- Ждете кого-нибудь? - спросил Микита Тандара.

- Нет, смотрю, высоко ли солнце на небе. Мне сегодня же ехать дальше,- ответил тот равнодушно.

- Уезжаете, так ничего нам и не сказав,- заметил войт с легким неудовольствием.

- А что вам говорить, когда вы мне верить не хотите?

- Ах,- как бы оправдываясь, воскликнул войт, очевидно задетый этим упреком.

Дегтярь провел рукой по лицу, и глаза его загорелись дивным огнем.

- Хотите верьте, хотите нет,- сказал он, помолчав, с твердым убеждением,- но говорю вам по совести: только от вас зависит, чтобы ровнехонько через год никто в целом нашем крае не знал панщины.

У всех собравшихся вырвался возглас радостного удивления, смешанного с легким недоверием.

- Ба, ба, - воскликнул войт, сдвинув от радости шапку на бритый затылок.

- Дай бог, дай бог! - раздался многочисленный хор голосов.

Дегтярь вдруг словно заколебался, склонил голову набок, зажмурился и закачался всем телом, как будто его разобрало от вина.

- Однако,- внезапно заговорил он снова, и голос у него слегка изменился, - без труда не ловится и рыбка из пруда. Ежели и вы со своей стороны не приложите к этому руку - ничего не выйдет!

- А как вы это себе представляете, кум? - спросил войт с прежней важностью, которую он соблюдал как лицо, облеченное властью.

Кум Дмитро опять покачнулся.

- Голова что-то у меня кружится,- пробормотал он в ответ.

- Так скоро! - посочувствовал Макар Яч, помощник войта, самая крепкая голова в громаде.

Дегтярь выпрямился.

- Погодите! - воскликнул он,- вот я расскажу вам байку. Только слушайте внимательно.

В этот момент дверь с треском распахнулась, и в трактир вошел новый посетитель, Дегтярь, оборвав речь на полуслове, стал приглядываться к вошедшему. Его примеру последовали и остальные. Тихо стало в корчме.

Вновь прибывший заметно отличался от всех, кто был в корчме. Прежде всего платьем, которое во времена панщины вынуждало мужика к уважительному обращению. Это был совсем еще молодой мужчина, одетый по-городскому, с толстой суковатой палкой в руках и небольшим узелком за плечами. Его можно было принять за ищущего места эконома или лесничего.

В те времена один вид такого человека возбуждал в крестьянине нечто вроде недоверия и отвращения. Потому-то в корчме и воцарилась могильная тишина, и дегтярь замолчал на полуслове, тем более, что физиономия пришельца и весь его облик не располагали к доверию.

На незнакомце, на редкость крепкого сложения мужчине, платье было бедное и поношенное, и каждая часть этого платья была словно содрана с кого-то другого. Выцветшая зеленая куртка с наглухо застегнутым воротом была ему коротка в рукавах, зато панталоны из грубого сукна обильными складками свисали на стоптанные порыжелые сапоги, один из которых задником глядел влево, а носок другого скривился направо. Черная суконная шапка с наполовину оторванным околышем сидела у него где-то на затылке, что придавало его физиономии, дерзкой от природы, еще более вызывающее выражение.

В каждом движении, каждом шаге незнакомца, в каждом его взгляде, казалось, сквозило желание затеять с кем-нибудь драку и надавать при оказии хороших тумаков.

Войдя в трактир, он обвел присутствующих насмешливым, презрительным взглядом, еще дальше сдвинул назад шапку и, медленно подойдя к стойке, сделал понятный еврею знак.

Органист с улыбкою кивнул и тут же выдвинул из-за стойки полную кружку. Незнакомец небрежно протянул руку, одним духом осушил кружку до дна и крякнул с такой силой, что на стойке задрожала посуда.

- Repetatur? - спросил Органист, любивший временами щегольнуть латынью.

Незнакомец в знак согласия кивнул, а после второй кружки крякнул еще громче.

- Как говорится, omne trinum perfectum, - не унимался Органист.

- Черт тебя побери, давай,- ответил незнакомец глубоким басом и залпом выпил третью кружку.

Но Органист не привык так быстро прерывать поток своих сентенций.

- Ну а теперь, как в моих стихах,- сказал он с игривой усмешкой.- «Выпьет четвертую сам, кто не упрям!»

Незнакомец невольно улыбнулся.

- Вот так так! Ты и стишки пописываешь?

- А как же ваша милость, чего не сделаешь лучшего оборота. Но вы, должно быть, издалека, если и знаете о моем стихоплетстве, - тут же вставил еврей со своей неизменной улыбкой.

- Чертовски издалека, братец, прямо из Семиградья.

- Ого! Фью, фью,- присвистнул Органист, покачивая головой.

- Но теперь я наконец у цели! - проговорил неэнакомец, вздохнув полной грудью и обращаясь скорее к самом себе.

- Как? Здесь? - спросил Органист, невольно попятившись.

- Здесь, в этой стороне,- ответил незнакомец и быстро обернувшись к столу, за которым во главе рычиховской громады сидел дегтярь, закричал так громко словно хотел всех напугать: - Эй, далеко еще до Жвирова?

- До Жвирова? - серьезно спросил войт, словно бы не дослышав.

- До Жвирова? - воскликнул дегтярь, на которого вопрос этот произвел какое-то особенное впечатление, он даже вскочил с лавки и приглядывался к незнакомцу со странным вниманием.

- Сколько еще миль до него? - вновь спросил проезжий повелительным тоном.

- Для вас, ваша милость, три, для кого другого добрых четыре,- поспешил на выручку Органист.

Незнакомец сурово взглянул на еврея, словно хотел сказать, что не от всякого принимает шутки. Но хитрого Органиста не так легко было сбить с панталыку.

- Кроме шуток, ваша милость,- продолжал он, ничуть не смешавшись, - для кого другого, кто, к примеру, едет на телеге большаком, будет четыре мили, а пешком ваша милость может скосить одну милю.

- Ага, верно, есть более короткий путь.

- Через бучальский выгон,- подсказал рычиховский войт.

Органиста мучила, видимо, какая-то скрытая мысль, которую он никак не решался высказать. Внезапно - пригладив свои кудрявые пейсы,- он поклонился в пояс и спросил несмело, ибо ему, по правде сказать, удивительно импонировали дерзкий вид и молодецкая осанка незнакомца:

- Прошу прощения, ваша милость. Не сочтите за дерзость мой вопрос. К кому вы идете в Жвиров?

- К кому? В усадьбу! - небрежно бросил незнакомец, располагаясь поудобнее на ближайшей лавке.

Органист отскочил как ошпаренный, а по рядам гостей из рычиховской громады пронесся какой-то странный шорох.

- В усадьбу? - спросил еврей, словно не дослышав.

- А что? - буркнул путник, удивленный неожиданным впечатлением, какое произвели его слова.

- Э, шутить изволите, ваша милость,- с новым поклоном промолвил Органист,- к кому вам там идти?

- Как это к кому, дурак,- к владельцу,- надменно воскликнул незнакомец, раздраженный назойливыми вопросами.

- К покойнику? - пробормотал Органист, словно сам не зная, что говорит.

Незнакомец, как бешеный, сорвался с лавки и одним прыжком подскочил к еврею.

- Как? Что ты говоришь? Новый жвировский владелец умер? - заорал он громовым голосом.

Бедный Органист даже присел со страху, таким грозным показался ему в ту минуту незнакомец.

- Упаси боже,- поспешно ответил он,- зачем ему умирать! Жив он, только проживает не в жвировской усадьбе, а в миле от нее, в Опарках, ваша милость, потому как усадьба жвировская заколдованная.

- Какая? Заколдованная?! - вскрикнул путник, разражаясь безудержным хохотом.

Горбатый Органист поморщился. При всем своем остром уме он страдал общим пороком своего поколения и, подобно всем детям Израиля в селах, был суеверен.

- Ну, смеяться здесь нечего,- попытался он убедить незнакомца с необычной для себя серьезностью.- Люди, ваша милрсть, говорят, будто покойный хозяин ходит там после смерти.

- Ходит,- повторил незнакомец и вновь прыснул со смеха.

- Ну, может, и бегает, откуда я знаю, - процедил сквозь зубы еврей, явно раздосадованный недоверием своего гостя. - Но говорю вам: так полагают люди, и старая жвировская усадьба на двадцать верст окрест Заколдованной зовется, потому как в ней обыкновенно показывается покойный.

- Кому же? - с издевкой спросил путник.

- Хо, хо! Его уж многие видали! - стоял на своем еврей.

- Вы уж простите, пан арендатор,- вмешался с важностью рычиховский войт, - вблизи его, кажется, пока никто не видел, кроме старого ключника Кости Булия который поддерживает с ним тайные какие-то сношения. Но издалека многие наблюдали свет в Заколдованной усадьбе и то, как покойник с нагайкой по крыльцу прохаживается или на черном, как уголь, коне скачет по крыше своей усадьбы.

- И все это во всякую ночь можно видеть? - вновь спросил путник, не оставляя своего веселого, насмешливого тона.

- Избави бог,- пояснил войт.- Покойник показывается только в определенную пору - в День поминовения усопших и в новолуние.

- И до сих пор никто его хорошенько не отдубасил? - спросил проезжий с новым взрывом смеха.

Раздраженный войт с негодованием отвернулся от него.

- Не годиться шутить такими вещами,- серьезно заметил он.

Незнакомец пожал плечами.

- Ха,- прошептал он про себя.- Шекспир говорит: «И в небе, и в земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости». - А потом, обратившись к возмущенному войту, спросил уже менее вызывающим тоном:

- И что же, в усадьбе никто не живет?

- Ни единой живой души нет ни в усадьбе, ни в службах. После смерти молодого старосты человеческая нога ни разу не переступала порога Заколдованной усадьбы, покойник запретил это в своем завещании. Новый владелец в Опарках живет, а в Жвирове и не показывается.

- А кто же, черт возьми, хозяйничает в самом Жвирове?

- Фольварк находится в Бучалах, в четверти мили от усадьбы, там же и жвировский мандатарий живет.

- А старая, покинутая усадьба никем не охраняется, на милость божью отдана?

- Да, по правде говоря, охрана там ни к чему, усадьбу и так обходят стороной; но о ней заботится, однако, Костя Булий, верный слуга покойного хозяина, ныне прозванный ключником Заколдованной усадьбы.

- А он не боится привидения?

- Он! - воскликнул войт и многозначительно покачал головою.- Люди говорят,- добавил он погодя, торжественно понизив голос, но в ту же минуту вздрогнул всем телом и поспешил сотворить крестное знамение.

Одновременно с этим какой-то странный гул обежал присутствующих. Незнакомец, удивленный, обернулся к дверям, и сам со страху отступил на шаг.

В раскрытых настежь дверях возникла огромного роста мужская фигура, неожиданное появление которой могло бы невольно вызвать ужас даже у самого смелого человека.

Горбатый Органист живо убрался за стойку и только успел мимоходом тихонько шепнуть незнакомцу:

- Это он! Ключник Заколдованной усадьбы!

II

КЛЮЧНИК ЗАКОЛДОВАННОЙ УСАДЬБЫ

Нежданный гость, который появился как настоящий lupus in fabula, чтобы прервать разговор на самом интересном месте, и произвел столь сильное впечатление, на минуту задержался в дверях, окинув корчму пытливым взором, словно искал кого-то или колебался - войти ему иль нет. Надо признаться, что внешность его могла привести в трепет даже того, кто не придавал ни малейшего значения его тайным сношениям с Заколдованной усадьбой.

Ростом он доставал чуть не до потолка, силой и крепостью сложения мог померяться с заправским атлетом. Казалось, дай ему только в руки львиную лопатку и он сумеет повторить все чудеса библейского Самсона: схватится врукопашную с тысячью неприятелей и сокрушит городские стены.

По лицу его, однако, было видно, что ему далеко за пятьдесят. Лоб и щеки были покрыты бесчисленными морщинами, подбритые кружком волосы на голове сильно припорошены сединой; только коротко подстриженные усы и невероятно густые нависшие брови сохраняли свою первоначальную угольную черноту.

На нем была обычная для этих сторон мужицкая одежда - серая, подпоясанная широким ремнем сермяга, сапоги с вывернутыми голенищами и черная войлочная шляпа с широкими полями, обвязанная красным шнурком.

- Черт возьми, в самом деле какой-то дьявольский ключник,- прошептал наш незнакомый странник, который, как и следовало ожидать, в одну секунду оглядел вошедшего с головы до ног и, очнувшись от первого невольного изумления, шагнул к нему поближе.

Остальные не смели даже взглянуть на страшного великана. Только дегтярь, который так бойко верховодил только что рычиховской громадой, а к разговору о Заколдованной усадьбе прислушивался в безразличном молчании, неожиданно сорвался с места, и на лице его мелькнуло загадочное выражение: любопытства и вместе с тем беспокойства.

- Как поживаете, Костя? - по-приятельски обратился он к великану. - Возвращаетесь из Самбора?

Костя кивнул утвердительно.

- А не нужно ли вам дегтя? - продолжал спрашивать дегтярь, и по глазам его было видно, что он чего-то ждет.

- Нет, у меня старый еще не вышел, - равнодушно ответил ключник и отвернулся к стойке.

Однако нашему незнакомому путнику, который стоял поблизости, следя за каждым движением старого ключника, почудилось в эту минуту, будто тот подал дегтярю какой-то странный, загадочный знак.

Незнакомец быстро обернулся к дегтярю и встретился с ним глазами. Только теперь его поразила физиономия и вся стать кума Дмитро, на которого он прежде не обратил внимания.

Вдруг он попятился в изумлении: ему показалось, будто и дегтярь в ту же самую минуту ответил ключнику тайным знаком, понятным лишь обоим.

- Что сие означает? - процедил он сквозь зубы и уставился на дегтяря испытующим взглядом.

Но тогда и тот поглядел ему в глаза с таким особенным выражением, что наш путешественник в стоптанных сапогах, несмотря на беспардонную, можно сказать, дерзость, сквозившую в каждом его движении, невольно опустил взор.

Он хотел что-то сказать, но дегтярь уже повернулся к столу и живо и весело обратился к своим товарищам:

- Ну, будьте здоровы, друзья, живите богато, а чего вам недостанет, купите за наличные денежки.

- Что, вы уже едете? - спросил войт Иван Худоба.

- Еду, но через несколько недель снова буду здесь. Бывайте здоровы.

И он обнял сердечно войта, быстро попрощался за руку с каждым сидящим за столом и, подойдя к стойке, у которой великан-ключник пил из небольшой жестяной кружки, поданной ему горбатым Органистом, торопливо спросил:

- Сколько я должен, пан Органист?

- За все - с водкой для громады, с сеном и овсом для лошади и с моими услугами - десять сороковцев - ни больше, ни меньше,- ответил Органист, подсчитав неуклюже нацарапанные на стойке цифры.

Дегтярь вынул из-за пояса изрядный кожаный кошель, бросил на прилавок десять сороковцев, натянул на уши свою шляпу, еще раз кивком простился с присутствующими и стрелой вылетел из трактира.

И опять нашему незнакомому путнику показалось, что, выходя, дегтярь обменялся с ключником таинственным знаком.

- Может, я ошибаюсь, и мне померещилось,- буркнул сквозь зубы наш герой в стоптанных сапогах,- а все же сдается мне, эти двое знают друг друга как облупленные. И что у одного, что у другого диковинные какие-то физиономии.

И вдруг обратился к еврею:

- Кто этот человек, что сейчас ушел?

Старый ключник, уже отходивший от стойки, остановился при этом вопросе и внимательно взглянул на спрашивающего.

- Это кум Дмитро, дегтярь,- ответил еврей, у которого в присутствии старого ключника, казалось, слова застревали в глотке.

- Откуда он? - не отставал незнакомец.

- Кто его знает,- сказал Органист, пожав плечами, - вот развозит по деревням отличный деготь, продает его дешевле, чем в городе, всем, кто хочет и не хочет, - в кредит дает, а сам за все платит наличными. Любопытный человек, да оно не удивительно, говорят ведь, не подмажешь - не поедешь, а кому и подмазывать, как не тому, кто сам смазкой торгует.

- Да, занятно! - пробормотал незнакомец. - Будь я писателем, непременно усмотрел бы тут сюжет для романа.

И снова с интересом стал приглядываться к могучему великану. Внезапно его озарило.

- Эй, Костя! - воскликнул он живо, заступая великану дорогу.

Ключник Заколдованной усадьбы замер на месте и хмурым и грозным оком воззрился на незнакомца, который ни с того, ни с сего эдак по-панибратски окликнул его по имени.

- Вы на телеге? - продолжал тот.

- А что? - буркнул ключник и выпрямился во весь свой богатырский рост, грозя пробить головою бревенчатый потолок.

- Возьмите меня с собой в Жвиров!

- Что? Что? - повторил ключник тоном человека, который никак не может взять в толк, чего от него хотят.

Незнакомец приосанился, прокашлялся.

- Я направляюсь к вашему пану,- сказал он, чеканя слова.

Ключник отступил на шаг и смерил незнакомца взглдом, который кого другого заставил бы онеметь.

- К кому? - переспросил он, помолчав.

- Говорю же - к вашему пану.

- В Жвиров?

- Вернее, в Опарин - мне сказали, что он не живет в Жвирове.

Ключник пробормотал что-то невразумительное.

Незнакомец, нисколько не смущаясь, продолжал почти с издевательской фамильярностью:

- Вот так, уважаемый мой Костя Булийк, ключник Заколдованной или Проклятой усадьбы, в залог нашего будущего знакомства и дружбы ты должен подвезти меня к Жвирову, вернее, к какому-то там фольварку… как ты его назвал, еврей? - обратился он неожиданно к корчмарю.

- Бучалы,- услужливо напомнил Органист.

- Да, верно, Бучалы! Так вот, сделайте милость, отвезите меня в Бучалы, к эконому, мандатарию или черт его знает к кому еще, а уж он переправит меня в Опарки.

Костя Булий с превеликим вниманием приглядывался к незнакомцу и не говорил ни слова.

- Ну и как? - спросил тот, закидывая свой узелок за плечи.

Ключник все еще колебался.

- Откуда вы знаете нашего пана? - спросил он наконец.

- Хо, хо! Долго об этом рассказывать,- вскричал незнакомец и тряхнул головой.- Мы с вашим паном на ты, любим друг друга как побратимы! Когда-то жить не могли один без другого!

Органист поглядел на стоптанные сапоги, на слишком короткие рукава незнакомца и недоверчиво выпятил губы, а ключник пожал плечами и не сказал ни слова.

Между тем путешественнику захотелось пооткровенничать.

- Славный Юлек, ему даже и не снилось, что он когда-нибудь станет в золоте купаться! - начал он снова.- Голову даю, он до сих пор не знает, что делать со своими миллионами. Но я его возьму под свое покровительство. Хо, хо! Еще увидите, как я его вымуштрую.

Ключник снова пожал плечами.

- Ну да что там,- вдруг прервал себя путник.- Поедем-ка лучше! Вы ведь подвезете меня,- добавил он тоном, не терпящим возражения.

- Ладно,- промолвил ключник.

Незнакомец крутанул в воздухе своей суковатой палкой, поправил узелок за плечами, сдвинул назад шапку и бодро зашагал вслед за ключником, который, не говоря ни слова, направился к двери.

- А за водку? - просительно напомнил Органист, сбоку подскочив к незнакомцу.

- Как-нибудь после, когда буду мимо проезжать,- ответил тот, не смутившись, и снова взмахнул палкой, да с таким свистом, что бедный Органист поспешил спрятаться за свою спасительную стойку.

На мостках перед корчмой ждала высокая подольская повозка с плетенкой, запряженная двумя резвыми лошадьми, угольно-черная масть которых немало вредила их владельцу во мнении людей. Ключник с редким для его лет и игромного тела проворством вскочил на сиденье, но наш незнакомец успел опередить его.

- Ну, поехали, - сказал он, снисходительно похлопывая ключника по плечу.

Ключник снова посмотрел на нахала, того, однако, нелегко было, как говорится, сбить с панталыку.

- Вы курите трубку? - обратился он к своему вознице.

Ключник молча кивнул головой.

- И табак у вас при себе?

Вместо ответа ключник протянул ему полный кисет.

- А может, и трубка у вас под рукой?

Ключник пожал плечами, достал из-за пояса простую глиняную с медным ободком и коротким деревянным чубуком трубку и, не говоря ни слова, подал ее спутнику.

- Ну, для ключника Заколдованной или Проклятой усадьбы у вас не самая лучшая люлька,- заметил пассажир, которого, видно, не так-то легко было удовлетворить; набив трубку как можно плотнее, он потребовал еще и трут с огнивом.

Ключник тем временем все живей погонял лошадей, повозка быстро катилась по наезженному тракту и вскоре остановилась у поворота на узкую проселочную дорогу.

В это время туда сворачивала и другая повозка. Это был небольшой, покрытый соломенной плетенкой возок с одной пегой лошадкой в упряжке, и правил ею человек, лицо которого заслоняли широкие поля шляпы. Повозки проехали вплотную друг к другу. В этот момент хозяин одноконной упряжки поднял голову, и наш незнакомец узнал в нем дегтяря из рычиховской корчмы. И опять он мог бы поклясться, что дегтярь и ключник поспешно обменялись каким-то новым секретным знаком.

- Ого-го, вот так штука, дегтярь тоже в Жвиров путь держит,- промолвил он, выпуская густой клуб дыма.

Ключник ничего не ответил, только бросил на него взгляд, который, казалось, говорил: замолкни, если не хочешь вылететь из повозки.

Незнакомец притих, но не надолго, язык у него так и чесался.

- А далеко еще нам? - спросил он через минуту

- Добрую милю,- коротко ответил ключник.

- Ваш судья, разумеется, женат?

Ключник подтвердил кивком головы.

- А как его зовут?

- Бонифаций Гонголевский.

- Гонголевский! Гонголевский! Экая гогочущая фамилия. Ее владелец всенепременно должен быть сродни гусиному племени. А как звать вашего эконома?

- Онуфрий Гиргилевич,- все так же коротко ответил ключник.

Незнакомец громко фыркнул.

- Я вижу тут целая колония гогочущих имен. Онуфрий Гиргилевич, Бонифаций Гонголевский! Нечего сказать, подобрались. И к которому из них заехать? К Гиргилевичу туда, к Гонголевскому сюда… Многоуважаемый благодетель и милостивец, благословенный ключник Проклятой усадьбы,- обратился он с комической серьезностью к Косте Булию,- завези меня к пану Гонголевскому или еще лучше к пани Гонголевской, если, конечно, она стоит греха.

Неистребимая жизнерадостность незнакомца действовала, казалось, умиротворяюще даже на мрачного ключника, во всяком случае суровый взгляд его несколько смягчился. А когда приумолкший было незнакомец воскликнул:

- Доедем мы наконец сегодня до Жвирова? - ключник ответил:

- Вон с того пригорка уже увидим усадьбу! - и лихо стегнул лошадей.

- Вот уж действительно чертова усадьба - чертовски далеко до нее.

Ключник снова стегнул лошадей.

Тут незнакомец что-то пробурчал. Он искоса поглядел на ключника и как бы заколебался. Затем вдруг махнул рукой и снова начал расспрашивать:

- Давно ли пустует усадьба?

- Лет пять, - ответил ключник, нахмурившись.

- Как это лет пять, если новый помещик всего три года как получил ее во владение.

- Верно, но покойный ясновельможный пан, царствие ему небесное,- произнес ключник торжественным голосом,- за два года до своей смерти уехал за границу.

- Где же он умер?

- В Дрездене, - быстро ответил старик, словно хотел заглушить какое-то неприятное воспоминание.

- И вы были при его смерти?

- Он скончался у меня на руках,- резко ответил ключник, оскорбленный и удивленный таким вопросом.

- Значит, он покоится в чужой земле? - продолжил его спутник.

- Напротив, умирая, он завещал похоронить его в Жвирове, и я сам привез сюда тело.

- А почему он все свое имущество оставил почти чужому, однофамильцу? У него что, не было ни детей, ни близких родственников?

- Покойный пан не был женат,- ответил ключник с тяжелым вздохом.

- Но он мог бы иметь брата, сестру, племянников, племянниц - даже трудно представить себе бездетного богача без подобного дополнения.

Ключнику, видимо, был неприятен этот разговор, лицо его еще больше помрачнело, да и голос зазвучал еще тверже и резче.

- У покойного был сводный брат, но…

- Но? - подхватил незнакомец.

- Он не любил его,- коротко ответил ключник.

- И не отписал ему ничегошеньки?

- Даже гроша ломаного.

- И брат этот жив?

- Он живет в полутора милях от Жвирова, в Оркизове.

- Черт возьми! Как же он принял нового владельца?

- Об этом спросите лучше его самого, - отрезал ключник таким тоном, который исключал, казалось, дальнейшие расспросы.

Пассажир его, нисколько не обескураженный, попытался было возобновить разговор, но в эту минуту повозка въехала на пригорок, и перед ними открылся наконец вид на стоявшую в некотором отдалении Жвировскую усадьбу.

Незнакомец даже подскочил на сиденье и жадно впился в нее глазами. Солнце с полчаса как скрылось за холмами, и землю постепенно окутывал сумрак, усадьба, однако, была видна довольно отчетливо. Это было внушительное двухэтажное каменное здание с двумя выдвинутыми вперед пристройками по бокам и великолепным парадным крыльцом, украшенным шестью витыми колоннами. Позади него раскинулся фруктовый сад, который с одной стороны смыкался с небольшим сосновым леском; спереди тянулся обнесенный частоколом двор с огромной клумбой посредине. Сбоку, в глубине двора, из-за лип и диких каштанов выглядывали обширные, тоже в два этажа, службы.

Издалека, в надвигающихся сумерках, незаметно было никаких следов запустения - ни на самом доме, ни во дворе, ни на службах, даже трудно было представить себе, что усадьба необитаема.

- Так вот она, Заколдованная усадьба! - воскликнул незнакомец.

Ключник вместо ответа стегнул лошадей.

- Ей-богу, издали она выглядит совсем не страшно!

- Дураки собственной тени боятся,- произнес Костя Булий.

- А вы, с вашими ключами, где живете?

- У меня своя усадебка за леском.

- Вы женаты? - продолжал расспрашивать незнакомец, не смущаясь лаконизмом получаемых ответов.

- Нет.

- Совеем один живете?

Ключник ничего не ответил. Он направил повозку в широкую, осененную густыми дикими каштанами аллею, затем неожиданно свернул в узкий боковой проезд.

- Куда это вы свернули? - спросил незнакомец.

- Подвезу вас в Бучалы.

- А эта каштановая аллея?

- Она ведет в усадьбу.

Внезапно незнакомца озарила новая мысль.

- Эй, стойте,- закричал он,- везите меня лучше в усадьбу. Я осмотрю это заколдованное место, переночую у вас, а утром чем свет пешочком отправлюсь в Опарки.

- Да отправляйся хоть к черту! - вскипел окончательно вышедший из себя ключник.- Только отвяжись от меня.

Незнакомец побагровел, схватился за свою суковатую палку и крикнул заносчиво, с вызывающим видом:

- Ого, братец, ты, как я вижу, начинаешь сердиться.

Костя Булий смерил своего спутника грозным и презрительным взглядом, пожал плечами и ничего не ответил.

Но тут он случайно взглянул в сторону и в то же мгновение с ним произошла удивительная перемена: вся кровь бросилась ему в лицо, он сдвинул брови, злобно оскалился, глаза метнули молнию.

Незнакомец невольно посмотрел туда же, забыв от удивления о своей обиде.

На расстоянии нескольких шагов, у самого большака, возвышался на холмике старый покосившийся деревянный крест, а около креста, прислонившись к нему спиной, стоял какой-то человек в крестьянской одежде. Он не выглядел нищим, хотя надетая на нем грубая и грязная холщова рубаха была вся в дырах, от соломенной почернелой шляпы остались едва ли не одни поля, а из стоптанных постолов торчали голые пальцы. Это был, видимо, один из немногочисленных в те времена сельских пролетариев, не имевших своей земли и поэтому свободных от панщины; те из них, кто избежал рекрутского набора или не нанялся к кому-нибудь в услужение, становились обузой и карой божьей не только для собственной деревни, но часто и для всей округи.

Это был человек не первой молодости, лет, должно быть, под сорок, с неприятным, даже отталкивающим лицом. Один глаз его, казалось, сидел глубже другого, нос, короткий и вздернутый, сверху был приплюснут и мало походил на человеческий, хотя вполне гармонировал с резко выдававшимися скулами и остроконечной бороденкой. Маленькие запавшие зеленоватые глаза, огненно-рыжие волосы и множество глубоких оспинок дополняли общий характер физиономии.

Опершись о деревянный крест, он со странным любопытством следил за повозкой, и по мере того, как она приближалась, его лицо все явственней складывалось в истинно дьявольскую гримасу. На стиснутых губах играла исступленно злобная усмешка, глаза в глубоких глазницах мрачно сверкали.

- Что это за человек? - невольно спросил наш незнакомец.

Костя Булий ничего не ответил, только хлестнул лошадей, как бы стремясь возможно быстрее оставить крест позади. Человек у креста дико захохотал, смех его сильно напоминал приглушенный волчий вой. Ключник выругался сквозь зубы и снова хлестнул лошадей. Повозка уже миновала крест, когда неожиданно послышался похожий на змеиное шипение голос оборванца:

- Не спеши, не спеши, Костя Булий, а то раньше времени шею свернешь. И не забывай о Миките Оланьчуке.

Ключник ответил страшным ругательством и продолжал гнать лошадей. Он словно не слышал бесчисленных вопросов и восклицаний своего спутника, даже ни разу не оглянулся, пока они, в глубокой темноте, не остановились наконец в Бучалах.

III

БЛАЖЕННОЙ ПАМЯТИ ГАЛИЦИЙСКИЙ МАНДАТАРИЙ

Дом мандатария, или достославный, говоря официальным языком, доминиум, стоял у самой дороги, неподалеку от построек фольварка, обнесенных высоким забором, из-за которого выглядывали ветви колючего кустарника.

Это был неказистый, крытый гонтом домишко, и если бы не каменная пристройка позади него с отдельной дубовой дверью и двумя маленькими, заткнутыми соломой отверстиями по бокам, никто бы не догадался, что здесь помещается юрисдикция всего жвировского поместья. Этот чулан, окрещенный громким названием камеры предварительного заключения, как бы заменял собой вывеску и служил наружным оформлением ведомства, которое при всем том пользовалось необычайным авторитетом и вызывало неслыханное уважение.

«Что возродится в мире песнопений, в смертном мире не живет», - сказано у Шиллера, а мандатарий и его ведомство вполне подтверждали это правило - их уже смело можно сделать предметом литературного изображения. Надо в самом деле поспешить с этим намерением, ибо в самое ближайшее время, уже для следующего поколения наш мандатарий, подобно коморнику, станет фигурой поистине мифологической, сказочным героем, воспоминанием о прошлых временах, так что даже трудно будет поверить в его существование, вникнуть в его назначение, понять объем и характер его деятельности. Также, как Фенимор Купер, который называл себя счастливцем оттого, что видел и слышал последнего из могикан, всякий, кто видел и слышал последнего мандатария, вскоре будет считать себя счастливым вдвойне.

Среди всех чисто галицийских достопримечательностей мандатарий несомненно был одной из любопытнейших. Он занимал в нашем обществе столь своеобразное положение и его деятельность была столь целенаправлена, что в результате не мог не выработаться особый человеческий тип с определенными чертами, обычаями, повадками.

Наполовину частное, доверенное лицо, наполовину официальный судебный чиновник, так сказать, ни рыба мясо, он должен был всю жизнь балансировать между двумя противоположными силами, уравновешивать противоположные тяжести, корчиться между молотом и наковальней.

Зависимый от помещика, который его оплачивал, подчиненный окружным властям и поставленный над крестьянами и евреями, мандатарий сгибался под тройным бременем своих обязанностей. Во-первых, он должен был угождать каждому капризу, каждому желанию помещика, во-вторых, непрестанно втирать очки властям, а в-третьих, обирать при всякой возможности крестьянина и еврея; чаще всего эти три обязанности сливались воедино. В том-то и заключались талант и ловкость мандатария, чтобы, подольстившись к ясновельможному пану и снискав похвальный рескрипт от староства, заодно сунуть себе в карман кругленькую сумму, этакий кусочек пожирней.

Из естественной истории мы знаем класс животных, именуемых земноводными, которые могут жить как в воде, так и на суше. Мандатарию было мало двух этих особенностей, натуру земноводных он должен был сочетать со свойством сказочной саламандры. Мало ему было уменья жить и в воде и на суше, он был вынужден, подобно саламандре, жить еще и в огне. Сколько нужно было сил, чтобы удержаться на зыбучих песках столь невероятной должности и выдержать бурный наплыв многообразнейших превратностей, а тут еще изволь, справляйся со вспышками панского гнева, с жалобами крестьян и требованиями различных комиссий.

- Попробуй только, пан мандатарий, разрешить Кириле Харахуцу жениться - мигом отрешу от должности,- категорически заявлял помещик.

- В течение двадцати четырех часов выдать Кириле Харахуцу официальное разрешение на вступление в брак или дать объяснение, по каким веским и обоснованным законом причинам ему было отказано в этом,- гласило предписание из округа.

- Разреши мне, ясновельможный судья, жениться на Явдошке Когочанке, а я принесу тебе каравай с краковские ворота и дам на развод пеструю корову и еще сорок сороковцев, выдай только бумагу с подписью,- умолял несовершеннолетний Кирило Харахуц.

Мандатарий сгибался в три погибели от угрозы помещика, морщился, словно наглотался перца, при виде предписания, и облизывался как кот на сметану, слыша щедрое обещание Кирилы.

- Черт бы побрал такую службу,- ворчал он в раздражении, мысленно проклинал помещика, ругал судейских, а затем начинал шевелить мозгами, крутил, вертел, прикидывал так и эдак, пока не находил наконец всеублаготворяющего средства, чтобы и помещика умилостивить, и чиновникам угодить, и корова чтобы стояла на скотном дворе, а сорок сороковцев лежали в кармане.

«Толковый мандатарий,- говаривал он о самом себе,- тот, братец ты мой, у черта подкову с копыта сорвет, да его же еще похвалят за это в пекле».

В самом деле надо было обладать незаурядными способностями, чтобы удержаться на столь шатком месте, справляться со столь щекотливыми обязанностями.

Вся деятельная жизнь мандатария состояла из цепи схваток с помещиком, требованиями властей и удовлетворением личного интереса. Надо было постоянно примирять первое со вторым и никогда не забывать о третьем.

Неизменно зависящий от пана, никогда не уверенный в завтрашнем дне, сегодня здесь, завтра там, вечно в хлопотах, в лапах бесконечных комиссий, мандатарий был подобен ловкому фокуснику, который всю жизнь балансирует на шаткой, подвешенной в воздухе жерди или катит на шаре то вверх, то вниз, то вправо, то влево.

Подвернись у него хоть раз нога, он немедленно сломает себе шею. Очень часто дорога из канцелярии вела прямехонько в яму. Еще чаще, однако, мандатарий покоил свою старость, хозяйствуя в собственной деревеньке, а то и брал в аренду целое поместье, или же, поселившись в каком-нибудь местечке, пускался в спекуляцию: умножал свой капиталец лихоимством, скупал сухое зерно, а продавал подмоченное, брался за военные поставки, в худшем случае обращался к ремеслу подпольного ходатая…

«Брать, где только можно!» - таков был принцип и девиз мандатария.

Важно было одно: уметь драть шкуру с кого ни попадя и, сохрани боже, не упустить ни одного благоприятного случая.

- Взять то, что само идет в руки, каждый дурак сумеет, а вот вырвать из зажатого кулака, до зашитой мошны добраться - вот это искусство, это заслуга! - с гордостью говаривал старый мандатарий.- Умного мандатария и шило бреет, когда других и бритва не берет!

А уж в этом отношении пан Бонифаций Гонголевский, мандатарий и полицейрихтер жвировского доминиума, с которым мы вскоре познакомим читателя, был, как говорится, мастер над мастерами. Недаром почитался он самым крепким мандатарием в округе и сумел двадцать лет удержаться на одном месте.

Послушать только да напечатать, что рассказывав о нем в окрестностях: «Жвировский судья, коли пожелает, из камня деньги выжмет», «Черту и во сне не приснится то что он может измыслить наяву»,- говаривали местные крестьяне.

И в самом деле, никто на всем божьем свете не сумел бы лучше воспользоваться теми крохами власти, которые были ему даны по чину.

При всем том он отличался одним замечательным качеством. Он брал, правда, зато и делал всегда, что обещал, в то время как другие только брали, а делать не делали.

Однако при таком образе действий не могло обойтись без грозных туч на горизонте; пан мандатарий не раз попадал в хлопотливые ситуации, и не сосчитать сколько ревизий и комиссий сидело у него на шее. Но для чего же мандат в кармане и чуть ли не тридцатилетний опыт! Гонголевский всегда выходил сухим из воды, часто даже с похвальным рескриптом и уже непременно с материальной выгодой.

Как только ему грозила какая-либо комиссия, он сразу предупреждал всех войтов своего округа:

- На днях приедет комиссар по делам громады. Разумеется, он заедет ко мне, а манна небесная на меня не сыплется, и на какие шиши я буду его кормить? Надобно несколько каплунов, вино, сахар, ром, кофе и чай, понятно?

Все шестнадцать войтов кланялись до земли, а назавтра по деревням начинались поборы со старого и малого и через два-три дня к мандатарию прибывал от каждой деревни посланец и отдавал в руки судейши полдюжины каплунов, фляжку рома, три фунта сахара и кофе, фунт чая и несколько бутылок вина.

При таких источниках дохода нетрудно было принять по-княжески ожидаемого комиссара, да еще оставалось немало подарков для ублаготворения судейской сошки.

Словом, Гонголевский старался со всеми чиновниками жить в ладу. Последнего канцеляриста он именовал комиссаром, а когда появлялся в городе сам, то угощениям и развлечениям не было конца.

Благодаря такой щедрости Гонголевский всегда знал заранее о каждой грозящей ему опасности, о каждой жалобе еще до того, как она была занесена в протокол и произведены предварительные формальности. Потому-то его невозможно было застичь врасплох, он открыто надсмехался над самым грозным своим противником. Не было к тому же чиновника, хотя бы самых суровых правил, которому он каким-либо хитроумным способом не сумел бы всучить взятку.

Пан комиссар X., к примеру, и у отца родного не взял бы ломаного гроша, а Гонголевскому удалось проиграть ему в карты значительную сумму. Пан референт У. лопнул бы от возмущения, если б кто-нибудь осмелился поднести ему хотя бы самый скромный презентик, Гонголевский же умудрился продать ему бесподобную двустволку, дешевле которой, по его словам, не сыскать было на базаре. Одному он уступил серебряный сервиз, будто бы купленный по дешевке на аукционе, с другим он с явным для себя убытком обменялся шубами, третьему, наконец, за бесценок перепродал часы. Ко всякому у него был свой подходец, всякого, хотел тот или нет, он располагал к себе, идя на всевозможные уловки.

Незыблемо утвердившись на своем посту, он действовал по однажды заведенному порядку.

Второе жалование ему платили сами арендаторы евреи, ибо хотя весь курс образования пана мандатария сводился к униатской школе в Дрогобыче, он на память знал законы и особенно те параграфы, которые запрещали евреям жить в деревнях, нанимать слуг христианской веры и т. д. А то с какой бы стати давал он арендаторам евреям своего полицейского, который взыскивал с крестьян просроченные платежи.

Рыба на Рождество, вино, яйца, мясо, сахар и пряности на Пасху шли своим чередом, а денежные интересы соблюдались особо.

- Одно дело, убогие моя,- говорил мандатарий, - подать натурой, она ваша исконная повинность и причитается мне по праву; в других же делах мы будто и не знаеем друг друга.

Тому, кто не хотел понять его по доброй воле, мандатарий умел напомнить о своей власти и силе.

Вот умер в Горбачах первый на селе богач, который владел двумя наделами земли по крепостному праву и еще одним, как солтыс. Вдова и сын думали, что на похоронах можно обойтись без полицейского судьи, но наш мандатарий давно положил глаз на оставшиеся после покойного талеры.

- Ладно, придумаем,- сказал он себе и закусил губу что всегда грозило опасностью.

И вот все уже готово к погребению, со всей округи сбежались люди на пышные похороны, шестеро священников приглашены служить панихиду, а тут, как хищный волк, явился мандатарий. Все обмерли от страха.

По грозному выражению лица и по сопровождавшим его войту и полицейскому все поняли, что прибыл он с каким-то важным решением.

- Никаких похорон,- сурово объявил мандатарий испуганной вдове. - В доминиум поступила жалоба, что покойный умер не своей смертью.

- Батюшки светы, целый год он помирал от чахотки! - говорят ему вдова, родные, соседи.

- Это ничего не значит, поступила жалоба, и я должен выполнить свой долг. Покойник останется непогребенным, пока не прибудут врачи и не искромсают тело на куски, дабы твердо убедиться, что он умер естественной смертью.

Словно пораженные громом стояли родные и друзья покойного. Какой позор! Похороны остановлены, назначено следствие, а сверх всего покойника, словно какую-нибудь свинью, будут резать после смерти, копаться в его внутренностях!

- Смилуйся, благодетель,- восклицают все хором.

Но пан судья в еще пущую впадает ярость, грозит арестом, судом, прямо волосы на голове встают дыбом.

На счастье, подвернулся дьячок, уже изрядно пьяный, но несмотря на это оказавшийся посообразительней остальных. Он отвел бабу в сторону, потолковал с ней тихонечко, и та, словно чудом опомнившись от тревоги, пригласила вельможного судью в избу и о чем-то с ним там пошепталась.

Судья сразу же растаял, как воск на солнце, а когда спустя некоторое время вышел из хаты, все заметили, что правый карман его разбух вдвое.

- Ну, когда так, дело иное,- громко, с важным видом говорил он, торжественно кивая головой.- Можно хоронить, а если суд станет настаивать, я уж найду выход.

Едва воротился он, довольный, домой, как подвернулось новое горячее дельце. У Грицка Гереги из Шипаловки обнаружили пару краденых лошадей.

- Герега мошенник, из него гроша ломаного не вытянешь,- пробормотал задумчиво мандатарий,- а вот от владельца коней десятка перепадет! Хо, хо! - прибавил он неожиданно и крепко дернул себя за чуб. - У Гереги богатый сосед, Иван Мачурин. Вот кого следует пощупать.

В ту же минуту в Шипаловку летит предписание Ивану Мачурину явиться для составления протокола по уголовному делу.

Бедный Мачурин аж вдвое согнулся со страху, заранее зная, чем пахнет составление протокола в доминиуме. Бог свидетель, горемыка ни в чем не был повинен, но встревожился так, будто вправду совершил преступление. Не долго думая, сунул он в кошелку двух жирных гусей, зловещее предписание спрятал за пазуху и с тяжелой кошелкой и еще более тяжелым сердцем поспешил по приказу в достославный доминиум.

В грязной канцелярии, за колченогим, забрызганным чернилами столом сидел пан мандатарий с огромным пером за ухом. Он так грозно посмотрел на прибывшего, что у бедняги дух занялся. Обхватил Иван колена вельможного судьи, а тот ему чуть зубы каблуком не выбил.

- Прочь, ворюга! - крикнул судья с благородным негодованием.- Такой богач и лошадей красть!

У Ивана Мачурина ноги подкосились от страха.

- Во имя отца и сына...- перекрестился он щепотью.

- Меня не проведешь, негодяй,- продолжал метать молнии мандатарий.- У Грицка Гереги найдена пара краденых лошадей. И ты знал об этом злодействе!

- Сохрани меня бог…- пробовал отпереться Мачурин.

Но судья не дал ему закончить.

- Молчи,- прервал он его громовым голосом.- Говорится же: «Знает сосед, что у нас на обед». А ты сосед Гереги, как ты можешь не знать о краже?

Устрашенный столь убедительным доводом, Мачурин повалился пану судье в ноги и пообещал две меры чистой, как золото, пшеницы лишь бы тот избавил его от напасти - видно, нечистый впутал его в это дело!

Мандатарий глубоко задумался, поднял брови, потом покивал головой и сказал уже более ласково:

- Ну, иди, иди, дурень, и привози пшеницу, как-нибудь уладится! Только добрая чтоб была мера, разбойник,- добавил он на прощание.

Но куда бы нас завело желание описать подобного рода делишки пана судьи? Для этого целой жизни не хватило бы.

Но все это было пустяком в сравнении с плодами, которые пожинал мандатарий ежегодно во время рекрутчины, настоящего невода при его рыболовных талантах.

- Рекрутчина - это наш бенефис,- говаривал сам Гонголевский. - Ради одной рекрутчины стоит занимать эту должность.

Уже за несколько недель до сей благословенной жатвы мандатарий пребывал в хорошем настроении; когда же дело доходило до составления первых конскрипционных списков и всяких других необходимых бумаг и отчетов, он словно молодел лет на десять.

Сам он никогда писанием официальных бумаг не занимался, это все ложилось на плечи судейского писаря. Пан же судья корпел над иного рода бумагами и сочинениями, составлял списки совсем иного рода.

- Я оцениваю свое стадо, - говорил он сам себе.

Судья заранее выделял тех, на кого нечего было надеяться, из их-то числа и предстояло покрыть предписанный контингент рекрутов. На остальных он накладывал поголовный выкуп, в зависимости от зажиточности каждого.

- Панько Дума даст столько-то и столько-то; Гаврило Лаврык, Харасим Цап, Дмитро Коваль - столько-то и столько-то,- записывал он с дотошной точностью в свои реестры, и было легче у черта вырвать купленную им душу, нежели выторговать у почтенного судьи хоть грош из означенного выкупа. Ибо он находил архиостроумные способы нагнать страху на будущих рекрутов и тем самым облегчить себе взыскание наложенной дани. Перед каждым рекрутским набором он регулярно объявлял настоящую войну каким-либо европейским, а временами даже азиатским государствам. Сегодня он вступал в спор с Францией, на другой год готовился к захвату Англии, на третий нападал на Россию, а в худшем случае на Турцию и на грозных, если верить преданиям, татар.

- Вот беда,- говорил он с озабоченной миной войтам, которых собирал еженедельно,- будет очень суровый рекрутский набор, наш император пойдет на француза, а с французом справиться нелегко. Ого-го, немало солдат потребуется.

И так шло из года в год, с той лишь разницей, что в другой раз мандатарий вместо французов готовился захватить англичан, пруссаков, русских, на худой же конец спешил подавить какую-то ужасную революцию внутри страны. И едва разносился подобный слух, как у пана судьи начинали толпиться отцы, матери, родные и друзья занесенных в рекрутские списки парней.

«Вельможный судья, не бери моего сына», «Над моим смилуйся, он у меня единственный!», «Спаси моего внука!» - причитали они на все лады.

У мандатария для всех был только один ответ:

- Готовьте деньги для доктора и на другие расходы!

Тут возникал вопрос, сколько на все это потребуется. Мандатарий не оглашал заранее своей таксы и, чтобы соблюсти видимость справедливости и добросовестности, велел каждого, кому грозила рекрутчина, приводить к себе и каждого как можно тщательней оглядывал со всех сторон. Однако этот осмотр приводил всегда к одному и тому же заключению:

- Сдается, я в точку попал!

Только тогда начинались настоящие торги и переговоры. Пан судья для каждого подыскивал какой-либо изъян и за такую-то и такую сумму обещал исхлопотать у комиссии согласие с его мнением.

- Ты, Гаврило, будешь хром от рождения. У тебя, Микита, временами уши закладывает, а у тебя, Юрко, ребра сломаны. Но на все это требуется по меньшей тридцать реньских с каждого.

- А не много ли, вельможный судья,- решался к-лнбо несмело возразить ему.

- Много, разбойник, чтобы тебе здоровое ребро сломать, прямую вывихнуть ногу! - гремел пан мандатарий в гневе и возмущении.

Перед таким доводом терял силу любой упрек. Пан судья мог разгневаться и отказать в помощи.

Бедный мужичонка до крови чесал за ухом и в ко це концов раздобывал-таки требуемую сумму, последнюю корову мог продать, лишь бы спасти сынка от peкрутчины.

В некоторых случаях судья не ограничивался только этой тактикой. Он призывал опечаленного отца на доверительный разговор и, обратившись к нему как бы с cepдечным сочувствием, говорил:

- Плохо, милейший Матвей Саламаха. Там уперлись, твоего сына забрать хотят.

Бедный Саламаха робел.

- Где, вельможный судья? - отваживался спросить он дрожащим голосом.

- Там, в рекрутской комиссии,- торжественно отвечал мандатарий.- Вот посмотри - два раза красным карандашом сына твоего подчеркнули.

И при этих словах он подсовывал под нос еле живому от страха Саламахе рекрутские списки, где в одном месте виднелись две жирные красные черты.

- Видишь, тут под номером сорок семь значится твой сын Юрко Саламаха,- важно продолжал мандатарий водя пальцем поверх красных линий,- а здесь подчеркнуто, и сие означает, что его непременно хотят забрать. Это должно быть, тот офицер, что два года назад был тут в рекрутской комиссии, оказал тебе такую услугу.

- Покарай его бог,- жалобно стонал старый Саламаха, и глаза у него чуть не выходили из орбит, так впивался он в эти загадочные знаки. - И откуда он взялся на мою голову!

Судья только плечами пожимал.

- Ох, вельможный пан, неужто нет никакого спасения,- не унимался охваченный ужасом отец

- Знаешь что, мой добрый Саламаха, если нечем тебе хорошенько подмазать, чтобы выручить сына, лучше сразу же прекрати всяческие хлопоты. Покорись судьбе и сиди тихо!

- Ох, вельможный пан, он же у меня единственный. Да и к тому же ни на что не пригодный, у него ноги кривые.

- Ну, что там ноги! Руки у него прямые, а карабин держат руками.

На это бедный Саламаха не знал, что отвечать. Дух у него перехватило, когда он услышал, сколько требуется денег, чтобы предотвратить грозящее несчастье. Но хоть бы пришлось ограбить кого на большой дороге, он должен был к сроку раздобыть назначенную сумму.

У мандатария была особая шкатулка для приходов с рекрутчины; он называл их «доходами с бенефисов» и следил, чтобы ежегодная сумма не убавлялась. Только из этих денег мандатарий смог за двадцать лет своего правления в Жвирове собрать изрядный капиталец.

Недаром он считался самым крупным богачом во всем околотке, евреи из окрестных местечек, у которых нюх на чужие капиталы, исчисляли его наличность в несколько десятков тысяч.

- И кому он все это оставит! - беспокоились завистники, ибо детей у Гонголевского не было.

К несчастью, провидение отказало ему в потомстве.

- А я так хотела бы иметь детей,- говорила всегда судейша, закатывая глаза и тяжко вздыхая.

И правда, ей очень хотелось иметь детей.

А теперь, зная уже репутацию пана судьи, познакомимся с ним лично.

IV

ПАРТИЯ ВИСТА У МАНДАТАРИЯ

Вечерами, после целого дня, проведенного в служебных трудах и заботах, судья развлекался.

Приступая к первому с ним знакомству, мы застаем его дома, в так называемой гостиной, за ежедневной партией в вист. Прежде, однако, приглядимся поближе к его наружности.

В соответствии с двойственным, официальным и частным, характером деятельности мандатария также и лицо его имеет двоякое выражение. Наряду с достоинством и солидностью официального чиновника на лице этом проступают все признаки, присущие частному судейскому.

Физиономия мандатария должна ex officio иметь нечто от льстивости лакея и торжественности служителя Фемиды.

Бонифаций Гонголевский был выдающимся, идеальным, можно сказать, типом давнего галицийского мандатария и, разумеется, всем его достоинствам морального свойства должны были соответствовать внешние его черты и манеры.

Среднего роста, коренастый, он мог, по обстоятельствам, в одну минуту задрать голову высоко кверху или столь же быстро опустить ее вниз, прямо к коленям ясновельможного пана. Должно быть, поэтому мужикам и евреям казалось, что он высокого роста, а помещик и староста считали его чуть ли не карликом.

Ничем не примечательное чело его с зачесанной назад жесткой чуприной могло быть мрачно, подобно туче, а могло покорно и униженно просветлеть, так же как и крупные, толстые, словно бы надутые губы готовы были в одно мгновенье сурово сжаться или расплыться в льстивой улыбке. Глубоко посаженные глаза по самой природе своей смотрели искоса, но в иных случаях упорно уставлялись в землю, а нос был похож на восклицательный знак, переправленный затем в вопросительный. Усы свои мандатарий на концах подстригал, а сбоку тщательно подбривал, волосы же гладко приглаживал на висках, видимо, желая прикрыть большие, оттопыренные уши.

Одежде он уделял мало внимания - только шейный платок всегда был у него повязан широким бантом, а воротнички упирались чуть ли не в скулы.

То ли по врожденной склонности, то ли вследствие многолетней привычки пан судья всегда держал правую руку в кармане, а левой поправлял цепочку от часов.

От этой привычки он отступал только, когда играл партию виста с «болваном» и держал в руках карты.

Наш мандатарий рьяный любитель виста и тот, кто почему-либо не знает благородной этой игры, для него попросту не человек.

«Боже милостивый, даже в вист не умеет играть»,- это было наивысшее для него осуждение.

Сам он считал себя первым игроком, если не в Европе, то по крайней мере во всей, как он говорил, Галиции и Лодомерии вместе с Буковиной и княжествами Затор и Освенцим.

- Вист, мой уважаемый,- говорил он,- это тебе не философия какая-нибудь, которой всякий дурак может нахвататься года за два, за три. В вист можешь пятьдесят лет играть и остаться прескверным игроком, если нет у тебя соображения…- заканчивал он, постукивая согнутым пальцем по лбу.

Надо признать, что он немало потрудился и подал пример редкой терпеливости, пока для собственного удовольствия и практики не выучил любимой игре теперешнего своего партнера и ближайшего соседа, Онуфрия Гиргилевича, бучальского эконома, который каждый вечер, по окончании хозяйственных хлопот, заходил к пану судье, когда на три роббера, а когда и на шесть.

В ранней молодости добрейший пан Онуфрий научился играть в лабету, позже, в зрелом возрасте, как-то сыграл раз, другой в марьяж, но о висте до недавних пор даже не слыхивал. Лишь оказавшись соседом Гонголевского, он волей-неволей вынужден был завоевывать вершины общественного просвещения и очертя голову принялся учиться этой благородной игре.

Судья справедливо твердил, что вист игра нелегкая, ибо сколько же труда и прилежания пришлось потратить Гиргилевичу, прежде чем он уразумел, как держать в руке сразу тринадцать карт. Пока ему не приходилось сдавать, он еще кое-как справлялся, помогая себе другой рукой, но когда ему самому надо было ходить, то вместе с нужной картой у него на стол падало, верно, с десяток ненужных, и всегда лицом вверх.

Мандатарий ужасно раздражался, но, надеясь со временем получить третьего партнера, не щадил сил своих и без устали учил, объяснял, показывал, ободрял. Бедный Гиргилевич потел, как в парной бане, ругался в душе на чем свет стоит, но после нескольких лет испытаний и упражнений убедился наконец, что играет он неплохо, только никогда не знает, с чего ходить, и не помнит, какие карты вышли.

Впрочем, одного взгляда на физиономию почтенного эконома довольно, чтобы перестать удивляться мизерности его успехов.

Пан Онуфрий Гиргилевич был экономом времен крепостного права, управляющий старого типа. Полное, одуловатое красное, как свекла, лицо, вислый нос, густые растрепанные усы, зеленый шнур вместо пояса, вправленные в сапоги шаровары и нагайка в руке - вот его портрет во весь рост, в поле или на гумне. Во время визита к пану судье во внешности его происходила лишь та перемена, что вместо короткой, подпоясанной шнуром куртки на нем был не первой свежести длинный зеленый кафтан и, разумеется, играя в карты, он обходился без нагайки.

Как и Гонголевский, Гиргилевич без малого тридцать лет служил на одном месте, а этого достаточно, чтобы составить высокое мнение о его персоне. Эконом, более двадцати лет хозяйствующий на одном фольварке, верно, может в любую минуту выложить наличные за этот фольварк да еще обзавестись своим хозяйством.

- Красть - упаси меня бог! - говаривал Гиргилевич с возмущением,- так как-то грош к грошику оно и насобиралось. Тут урвешь, там прихватишь, на этом заработаешь, на том выгадаешь, вот так-то!

Злые языки иное говорили, да ведь чего только не наговорят. К примеру, доказывали неопровержимо, будто смолоду пан Гиргилевич топил в усадьбе печи, будто только какому-то писарю обязан тем, что научился немножко читать и писать, будто лет пятнадцать назад он и знать не знал никакого Гиргилевича, а звался в ту пору по отцу, сторожу заваловской корчмы, попросту Онуфрием Герголой.

Но Гиргилевич называл эти слухи гнусной ложью.

- Кого только собаки не облают,- на свойственный ему манер жалобно говорил он.- Покарай их господь, вот так-то.

И все же одной вещи Гиргилевич никак отрицать не мог, даже если б вывернулся наизнанку. Что сам он из Герголы превратился в Гиргилевича, о том только люди болтали, но что единственного своего сына, которого отдал в школу в Самборе, он из Гиргилевича в Герголицкого переименовал, в этом он и сам признавался. К тому, однако, были свои причины.

- Никому от этого ни холодно ни жарко, вот так-то, - объяснял он доверительно.- Мальчишка способный, может далеко пойти, а фамилия эта проклятая Гиргилевич только помехой бы ему была. Да к тому ж, как знать, грошик, Другой в мошне уже болтается, глядишь, какой-никакой фольварк со временем купить удастся, и станет тогда Михась паном, а то и ясновельможным. Не веришь, любезный? А ты приглядись к нынешней нашей галицийской аристократии и увидишь, что только маленькая часть ее, как говорится, истинные паны. Остальные же, прости господи, выскочки или выкресты, вот так-то! Большинство известнейших нынешних ясновельможных помнит своих дедов в кафтане эконома, если не хуже. И не один из них носит такую холопскую фамилию, какой в давние времена и кухарь магнатский постыдился бы, вот так-то!

Нельзя не признать, что пан Гиргилевич, несмотря на свою узколобость, обладал даром красноречия и в рассуждениях его была известная логика.

Третьим игроком был молодой, чопорный мужчина с густыми бакенбардами, которым он, видно, придавал особое значение, ибо ежеминутно трогал их, приглаживал, поправлял, пощипывал и при этом всякий раз искоса посматривал в зеркало, висевшее на стене напротив. Одежда на нем была дешевая, но с претензией на элегантность. На коричневом, в обтяжку сюртучке выпирали спереди огромные отвороты, открывая цветную рубашку с высокими, туго накрахмаленными воротничками, светлые панталоны достигали только щиколотки, хотя узкие кожаные штрипки сильно оттягивали их книзу, а из замысловато повязанного шейного платка был небрежно выпущен уже сильно потрепанный кончик.

Скверной и претенциозной одежде соответствовала скверная и претенциозная физиономия, в чертах которой сквозили чванство, тщеславие и самонадеянность.

В самом деле пан Густав Хохелька, так называемый актуарий доминиума, был страшно тщеславен и самонадеян, к чему имелись важные причины. Во-первых, его звали Густав, а это, как он сам говорил, одно из красивейших имен в календаре; во-вторых, он слыл в округе самым интересным кавалером и самым изысканным щеголем; в-третьих, он считал себя человеком светским во всех отношениях, а в-четвертых, он как актуарий доминиума и фигура чиновная кое-что да значил и имел прекрасные виды на будущее.

Несмотря на все это мандатарий относился к нему не слишком уважительно и только в чрезвычайных случаях - когда по причине болезни, отъезда или чего-то отсутствовал приходский священник,- допускал его к своему карточному столу.

Значительно лучше сумела узнать и оценить достоинства Хохельки судейша, так по крайней мере твердили злые языки.

Вот и теперь она, следя за игрой, сидит за его стулом, любопытствуя, что принесет она пану Густаву - счастье или несчастье.

Пан Густав время от времени украдкой бросает на нее убийственные взгляды и сдерживает нежный вздох, а полная, с румяным лицом судейша только усмехается и поправляет слишком, может быть, пышные локоны своих темных, смазанных жиром волос.

Пан судья играет с «болваном», что требует огромного внимания, а Гиргилевич как-то страшно раскипятился и распетушился, ибо, имея на руках четырех тузов, не знал, которого поставить, чтобы вернее добиться шлема.

- Кто ходит? - нетерпеливо спрашивает судья.

- Я, вот так-то,- отвечает сквозь зубы Гиргилевич, обдумывая какие-то загадочные комбинации.

- Ждем,- с салонной грацией и очаровательной улыбкой бросил актуарий.

С Гиргилевича пот льет ручьем. Не фокус сделать ход, имея одного туза, но которого выставить наперед, если их четыре? Каждого из тузов он уже ощупал со всех сторон, но на какого решиться? Наконец он сделал героическое усилие, зажмурил глаза, затаил дыхание и наудачу вытянул первую попавшуюся карту. И даже подскочил от радости, когда увидел, что то был козырный туз, причем еще не вступавший в игру.

- Наша,- выкрикнул Гиргилевич и с триумфом загреб взятку,

- Бьет козырем,- буркнул судья сквозь зубы.

- Хорошо играет,- поторопился вмешаться актуарий,- когда козыри выйдут, настанет черед моим пикам и конец игре.

- Только не болтать,- строго остановил его мандатарий,- это вист, а не кикс, милейший.

Актуарий поправил воротнички, пригладил бакенбарды, и принял выговор в покорном молчании.

Гиргилевич сопел, потел и все ходил и ходил с козырей, для чего не надо было большого искусства, потому что, как оказалось, у него были все лучшие карты.

Судья скривился и наморщил лоб, шлем висел у него над головой, а шлем от профана - вещь весьма неприятная для такого, как он, знаменитого игрока.

И в эту минуту - словно кто-то нарочно захотел избавить его от грозящей опасности,- какой-то возок с грохотом подкатил к крыльцу.

- Это, наверно, комиссар Мрквичка, которого я жду со вчерашнего дня,- воскликнул мандатарий и поспешно смешал свои карты со взятками противников.

- Погодите, погодите,- останавливал его Гиргилевич,- у меня еще два туза и три козыря.

Но судья уже не слушал его, торопясь навстречу почтенному гостю. Однако прежде чем он успел выбежать из комнаты, дверь с шумом отворилась и вместо ожидаемого комиссара Мрквички вошел наш путешественник-незнакомец из рычиховской корчмы.

Судья, обманутый в своих ожиданиях, остановился с недовольной миной, Гиргилевич сел на свое место и вытер потный лоб, актуарий же, бросив беглый взгляд на неказистое одеяние вновь прибывшего, пожал плечами.

Только уже переступив порог, незнакомец снял шапку и вошел в комнату, нисколько не конфузясь, с тем же дерзким и вызывающим выражением лица, с той же полунасмешливой, полуциничной улыбкой, с какой он выслушивал в корчме рассказы Органиста.

- Я вижу пана мандатария? - спросил он таким тоном, словно говорил с подчиненными.

Гонголевский напыжился и выпятил грудь. По всем правилам и обычаям его надлежало титуловать судьей.

- Что вам угодно? - сурово спросил он.

- Прежде всего я хотел бы с вами познакомиться, - ответил вошедший, с покровительственно-любезной улыбкой подавая руку ошеломленному мандатарию, и тот непроизвольно протянул ему свою.

- С кем имею честь? - пробормотал он, словно устыдившись такой фамильярности.

- Сейчас, сейчас, батенька, благодетель мой,- продолжал незнакомец, точно он разговаривал со своим ближайшим приятелем,- только сначала я расположусь поудобнее.

И, еще не договорив, он бросил свой узелок и шапку на ближайший стул, палку небрежно сунул в угол и отер пыль с лица.

Судейша и остальные присутствующие следили за каждым движением пришельца с удивлением людей, которые не знают как себя держать и какой принять тон.

- Прежде всего, господа, не стесняйтесь, - снова начал незнакомец и показал рукой на стол. - Что это, играете в преферанс?

- В вист, - ответил Гиргилевич, ракдуваясь от гордости.

- Глупая игра, - заметил незнакомец и пренебрежительно махнул рукой.

Судья отпрянул, словно его шилом в бок укололи. Taк отзываться о висте, об этом высшем проявлении человеческого духа!

- С кем, однако, я имею честь? - повторил он свой первый вопрос несколько более решительно.

Гость бесцеремонно расхохотался.

- Ну, уж большой чести от меня не ждите, - молвил он, задыхаясь от смеха,- а вот на удовольствие можете смело рассчитывать.

- По крайней мере откровенно, - с тонкой усмешкой шепнул Густав Хохелька на ухо судейше.

- Однако... - снова начал мандатарий, напыжась, с самой своей грозной начальственной миной.

- Вы хотите знать, как меня зовут? - перебил erо незнакомец. - Ладно, открою вам все мои имена, и вы из них выберете, какое вам нравится.

- Как это? - пробормотал мандатарий, чье первоначальное удивление невольно сменялось страхом.

- А вот дослушайте: при крещении меня назвали Дамазием, по отцу я Чоргут, в школе меня звали Катилиной, в монастыре униатов братом Пантелеймоном, а у нас в полку Железным Волком.

После каждого из перечисляемых имен и титулов мандатарий пятился. Гиргилевич все шире открывал рот, актуарий все выше подтягивал свои цветные воротнички. Только судейша сидела не двигаясь и не я рои зное я ни слова, в ней заговорило женское любопытство, так как странное поведение гостя произвело на нее скорее выгодное, чем неприятное впечатление.

Незнакомец, которого мы теперь будем навывать одним из многих его имен и прозвищ, снова разразился громким смехом.

- А что, есть из чего выбрать, верно?

- Но чего вы от меня-то хотите… ваша милость,- спросил судья, запнувшись при последних словах.

- Я просто заглянул по дороге, милостивый пан и благодетель,- самым спокойным образом ответил тот и уселся на ближайший стул.

Судья совсем опешил, а Гиргилевич быстро захлопнул рот, почувствовав, что шире его уже нельзя раскрыть.

- Как это - по дороге? - снова спросил мандатарий, отступая почти к противоположной стене.

Тон, выражение лица и все поведение неизвестного произвели на него сильное впечатление, а нечистая совесть невольно заставляла чего-то опасаться и держаться настороже.

- Я иду к вашему помещику,- коротко и решительно сказал Катилина.

«Э, да не коллега ли это рыщет в поисках службы?» - подумал про себя мандатарий.

- И откуда же путь держите? - спросил Гиргилевич.

- Прямехонько из Германштадта, из Семиградья.

- Навряд ли вы сегодня доберетесь до Опарок, ведь до них еще добрая миля,- вмешался в разговор Густав Хохелька с покровительственным видом.

- А кому же охота ночью идти? - буркнул в ответ Дамазий Чоргут, пожимая плечами.- Переночую у вас, в достославном доминиуме.

Судейша недовольно надула губы, а судья едва не вслух произнес: «Разве что в арестантской, но не у меня».

Катилина не обращал внимания на мины своих хозяев, он удобно, как у себя дома, расположился на стуле и только после этого заговорил скорее нахально, чем вежливо:

- Только, пожалуйста, не утруждайте себя, не хлопочите, я не так уж забочусь о комфорте.

- Верю,- прошептала судейша.

- А впрочем, все неудобства я возмещу себе у милого Юлека.

- У кого? - одновременно спросили супруги и Гиргилевич.

- У Юлека, говорю: ведь вашего помещика зовут Юлиуш Жвирский.

От такой фамильярности в обращении с помещиком все окончательно поглупели. Судья таращил глаза, его супруга навострила уши, а Гиргилевич разинул рот так, что не одна, а целая стая ворон нашла бы в нем приют.

- Стало быть, вы, милостивый пан… - отозвался спустя добрую минуту мандатарий, ставший вежливым до неузнаваемости.

- Что я? - насмешливо переспросил пан Дамазий.

- Вы…

- Давний знакомый вельможного пана? - закончила супруга.

- Более чем знакомый, милостивая пани,- надменно возразил Катилина,- положа руку на сердце, могу заверить вас, что я его друг.

- Так,- покорно вздохнул мандатарий, но при этом украдкой взглянул на стоптанные сапоги и потертое на локтях платье Чоргута.

Тот между тем продолжал:

- У нас с ним, знаете ли, давние счеты.

- Гм, гм,- кашлянул мандатарий.

Гиргилевич не говорил ничего. Услышав, что перед ним друг ясновельможного пана, он так и остался стоять, словно вкопанный, с открытым ртом и вытаращенными глазами.

- Вы, наверное, давно не видались? - отважилась спросить судейша.

- О да, уже больше шести лет, судьба разбросала нас в разные стороны, его она привела во дворец, а меня бог знает куда. Мне пришлось мыкаться по всяким дырам, даже под монашеской рясой укрываться et caetera, et caetera, - говорил незнакомец, впадая в доверительный тон.

Мандатарий значительно покачал головой, а Густав Хохелька насупил брови, вытянул губы и вполголоса прошептал нечто похожее на «подозрительная птица».

Дамазий Чоргут с беспокойством огляделся по комнате.

- Вы ужинали? - спросил он неожиданно.

- О, нет еще,- ответила судейша, совсем не подготовленная к такому вопросу.

- Прошу вас для меня не утруждаться,- сказал Дамазий.- Я съем, что придется, тем более, что голоден как черт.

- Сейчас прикажу поспешить с ужином,- произнесла судейша и сорвалась с места.

- Одна только просьба к вам, милостивая пани, - остановил ее Дамазий.

- Слушаю вас.

- Чай я люблю очень крепкий.

- Хорошо,- ответила обалдевшая хозяйка и быстро выбежала в кухню, словно опасаясь, как бы их удивительный гость еще чего не надумал.

Пан Дамазий обратился к судье, который стоял, глубоко задумавшись.

- Ну, мой любезный хозяин,- произнес он, фамильярно похлопывая того по плечу,- с вами мы познакомились, познакомьте же меня со своими гостями.

- Ах, верно, совсем забыл,- пробормотал судья.- Позвольте рекомендовать,- начал он официальным тоном, как следует прокашлявшись.- Это мой сосед, управляющий бучальским фольварком пан Гиргилевич.

Гиргилевич низко поклонился, Катилина небрежно кивнул головой.

- Надеюсь вскоре познакомиться поближе,- процедил он с покровительственной усмешкой.

- А это мой актуарий,- продолжал хозяин.

- То есть писарь,- поправил его Катилина.

- Да, писарь, пан Густав Хохелька.

- Черт возьми! - бесцеремонно расхохотался Катилина.- Надо же было выбрать себе такое имя - Хохелька!

Бедный актуарий чуть не лопнул с досады. Незнакомец попал в самое чувствительное его место. Назвал писарем, что смахивало на страшное оскорбление, и высмеял его фамилию, к которой, как утверждал сам пан Густав, все женщины испытывали особенную симпатию.

- Я, право, не понимаю...- он хотел что-то сказать, но вдруг поперхнулся.

Пан Дамазий даже не взглянул на распетушившегося актуария и ни с того ни с сего неожиданно атаковал Гиргилевича.

- Вы дворянин, пан Гиргилевич? - спросил он эконома, который меньше всего ждал этого вопроса.

- То есть, я… пожалуй… я думаю, к примеру… вот так-то… залепетал, весь вспыхнув, несчастный эконом.

- Стало быть, не дворянин? - безжалостно помог ему Катилина.

- То есть… значит… я говорю… вот так-то! - с великим трудом выдавил из себя эконом ни к селу ни к городу.

- Ага, понимаю, вы только называете себя дворянином, а на самом деле и не нюхали дворянской грамоты, - насмешливо подхватил Катилина.

Почти обеспамятев от смущения, эконом непременно хотел ему ответить, но не мог выжать из себя ничего подходящего, даже посинел от натуги, несчастный.

- Вот так-то,- пробормотал он наконец и умолк.

- Жаль, что вы не дворянин,- продолжал Катилина,- в противном случае у вас обязательно было бы прозвище - Гергола! Де Гергола Гиргилевич, все равно как на Потоке Потоцкий.

Если бы Гиргилевича стукнули молотком по башке, он не пригнулся бы так, как под тяжестью одного этого слова - «Гергола», оно упало на него, как гром с ясного неба и пробудило самые неприятные воспоминания.

У пана Дамазия было уже что-то новое на устах, но тут, к счастью, на пороге появилась судейша, приглашая гостей к ужину.

- К вашим услугам! - весело воскликнул гость и, нисколько не смущаясь, первым двинулся по приглашение хозяйки в другую комнату.

V

ПОКОЙНЫЙ СТАРОСТА МИКОЛАЙ ЖВИРСКИЙ

Спустя полчаса общество вновь сидело в гостиной, и судейша готовила в сторонке чай на покрытом красной скатертью столике.

- Только побольше рому, милостивая пани,- без тени смущения напомнил ей гость, словно распоряжался в трактире.

- Что за невоспитанный мужлан,- прошептала оскорбленная хозяйка.- Ром на столе, и каждый может налить себе по вкусу,- добавила она вслух с заметным раздражением.

- Превосходно, великолепно,- весело вскричал Катилина.- Вот увидите, как это сразу оживит нашу беседу!

Гиргилевич расцвел oт удовольствия и тихонько причмокнул языком. Напоминание Дамазия о роме пришлось ему по душе, он тоже был того мнения, что чай, чтобы не походить на отвар из ромашки или золототысячника, должен быть крепким как сто чертей, вот так-то.

Благодаря изрядной фляге весьма недурного рома, а также заразительному примеру и постоянным поощрениям Катилины, общество после первой же чашки пришло в превосходнейшее настроение, куда более веселое, чем после обычных трех-четырех чашек чая.

Супруга судьи удалилась в свою комнату, а пан Дамазий, раскурив хозяйскую трубку с самым большим чубуком, устроился с комфортом на стоящей поблизости кушетке и, делая время от времени глоток из чашки с напитком, больше смахивающем на ром с чаем, нежели на чай с ромом, погрузился в необычное для него раздумье.

Внезапно он обратился к хозяину:

- Я уже говорил вам, уважаемый,- начал он, выпуская огромный клуб дыма,- что, хотя мы с Юлеком связаны самыми крепкими узами дружбы, я вот уже четыре года как совершенно потерял его из виду и понятия не имею, каким образом он добился столь огромного состояния.

- Как? - удивился мандатарий,- вы не знаете, что он захватил все наследство покойного старосты Миколая Жвирского?

- О нет, об этом я проведал, едва вернулся в родные края, но хотелось бы знать, каким чудом или по воле какого случая удостоился он столь нежданного счастья.

Мандатарий поднял брови и напустил на себя важность.

- О, это страшно запутанная история! - буркнул он, помолчав.

- Большой переполох,- добавил по-своему Гиргилевич.

- Тем лучше! Я умираю от любопытства.

- Долго об этом рассказывать,- продолжал мандатарий.

- Начинайте же, бога ради, поскорее, уважаемый.

- Вы ничего не слышали о молодом старосте, ныне покойном?

- Ничегошеньки.

Гиргилевич недоверчиво покачал головой, а судья еще пуще напыжился.

- Так что же там с покойным старостой? - допытывался Катилина.

- Это был особенный человек,- промолвил многозначительно мандатарий.

- Чудак,- пояснил Густав Хохелька.

- Сумасшедший, вот так-то,- окончательно определил Гиргилевич.

- Ого, все более интересно! - весело воскликнул Катилина.- Я вас слушаю, уважаемые.

- Не знаю только, с чего начать,- колебался мандатарий.

- А вы сразу in medias res, это лучше всего.

- Куда, куда? - одновременно спросили мандатарий и эконом, оба не слишком искушенные в латыни.

- Я сказал, начинайте с сути дела,- объяснил Катилина.

Мандатарий покачал головой.

- Нет, так нельзя.

- Ну тогда рассказывайте, как хотите, только уж начните наконец,- торопил Катилина, теряя терпение.

Мандатарий задумался, как бы все еще колеблясь, потом сделал изрядный глоток чая, громко откашлялся, подкрутил кверху свой подстриженный ус и заговорил с важным и немного таинственным видом.

- Покойный пан Миколай, как и его брат, нынешний граф Зыгмунт Жвирский из Оркизова, были сыновьями светлейшего пана старосты Михала Жвирского.

- Ага,- буркнул незнакомец, словно поощряя рассказчика.

- А знаете ли вы, кто был светлейший пан староста? - спросил мандатарий.

- Ровным счетом ничего.

Неосведомленность гостя явно прибавляла судье важности. Он сделал новый глоток из наполовину пустой уже чашки, помолчал и только тогда стал продолжать свой рассказ:

- Староста был паном, ваша милость, о каких ныне уже не слыхать. Но, как и у всех Жвирских,- добавил он тише, постукивая себя по лбу,- тут у него было не все в порядке.

- Не все дома, вот так-то! - выпалил менее осторожный эконом.

- Как? - прервал его Катилина, рассмеявшись,- все Жвирские были помешанными?

- Все, по прямой линии от деда и прадеда вплоть до последнего старосты,- решительно подтвердил мандатарий.

- Стало быть, у графа из Оркизова тоже не хватает винтика в голове?

- Упаси господь,- запротестовал мандатарий,- граф - младший сын, к тому же от второй жены; он первый выпал из этого правила.

- Ну, а что там с самим-то старостой? - спросил Катилина, развалившись на кушетке.

- При своем богатстве и блестящем положении он к старости впутался в конфедератскую войну.

- Пристал к конфедератам, вот так-то,- уточнил эконом.

- Он был, я вижу, доблестным патриотом,- живо вскричал Катилина.

При слове «патриот» судья быстро огляделся по сторонам, актуарий же совсем ушел в свои крахмальные воротнички и шепнул:

- Смотрите, уже о патриотизме болтает, не говорил ли я, что это подозрительная птица.

- Ну и что дальше? - снова спросил Катилина, недовольный паузой.

Судья еще раз огляделся, сделал еще один глоток из чашки и продолжал, слегка запинаясь:

- Да, можно сказать, что он в самом деле был патриотом, но этот патриотизм ему боком вышел: он и состояние значительно порастратил, и крови при случае пролил немало, и, наконец, когда все провалилось и наступил, как это называется…

- Последний раздел,- быстро подсказал Катилина.

Мандатарий снова огляделся по сторонам.

- Да, да, в этом роде… так, как вы назвали,- промямлил он, а затем поспешно добавил: - вот тогда-то…

- Тогда?

- Он лишился рассудка.

- Свихнулся вконец, вот так-то.

- С тех пор он никогда не выходил из огромной залы, где висят семейные портреты, и, развалившись, как на троне, в большом кресле, все повторял торжественно и важно: «Запрещаю! Протестую!» А временами, бывало, впадал в дикое бешенство, в ярость неудержимую, и тогда упаси боже, к нему не подступись. Он вытаскивал свою кривую саблю, которая всегда была при нем, и как безумный махал ею во все стороны, а чуть попадет острием в большой дубовый стол, начинает кричать страшным голосом: «Получай, предатель Потоцкий! А вот и тебе я заехал, собака Браницкий! А это тебе, подлец Понинский!» И рубил, рубил, не переставая, выкрикивал все новые имена, пока, измученный, запыхавшийся, с пеной у рта, не падал без чувств на землю. После каждого такого припадка слуги сразу укладывали его в постель, а на голову клали лед. Но однажды, то ли они поздно спохватились, то ли настал час, назначенный от бога, староста, потерявший сознание, так и не пришел в себя.

- Паралич его разбил, вот так-то,- заключил Гиргилевич и залпом опрокинул более полчашки чая.

Дамазий Чоргут слушал с большим вниманием, казалось, даже неизменная сардоническая улыбка на миг исчезла с его уст.

- Что же дальше? - спросил он с явным нетерпением.

Мандатарий обрадовался, что рассказ его произвел такое впечатление. Он пригладил свой чуб, покрутил подстриженный ус и, поразмыслив с минуту, стал рассказывать дальше:

- После смерти старосты осталась вдова и два сына - умерший три года назад староста Миколай и граф Зыгмунт, живущий ныне в Оркизове. Оба уже достигли совершеннолетия и после смерти отца сразу поделили унаследованное состояние. А надо знать, что на всем свете, обойди его вдоль и поперек, не найдешь более непохожих братьев, нежели братья Жвирские. С детства ни в чем не было меж ними согласия и не любили они друг друга…

- Как кошка с собакой жили,- подхватил Гиргилевич и махнул рукой.

Мандатарий поморщился, явно недовольный, что его прервали.

- Люди,- продолжал он,- легко объясняли их взаимную антипатию. Миколай и Зыгмунт родились от разных матерей. Первый был уродлив, как обезьяна, и угрюмый, дикий, несдержанный, упрямый, злой, как черт; другой, красивый, как девушка, всех располагал к себе веселым нравом, мягкостью, учтивостью. Этот был избалован материнской заботой, любил хорошее общество, любил развлечения, а тот целыми днями просиживал около безумного отца, который не узнавал его, и прислушивался к отцовским неистовым крикам. О науках Миколай даже слышать не хотел, только с большим трудом усвоил самые необходимые знания. А когда вошел в лета, целыми днями как бешеный гонял на лошади, стрелял куда ни попадя, а в товарищи выбрал себе двух парубков, своих однолеток, самых сильных и плечистых хлопцев во всем имении и ни на минуту не отпускал их от себя. Покойная вдова старосты слова не смела сказать строптивому пасынку, дерзость его не имела границ, и в любую минуту он мог решиться на самую дикую выходку.

- Фью, фью, фью! - снова прервал его Гиргилевич.- Чего он только в молодости не вытворял! Чудеса, да и все тут.

- Когда староста умер, вдова его с паном Зыгмунтом тотчас переехали в Оркизов, а Миколай принял жвировское имение. Раньше от имени своего сумасшедшего мужа всем управляла супруга, а теперь хозяйство попало в руки ее пасынка, еще более безумного, чем был отец. Ох и панику вызвало это известие!

- Должен признаться,- подхватил Гиргилевич,- я сам колебался - то ли поскорее уносить ноги, то ли попытать счастья с сумасшедшим.

- С чего же начал новый хозяин? - спросил заинтригованный Катилина.

- С самых удивительных сумасбродств, ни дать ни взять староста Канёвский. Прежде всего он сжег в одну ночь восемь деревень в своем имении.

- Что сжег? - воскликнул Дамазий, вскакивая с кушетки.

- Не понравилось, как стоят дома, вот так-то, - ответил Гиргилевич кратко и вразумительно.

- Он созвал всех жителей этих восьми деревень и объявил им: «К утру освободить хаты, сараи, хлева, ибо я подожгу вас со всех четырех сторон». Оробевшие крестьяне тайком написали прошение в полицейскую управу, но на всякий случай очистили дворы под метелку. На следующую ночь над околицей встало кровавое зарево, все восемь деревень сгорели дотла. Тогда Жвирский согнал туда шестнадцать громад и давай застраивать сожженные села на прусский манер, в симметричном порядке. Новые хаты должны были стоять двумя рядами вдоль большака на расстоянии пяти сажен одна от другой. И прежде чем из полицейской управы приехала комиссия, все деревни были отстроены, а пан Миколай обдумывал новое безумство.

- Неплохое начало,- пробормотал пришелец.

- Да кто ж перечислит и упомнит все его выходки и чудачества,- продолжал судья.- Как вобьет себе что в голову, так и должно быть, хоть тресни. Никакая сила земная не могла переломить его железного упрямства, его яростной непреклонности в самом пустячном решении. Раз уж он брался за что-либо, то не отступал, хоть режь его на куски.

- А если б кто из его подданных или управляющих посмел воспротивиться панской воле… упаси боже, вот так-то,- вставил Гиргилевич.

- Два головореза, не отступавшие от него ни на шаг, исполняли обязанности палачей, и если б он им сына господня приказал снять с креста, они бы не колебались ни минуты. Всыпать кому-либо пятьдесят палок за малейшую провинность было для него чуть ли не забавой.

- И все это сходило ему с рук? - спросил Катилина.

- Иные были времена, ваша милость,- жалобно вздохнул мандатарий,- да никто и подумать не смел жаловаться. Жвирский был столь же мстителен и упрям, как вспыльчив и горяч, и каждый знал, что он без колебания готов пойти на все, невзирая ни на какие следствия и последствия.

- Однако, по правде говоря,- вмешался опять Гиргилевич,- крестьяне, хоть и боялись его неслыханно, но и любили, как мало какого помещика.

- Любили? - удивился Катилина.

- Безо всякого сомнения,- подтвердил судья.- Миколай Жвирский требовал, чтобы каждый из его подданных слепо ему повиновался и тотчас исполнял его приказы, но зато он и заботился о судьбе каждого, как никто другой. Заплатить подати за всю громаду, выдать сотню-другую корцев жита перед новинами, полностью возместить ущерб, нанесенный погорельцу или обворованному, было для него таким же обычным делом, как назначить сто палок за малейшую провинность или неосторожный поступок.

- Удивительный человек! - буркнул гость.

- Вот и посудите, легко ли было должностному лицу исполнять при нем свои обязанности,- продолжал мандатарий не без гордости,- если он в одно и то же время мужика истязал и мужику покровительствовал, а мы должны были во всем ему угождать и слепо повиноваться каждому его распоряжению.

- Ну а с братом и мачехой он виделся? - спросил Катилина.

- Никогда. Брат не однажды делал шаги к примирению, но все его попытки разбивались о непреодолимое упорство, несокрушимое ожесточение пана Миколая. Пан Зыгмунт получил графский титул, на что имел полное право, ибо в роду его было трое воевод и пять каштелянов, пан же Миколай даже слышать об этом на захотел.

- Диковинный характер,- снова пробормотал Катилина.

- Да будет вам известно, что наш помещик терпеть не мог москалей и, где мог, открыто выражал свою неприязнь. Когда кто-либо из его крестьян, вернувшись домой из солдатчины, начинал вставлять в свою речь чужестранные слова, он получал в знак приветствия такую порку, что слова эти мигом у него выветривались из головы.

- И все это сходило ему с рук? - еще раз спросил Катилина.

- А как же,- с гордостью возразил мандатарий,- моя голова да помещичьи денежки отводили всякую опасность.

- На таких помощников можно положиться без опаски,- подхватил с улыбкой актуарий, желая, очевидно, этим шутливым комплиментом польстить принципалу.

Мандатарий усмехнулся, довольный.

- Да уж должен отдать себе справедливость,- сказал он с многозначительным смешком,- на мою башку в самом деле можно положиться. Не хвалясь, скажу, ваша милость, я смело мог бы помериться с первейшими адвокатами.

- Ну, это потом, уважаемый,- прервал его Катилина.- Сначала кончайте свой рассказ.

- Вы, я вижу, очень любопытны,- заметил слегка обиженный мандатарий.- Мне немного осталось добавить. Миколай Жвирский хозяйствовал таким порядком лет тридцать, и за это время к нему успели привыкнуть и мужики и чиновники, а его безумства и причуды перестали кого-либо удивлять. Частые поначалу жалобы властям и в суд со временем прекратились, ибо, как я сказал, моя голова и господские дукаты умели уладить и предотвратить любую опасность. И вдруг разразилась катастрофа.

- Катастрофа? - повторил Катилина и даже привстал с кушетки.

Мандатарий с минуту молчал, как бы стараясь придать больше веса своему дальнейшему рассказу.

- Ну же, я слушаю! - торопил его Катилина.

Мандатарий откашлялся, пригладил усы, а затем продолжал:

- Как раз в это время, отслужив срок, вернулся из солдатчины Микита Оланьчук, первостатейный, скажу я вам, наглец и прохвост, пробы негде ставить. По наглости своей он не пожелал примириться с заведенными у нас порядками и давай подстрекать мужиков к бунту, подписи собирать под какой-то опасной бумагой, которую грозился сам отнести во дворец и отдать в руки самому императору. Уважение у крестьян он завоевал огромное, многие и правда поверили ему и слепо подчинились его влиянию. Однако все это тут же стало известно барину. Ох, надо было видеть, каким гневом вскипел Жвирский. Он приказал немедля призвать к себе Микиту, но тот не только что не явился на зов, а еще, стало слышно, выступил с дерзкими угрозами. Разъяренный староста послал за ним своих великанов-казаков. Ну, те и черта из пекла на руках могли бы принести, они в один миг схватили Оланьчука за шиворот и приволокли в усадьбу. Но Оланьчук и перед грозным паном не сбавил тона. «И не таких видал я господ! Я в солдатах служил и не побоюсь какого-то там штафирки»,- крикнул он в лицо пану. Для того, кто привык к слепому повиновению и безграничной покорности, это было слишком; староста подскочил к смельчаку и ударил его кулаком по лицу. И представьте себе, Микита Оланьчук, этот негодяй из негодяев, замахнулся на самого ясновельможного пана! Не обращая внимания на стоявших рядом казаков, он неожиданно бросился на Жвирского и, прежде чем казаки успели подскочить на помощь, схватил его за горло и повалил наземь.

Тут мандатарий на минуту умолк, словно хотел убедиться, достаточно ли сильное впечатление произвел его рассказ.

Катилина, должно быть, ожидал какой-то другой катастрофы и был, по-видимому, не слишком доволен новым поворотом в рассказе, однако, видя, что мандатарий молчит, заметил наконец:

- При всем том он был хватом, этот Микита Оланьчук.

- Наглец, а не хват,- возразил мандатарий,- и наглость эта боком ему вышла. Казаки схватили его и, прежде чем он успел сосчитать до десяти, вкатили ему целых сто палок, так что он остался лежать на земле почти без сознания. Но это не остудило панской ярости. Жвирский прямо с ума сошел от этой первой в своей жизни затрещины.

- Спаси нас бог и сохрани,- пробормотал Гиргилевич, побледнев при одном воспоминании об этом достопамятном событии.

- Барин приказал отнести полумертвого Оланьчука ко мне в арестантскую,- продолжал мандатарий,- и грозился повторять экзекуцию каждый день, пока несчастный не испустит дух.

- И наверняка сдержал бы слово,- буркнул Гиргилевич.

- Без всякого сомнения,- подтвердил мандатарий,- но, видно, сам господь бог захотел уберечь его от злодейства. Волнения того дня оказались слишком сильными даже для его железной натуры. К вечеру у него начался жар, а на другой день он разболелся так, что пришлось срочно посылать за лекарем. Несколько дней опасались за его жизнь. Он заболел нервной горячкой, никого не узнавал, нес околесицу в бреду…

- Но для Оланьчука это было спасением,- вставил эконом.

- Повезло разбойнику. Несколько дней я еще продержал его на одной воде под арестом, а когда он пришел в себя, отпустил на все четыре стороны. Но заметьте,- воскликнул с гордостью мандатарий, дернув себя за чуб,- он еще не раз попадался мне в руки, и я, как говорится, дал ему почувствовать свою власть. Однажды…

- Ну, а Жвирский…- прервал его Катилина.

- Остался жив,- подхватил мандатарий, отказавшись от намерения поговорить о себе,- но шесть недель пролежал в постели. Что это было за несчастье, когда он стал набираться сил! Привыкнув к постоянному движению, к бурной деятельности, он и часу не мог пролежать спокойно. К счастью, в это время в усадьбе появился какой-то монах, собиравший пожертвования.

- Монах? - спросил Катилина.

- Да, то ли монах, то ли отшельник, во всяком случай в монашеском платье. Кому-то пришло в голову провести его к больному, авось тот развлечется. Монах охотно согласился. И как вошел в спальню, так и не вышел оттуда до самого вечера. На другой день он собрался было уходить, но барин опять целый день продержал его у себя. Так было и на третий, и на четвертый день. Словом, монах этот прочно прижился в усадьбе. Сначала он развлекал больного разговором, потом стал читать ему всякие книжки, и, что удивительно, староста, всегда как огня боявшийся печатного слова, слушал его все с большей охотой. Монах ни на минуту не отходил от его постели, и, когда начинал читать или разговаривать, в комнату никого не впускали. В усадьбе это не понравилось, но худого в том не видели. Так он пробыл при больном две недели, а потом исчез, будто его и не было. Жвирский поднялся с постели, снова принялся за хозяйство. И тут все опешили! Не узнать было человека, его точно подменили. Тот, кто видел и слышал его в первый раз после болезни, не верил глазам и ушам своим. Прежний волк словно чудом переменился в ягненка, сокол стал голубем.

- Скажите пожалуйста! - невольно воскликнул Катилина.

- Да, да, ваша милость.- подтвердил Гиргилевич,- я сам, не сойти мне с места, прямо одурел в первую минуту, вот так-то.

- Как, разве только тогда? - насмешливо бросил гость.

- Только тогда, - простодушно ответил Гиргилевич, не заметив скрытой в вопросе подковырки.

- Но в чем же заключалась перемена? - допытывался Катилина.

- Прежде всего,- продолжал мандатарий,- он созвал всех своих служащих и объявил коротко и ясно, что с этих пор велит им обращаться с крестьянами самым мягким образом и всякий, кто допустит хоть малейшую несправедливость, будет уволен…

- Без снисхождения, вот так-то,- заключил Гиргилевич, который все живее участвовал в разговоре.

Мандатарий досадливо отмахнулся, как бы требуя прекратить это постоянное вмешательство, и продолжал:

- Затем…

- Затем? - прервал его на этот раз Катилина, по всей видимости нарочно.

- …он созвал крестьян из всех деревень и заявил им торжественно, с непривычной для него добротой и мягкостью, что отныне он будет обращаться со своими подданными совсем по-другому. «С этих пор,- сказал он,- я не господином хочу вам быть, но отцом и братом. Все доброе, что я раньше для вас делал, я и впредь делать намерен, но от прежней моей строгости, заверяю вас, не останется и следа».

- Кабы только это,- снова вмешался Гиргилевич,- но одновременно он огласил крестьянам и тот наказ, что мы от него получили, и велел им в случае малейшей несправедливости обращаться с жалобой прямо к нему, вот так-то.

- Можете себе представить,- подхватил мандатарий,- как мужики поразинули рты, услышав такое. Вначале они сами себе не поверили, только оглядывались по сторонам, онемев от изумления, но окончательно они обалдели, когда, желая делом доказать свои новые принципы, их неожиданно преображенный господин отпустил им все недоимки и задолженности, весь просроченный оброк, все причитавшиеся с них поставки хлеба, подати, да еще выдал из своих погребов по кварте водки на каждого.

- И Оланьчуку тоже? - полюбопытствовал Катилина.

- О, тот после первого же своего крещения пропал без вести, но барин о нем даже ни разу не спросил, сделал вид, будто забыл о том происшествии.

Катилина проявлял к рассказу все больший интерес, он даже покинул свое удобное место на кушетке и придвинулся поближе к рассказчику.

Мандатарий заулыбался от удовольствия.

- Поначалу мы думали,- заговорил он, помолчав,- что это только очередное безумство, но оказалось, перемена была искренней и глубокой. Староста переменился во всем до неузнаваемости. Он уже не гонял со своими казаками из деревни в деревню, а чаще сидел у себя в усадьбе, запирался в своей комнате и выписывал из Львова различные книги.

- И, наверное, помирился с братом? - спросил Катилина

- О нет,- живо возразил мандатарий,- как можно было понять из слов, вырвавшихся у него в горячке,- добавил он тише,- ненависть братьев имела основания. Дело, как видно, было в Ксеньке.

- Какой Ксеньке?

- Как какой? Разве я не упоминал о Ксеньке? - вскричал мандатарий, выпучив глаза.

- Ни словечком.

- Возможно ли? Ну и олух же я! - сам себя выругал судья,- да ведь это самое главное! С этого надо было начинать.

- Не беда, охотно послушаем в конце.

- Должен сказать,- улыбнулся с состраданием мандатарий,- что панич влюбился, когда ему было двадцать два года.

- В Ксеньку?

- В Ксеньку, самую красивую девку в имении Жвирских.

- В дочку Грица Сылозуба, эконома в Соломках, - дополнил Гиргилевич.

- Барин где-то случайно ее увидел,- продолжал рассказчик,- и она сразу же ему приглянулась. И недаром - красивая была бестия, черт бы ее побрал,- мандатарий и хвалил на свой особый манер.- Но…

- Но? - нетерпеливо спросил Катилина, которого безмерно занимал этот новый, любовный сюжет.

- На всем земном шаре не было большей ветреницы, разрази ее гром. Вскружила головы всем парням в моем доминиуме. Из-за нее три самых богатых парубка не захотели откупиться от рекрутчины,- добавил он с тяжким вздохом незабытого и неизжитого огорчения.

- К черту рекрутчину,- недовольно прервал его Катилина.- Стало быть, в нее влюбился молодой староста?

- Как кот сало полюбил, вот так-то,- вставил эконом и свое сравнение.

- А она что же?

- Ей, понятно, льстило, что старший панич, которого все так боялись, глаз с нее не сводит, и она в свою очередь обольщала его как могла.

- Вот так-то,- подтвердил Гиргилевич, взмахнув для убедительности рукой

- Вскоре дошло это до усадьбы. Супруга старосты попробовала было сделать пасынку внушение, но помогло оно как мертвому припарки. Ничего не добилась. Тогда она решила, хоть и поздновато, взяться за Ксеньку, однако панич помешал ей и в этом, отправив девку в соседнее поместье Деминцы, где солтысом был дядя его любимца Кости Булия. Там мачеха не могла уже ее достать, а панич наезжал туда каждый день, никого не опасаясь.

- Наезжал, да недолго, - вмешался эконом.

- Что же случилось?

- Ксения неожиданно исчезла без вести.

- Ее похитила мачеха старосты? - воскликнул Катилина.

- Еще что! Сама сбежала, вот так-то.

- Девке, конечно, нравилось, что панич за ней ухаживает, но только там, где этот панич был хозяином и всем внушал страх; в новом же убежище очарование его пропало, она видела перед собою только лицо его - некрасивое и немилое. Так что вся эта история ей быстро опротивела, и в один прекрасный день она собрала свои пожитки и поминай как звали.

- А какое участие принимал во всем этом братец?

- Говорят, что когда старший панич возвращался из Деминец одной дорогой, пан Зыгмунт поспешал туда другой, и что Ксенька по его как раз настоянию покинула свое пристанище и перебралась к леснику во владениях дяди, брата его матери, где младший панич проводил по несколько месяцев в году.

- И как же отнесся к этому старший?

- В первое время чуть с ума не сошел, но через несколько недель кое-как опамятовался.

- Если он искренне любил ее,- пробормотал Катилина, скорее самому себе,- тогда нетрудно объяснить и странности его характера в более поздние годы.

- Но бог с ней, с Ксенькой, это дело давнее,- снова начал мандатарий.- Теперь мы подходим к главной катастрофе.

- Ах! - вырвалось у Катилины, словно он больше ничего уже не ждал.

- Староста все более открыто братался с мужиками. Прямо стыдно было, вот так-то. Часто он обращался к ним с какими-то дивными речами.

- Гм, гм! - крякнул Катилина.

- Я это сразу заметил,- подчеркнул мандатарий, - но старался смотреть сквозь пальцы. И вдруг, словно гром с ясного неба, падает неожиданная бомба.

- Ого!

- В одно прекрасное утро, только встал я с постели и спокойно уселся пить кофе, как откуда ни возьмись две коляски подъезжают к крыльцу. Выглянул я в окно и чуть не остолбенел со страха. Из коляски вылезли пан комиссар с ландсдрагоном и судейский следователь - самые толковые чиновники в округе. «Боже мой, что случилось?!» - подумал я, чуть живой от страха. Не успел я выбежать им навстречу, как они уже вошли в канцелярию и в ту же минуту учинили следствие при закрытых дверях, и давай меня расспрашивать то о том, то о другом, то так, то сяк, пока я наконец не смекнул в чем дело. Они искали след того монаха, который появился в усадьбе во время болезни старосты.

- Ах ты, черт! - воскликнул Катилина.

- Не стану я вам долго рассказывать, как шло следствие, как я ловчил и втирал обоим очки, чтобы очистить себя от всяких подозрений. И в конце концов вышел-таки сухим из воды, да еще с похвальной грамотой в придачу. Но на старосту надвигалась гроза. Этот монах,- добавил он, понизив голос,- был эмиссар из Парижа, от Централизации.

- Да, да, от Централизации! - решительно подтвердил Гиргилевич.

Катилина что-то промычал.

- Староста, должно быть,- продолжал мандатарий, - предвидел такие последствия. Как раз за неделю до приезда комиссара он выхлопотал себе паспорт в Париж и теперь, когда дело стало принимать худой оборот и обнаружились доказательства его тайных сношений с монахом, он со своими двумя казаками взял да и задал деру, только пыль столбом!

- А какой переполох начался в поместье! - тут же подхватил Гиргилевич.- Никто не знал, кому сдавать отчеты, у кого получать распоряжения.

- ...и кому отдавать деньги от продажи зерна из закромов,- насмешливо заметил Катилина.

Гиргилевич вытаращил глаза, словно хотел спросить: «А откуда вы знаете об этом».

- Ну и что дальше? - спросил Катилина, не обращая на него внимания.

- О прочем вы лучше всего узнаете от самого ясновельможного пана, друга вашего. После годичного отсутствия Жвирского австрийское правительство объявило в газетах, что если он через год с неделей не вернется, то потеряет права гражданства в австрийском государстве, и тем самым его имение перейдет к законным наследникам. Еще до того, как истек назначенный срок, мы прочитали в газетах, что в Дрездене скоропостижно скончался некий именитый поляк Миколай Жвирский. После этого известия граф Зыгмунт как законный наследник тут же принял на себя управление имением.

- Но не надолго,- подхватил эконом.

- Должно быть, пришло завещание?

- Именно так, ваша милость,- кивнул мандатарий,- Нежданно-негаданно появился в Жвирове Костя Булий, и одно его слово опрокинуло все надежды графа. Покойный барин оставил завещание, в котором все свое имущество отписал другому.

- И этим другим был мой Юлек, Гракх! - воскликнул Катилина.

- Кто, кто? - одновременно спросили эконом и мандатарий.

- Ваш нынешний хозяин.

- Да. Костя Булий сдал завещание в суд, и через несколько недель судебный исполнитель Грамарский ввел в наследство нового хозяина, который никому даже не снился.

- Как отнесся к этому граф Зыгмунт?

- Кажется, хотел было затеять процесс, но быстро раздумал и удовольствовался своим Оркизовом.

- Каким же образом, черт побери, Юлиуш вошел в милость к Жвирскому?

- Об этом вы только у него самого сможете узнать. Кажется, он не просто однофамилец, но и дальний родственник старосты, а их отцы были чуть ли не старыми друзьями.

- Гм, гм,- буркнул Катилина, видимо, не вполне уяснивший себе положение вещей.

- Но, как я говорил, лучше всего он вам сам оба всем щ расскажет.

- И то верно, - пробормотал Катилина.

- Новый владелец получил все поместье за исключением жвировской усадьбы.

- Но тогда она еще не считалась заколдованной? - вскинулся Катилина.

- Э, нет,- отозвался Гиргилевич,- в этой усадьбе всегда черт пошаливал. Началось это еще при жизни молодого старосты, бог весть что там творилось по ночам. Говорили, будто это его отец покойник выкрикивает свои вечные: «Не позволю! Протестую!» и рубит по дубовому столу, воображая, что сносит головы предателям. Вот так-то.

- Но тогда, ваша милость, это лишь толки были,- сказал судья.

- А теперь? - поспешно спросил Катилина.

Мандатарий пожал плечами, вздернул брови почти до волос и произнес, понизив голос:

- Если б я не был по убеждению философ, то сам бы поверил в людские толки.

Катилина прыснул со смеху, а Гиргилевич перекрестился и сплюнул.

- Не над чем смеяться,- заметил он серьезно.

- Сделайте милость, скажите в таком случае, чем же она страшна, эта Заколдованная усадьба?

- Главное, что молодой староста ходит там и после своей смерти. Так, по крайней мере, утверждает народ.

- Так оно и на самом деле, вот так-то!

- Из этого я еще мало что узнал,- уронил Катилина.

Мандатарий почесал в голове.

- Была в завещании молодого старосты важная оговорка,- заговорил он, помолчав,- гласившая, что Заколдованная усадьба должна оставаться необитаемой и неприкасаемой, пока не превратится в руины. Сторожить ее покойник поручил Косте Булию, оставив ему для жилья дом прежнего садовника в дальнем углу сада. Уже само это странное решение окутывало тенью тайны и некими чарами заброшенную и мрачную усадьбу.

- Отсюда, наверное, и название, отсюда и страх среди простых людей!

- Еще бы! И нечего об этом толковать, вот так-то, - поежился эконом, очевидно забывая, что перед ним друг его хозяина.

Мандатарий снова потормошил свою чуприну и снова вздернул брови до корней волос.

- Видите, сударь,- проговорил он еще более серьезный тоном,- тут такие произошли события, такие объявились знаки, что и впрямь голову потеряешь.

- Что, что? Слушаю вас! - вскричал Катилина с выражением крайнего любопытства на лице.

- Эх, что тут говорить,- подхватил Гиргилевич,- я сам, с места мне не сойти, видел яркий свет в левом крыле дома, в той комнате, где жил еще отец покойного, вот так-то.

- А разве нельзя объяснить появление света какой-либо естественной причиной? - заметил Катилина с недоверчивой усмешкой.

Гиргилевич чуть ли не с состраданием пожал плечами.

- Пьяным я тогда не был, луны на небе не было и в помине. Стало быть, непременно кто-то находился внутри.

- Разумеется. Костя, например.

- Костя тогда сидел у меня под арестом,- вмешался судья.

- За что?

- Я подумал, не он ли морочит людей, вот и запер его brevi manu на несколько суток.

- А вор не мог забраться в усадьбу?

- О, после печального конца Павла Фарылы ни один ворюга не отважился бы приблизиться к дому, даже если б его бог знает какая ждала там добыча.

- Этот Фарыла лучшее всему доказательство,- торжествующе произнес Гиргилевич.

- В самом деле, случай это исключительный и его трудно объяснить, будь ты хоть трижды философом.

- Слушаю, слушаю!

- Был в моем доминиуме известный в наших краях вор и поджигатель, одним словом, разбойник. Шесть раз сидел он в тюрьме, но едва выходил на свободу, тотчас совершал десять новых преступлений. И вот, воспользовавшись тем, что Костя сидит под арестом, он забрался в усадьбу, выбил раму в сенях и пролез вовнутрь. Что там с ним произошло, никто не знает. Домой он вернулся только под утро с пустыми руками, изменившийся до неузнаваемости. Волосы дыбом, глаза сумасшедшие, лицо бледное как смерть, а сам весь дрожит, лихорадке. На все вопросы жены и детей он отвечал только двумя словами: «Покойный пан!» День пролежал он в горячке, крича во все горло «Покойник! Покойник! Спасите!» А ночью…

- Ночью?

- …умер от испуга,

- Гм, гм, - пробормотал Катилина, задумчиво качая головой.

- Но было бы еще ничего, ваша милость, - подхватил Гиргилевич с возраставшим торжеством, - на другой день, когда покойника укладывали на носилки, на его левой щеке выступило пять синих полос, словно след от пяти пальцев руки. А вы, наверное, знаете, что прикосновение упыря всегда оставляет несмываемый синий знак.

Катилина забарабанил пальцами по столу и пожал плечами. Он, очевидно, во все это не верил, но не хотел открыто возражать.

Мандатарий заговорил снова.

- Признаюсь, на меня самого это произвело столь сильное впечатление, что я немедленно выпустил Костю из-под ареста, тем более, что караульные клялись всем на свете, будто в одну из ночей под дверями арестантской появился покойник и крикнул своему старому слуге несколько слов, которых они не разобрали.

- Да чего там гадать,- вмешался в разговор Гиргилевич с обычной своей бесцеремонностью.- Или мой гуменщик не видел его на гумне? Вот так-то. Бедняга чуть дух не испустил при виде покойника; тот сидел на черном как уголь коне и знай перескакивал с крыши сарая на скирду пшеницы и обратно на сарай. А при каждом скачке у коня искры сыпались из ноздрей, так что бедный гуменщик, как только голос к нему вернулся, заорал во все горло: «Огонь, горим, спасите!» - и в одну минуту разбудил в фольварке всю челядь. Но покойника уже и след простыл. Вот так-то.

- А не случается ли вашему гуменщику выпить и не любит ли он приврать часом?

- Да ведь не он один наблюдал покойника. Я вам сотню людей представлю, которые своими глазами видели, как покойник на черном как смоль коне скачет словно сумасшедший по крыше своей усадьбы. И десятка людей не найдешь в поместье, которые не видели бы его с нагайкой в руке. Временами он даже не один является. С ним и отец его верхом на коне выезжает и кричит так, что слышно за версту: «Запрещаю! Протестую!»

- Но сами вы кроме света в окнах так ничего и не видели? - спросил Катилина расходившегося эконома.

- Я нет, но, что тут скрывать, пан судья видел, вот так-то.

- Как? Вы, пан Гонголевский?

- Возможно ли? - в удивлении воскликнул и актуарий, до тех пор не открывавший рта.

Мандатарий страшно смешался и сердито посмотрел на эконома, словно попрекая за то, что тот выдал его тайну.

- Ну что, разве не правда? Или вы собственными глазами не видели покойника? - спрашивал отнюдь не обескураженный Гиргилевич.

- То есть… то есть… - запинался мандатарий.

- Как же это? Сами видели его и ничего не рассказываете? - закричал Катилина.

Мандатарий все более терялся от смущения.

- Видите ли,- начал он, заикаясь,- не знаю, как вы это примете… то есть… как вам это покажется.

- Смилуйтесь же, наконец, расскажите, не испытывайте моего терпения.

- Расскажите, пан судья, расскажите, вот так-то,- подбадривал его Гиргилевич.

Мандатарий снова почесал в голове.

- Даю вам, сударь, честное слово,- заговорил он наконец, словно приняв какое-то рискованное решение,- что все, о чем я вам расскажу, истинная правда, которую в любую минуту может засвидетельствовать еще один человек.

- Без вступлений, без предисловий,- выходил из себя Катилина.

Мандатарий откашлялся и, прочистив таким образом горло, не торопясь, приступил к рассказу:

- Случилось это в прошлом году, почти в эту же пору.

- Еще до того, как я сюда поступил,- вставил Густав Хохелька.

- Приехала к нам тогда небольшая комиссия, и молодой чиновник из округа, пан Юзеф Минсович, жил у меня. Страстный любитель скрипичной игры и охотник. Словом, молодец хоть куда! Полдня он играл на скрипке, а полдня охотился.

- Вот так-то,- ввернул Гиргилевич, твердо уверенный, что тут уж никак нельзя обойтись без этих любимых его словечек.

- Однажды,- продолжал мандатарий,- выбрались мы после полудня на бекасов, под Заваловку, в добрых трех милях отсюда. Несколько часов бродили мы по колено в грязи и хоть бы, черт возьми, ворона нам повстречалась! Усталые, раскисшие, мы уже собирались вернуться домой когда я предложил зайти к заваловскому священнику перекусить.

- Ну, уважаемый, если вы этак начнете ab ovo, то не кончите до завтра,- прервал его Катилина.

Мандатарий, несколько уязвленный, прикусил губу.

- Уж, позвольте, сударь, я знаю, с чего начинать. Задержались мы у священника до поздней ночи, комиссар заболтался с поповнами, мы же со священником сели в экарте по цванцигеру. Лишь в двенадцатом часу мы выехали в коляске в Бучалы, а часов в двенадцать достигли поворота в липовую аллею, что ведет к усадьбе. Невольно я бросил взгляд в ту сторону - и вскрикнул от страха и удивления. Показалось мне, будто я вижу свет в левом крыле усадьбы. То же привиделось и нашему кучеру, но комиссар упорно твердил, что это только отблеск луны.

- Ничего себе отблеск,- проворчал Гиргилевич и махнул рукой.

- Я из вежливости не возражал, но комиссар все же решил доказать нам наглядно, что мы обманулись. И велел ехать к усадьбе. Напрасно отговаривался бедный кучер, напрасно сам я просил и убеждал его. Комиссар уперся, и вот мы нежданно-негаданно очутились у ворот усадьбы.

- И света не было? - воскликнул Катилина.

- Готов присягнуть, что свет погас у нас на глазах, но так или иначе его не было.

- Ага,- засмеялся Катилина.

- Ну что «ага»? Не говорите прежде времени «гоп»! И комиссар говорил мне тогда «ага», и смеялся, и делал из меня дурака, а потом начал, хохоча до упаду и вопя во все горло, вызывать покойника из могилы. И тут вдруг…

Тут мандатарий умолк, неизвестно из желания ли подстегнуть интерес слушателей или от страха, который охватил его при одном воспоминании о той минуте.

- И что «вдруг»? - нетерпеливо спросил Катилина.

Мандатарий отер пот со лба и продолжал потише:

- Вдруг с треском отворились балконные двери и в них показался молодой староста, такой, каким он выглядел при жизни.

Катилина даже подскочил на месте.

- Вы шутите!

- Честное слово, слово чести! - уверял мандатарий.

- Правда, истинная правда,- поддержал его эконом.

- И что же дальше? - допытывался Катилина, весь дрожа от нетерпения.

- Как - что? Окаменели мы со страху. Староста постоял немного, молча и неподвижно, а потом исчез, словно сквозь землю провалился.

- И вы узнали его в лицо?

- Как себя в зеркале.

- И не поторопились войти в усадьбу?

Мандатарий выпучил на сумасшедшего глаза.

- Что? - вскричал он.- Да мы бежали оттуда, только пыль столбом. И всю дорогу у нас шумело в ушах, будто кто-то гнался за нами.

- И с тех пор вы поверили в привидение Заколдованной усадьбы?

- С тех пор я перестал глумиться над этим.

Катилина снова развалился на кушетке и глубоко задумался.

- Удивительно! - пробормотал он немного погодя.- Здесь скрывается какая-то важная тайна! Ах! - воскликнул он неожиданно,- тот таинственный оборванец у креста - Микита Оланьчук! Да… я вспомнил это имя! Одно, стало быть, я уже понял, остальное надо еще отгадать.

Но тут мандатарий взглянул на часы.

- О, да мы заболтались! - воскликнул он,- двенадцатый час.

- Боже мой! - в свою очередь вскричал Гиргилевич и сорвался с места.- Что подумает моя жена! Прошу прощения и спокойной ночи!

Он поспешно раскланялся и что есть духу выбежал из комнаты.

- Желаю не повстречаться по дороге с покойником,- крикнул ему вослед Катилина.

- Упаси бог,- ответил из-за двери Гиргилевич и перекрестился.

Катилина потянулся и громко зевнул.

- Где вы меня положите, пан Гонголевский? - cnpосил он хозяина.

- В канцелярии.

- С паном Хохелькой?

- Со мной,- подтвердил актуарий.

Катилина посмотрел на него с насмешливой улыбкой и вздохнул.

- Ах, если бы вы по крайней мере были тем, чему соответствует ваше имя,- шепнул он.

- Как это, чем? - пробормотал актуарий и покраснел до ушей, предчувствуя новое оскорбление.

- Generis feminini, - пояснил Катилина, громка захохотав. - Спокойной ночи, жрец правосудия,- бросил он хозяину и, подхватив под руку канцеляриста, резво повлек его в канцелярию, находившуюся по другую сторону сеней.

Мандатарий несколько минут молча смотрел ему вслед, а потом задумчиво потер лоб.

- Пора идти спать,- прошептал он. - Однако в этом прохвосте, ей-богу, есть что-то от настоящего мандатария! Старый приятель нашего помещика! Гм, гм, с ним надо держать ухо востро!

VI

ГРАКХ И КАТИЛИНА

Большая, зажиточная деревня Опарки, нынешний центр жвировского поместья, лежала без малого в полумиле от Бучал, в прелестной и довольно обширной долине, с одной стороны примыкавшей к широкой полосе леса, а с трех других опоясанной небольшой, впадавшей в Днестр речкой.

Опарковский дворец, резиденция помещика, стоял на пригорке, примерно в полуверсте от деревни, к которой вела отсюда тенистая липовая аллея. Это было большое каменное здание с крыльцом о шести колоннах и, хотя издали оно выглядело не столь внушительно, как двухэтажная жвировская усадьба, ему вполне пристало именоваться дворцом,- так у нас порой называют и деревянные усадебки.

По одной стороне просторного, обнесенного высокой оградой двора размещались каменные флигеля, а по другой за густыми рядами диких каштанов виднелись конюшни, каретные сараи и погреба, к которым вел отдельный въезд.

За домом тянулся прекрасный английский парк с богатой оранжереей и высокой, тщательно ухоженной горкой, на самом верху которой красовалась изящная беседка.

Наружной красоте здания соответствовало внутреннее его убранство, богатое, хотя и несколько старомодное.

Покойная вдова старосты уже давно собиралась перенести свою резиденцию из Жвирова в Опарки и сделала для этого необходимые приготовления, но неожиданная смерть мужа и последовавший за этим раздел имущества между братьями помешали ей осуществить это намерение. Как мы уже знаем, вдова переселилась в Оркизов, старший из братьев остался в Жвирове, и дом в Опарках, полностью готовый внутри и снаружи, в течение нескольких лет ожидал достойного хозяина. Хозяин нашелся только после смерти Миколая Жвирского в лице нового помещика, который, согласно известной нам оговорке в завещании, ни при каких условиях не мог жить в Жвирове.

Было уже далеко за полдень, когда, после описанного нами вечера у мандатария, к парадному крыльцу подкатил простой деревенский возок и из него проворно выскочил наш плечистый искатель приключений из рычиховской корчмы, который в доме мандатария принимал такие затейливые имена.

Лицо его сохраняло прежнее вызывающе дерзкое выражение человека, открыто пренебрегающего всем и всеми, на губах играла неизменная саркастическая - можно даже сказать - цинично-наглая улыбка. Однако теперь, казалось, в нем несколько поубавилось той решительности, той безоглядной самоуверенности, какие вчера сквозили в каждом его шаге, движении, слове.

Соскочив с возка, он с минуту колебался, стоя у крыльца, затем огляделся вокруг, как бы не слишком довольный собой.

- Что и говорить,- прошептал он,- мне бы еще обрывок веревки на шею, и всякий мог бы поклясться, что я сей момент сорвался с виселицы. Как он примет меня? Школьные товарищи, школьная дружба! Что за глупость напоминать об этом после нескольних лет разлуки, при совершенно изменившихся обстоятельствах.

Но тут он встряхнулся, словно принуждал себя отбросить неприятные мысли и домыслы, и громко рассмеялся.

- А, что там, все это ерунда, - молвил он вполголоса, поднимаясь по мраморным ступеням крыльца. - Если он скажет мне: «Я вас не знаю, уважаемый!», я ему отрежу: «Черт с тобой, дурак», и налево кругом марш!

И то ли для того, чтобы придать себе смелости, то ли от самоуверенности, которая к нему вернулась, он неожиданно свистнул, будто сзывая свору собак.

Как раз в эту минуту в дверях показался лакей и с испугом уставился на незнакомца.

- Барин дома, дурак? - спросил Катилина громовым голосом, желая тем самым придать себе больше значительности.

Лакей еще больше испугался, хотя в первую минуту это категорическое «дурак» так на него подействовало, что он поклонился до земли и нечто похожее на «ясновельможный» готово было сорваться с его губ.

- Ты что, не слышишь, бездельник? - заорал Каталина еше громче. - Дома барин?

- Дома, но... - пролепетал смешавшийся слуга.

- Что «но»?

Лакей, однако, успел уже опомниться от первого впечатления. Он смерил незнакомца взглядом с головы до ног и пожал плечами, скорее с гневом, чем пренебрежительно.

- Чего вам надо? - дерзко спросил он и встал в боевую позицию, словно только сейчас припомнил пропущенных было мимо ушей «дурака» и «бездельника».

Вместо ответа Катилина подошел к нему поближе, протянул внезапно руку, и, прежде чем ошеломленный лакей сообразил в чем дело, он был уже крепко схвачен за шиворот и в мгновение ока трижды перекувырнулся в воздухе.

- Караул! На помощь! - закричал он благим матом, уверенный, что имеет дело если не с грабителем, то уж наверняка с сумасшедшим.

Катилина толкнул его, и перепуганный служитель во всю длину растянулся на полу. В эту минуту вбежали еще двое слуг и одновременно в двери слева показался молодой человек в бархатном халате с раскрытой книжкой в руках.

- Что что значит? - спросил он топом хозяина.

- Гракх! - крикнул незнакомец и с распростертыми объятиями двинулся к нему.

Молодой человек отступил назад, глядя на незнакомца с удивлением и смущением. Затем вдруг весело прыснул и тоже раскрыл объятия.

- Катилина! - воскликнул он и потянул незнакомца за собой в комнаты.

Удивленные и испуганные слуги переглянулись, а поднявшийся с пола лакей проглотил проклятие.

Тем временем старые знакомцы и приятели молча пробежали целую анфиладу прекрасно обставленных комнат, пока не остановились в маленькой гостиной, заваленной множеством книг и бумаг. Здесь Гракх бросился на маленькую, обитую сафьяном кушетку и разразился долгим, сердечным смехом.

Катилина, отнюдь не смутившись таким оригинальным приветствием, расположился по соседству в старинном итальянском кресле и начал так громко и искренне вторить хозяину, что эхо отдавалось в дальних комнатах.

- Катилина! - проговорил хозяин, задыхаясь от смеха.

- Гракх! - с трудом вымолвил гость среди взрывов все более шумного и безудержного веселья.

- Перестань, а то я лопну,- кричал хозяин, поворачиваясь на другой бок на своей кушетке.

- Но, черт возьми, не я же начал! - выдавил из себя гость и во всю длину растянулся в кресле.

И снова несколько минут они хохотали как сумасшедшие.

- Отчего ты смеешься? - спросил наконец Гракх, отирая слезы.

- Я? Из уважения к тебе,- ответил Катилина.

И снова оба разразились смехом.

- Знаешь,- начал наконец хозяин более внятным голосом,- ты мог бы получить патент за способ докладывать о себе в незнакомом доме при первом визите. Ты поколотил моего лакея…

- Я хотел только, чтобы он проводил меня к тебе.

- И не присматривался к тому, как ты одет?

- Увы, было поздно, прохвост начал с этого.

- Но, бога ради, расскажи поскорее, откуда ты взялся, где пропадал, что делал?

- Хо, хо, не так быстро, мой милый, сперва ты спроси, зачем я пришел сюда.

- Разве не для того, чтобы меня проведать?

- Вот именно. Я нуждаюсь в службе, ясновельможный пан!

- О, твои дела так плохи?

- Недавно они были еще хуже, но теперь…

- Теперь?

- Все будет хорошо, поскольку я застал моего Гракха неизменившимся, несмотря на шестнадцать деревень, которые вдруг свалились на него как манна небесная.

- Ты, стало быть, находишь, что я не изменился? - спросил Гракх все тем же насмешливым и веселым тоном.

- Как и я сам!

- Vade retro, satanas! Так-таки совсем не изменился? - в ужасе вскричал хозяин, срываясь с кушетки.

- Ни на волос! И вот тебе убедительный довод,- хохоча ответил Катилина и, задрав ноги, показал свои стоптанные сапоги.

- Все тот же гуляка, повеса, скандалист.

- Скандалист,- повторил Катилина и кивнул головой.

- Все тот же вольнодумец, не помнящий о дне вчерашнем, не думающий о завтрашнем.

- Да… более или менее так.

- Насмешник, для которого нет ничего святого, ничего серьезного, ничего неприкосновенного.

- Слишком длинный у тебя перечень, - прервал его Катилина, хотя и не думал обижаться.

- Страстный любитель прекрасного пола…

- Ага… пола, - повторил Катилина и поперхнулся.

- Маловер, не признающий ни бога, ни черта!

- Но зато слепо верящий в твое сердце и характер.

- И в мою память, не правда ли?

- Только в твою.

- Когда-то ты спас меня от исключения из школы.

- Ну, если смотреть на это сегодня, я оказал тебе не такую уж услугу.

- Но в то время она была велика и не только для меня.

- Верно, немного услужил я и твоей матери, о которой ты лишь теперь даешь мне возможность спросить.

Веселое, улыбающееся лицо Гракха стало серьезным, он нахмурился, и из груди его вырвался приглушенный вздох.

- Моя мать,- шепнул он изменившимся голосом.

- Умерла? - догадался Катилина.

- Видно, небо предназначило ей одну лишь борьбу с судьбой, не суждено ей было познать на земле счастья. Умерла…

- Прежде, чем ты получил наследство…

- Наследство только несколько скрасило мою утрату,- прошептал Гракх и погрузился в свои мысли.

Катилина склонил голову, с его лица исчезла насмешливая улыбка. Через некоторое время он поднял глаза и почти с сочувствием поглядел на приятеля, что придало его физиономии непривычное выражение.

Гракх все еще сидел задумавшись; в эту минуту он казался удивительно красивым. Высокий и стройный, он сочетал в чертах лица женственную мягкость и изящество с выражением истинно мужского достоинства и смелости. Первая красавица могла бы позавидовать белизне его кожи и румянцу, вьющимся от природы, светлым, блестящим и мягким, как шелк, волосам и голубым выразительным глазам, взгляд которых всегда казался задумчивым, почти отсутствующим и тем не менее проникал до глубины души. При женственности облика тем ярче выделялись истинно мужской, высокий и выпуклый лоб и своеобразная складка энергично сомкнутых губ, которые оттенялись небольшими усиками.

Катилина с видимым удовольствием вглядывался в лицо старого приятеля.

Вскоре Гракх очнулся от задумчивости, потер рукой лоб и, казалось, превозмог свою грусть. Однако же к нему не вернулась более та игривая веселость, которую поначалу вызвало у него неожиданное и такое оригинальное появление давнего однокашника, с именем и особой которого его связывали тысячи приятных воспоминаний.

- Ах, чтоб тебя! - вскричал внезапно Катилина, заметив, что лоб его приятеля разгладился.- Ты стал еще красивее, чем раньше.

Гракх только усмехнулся.

- Ты, видно, на самом деле ищешь службу, если решил упражняться в лести.

- А ты чертовски освоился с ролью барина, если всякий знак внимания принимаешь за лесть.

- Постарайся же избегать пустых знаков внимания и лучше начни рассказывать, где ты обретался все те пять лет, что мы не виделись.

- Как это! Без трубки? Без сигары? - спросив Катилина, озираясь вокруг.

- Обернись, и все найдешь позади себя.

Катилина протянул руку к соседнему столику, где в нарядной фарфоровой шкатулке лежали гаванские сигары. Он осмотрел сигару со всех сторон, покивал головой и причмокнул.

- Теmрога mutantur! - пробормотал он, закуривая.- Помнишь ли ты времена, когда мы с таким трудом могли сложиться на дрянную пачку Drei Kőnige?

Гракх мечтательно улыбнулся.

- Ты не голоден? - вдруг спросил он.

- Покамест нет, я приехал сюда после завтрака у твоего почтенного мандатария.

- Ха, ха, ты уже познакомился с ним?

- Не только с ним, братец, но и с твоим бесценным Гиргилевичем и даже с ключником твоей Заколдованной усадьбы.

- С Костей Булием? - быстро спросил Гракх и привстал с кушетки.

- С ним самим.

- Когда, где, как? - спрашивал Гракх, охваченный каким-то странным любопытством.

- Погоди, ведь ты хочешь, чтобы я рассказал тебе мой curriculum vitae с того времени, как мы расстались.

- Отчего же ты не начинаешь, нудный ты человек?

- Сперва ты должен принять мое условие.

- Какое?

- В ответ ты должен рассказать мне свою историю.

- По первому твоему требованию, хотя мне нечего! рассказывать.

- О, и моя история очень коротка.

- Начинай же.

Катилина выпустил огромный клуб ароматного дыма, устроился поудобнее в кресле и начал:

- Как тебе известно, я, приняв на себя авторство твоих опрометчивых стишков и находясь под угрозой исключения из всех школ австрийской империи, решил уж заодно выкинуть еще штучку и при первой же оказии здорово отдубасил нашего директора.

- Бедняга в течение месяца не мог подняться с постели.

- После такого номера нельзя было и часу оставаться в Самборе.

- Ты исчез, даже не попрощавшись с нами.

- Ни с вами, ни с моими многочисленными бородатыми и голощекими кредиторами. Я удрал сразу же, как спустил шкуру с подлеца директора.

- Куда же ты подался?

- Тебе в жизни не догадаться!.. Прямым ходом в монастырь.

- В монастырь!

- На другой же день я стал братом добромильских отцов униатов.

-Возможно ли? - вскричал Гракх, разражаясь хохотом.

- На мое счастье, как раз в это время умер монастырский эконом, а почтенные отцы заключили по моей физиономии, что я должен разбираться в съестных припасах и сумею заменить им покойника.

- И приняли тебя в свое лоно, тебя, величайшего из еретиков на земле!

- Приняли без лишних слов и церемоний. Я облачился в униатскую рясу, получил имя отца Пантелеймона и стал вице-губернатором монастырской кладовой, монастырских конюшен и свинарников.

- И дал монашеский обет?

- Только этого не хватало! Сперва надлежало выдержать обет послушания.

- И на этом твоя монашеская карьера закончилась?

- Более или менее. Тихая, спокойная монастырская жизнь с ее строгими правилами - это не по мне. Смейся, не смейся, но я свято верю в поговорку Nomen et omen. Меня зовут Дамазий Чоргут, и разве ты не чувствуешь, что в самом звуке этого имени слышится что-то ненадежное, непостоянное, авантюристическое.

- Стало быть, послушный этому звуку, ты удрал из монастыря? - смеясь, прервал его Гракх.

- В одно прекрасное утро я добрался до своего старого платья и исчез без вести и следа.

- И куда ты убежал?

- В Пшемысль, прямо на площадь, где набирали рекрутов. Я вступил в войско.

- Ты служил?

- Целых четыре года. Раз я был даже фельдфебелем, дважды капралом, но всегда спустя какое-то время должен был начинать свою карьеру de capo, то есть с простого солдата,- ответил Катилина со своим грубоватовеселым смехом.

- Как, ты трижды был разжалован?

- И, не пожелав терпеть подобную обиду в четвертый раз, решил покинуть армейские ряды.

- Ты дезертировал? - вскричал со страхом Гракх.

- За кого ты меня принимаешь? Существуют и другие способы уволиться из армии.

- Итак, ты освободился легально?

- Разумеется. У меня разболелась, видишь ли, грудь, я страшно охрип, так что еле-еле мог говорить и, пролежав несколько недель в германштадском госпитале, получил наконец долгожданное увольнение. И теперь я штатский.

Гракх молчал, о чем-то задумавшись.

- Ты скорбишь по поводу моей неисправимости, верно? - весело продолжал Катилина.- Оставь. Ты знаешь, у меня нет никого на свете, мои родители умерли, когда я был еще в пеленках, а родственников, сколько живу, до сих пор ни один не объявился. Видно, сама судьба определила мне путь искателя приключений. Это, может, и опасный путь, но не для человека, которому, даже если бы он хотел, нечем рисковать кроме как своей нищенской жизнью, а он ею нисколько не дорожит.

Гракх ничего не ответил, только еще глубже задумался. Катилина пожал плечами, втянул в себя огромный клуб дыма из своей еще недокуренной сигары и нетерпеливо заерзал в кресле.

- Я свое сделал,- буркнул он погодя,- рассказал тебе мой curriculum vitae, теперь твой черед.

- В самом деле, я тебе это обещал,- ответил белокурый юноша меланхолическим тоном.- Ты знаешь, между нами существует своеобразное сходство.

- Сходство? - удивленно воскликнул Катилина.

- Я, как и ты, совсем один на свете!

Катилина громко рассмеялся.

- Ты великолепен, мой дорогой! Один-одинешенек с миллионным состоянием! Боже, да захоти ты только, тебя мигом окружит толпа родственников, знакомых и приятелей, более многочисленная, чем все потомство Авраамово.

Гракх нахмурился.

- Миллионное состояние, миллионное состояние - вот что у всех на устах,- воскликнул он с горечью.- А знаешь ли ты, что это миллионное состояние влечет за собой миллионы неизвестных тебе доселе забот, мучений, неприятностей, что это…

- Подожди, сделай милость,- прервал его Катилина.- Я тебя не узнаю и не понимаю. Ты, ты жалуешься на бремя богатства?

- Отчего именно это тебя удивляет? - спросил Гракх с нескрываемым неудовольствием.

- Но помилуй, вспомни, за что тебя в школе прозвали Гракхом, по имени величайшего римского трибуна.

- За то, что в наших беседах и диспутах я всегда выступал в защиту униженных, как трибун убогих и обездоленных…

- И неумолимый враг, непоколебимый противник богатства, или, вернее, дурного пользования богатством.

- Я и сегодня такой же! - с гордостью вскричал Гракх.

- В таком случае не пойму, какие заботы, мучения, неприятности может доставлять тебе твое словно с неба свалившееся богатство. Некогда ты метал громы и молнии на дурное использование достояния, строил всякие планы, развивал всякие теории, как следует пользоваться дарами судьбы. За чем же дело стало? Претворяй в жизнь свои давние мечты, осуществляй прежние желания.

Гракх с силой потер лоб.

- Верно,- вскричал он,- я возмущался богатыми эгоистами, осыпал бранными словами и проклятьями богачей, пренебрегающих общественным благом, я и теперь с гордостью признаю все это.

- Гм, гм,- проворчал Катилина, пожимая плечами,- в толк не возьму, к чему ты ведешь.

Гракх неожиданно успокоился.

- Я хотел только сказать,- произнёс он гораздо спокойнее,- что одно дело фантазировать и строить теории, а другое - проводить их в жизнь.

Катилина начал насвистывать какую-то веселую мелодию.

- Поздравляю,- сказал он подчеркнуто насмешливым тоном,- разбогатев, ты на двадцать шестом году жизни приобрел опыт, которого в нищете не достиг бы и к шестидесяти годам.

Гракх гневно топнул ногой.

- И этот меня не понимает,- воскликнул он с горечью,- и этому кажется, что, чудом приобретя богатство, я отрекся от своих прежних принципов, прежнего образа мысли, от души своей, от самого себя.

- Ну что ты плетешь! - с величайшим хладнокровием прервал его Катилина, протянув ноги до середины комнаты.- Если бы я так думал, то наверняка не чувствовав бы себя так свободно в твоем обществе.

Гракх задумчиво уставился в потолок.

- Послушай,- заговорил он, помолчав,- сама судьба привела тебя ко мне. Быть может, никогда я так не жаждал излить душу, раскрыться пред кем-нибудь. Ты, который знал меня в прежние времена, когда я в поте лица зарабатывал себе на хлеб насушный, когда тяжким трудом расплачивался за то тряпье, которым прикрывал наготу, ты справедливее всех сможешь судить обо мне, перед тобой я могу исповедоваться во всем.

Слова друга, видимо, польстили Катилине; с его губ исчезла саркастическая улыбка, и в мгновение ока лицо его стало серьезнее, облагородилось. Гракх тем временем быстрыми шагами начал прохаживаться по комнате, словно собираясь с мыслями или преодолевая тайные сомнения.

Прежде чем мы подслушаем дальнейший доверительный разговор двух старых друзей, ознакомимся с их прошлым и с их прежними отношениями.

Мы уже более или менее знаем, что Гракх и Катилина, или иначе Юлиуш Жвирский и Дамазий Чоргут, были школьными товарищами и что с первой же минуты знакомства их связывала тесная дружба. Дружба эта, в основе которой лежали еще детские склонности и восприятия и многолетнее сидение за одной партой, прошла много проверок и испытаний и с самого начала могла служить живым подтверждением, что крайности сходятся.

Трудно себе даже вообразить более противоречивые натуры, более различные характеры, более контрастные индивидуальности, чем наши двое молодых людей, носившие такие многозначительные римские прозвания. Между ними не было ничего общего, каждый из них даже по виду являл собой полную противоположность другому и несмотря на это их связывала нить какой-то тайной, загадочной симпатии.

Мягкий, тихий, вежливый Юлиуш считался в школе образцом скромности и хороших манер, тогда как несдержанный, непослушный и неотесанный его товарищ с малолетства раздражал окружающих своим буйством и дерзостью сверх меры, обнаруживая, наряду с пылким характером, полное отсутствие воспитания.

Юлиуш готов был десятерым уступить, прежде чем решался восстановить против себя хоть одного. Дамазий оттолкнул бы от себя и двадцатерых, лишь бы никому не уступить. Первый был ласков и чувствителен, как девушка, неисправимый мечтатель и фантазер, чуть ли не меланхолик; второй, со своей вечной усмешкой на губах, каменно-равнодушный ко всякого рода сантиментам и слепо подчинявшийся порывам своих страстей, отталкивал от себя непреодолимой тягой к издевке, безграничной самоуверенностью и почти циническим пренебрежением ко всему и всем на свете. Это резкое несоответствие характеров отчасти объяснялось, во всяком случае изначально, разницей в воспитании.

Юлиуш происходил из обедневшей, разорившейся ветви благородного рода Жвирских. Его отцу принадлежала маленькая деревушка под Самбором, и он мог бы еще обеспечить своему единственному сыну жизнь без труда и забот; однако печальный 1831 год поглотил и эти последние крохи некогда значительного дворянского состояния. Старый пан Михал Жвирский щедро помогал деньгами всем молодым добровольцам из его краев, спешившим на поле боя, кроме того он тысячи раз жертвовал на другие надобности. Таким образом новый крах оживших было на мгновение надежд привел и к окончательному краху его состояния. Сгибаясь под бременем забот и преследований, изгнанный из последнего своего именьица, он был вынужден опуститься до жалкой аренды, чтобы кое-как заработать хлеб для своего немногочисленного семейства. Постоянные огорчения, тяжкие заботы, непосильный труд подорвали и без того хрупкое здоровье этого благородного человека. Он умер преждевременно, оставив жену и сына на произвол судьбы, с которой сам не в состоянии был справиться.

Лишенная мужской помощи, вдова должна 6ыла выполнять условия аренды, а так как она ничего не понимала в хозяйстве и слепо доверялась первому встречному, то вскоре потеряла все, что еще оставалось после разорения; одинокая, неожиданно осиротевшая, она оказалась безо всяких средств к существованию и безо всякой надежды продолжить образование единственного сына, которому к тому времени исполнилось двенадцать лет и в науках он делал лишь первые шаги, занимаясь дома.

Пани Жвирская готова была зарабатывать свой кусок хлеба самым тяжким и горьким трудом, готова была без слова жалобы бороться с самой суровой недолей, но судьба единственного дитяти наполняла ее мучительной тревогой. Сломленная страданием и не видя другого средства, она решилась прибегнуть к помощи богатых родственников. Преодолевая благородную гордость, которую горе еще усилило, вдова обратилась сначала к своей, а затем к мужней родне.

И с той и с другой стороны ее ждало разочарование, впрочем, слишком обычное и распространенное в наше время и в нашем мире, чтобы его нельзя было предвидеть заранее. Вместо помощи, необходимой для воспитания сына, ей досталось несколько лишних капель горечи, ее просьбы оказались бесплодными, унижение напрасным.

Будучи уже на грани отчаяния, она вспомнила в счастливую минуту, что известный во всей округе и богатый помещик Жвирский тоже приходится какой-то родней ее покойному мужу. С искрой уже почти угасшей надежды она написала ему.

Спустя неделю был прислан через нарочного ответ, где к банкноте в тысячу гульденов приложено было несколько слов: «Посылаю сразу сумму покрупнее с тем, чтобы избавить себя от подобных просьб в дальнейшем. Прошу не утруждаться изъявлениями благодарности».

Несмотря на такое безжалостное, даже жестокое письмо, бедная вдова приняла предложенную помощь, и, перебравшись в Самбор, стала жить на эти деньги, распределив их на несколько лет, а сына, чтобы он находился под ее наблюдением, отдала в местную гимназию.

Юлиушу, красивому белокурому мальчику, было тринадцать лет, когда он вошел, уже во время занятий, в первый гимназический или, как его называли, латинский класс и волей учителя был посажен на третью парту, рядом с плечистым гимназистом, который с той минуты, как Юлиуш переступил порог, пронизывал его насмешливым взором.

Юлек, спокойно усаживаясь на указанное место, слышал, как широкоплечий сосед буркнул вполголоса:

- Э, да этот жук смахивает на барчонка.

Вскоре он узнал имя своего грозного и насмешливого соседа.

Учитель неожиданно вызвал с кафедры:

- Дамазий Чоргут!

- Я здесь! - громко и смело ответил плечистый сосед.

-Я посадил рядом с тобой нового ученика Юлиуша Жвирского, ибо вижу по его лицу, что он мальчик мягкий и спокойный,- серьезно продолжал учитель.- Постарайся жить с ним в дружбе и помни: за первую же попытку подстрекнуть его к ссоре ты будешь строго наказан.

Чоргут пренебрежительно пожал плечами, потом с затаенной злостью взглянул на своего соседа и дерзко возразил:

- А что, мне больше ссориться не с кем! Пусть себе сидит спокойно, только прошу прощения, пан учитель, в тихом омуте чаще всего черти и водятся.

- Молчать! - осадил его учитель.- У тебя на все найдется ответ, но повторяю: после первой же жалобы Жвирского я не посмотрю, что ты лучший ученик, посажу тебя в карцер и поставлю плохую отметку по поведению.

Чоргут сел и снова презрительно пожал плечами. Однако было видно, что он намотал на ус предупреждение учителя. Целый час он сидел спокойно, но едва учитель вышел из класса, сорвался с места и крепко схватил своего нового соседа за шиворот.

- Так ты, жук, собираешься стать учительским прихвостнем? - заорал он ему прямо в ухо.

Испуганный неожиданным нападением, Юлек не нашелся, что ответить.

- А не сделать ли ему по случаю встречи «смазь»,- продолжал Чоргут.

- «Смазь», «смазь»! - раздались веселые голоса.

«Смазь» была собственной выдумкой Чоргута и заключалась в том, что жертве самым неприятным образом взъерошивали волосы, а затем несколько раз проезжали кулаком по лицу от подбородка до лба.

У Юлека были длинные, тщательно причесанные волосы, поэтому предстоящая операция казалась всем особенно заманчивой.

- «Смазь», «смазь»,- продолжали кричать из самых дальних углов класса.

Чоргут обхватил светловолосую голову Юлека жесткими своими ладонями, в мгновение ока растрепал его, а затем упомянутым выше способом так стремительно провел кулаком по его лицу, что у бедной, перепуганной жертвы пошла носом кровь.

Этого Чоргут не заметил, а, боясь прихода учителя, стал поспешно приглаживать Юлеку волосы.

Однако в этот как раз момент учитель показался в дверях.

- Что тут происходит? - спросил он сурово.

Наступила мертвая тишина.

Старый педагог опытным глазом обвел класс и тут же заметил окровавленного Юлека. Он насупил брови, так что и сидящих на задней парте пронял трепет, и, взойдя на кафедру, учинил форменное следствие.

- Подойди сюда, Жвирский.

Юлек вышел на середину класса и встал перед кафедрой.

- Кто это сделал? - спросил учитель.

В классе было тихо, никто даже моргнуть не смел. Юлиуш, казалось, колебался; он оглянулся на своего мучителя и, увидев на его губах насмешливую улыбку и еще более вызывающее выражение в глазах, слегка наморщил лоб и твердо ответил:

- Никто ничего мне не делал, пан учитель.

По классу пронесся приглушенный возглас удивления.

- Как это ничего? - возмутился учитель.- Откуда же кровь?

- Из носа,- наивно ответил спрошенный.

- Кто же ее тебе пустил?

- Никто, сама потекла.

- Иди на место, осел! - крикнул разгневанный педагог и не заботясь более о случившемся, приступил к уроку.

Юлек вернулся к себе за парту; чутье подсказывало ему, что благородным своим запирательством он одержал над противником победу, которой навряд ли добился бы, обрекая его суровому наказанию.

Когда он сел на место, Чоргут украдкой пожал его руку и тихонько прошептал:

- Прости меня, ты не подлиза, давай будем друзьями.

И в самом деле, с этой минуты, с этого мелкого, незначительного эпизода между ними завязалась искренняя дружба. Чоргут почувствовал к своему более слабому соседу симпатию и уважение, а прямодушный, искренний и открытый Юлек не оттолкнул протянутую ему братскую руку.

Впрочем, расположением Дамазия Чоргута вовсе не следовало пренебрегать. Самый дерзкий и самый недисциплинированный ученик в классе, он был также и самым способным и пользовался у товарищей признанием. Юлек, незнакомый с школьными обычаями и нравами, нашел в его лице советчика и руководителя и их первые, слабые поначалу узы дружбы становились все крепче.

Отец Дамазия, писарь в каком-то поместье, умер, когда сын был еще ребенком, мать, служившая где-то ключницей, мало чем помогала ему, поэтому он с детских лет должен был заботиться о себе сам. Он давал уроки отсталым ученикам начальной школы, переписывал лекции для старших гимназистов, выполнял классные и домашние задания за своих более слабых коллег и так, живя тяжкими трудами, в холоде и голоде, переходил из класса в класс.

Отличные школьные успехи, умение схватывать на лету и завидная память располагали к нему учителей, и они чаще всего смотрели сквозь пальцы на его внезапные выходки, вызванные присущими ему с детства дерзостью и несдержанностью.

Люди, которым рано приходится о себе заботиться, обычно приучаются к порядку, бережливости и степенности; с Дамазием Чоргутом все было наоборот.

Две буханки ржаного хлеба, которые каждую неделю регулярно присылала мать, служили ему важным подспорьем, на худой конец ими можно было обойтись. Все, что он сам зарабатывал, он тратил немедленно, не задумываясь о завтрашнем дне. Никогда заботы надолго не омрачали его лица, не нарушали покоя. Неизменно веселый, свободный, смеющийся, он вел себя как утопающий в роскоши богач, в то время как по двое суток у него и крошки во pту не было, а в своих стоптанных сапогах он ступал по земле куда более лихо, чем иной его однокашник в лакированных полусапожках.

Разумеется, ему с каждым годом становилось все легче зарабатывать на свое содержание и чаще случались выгодные уроки, все больше платили за выполнение чужих заданий, при всем том, однако, он жил и вел себя по-прежнему. Чем больше росли доходы, тем заметнее множились его потребности, да и страсти заявляли о себе все сильнее.

Юлиуш моложе его на четыре года, воспитанный под неусыпным надзором матери, мало общался со своим другом вне гимназии. Он сидел с ним на одной парте, Дамазий часто бывал у них дома, но этим и ограничивались их отношения. Только в более поздние годы, когда Юлек стал выходить из-под материнской опеки, он ближе познакомился с беспорядочной жизнью своего приятеля, но все его советы, наставления и замечания были уже ни к чему. Чоргут и не думал менять свой предосудительный образ жизни, напротив, его легкомыслие росло день ото дня. Не помня о дне вчерашнем, не заботясь о дне завтрашнем, он продолжал с неизменным успехом свои школьные занятия, пока не перешел в шестой, последний класс гимназии. Смерть матери окончательно развязала ему руки, лопнули последние узы, которые хоть как-то сдерживали его порывы; с этих пор он в буквальном смысле этого слова принадлежал самому себе.

- Я уже полностью совершеннолетний,- отвечал он на все замечания друга.

И вот именно в это время разразилась катастрофа, которая неожиданно направила его жизнь по совершенно иному пути.

В шестом классе молодежь начинает глубже чувствовать и глубже думать. Однако как легко в эту пору юношеских восторгов и сумасбродств сделать какой-либо неосторожный шаг, который может оказаться гибельным для всей последующей жизни. Несколько учеников шестого класса, полные великих замыслов, но с малыми возможностями, основали тайное общество. Все его члены приняли римские имена, и все поклялись хранить строжайшую тайну.

Мягкий, благородный Юлиуш, воодушевленный мыслями о бедном и угнетенном народе, от которого, по его убеждению, зависели чаяния и будущее отчизны, получил имя Гракха; дерзкий характер и строптивая натура Чоргута снискали ему прозвание Катилины.

Дважды в неделю члены тайного союза собирались в различных, заранее назначенных местах, и каждый раз по единодушному согласию Гракх занимал председательское место.

Вскоре, однако, над молодыми людьми нависла грозная туча. Подвигнутый своими товарищами, Гракх написал огненные, полные истинно поэтического вдохновения стихи, которые должны были служить как бы программой их союза.

Тайна существования союза осталась ненарушенной, но эти смелые, полные страстных призывов стихи распространились по всему Самбору, украдкой передавались из рук в руки, и бог знает каким образом установилось мнение, что автором их является наш Юлиуш Жвирский.

Директор возбудил следствие, результаты которого могли быть тем губительнее, что оно грозило навести на след тайного общества.

Для того, чтобы не погубить своих коллег, Гракх решил признаться в авторстве и добровольно подвергнуть себя неминуемой каре. Он объявил о своем намерении собравшимся товарищам, и все выслушали его в угрюмом молчании, понимая, что это единственное средство, которое может их спасти.

Но тут появился опоздавший Катилина.

- Не позволю! - заорал он громовым голосом, едва успев войти.

Все посмотрели на него с удивлением. Катилина выглядел как-то необычно. Лицо его выражало несвойственную ему торжественность и серьезность, весь облик приобрел благородство, и видно было, что он принял какое-то важное, непреклонное решение.

- Я автор этого стихотворения, и баста! - выкрикнул он через минуту.

В ответ собравшиеся разразились громкими криками радости. Напрасно Юлиуш возмущался и сопротивлялся.

- Сиди тихо, глупец,- не дал ему договорить Катилина со своей грубоватой фамильярностью,- у тебя мать, которая нуждается в опоре, а у меня нет на этом свете никаких обязательств. На тебя возлагают всякие надежды, а я, если к чему-нибудь и приду, то единственно дорогой искателя приключений; не пытайся же остановить меня на пути моего призвания. Само имя мое влечет меня на этот путь, ибо разве можно поверить, чтобы тот, кто зовется Дамазием Чоргутом, стал когда-нибудь канцелярской крысой или чем-либо подобным.

- Да здравствует Катилина! - загудело собрание.

Мысль о матери, слабеющей день ото дня, отчасти обезоружила Гракха, однако в нем еще сильны были угрызения совести. Он снова хотел что-то сказать, но Катилина заткнул ему рот.

- Не думай, что я приношу себя в жертву ради тебя,- сказал он ему с пренебрежительной улыбкой,- мне опротивело это глупое школярство, я растерял свои уроки, наделал долгов и не сегодня-завтра должен так или иначе задать деру. Не лишайте меня возможности удалиться со сцены с честью. До свидания, друзья. Идите по домам и спокойно принимайтесь за ваши параграфы, я же иду прямо к директору и все устрою как нельзя лучше.

Все разошлись в наилучшем настроении, а на другой день весь Самбор узнал, что Дамазий Чоргут признался в авторстве запретных стихов, мало того, после подписания протокола избил директора и потом пропал без вести.

После бегства Катилины следствие было прекращено. Тайный союз остался нераскрытым, пока сам не распался, а Гракх избежал грозившего ему исключения.

Какие приключения и превратности судьбы пришлось испытать тем временем Катилине, мы уже знаем из его собственного рассказа. Ему не по душе пришлась тишина монастырских стен и трудно оказалось выдержать суровую военную дисциплину. Он бежал из монастыря, улизнул из войска и, воротившись в родные края, вновь оказался на распутье. Необходимо было избрать какую-то новую тропку, новый образ жизни, но тут до него случайно дошло известие о неожиданной и удивительной перемене в судьбе давнего его однокашника и приятеля.

Катилина долго не раздумывал.

- Пойду к нему,- сказал он себе,- пусть он придумает мне профессию.

И с палкой в руке, с легкой котомкой за плечами, после множества дорожных приключений прибыл он в резиденцию своего старого приятеля, а ныне владельца миллионного состояния.

Теперь, рассказав Гракху свой, как он говорил curriculum vitae, Дамазий нетерпеливо ждал его рассказа.

VII

ПРИЗНАНИЯ

Гракх продолжал задумчиво ходить по комнате. Наконец он сел на кушетку и подпер голову руками, с грустной и горькой улыбкой вглядываясь в лицо Катилины.

- Вот мы смеемся, издеваемся, - произнес он медленно,- когда моралисты хотят доказать нам, что богатство не делает людей счастливыми, а, напротив, нередко становится поводом, источником несчастий и страданий.

Катилина насмешливо улыбнулся:

- Как же тут не смеяться и не издеваться? Богатство не приносит счастья, допустим, однако, столь же несомненно, что оно никому не может причинить вреда. Если какой-нибудь несчастный растяпа, разбогатев, теряет и те остатки ума, какими располагал, когда был беден, и, делая одну глупость за другой, оказывается в неловком положении, - чем же тут виноваты бедные деньги? Нечего клеветать на них, в этом повинен он сам, его характер.

- Ты и меня причисляешь к растяпам? - порывисто воскликнул Юлиуш.

Катилина рассмеялся.

- Тебя я не могу причислить ни к одной категории, так как пока еще не понимаю тебя и не знаю, в чем, собственно, дело.

Юлиуш сорвался с места и несколько раз быстро прошелся по комнате.

- Ты хорошо помнишь, каким я был в гимназические годы,- проговорил он наконец.- Так скажи, разве не был я счастлив моими мечтами, замыслами, моими надеждами на будущее?

- Да, так действительно было, более или менее, - ответил Катилина, флегматично закуривая новую сигару.

- Чего бы я только не дал, чтобы вернуть себе настроение тех лет!

- Ухитрись сбросить шесть лет, которые с того времени прошли, тогда вернется и прежнее настроение,

Юлиуш с нетерпением отмахнулся.

- Нет, ты меня не понимаешь, Катилина!

- Самый простой способ, чтобы нас поняли,- говорить ясно,- заметил Катилина, выпустив изрядный клуб дыма.

Гракх снова сел.

- Хорошо,- воскликнул он с жаром,- я объясню как нельзя более ясно.

- Итак? - Катилина поудобнее растянулся в кресле, давая понять, что он весь внимание.

- Ты помнишь наши общие мечты, наши планы, наши намерения? Чтобы претворить их в жизнь, думали мы все, не хватает лишь денег, положения и тому подобных вещей. Я сам, кажется, больше всех горевал, почему я не богач! Чего бы только я тогда не добился! Какой бы пример подал миру, какую поддержку оказал бы нашему святому делу, какую кардинальную перемену произвел бы во всем обществе! И вот, словно нарочно, чтобы наказать меня за эти дерзкие мечты, небо исполняет мои самые смелые желания, дает мне в руки средства, чудом возносит на невообразимую высоту… и смотри: я уже три года миллионер, вдобавок два года как совершеннолетний - и что же я сделал к нынешнему дню? - добавил Гракх со все возрастающей горячностью.

Катилина пошевелился в своем кресле и кивнул головой.

- Старая как мир истина,- сказал он, выпуская все более густые клубы дыма,- мы получаем от действнтельности только жалкие проценты того, о чем мечтаем. Кто смолоду рассчитывает на весь капитал, позднее освоится и с процентами, но кто с самого начала протягивает руку только за процентами, тот чертовски просчитывается, его ждут чистые убытки.

Гракх, снова было задумавшийся, тряхнул головой.

- Чтобы ты меня лучше понял,- произнес он, помолчав,- я расскажу тебе, как протекала моя жизнь с того времени, как мы расстались.

- С этого ты, кажется, и хотел начать!

- Последний год в самборской гимназии я закончил, как всегда, успешно. На следующий год я записался на философский курс Львовского университета. Как тебе известно, капиталец моей матери уже давно был исчерпан, и последние годы моего пребывания в гимназии я вынужден был зарабатывать. Не без страха и тяжкого беспокойства переехал я во Львов. О себе я не беспокоился, но моя бедная мать слабела с каждым днем и все больше нуждалась в помощи. Судьба была с самого начала милостива ко мне. Я получил порядочную стипендию, нашел выгодные уроки и смог обеспечить себе и матери приличное существование. Но как раз в это время... - прошептал он с тяжким вздохом.

- Я догадываюсь,- тихо сказал Катилина,- твоя мать…

- Начала все чаще болеть и… несмотря на все старания, сохранить ей жизнь не удалось.

Катилина склонил голову на грудь. Когда он заговорил, в его голосе явственно звучало сочувствие.

- Ты понес тяжелую утрату, Гракх. Хорошо зная твою безграничную привязанность к матери, я догадываюсь, что должен был ты испытывать в первые минуты.

Юлиуш отер выступившие на глазах слезы.

- Как будто для того, чтобы утешить меня после этой безвозвратной утраты, мне неожиданно наносит визит один из лучших львовских адвокатов, и от него я получаю известие, которое не знаю как и принять: то ли просто за шутку, то ли за какую-то загадочную мистификацию, то ли бог весть за что еще…

- Ты что же, никогда не рассчитывал на это наследство?

- А почему, черт побери, я мог рассчитывать? Я, правда, знал, что, известный своим вспыльчивым характером и всякими чудачествами, староста Миколай Жвирский доводится мне дальним родственником, что он поддержал мою мать в самую тяжкую для нас минуту, но я был уверен, что он давно забыл о своем благодеянии и о нашем существовании вообще.

- И к тому же ты, вероятно, знал, что у него есть брат, граф Зыгмунт из Оркизова, который все-таки должен быть ближе его сердцу, чем ты?

При упоминании о графе Зыгмунте Юлиуш вздрогнул и переменился в лице. Он побледнел, нахмурил брови.

- Откуда ты знаешь о графе Зыгмунте? - быстро спросил он, не отвечая на заданный ему вопрос.

- Да я ведь говорил, что, прежде чем попасть к тебе я познакомился с твоим судьей и экономом, они-то и посвятили меня в некоторые обстоятельства.

- И что они сказали тебе о графе? - допытывался Юлиуш со странной настойчивостью.

- Ничего такого, о чем бы ты не знал. Он и его единокровный брат с детства терпеть не могли друг друга, и тот, умирая, оставил его в дураках, показал ему фигу в завещании - вот и все, что мне известно.

- Я полагал…

- Что?

- Что эти люди, находясь в сношениях с оркизовскими служащими, могут знать… - медленно цедил Гракх сквозь зубы.

- Что именно?

- То есть они могли услышать… пронюхать… как…

- Как? - торопил Катилина своего друга, не понимая его колебаний.

- Как граф ко мне относится.

- Что за черт,- проворчал Катилина, пожимая плечами,- ты сам об этом должен знать лучше всего.

- Верно… но видишь ли… в этом отношении мне самому не все ясно,- проговорил Гракх, запинаясь, в каком-то странном смущении.

Катилина, внимательно наблюдавший за ним, вдруг резко откинулся в кресле.

«Разрази меня гром,- подумал он с важной миной,- если я не попал в самую гущу каких-то необычайных, таинственных и романтических событий. Что ни шаг, то какая-то тайна, что ни слово - загадка. Отчего это Юлиуш так смущается и заикается при упоминании о графе Зыгмунте? Не унаследовал ли он от своего благодетеля также и ненависть его к брату?»

Юлиуш тем временем прохаживался взад и вперед по комнате.

- Пусть тебя не удивляет мой вопрос,- заговорил он снова, уже спокойнее,- его причины ты узнаешь из дальнейшего моего рассказа.

- Поскольку ты в некотором роде литератор,- весело сказал Катилина,- тебе следовало бы строже соблюдать порядок; начинать с причины, а уж затем переходить к следствиям.

Юлиуш снова сел на кушетку и, помолчав, начал:

- Я получил мое сказочное наследство, еще не достигнув совершеннолетия, и поэтому в первый год дворянский суд назначил мне опекуна. Чтобы поскорее чем-нибудь заполнить время до вступления в наследство и рассеяться после утраты матери, я, с разрешения опекуна, надолго уехал за границу.

- И посетил?

- Германию, Италию, Францию. Я осуществил таким образом один из прекраснейших моих снов, увидел собственными глазами священные реликвии Рима, сокровища Флоренции…

- Et caetera, et caetera.

- Через год я вернулся домой и взял управление имением в свои руки.

- Тут-то и начался пресловутый разлад между иллюзией и действительностью? - спросил Катилина со своей обычной насмешливой улыбкой.

Гракх нахмурил брови и нервно потер лоб.

- Если бы ты знал,- сказал он, помолчав,- как я мечтал всю дорогу, думал: чего только не достигну, вернувшись, каких только важных не введу перемен…

Катилина тихо рассмеялся.

- И с чего же ты начал, вернувшись?

- Сразу с нескольких вещей. Я простил крестьянам все просроченные платежи, во всех своих владениях отменил телесные наказания. Теперь эконом и мандатарий под страхом увольнения со службы не смели пальцем тронуть крестьянина. Одновременно я решил во всех деревнях основать за свой счет школы, а потом приступить к главному делу - отменить крепостное право, этот последний пережиток варварского феодализма.

- Браво, мой благородный Гракх,- вскричал с искренней сердечностью Катилина.- Несмотря на внезапную и блистательную перемену судьбы, ты остался верен своим принципам, ты не забыл свои давние мечты.

Гракх вздохнул.

- К сожалению,- тихо сказал он спустя минуту,- только теперь я смог убедиться, какая тяжелая борьба, какие труды ждут человека при первой же попытке воплотить эти мечты в действительность.

Катилина буркнул что-то невразумительное.

- Поверишь ли,- продолжал Гракх с горечью,- в одно мгновение я нажил тысячу недругов среди моих соседей и землевладельцев, оттолкнул от себя собственных своих служащих, а главное, встретился с удивительной неприязнью, с непонятным сопротивлением со стороны самих крестьян.

- Этого, пожалуй, следовало ждать,- пробормотав Катилина.

- Крестьяне принимали мои благодеяния как бы с недоверием, как бы с колебанием и боязнью. Я часто здесь, у себя в усадьбе, угощал целые громады, вместе со всеми сидел за столом, а иногда и вольным словом обменивался то с одним, то с другим. И что ты скажешь? Мужики мои, вспомнив, что молодой староста накануне своего бегства держал перед ними подобные речи, за что позже угодил под следствие, сами донесли на меня в управу. На мою голову свалилась огромная комиссия, и мне лишь с большим трудом удалось выйти сухим из воды, но и по сей день я нахожусь под строгим надзором. Однако это еще не все: народные школы, которые я основывал с таким рвением, навлекли на себя всеобщую неприязнь, никто не хотел пользоваться благами просвещения, напрасны были все уговоры. В некоторых деревнях были сожжены только что построенные школы, в другом месте избили поставленного мною учителя. Отмена телесных наказаний, внезапная кротость моих служащих только взвинтили крестьян, их дерзость увеличивалась с каждым днем, и, поверишь ли, без малейшего повода с моей стороны дело дошло до открытого бунта! Только областной комиссар в сопровождении нескольких солдат сумел восстановить покой и порядок.

Катилина громко рассмеялся.

- Ты смеешься? - удивленно спросил Гракх.

- Смеюсь, братец, оттого, что лишь собственный горький опыт убедил тебя в том, о чем легко было догадаться заранее и о чем я тебя не раз предупреждал в наших давнишних разговорах. Путь реформ - это тернистый и каменистый путь. Преодолеть его и добиться желаемых плодов можно двумя способами. Надо либо идти напролом, как на штурм, невзирая ни на что, не оглядываясь, не гнушаясь никакими средствами, топча, давя, подавляя силой всякую попытку сопротивления и непокорства. Так поступали якобинские реформаторы во Франции. Если же ты не хочешь или не можешь избрать этот способ, тебе остается идти на цыпочках, тайком, молчком, украдкой; ты должен медленно и осторожно ступать нога за ногу, стараясь не задеть ни одного камушка, не напороться ни на один шип, и так, с большим или меньшим трудом, ты в конце концов достигнешь цели.

Гракх задумался.

- Отчасти ты прав, но бурю в море ты приравниваешь к буре в стакане воды; реформы широкого плана, реформы общественных основ, направленные на искоренение ну там какого-нибудь мирового зла можно осуществлять и тем и другим путем…

- Мы, кажется, начинаем спорить,- прервал его Катилина,- а ты знаешь, что споры между нами затягиваются надолго. Сперва доведи до конца свой рассказ.

- Первые трудности меня не обескуражили,- снова заговорил Юлиуш,- я стоял на своем и, желая как можно скорее уничтожить крепостное право, думал послужить примером другим. Но тут на меня со всех сторон набросились соседи, крик поднялся по всей округе, словно я замыслил распространить чуму; и как раз в это время…

- В это время?

- Я неожиданно получил письмо, в котором граф Зыгмунт приглашает меня к себе.

- Ах!

- Когда на меня будто с неба свалилось это мое наследство, я не посмел искать близости с братом покойного Жвирского, зная, что в первую минуту граф подумывал возбудить процесс и оспаривать правомерность завещания. Я никак не мог объяснить его неожиданное приглашение.

- Полагаю, однако, что ты поехал немедленно?

- Да… Граф принял меня чрезвычайно любезно. То, что я избегал его, он приписывал сплетням, бродившим по округе, и не знал, как убедить меня, что он и мысли такой не допускал, будто я отнял у него наследство… «Мы с братом не ладили при жизни, как же мог я рассчитывать на что-либо после его смерти»,- сказал он с гордостью и достоинством. Потом граф представил меня своей жене, она княжеского рода, и…

Тут Гракх запнулся и опустил глаза.

- Ну и?..- не отставал неумолимый Катилина.

- И своей дочери, Евгении.

- Ах! - вскричал Катилина еще громче, чем в первый раз.

- Когда мы прощались… - Гракх говорил медленно, как будто вдруг потеряв нить повествования.

- Эй, эй, братец,- живо прервал его Катилина,- ты ничего не сказал о главном. Эта Евгения, графская дочь - она красивая?

В глазах Гракха сверкнуло неподдельное восхищение.

- Чудо! Чудо как хороша! - вскричал он пылко.

Катилина просвистел фразу из какой-то арии.

- Ну и что было при прощанье? - спросил он погодя, словно об остальном сам уже догадался.

- Граф пригласил меня на минутку к себе в кабинет и, еще раз упомянув о той искренней доброжелательности, которую он питает ко мне как к родичу своему и однофамильцу, стал настоятельнейшим образом советовать не заходить слишком далеко в моем юношеском увлечении; мол, однажды я уже убедился, что на мои начинания отвечают самой черной неблагодарностью, зачем же подвергать себя опасности да еще и наносить ущерб всем своим соседям.

- И ты обещал?..

- Ничего я не обещал, я отделался самым неопределенным ответом, но когда вышел и собирался сесть в коляску, я невольно бросил взгляд на окна дома и увидел…

- В окне лицо молодой графини,- закончил с ироническим смешком Катилина, флегматично закуривая третью по счету сигару.

- Да. Она смотрела на меня.

- С большим интересом, как тебе показалось,- снова вставил Катилина.

Юлиуш склонил голову и задумался.

- Что же дальше? - не унимался Катилина.

- Вскоре, против моего ожидания, граф нанес мне ответный визит.

- И, должно быть, возобновил свои наставления?

- Отнюдь. Он разговаривал со мною так, словно был уверен, что я слепо послушался его совета и полностью обращен.

- Знаешь,- воскликнул Катилина, срываясь со своего кресла,- об остальном я, кажется, догадываюсь.

- Сомневаюсь!

- Перед твоими глазами все время стоял чудный образ Евгении,- продолжал, не смутившись, Катилина.- Вскоре ты снова поехал в Оркизов, лицо молодой графини все сильнее врезывалось тебе в память, и ты начал бывать там все чаще… влюбился по уши… но по сей день не знаешь, как, собственно, относится к тебе граф, то есть действительно ли он считает тебя своим родственником или только случайно разбогатевшим соседом, который стоит бесконечно ниже его, короче, хочет ли он, соблюдая все правила вежливости, держать тебя на расстоянии или готов смирить свою гордость и рассматривать тебя как претендента на руку его дочери.

Юлиуш, казалось, не слушал его, продолжая задумчиво прохаживаться по комнате.

- Не знаю где,- в монастырских ли стенах или в воинских казармах - ты приобрел дар провидца,- бросил он небрежно.

Катилина пожал плечами и опустился на свое прежнее место.

Вдруг Юлиуш остановился.

- Ты уже слышал о жвировской усадьбе?

- Заколдованной?

- Да, да, Заколдованной, так называют ее в народе.

- Я наслышался о ней несусветных вещей от твоего эконома и мандатария.

- Ты знаешь, в этой усадьбе кроется какая-то тайна.

Чоргут вскочил на ноги.

- Как, и ты веришь в ходячего покойника? - вскричал он удивленный.

- Не в покойника, но в тайну, которую усадьба скрывает.

- Так она действительно что-то скрывает?

Вместо ответа Юлиуш подошел к небольшому бюро красного дерева и вынул из ящика исписанный лист бумаги.

- Взгляни,- сказал он, развернув лист,- это копия завещания пана Миколая. Пункт 21-й гласит: «Сим подтверждаю свое неизменное желание сохранить в том виде, каков он нынче, не включенный в отписанное Юлиушу Жвирскому прочее мое имущество мой жвировский дворец, древнюю резиденцию моих предков, с тем, чтобы он, недоступный всем, стоял, покуда не обратится в руину. Там закрыл глаза мой отец, последний по прямой линии Жвирский, который заслугами своими перед родиной возвеличил это имя, посему нежелательно мне, чтобы кто-либо иной располагался в том дворце. Исполнителем и блюстителем этого пункта моей последней воли назначаю верного моего казака Костю Булия. Для жилья предназначаю ему старый дом садовника. Названный Костя Булий должен быть сторожем жвировской усадьбы, ежели, oднако, возникла бы потребность, он может во всякую минуту выступить перед законом как полноправный ее владелец.

- Все ясно,- проворчал Катилина.- Покойник не вполне доверял своему наследнику и на всякий случай застраховался. Допустим, ты не захотел бы уважить этот пункт его последней воли, тебе это все равно не удалось бы потому, что Костя Булий может сей момент предъявите свои права.

- Не о том речь,- нетерпеливо прервал его Юлиуш,- в этом пункте я не вижу ничего особенного. Покойник столько чудачеств совершил при жизни, что мог себе позволить еще одно после смерти. Я слишком много получил от него щедрот, чтобы хоть мысленно покушаться на старую жвировскую усадьбу. Однако я твердо убежден, что эта усадьба не всегда пустует.

- Не понимаю тебя!

- Несомненно, в ней временами бывает кто-то.

- Покойник?

- Ты с ума сошел! Согласно его последней воле я сопровождал его тело из Дрездена и похоронил со всеми почестями в фамильном склепе в жвировском костеле.

- Так, может, это сам Костя Булий тайком проникает вовнутрь.

- Тогда он, несомненно, должен был получить на эта какие-то тайные полномочия, скажем, на случай чрезвычайных обстоятельств. Этот человек ни на волос не отступил бы от воли давнего своего господина.

- Из чего, однако, ты делаешь вывод о каких-то чрезвычайных обстоятельствах?

- Три дня назад я сделал странное открытие.

- Ты сам что-то видел? - воскликнул Катилина.

- Собственными глазами. Слепо подчиняясь воле покойника, я не смел и приблизиться к жвировской усадьбе, у меня даже в мыслях не было заглянуть туда. Слухи, ходившие о ней в округе, я считал только буйной игрой воображения, суеверными вымыслами наших людей, которые, не желая примириться с неожиданной смертью молодого старосты, обрекли его на загробную жизнь. Но слушай: несколько дней назад я был в Оркизове, где застал довольно многочисленное общество и веселился до позднего вечера. Много говорили о жвировской усадьбе. Одна из живущих поблизости дам самым тщательным образом собрала все удивительные слухи, толки и пересуды о посмертных появлениях старосты и упорно развлекала ими собравшихся. Мне показалось, что этот разговор был неприятен графу Зыгмунту, зато Евгения прислушивалась к нему со странным интересом.

- Вот как! - процедил сквозь зубы Катилина.

- Она расспрашивала о мельчайших подробностях, интересовалась каждой самой невероятной байкой,- продолжал Юлиуш.- Не знаю, откуда это взялось, но на другой день мною впервые овладело любопытство. Я выбрался верхом на небольшую прогулку и сам не пойму как оказался…

- Поблизости от Заколдованной усадьбы!

- Я, разумеется, не осмелился потребовать от Кости Булия, чтобы он впустил меня хотя бы во двор, а потому свернул в сторону и, минуя рвы и заросли боярышника, нарочно посаженного там повсюду, сумел подъехать вплотную к ограде сада. В одном месте я с небольшого пригорка смог, приподнявшись в стременах, заглянуть вовнутрь.

- И тогда ты увидел? - живо подсказал Катилина.

- В первую минуту я ничего не увидел: великолепный некогда сад выглядел страшно запущенным и заброшенным, дорожки и аллеи буйно заросли травой, красивейшие цветы одичали под напором густого сорняка, благороднейшие виды кустарников, за которыми никто не ухаживал, не следил, превратились в каких-то карликовых уродцев. Приглядываясь ко всему этому, я невольно погрузился в грустное раздумье, как вдруг…

- Вдруг? - подхватил Катилина.

- Мне показалось, что на повороте одной из боковых аллей мелькнула человеческая тень. Вслед за тем на самом углу аллеи показалась какая-то женщина. Она спешила куда-то с опущенной головой, тихонько напевая какую-то песенку. Я сидел в седле, не смея вздохнуть, но, к несчастью, конь мой громко фыркнул. Таинственная женщина подняла голову, вскрикнула в страхе и удивлении и стрелой юркнула в густые заросли. Мои глаза лишь на мгновение остановились на ее лице, но этого было достаточно, чтобы узнать в ней…

- Евгению?

- Да, Евгению. Только у нее одной во всем мире такое чудесное выражение глаз и такой прелестный цвет. Небо и васильки!

- Как, ты узнал ее только по глазам?

- Я видел ее одно мгновение, к тому же издалека и узнал по общим очертаниям лица, но ее чудесные глаза и пышные, светлые, золотистые волосы я видел отчетливо.

Катилина задумчиво покачал головой.

- Странно, однако,- продолжал Юлиуш,- на ней было платье, какое носят небогатые горожанки, видимо, поэтому она казалась выше и плотнее. Я как зачарованным смотрел туда, где в последний раз мелькнула ее голубая юбка, и кто знает, сколько еще продолжал бы смотреть в ту сторону, если бы поблизости не послышались тяжелые шаги. Я обернулся: в двух шагах от меня стоял, скрестим руки на груди, Костя Булий, пронизывая меня своим cypoвым, угрюмым взором. Неожиданное его появление и это выражение его лица, которого я всегда пугаюсь, так смутили меня в первую минуту, что я даже не посмел заговорить с ним. Только кивнул в ответ на его торжественный поклон и, пришпорив коня, галопом помчался к большаку, а затем назад в Опарки.

- И с тех пор ты Евгению еще не видел?

- Только завтра я собираюсь в Оркизов.

- И, конечно, сделаешь вид, будто ничего не было?

- Напротив, прямо я ей об этом не скажу, но как-нибудь дам понять непременно.

Катилина просвистел какую-то фразу из новой арии и в раздумье прошелся взад и вперед по комнате.

- Из всего, что я слышал о Заколдованной усадьбе,- проговорил он наконец,- я могу заключить, что, окутанная в глазах народа пеленой таинственных чар, она в действительности скрывает лишь некую земную тайну. А впрочем, кто знает, ты же помнишь слова Шекспира из «Гамлета»: «на свете есть вещи…» - добавил он с веселой улыбкой.

Юлиуш только махнул рукой.

- Кто как, но уж ты наверняка не веришь в такие вещи,- буркнул он погодя.

- Именно поэтому я, хоть мне для этого пришлось бы весь мир перевернуть, намерен, с твоего разрешения, открыть тайну Заколдованной усадьбы.

- Я бы только хотел знать, какое отношение к ней имеет Евгения.

- Это ты узнаешь безо всякого сомнения,- горячо замерил Юлиуша Катилина. - Разве тебе неизвестно, что никакие силы меня не остановят, если я за что-нибудь возьмусь. До всего дойду. Однако послушай,- добавил он с некоторым колебанием, оглядывая себя со всех сторон.

- Я хотел бы с помощью твоего богатого, надеюсь, гардероба стать похожим на человека. Ты, правда, выше, зато я коренастее… Ну, как-нибудь обойдется.

Юлиуш улыбнулся и позвонил. Вошел лакей, которому час назад гость таким оригинальным способом заявил о своем прибытии.

- Дай этому господину все, что он пожелает, из моего гардероба и устрой его в зеленой комнате…

- Нет, нет, если уж я поселяюсь у тебя, то предпочел бы флигель, для этого есть у меня свои причины. Люблю, знаешь ли, соседей разных полов! Итак, до свидания, милый Гракх, а ты, - сказал Катилина, направляясь к выходу и по пути хватая лакея за ухо,- проводи меня.

Гракх прилег на кушетку и глубоко задумался.

VIII

ГРАФ ЗЫГМУНТ ЖВИРСКИЙ

Граф Зыгмунт Жвирский, младший единокровный брат покойного старосты Миколая, жил, как мы знаем, в трех милях от Опарок, в Оркизове.

Оркизовский дворец, одноэтажный, с большим восьмиколонным порталом, считался одним из самых красивых и великолепных дворцов во всей Самборщине. Построенный одновременно с заброшенной жвировской усадьбой, он претерпел за это время столько изменений и преобразований, столько раз украшался и перестраивался, что окончательно утратил свой первоначальный старосветский облик и вобрал в себя все черты нового времени, приспособился ко всем требованиям нового вкуса и новейших представлений об элегантности.

Также и его господин и владелец шагал в ногу со временем, являя собой выдающийся образец нового магната, в котором обыкновенно кроме имени стерты все особенности национального характера и на первый план выступает лишь характер всеобщий, космополитический.

Граф Зыгмунт Жвирский, «истинный пан», как о нем говорили в высших кругах, «grand seigneur entous cas», как называли его равные по положению, если бы вздумалось ему изменить свое имя, мог бы с легкостью сойти за немецкого графа, французского маркиза или английского лорда по такому же праву, по какому он был галицийским графом и поляком.

Владелец двенадцати деревень и хуторов, потомок одного из древнейших в Галиции семейств, породнившегося с самыми знатными домами, окруженный всеобщим уважением и почтением, он считался истинным представителем аристократии в самом благородном значении этого слова. Ни малейшего пятнышка не могло бы пристать к его имени, даже тень вульгарности не смела омрачить блеск его герба и достоинство положения.

Легко догадаться, что граф был человеком высокомерным. В его глазах ты прежде всего должен был быть графом, чтобы приблизиться к нему, но и этого было мало, чтобы общаться с ним на равных. Каждым своим шагом, поступком, каждым словом и движением владелец Оркизова умел дать понять, что человек, имей он бог знает сколько заслуг, от этого еще не делается графом, так же как не всякий граф носит фамилию Жвирский.

Если подобного рода самомнение можно считать недостатком, то трудно не согласиться с тем, что граф обладал им в полной мере, но зато только им одним. Исключая чрезмерную гордость собственным именем, которое он почитал так, как в древности почитали богов, самый злой язык не мог найти себе пищи ни в частной, ни в общественной жизни графа. Милостивый и мягкий в обращении со своими подданными, снисходительный к своим служащим, искренне преданный родине, далекий от всех антипатриотических сфер и влияний, ревностно соблюдающий все правила чести, он всячески заслуживал того всеобщего уважения, которым был окружен.

Но лучше, если читатель сам познакомится с ним поближе.

Граф как раз сидит в своей канцелярии и занят делами по своему имению.

Его лицо и фигура действительно имеют в себе нечто благородное, нечто на редкость аристократическое. Надменность высокого чела смягчена общим выражением достоинства, красивые, правильные черты исполнены обаяния. Высокий рост, импозантная осанка, непринужденность движений - во всем чувствуется истинно аристократическое благородство, которое чаще всего дано от рождения, хотя иногда свойственно и самым обыкновенным людям. Графу всего сорок один год, однако выглядит он значительно старше, отчасти по причине длинных бакенбард, которые он запустил на английский манер.

Граф не один, в его обществе находится какой-то низенький, кривобокий человечек, физиономия которого производит не самое приятное впечатление. Глубоко посаженные, бегающие глазки, от природы, может быть, и не косые, но с косым взглядом, необыкновенно острый нос, тонкие поджатые губы, растянутые в угодливой улыбке, старательно приглаженные на висках волосы придают ему льстивое, фальшивое, словом, довольно гнусное выражение.

По всему его поведению с первого взгляда видно, что он принадлежит к числу графских служащих. В самом деле, это был Панкраций Жахлевич, главный управляющий или, как он сам себя величал, полномочный комиссар оркизовских владений, который уже много лет состоял на службе у графа и, бог ведает, какими средствами и путями приобрел его неограниченное доверие. Граф ничего не предпринимал без его совета, допуская его к решению самых конфиденциальных дел. Жахлевич не только управлял всей недвижимостью графа, не только имел право нанимать и увольнять служащих, сдавать в аренду земли, шинки, пруды и мельницы, он как опытный юрист защищал интересы владельца перед судом и государством и вдобавок исполнял многие другие обязанности.

Он стал в прямом смысле слова фактотумом всей оркизовской усадьбы, ибо у него хватило ума снискать ради собственного блага не только милость и доверие ясновельможного пана, но и ясновельможной пани, и ясновельможной панны, и ясновельможного панича. И вся графская семья по любому делу, важному или пустячному, обращалась к нему, а он всегда добросовестно исполнял задание и умел угодить каждому.

Как в чем, а в области мелких услуг Жахлевич был незаменим! Он разбирался в товаре как еврейский фактор, а уж купить умел дешевле, чем кто-либо на свете. Правда, об этих дешевых покупках, заметим мимоходом, говорили всякое. Недруги Жахлевича, почти не таясь, без стеснения утверждали, будто неоценимый управитель для того, чтобы сохранить должность и расположение графской семьи, потихоньку докладывал при каждой покупке чуть ли не половину из своего кармана.

- Это мерзавец высшей марки,- говорили о нем злые языки,- какую-то тысчонку в год доложит, а, имея дело с огромными платежами, бессовестно крадет из года в год по крайней мере треть графских доходов.

Жахлевич страшно возмущался такой мерзкой клеветой, но, прижав руки к груди и вздыхая, как невинный страдалец, тотчас же находил утешение:

- К счастью, ясновельможный граф уверен в моей честности и моей самоотверженности, пусть себе лают на ветер.

И, ничем не сраженный, непоколебимый, неизменно шествовал своей дорогой - дорогой добродетели, как говорил он сам, дорогой кражи, подлости, лицемерия и мошенничества, как говорили люди.

Сейчас он только что прибыл из Львова и давал графу отчет в нескольких улаженных им делах. Однако отчёт этот, по всей видимости, произвел не слишком благоприятное впечатление, ибо граф все сильнее хмурил лоб, а Жахлевич чувствовал потребность кланяться все ниже и улыбаться все более угодливо.

- Итак, ты в конце концов приехал без денег,- произнес наконец граф.

- Ясновельможный пан, я, по-честному, старался как только мог. Но, по-честному, страшно тяжелые времена, я не знаю, по-честному, что будет дальше.

Почтенный пан Жахлевич так часто спекулировав своей честностью, что стал употреблять ее даже в качестве присловья. А так часто употребляя это присловие, мог ли он не испытывать отвращения к честности, опошленной его устами? И действительно, честность пана Жахлевича была настоящим решетом, сквозь которое можно было пропустить самые густые помои, просеять самые большие грехи.

Граф помолчал несколько минут в раздумье, затем снова начал:

- Я, кажется, ясно тебе сказал, мне совершенно необходимы деньги.

- Ясновельможному пану и не требовалось говорить, достаточно кивка головы, и я, по-честному, готов не спать, не есть…

Граф нетерпеливо махнул рукой.

- Ну и что же делать? - спросил он с очевидной досадой.

- По-честному, послать за Бруннентифом, ясновельможный пан.

Граф тряхнул головой.

- Ростовшик,- процедил он сквозь зубы.

- По-честному, ясновельможный пан, нет иного средства, водка продана, хлеб тоже, квартальной выплаты с шинков, мельниц и бумажной фабрики не хватит на первые платежи в Кредитное общество.

- Побойтесь бога, уважаемый,- вскипел граф, в гневе переставая «тыкать» своему фавориту,- у меня такое большое поместье, а доходов я получаю год от году меньше.

- Так, по-честному, ясновельможный пан, это просто объяснить. Проценты все растут. Ясновельможный пан зашли слишком далеко в своем благородстве, поручившись за графа Теофиля.

- К чему поминать о моем поручительстве, ну, потерял я пятьдесят тысяч гульденов золотом и больше ничего. При моем состоянии это сумма незначительная.

- Для состояния незначительная, это верно, ясновельможный пан, но ведь, по-честному, пришлось тут же залезть в долги, не оплатив прежней ссуды в Кредитном обществе. А кроме того, сгорел фольварк в Вежбинцах и амбар в Ордасове, да и расходы вашей семьи умножились. Ясновельможная пани все чаще ездит на воды…

- Оставьте свои объяснения для себя, вы так ведете мое хозяйство, что я буду вынужден продать весь Ордасов с четырьмя селами.

- По-честному, ясновельможный пан,- воскликнул Жахлевич, ударяя себя в грудь, хотя его вовсе не встревожила резкость графа, которого он обманывал уже столько лет.

Граф жил на широкую ногу, и ему давно перестало хватать доходов с его именин, которые, естественно, сначала проходили через липкие и хищные руки его экономов и неоценимого главного управляющего. Отчасти высокомерие, а главным образом врожденная непрактичность и недостаток энергии, которыми нередко страдают флегматики, не позволили графу самому управлять своим хозяйством, поэтому, слепо доверяясь Жахлевнчу, он все глубже погрязал в различных хлопотах и увязал в долгах, и все длиннее становился разноименный перечень кредиторов в выписках ипотечных книг.

Всякий раз, когда граф попадал в хлопотливое положение, доставалось Жахлевичу, но главный управляющий знал, что графу без него не обойтись, и ничего серьезного не опасался.

Так и теперь через несколько минут к графу вернулась его обычная флегма, и он преспокойно спросил:

- А ты уверен, что Бруннентиф даст?

- Ручаюсь.

За это почтенный Жахлевич мог ручаться головой, это он, собственно говоря, подсовывал графу свой собственный капитал, а еврей Бруннентиф служил только посредником.

Граф пожал плечами.

- Ну, что делать,- пробормотал он, помолчав.- Ступай к Бруннентифу…

- Считайте, ясновельможный пан, что я уже там... но у меня есть еще одно…

- Что такое?

- Будучи во Львове, я побывал, ясновельможный пан, и у Рабулевича, у того известного адвоката.

- По какому делу?

- Позволю себе напомнить, что три года назад, сразу после того, как пан Миколай умер и было оглашено его завещание я, по-честному, советовал ясновельможному пану опротестовать это завещание как явно несправедливое.

Граф нахмурил брови.

- Я тогда на это не согласился,- ответил он с неудовольствием,- во-первых, потому, что завещание было составлено правильно и процесс не сулил никакой надежды, а во-вторых, поссорившись с братом еще при его жизни, я не считал возможным требовать от него чего-нибудь после его смерти.

Жахлевич низко поклонился и улыбнулся сладко и льстиво.

- Если бы ясновельможный пан позволили дать ему один совет.

- Что ты хочешь сказать?

- Адвокат Рабулевич подсказал мне безошибочный способ отмены завещания покойного.

Граф поморщился и махнул рукой.

- Я не собираюсь вновь поднимать это дело.

Жахлевич опять низко поклонился.

- Вот именно, надо, по-честному, чтобы это дело поднял кто-то другой.

- Другой?

- Ясновельможный пан потерпел жестокий ущерб.

Граф надменно выпятил губу.

- Отцовское поместье, а именно Жвиров, семейное гнездо Жвирских, древняя резиденция воевод и каштелянов, перешло jure caduco в руки какого-то чужака, голодранца.

Жахлевич превосходно знал слабые стороны графа, и когда медленно выговаривал «семейное гнездо Жвирских», он хорошо видел, что граф дрогнул и нахмурил лоб.

- Согласно любому праву, человеческому и божьему, ясновельможный пан является истинным владельцем Жвирова и его окрестностей…

- Разумеется, у меня больше на то прав, чем у нынешнего владельца. Но когда-то я понапрасну поссорился с братом…

- Но ведь ясновельможный пан не брату наследует, а отцу.

- Как так отцу?

- Я думаю, что покойный пан Миколай распорядился не собственным имуществом, то есть хочу сказать - не таким, какое приобретается своим трудом, но наследством, полученным от отца, в таком случае он не имел права предназначить его кому-либо вне круга своей семьи так же, как ни один монарх не имеет права лишать свою семью наследственной короны.

Сравнение с монархом очень понравилось гордому графу.

- Мой дорогой Жахлевич,- ласково обратился он к фавориту.- Такие права, к сожалению, обязывают только монархов. От суда этим ничего не добьешься…

- Адвокат Рабулевич предлагает и другой безошибочный способ…

- Да ты сошел с ума, это слишком давнее дело.

- По закону вовсе не так.

- Невозможно, невозможно,- пробормотал граф сквозь зубы.

- Я знаю, что ясновельможный пан со своей стороны уже смирились, но, ясновельможный пан, у вас дети и, по-честному, они имеют святое право, нет, не на имущество дяди, но на наследство от деда.

Граф еще сильнее нахмурил брови и крепко потер лоб. А Жахлевич, продувная бестия, усмехнулся и щелкнул пальцами.

- Ясновельможный пан оставит своим детям знатное имя, но, по-честному, такое имя без соответствующего состояния скорее проклятие, нежели благо… К счастью, - подхватил он поспешно,- к панне Евгении и паничу Артуру этого отнести нельзя, но, что ни говори, они унаследуют намного меньше, чем наследовали до них все Жвирские по прямой линии.

По лицу графа было заметно, что в нем происходит внутренняя борьба.

- Итак, ты утверждаешь, что еще и сегодня можно справедливым судом признать завещание покойного Миколая недействительным?

- Я сам за это берусь, дело верное.

- А какое участие должен был бы принять в этом я?

- Да почти никакого, ясновельможный пан.

- Как? Мне не нужно даже выступать от своего имени?

- Отнюдь, ясновельможный пан, вы придете на готовое. С помощью пана Рабулевича я сам аннулирую завещание покойного.

- Но каким образом?

Вместо ответа Жахлевич хитро улыбнулся, подмигнул и вздернул брови.

- Кем вы всегда считали покойного брата?

- Сумасшедшим, полоумным! - воскликнул граф вгорячах.

- Баста! - процедил Жахлевич и свесил голову на грудь.

- Что ты говоришь?

- Этого достаточно, ясновельможный пан.

- Чего достаточно? - спросил граф, делая удивленные глаза.

- Покойный молодой староста был попросту mente captus и как таковой не имел никаких прав на составление документов.

Граф хлопнул себя по лбу и вскочил с места.

- И Рабулевич говорит,- вскричал он, - что один этот обвинительный пункт может все изменить?

- Все, ad nihil, ясновельможный пан.

- И ты за это берешься?

- Собственно, берется Рабулевич, я должен только предоставить ему необходимые материалы.

- Какие материалы?

- Доказательства невменяемости пана Миколая перед его смертью.

__ И ты полагаешь, их легко получить?

- Опираясь на показания всех, кто знал ясновельможного пана Миколая здесь, на родине, я поеду в Дрезден и в худшем случае, за тысчонку, другую найду там какого-нибудь лекаря, который охотно выдаст нужное свидетельство.

- Но это подлость - прибегать к подкупу!

- Я сказал: в худшем случае, ясновельможный пан. Да и, по-честному, ясновельможному пану вовсе не надо мешаться в это…

- То есть как?

- По совету Рабулевича, я прежде всего предъявлю иск ясновельможному пану… скажу, что, приняв в свои руки после известия о смерти брата жвировское поместье, ясновельможный пан пообещали мне в награду за мою долголетнюю службу бучальский фольварк… а ясновельможный пан…

- Я?

- Вы подтвердите, что действительно дали мне такое обещание, от которого и теперь не отказываетесь. Но обещание это отпадает само собой, поскольку условия завещания лишили вас всякой надежды на наследство. Тогда я…

- Тогда ты? - продолжал граф, невольно захваченный красноречием своего комиссара.

Жахлевич еще пуще скособочился, лицо его приняло еще более мерзкое выражение, и весь он в эту минуту выглядел как олицетворение подлости…

- Буду добиваться, чтобы завещание признали недействительным,- пробормотал он тихим, приглушенным голосом.- Ясновельможный пан приобретет Жвиров с пятнадцатью деревнями.

- Пятнадцатью? - быстро переспросил граф.

- А я, выиграв процесс, должен тем самым получить Бучалы.

- Лучшую деревню жвировского поместья!

- Ясновельможный пан, ведь покамест это еще, по-честному, журавль в небе.

- Черт с тобой,- буркнул граф.

- Ясновельможный пан согласны? - поспешно спросил Жахлевич.

- Нет, нет еще, подумаю до завтра.

Жахлевич усмехнулся, поклонился низко, а про себя подумал: «Бучалы, считай, у меня в кармане!»

Граф стал быстро ходить по комнате. В эту минуту во дворе раздалось щелканье кнута.

- Кто-то приехал,- сказал граф.

Жахлевич быстро подошел к окну.

- Временный владелец Жвирова,- понизив голос, произнес он с улыбкой.

Граф поморщился и буркнул:

- Тоже мне, в пору приехал.

Затем он повернулся к Жахлевичу и похлопал его по плечу, говоря:

- До свидания, мой Жахлевич. Я подумаю о том, что ты мне сказал, а ты тем временем не забудь о Бруннентифе.

- Деньги будут завтра, ясновельможный пан, по-честному.

- А я завтра дам тебе ответ.

Жахлевич поклонился еще ниже прежнего и, весь скривившись на левый бок, тихо выскользнул из комнаты, словно кот, натворивший бед в кладовке, когда он спешит исчезнуть с хозяйских глаз.

Граф провел в канцелярии еще несколько минут, не торопясь приветствовать гостя, который тем временем прошел прямо в гостиную. В гордом магнате боролись самые противоречивые чувства.

- Этот Жахлевич сущий дьявол,- шептал он, продолжая быстро шагать по комнате,- задал он мне задачу… Совместим ли такой поступок с честью,- вот о чем я должен поразмыслить. Покойный Миколай был в обиде на меня…- тут граф нахмурил лоб, остановился и задумался.

Но тотчас же тряхнул головой, махнул рукой и пробормотал:

- Нет, все это следует хорошенько взвесить… а теперь,- добавил он несколько пренебрежительным тоном,- пойдем к нашему гостю.

И с этими словами граф вышел из канцелярии.

IX

ЕВГЕНИЯ

Войдя в гостиную, граф застал Юлиуша в обществе своей дочери. Он приветствовал юношу более холодно и высокомерно, чем обычно, и сел, всем своим видом показывая, что собирается больше слушать, нежели принимать участие в разговоре.

Графиня и ее дочь сидели на диване, и обе, казалось, были в прекрасном расположении духа.

Внешность графини была отмечена всеми признаками высокого происхождения. Внушительный рост, горделивая, величественная осанка, орлиный нос, уверенный и смелый взгляд, сказочно маленькая ручка - все это удивительно соответствовало ее княжескому сану.

Единственная дочь ее, шестнадцатилетняя Евгения, совершенно не походила на мать. Худенькая, хрупкая, гибкая как тростинка, она была одним из тех миниатюрных эфирных созданий, под стопой которых, казалось, не пригнулся бы и лепесток розы. Графиня была темная шатенка с черными глазами и бровями, Евгения - светлая блондинка с глазами синее самого синего василька и маленьким, прелестной формы носиком, который мог бы служить образцом для греческих ваятелей. Если лицо графини выражало преимущественно высокомерие и серьезность, то каждая черточка лица Евгении дышала детским весельем и непосредственностью, нередко переходящими в ветреность и своеволие.

На ее свежих, изящных очертаний губах неизменно играла улыбка сердечного довольства, в котором она сама не давала себе отчета. Глядя на ее белое, нежное личико, казалось невозможным представить себе, будто на свете есть что-то, столь же белое, но из-под чуть приоткрывшихся губ сверкали два ряда маленьких зубок, которые смело могли поспорить белизной с лицом. Ее беленькая, пухленькая ручка повторяла материнскую, перестав расти, как видно, с пеленок, а ее примеру, должно быть соперничая с нею, последовала и ножка, стянутая крохотным атласным башмачком, который в эту минуту выглядывал из-под голубого муслинового платья.

Хотя Юлиуш получил хорошее воспитание, он еще не вполне освоился со светской жизнью и поэтому немного робел в первую минуту. Однако несколько любезных слов, с которыми обратилась к нему графиня, и веселая болтовня Евгении помогли ему справиться со смущением, он овладел собой и держался с безукоризненной непринужденностью.

Разговор долго вертелся вокруг обычных, повседневных тем.

- Ах, кстати,- неожиданно воскликнула Евгения,- вы помните, мама, что нам вчера рассказывала Солчанёва?

- Да, да, помню, что-то о Заколдованной усадьбе.

Юлиуш улыбнулся, довольный. Ему все время хотелось перевести разговор на этот предмет, чтобы поделиться своим недавним наблюдением. Евгения, словно нарочно пришла ему на помошь.

- Представьте себе,- живо заговорила она,- наша ключница Солчанёва рассказывала вчера новые небылицы о Заколдованной усадьбе.

- Должно быть, наступил сезон призраков, народ считает, они всегда являются в эту пору,- заметил Юлиуш.

Граф поморщился.

- Мое дитя, - сказал он строго, обращаясь к дочери,- почему эти нелепые басни суеверных людей так крепко засели у тебя в голове? Ты постоянно о них говоришь.

- Но, дорогой папа, меня это ужасно занимает! Во всех этих россказнях есть какое-то обаяние тайны, в этой покинутой, закрытой для всех усадьбе есть что-то романтическое… Невольно вспоминаются романы Вальтера Скотта.

- En effet, - прошептала графиня, у которой наряду со многими благородными достоинствами было два серьезных недостатка, а именно - ей слишком часто представлялось, что у нее мигрень, и, во-вторых,- она все еще не могла понять, как смешно и нелепо вплетать в родную речь французские слова и обороты.

Порча родного языка, неуважение к нему у народов, обладающих политической самостоятельностью,- разрешите мимоходом это заметить,- могут считаться недостатком смехотворным, просто глупостью; у нас же, где по некоторым обстоятельствам пульс национальной жизни бьется главным и единственно возможным образом в родном языке, этот недостаток означает нечто несравненно большее и тем самым вдвойне заслуживает порицания. Тот, кто пренебрегает в своей речи родным языком, заменяя его иностранным, добровольно отказывается от единственного сегодня оружия, с помощью которого мы утверждаем наше национальное единство. Щеголять нынче, когда каждая кухарка говорит по-французски, знанием этого языка, значит признаться в беспримерной тупости нашей и чванстве. К счастью, люди образованные, люди мыслящие давно избавились от этого недостатка, и день ото дня он становится исключительным достоянием той части галицийской «аристократии», которая образовалась из крещеных евреев, воров, экономов, бессовестных спекулянтов и тому подобного сброда.

А теперь, облегчив душу этой краткой (правда, уже далеко не новой, но, к сожалению, все еще необходимой) рацеей, я возвращаюсь к роману.

Графу, как всегда, были неприятны всякие разговоры о Заколдованной усадьбе. Они напоминали ему о тягостных отношениях с братом, о которых он не любил вспоминать.

- Оставь все это в покое, душенька, - сказал он с неудовольствием.- Ты знаешь, я не люблю эти сказки.

- Я считала, что вы в них просто не верите.

- Нет, очень не люблю,- повторил граф еще более настойчиво,- потому что они оскорбляют память моего покойного брата и твоего дяди.

Евгения вскинула голову, словно впервые услышала подобное заявление.

- Верно,- шепнула она.

- Но,- неожиданно вмешалась графиня,- мне все время кажется, что за этими вздорными сказками скрывается какая-то правда.

- Какая-то правда? - поспешно переспросила Евгения.

- Я полагаю,- продолжала графиня,- что в основе всякого рода ложных слухов лежат все-таки истинные какие-то события.

- Я тоже так думаю, графиня.

- И вы, monsieur?

- Единственно догадки, без всяких доказательств,- возразил граф все тем же недовольным тоном.

- Напротив, граф, я сам, пожалуй, мог бы как-то подтвердить эти догадки.

- Вы сами? - воскликнула Евгения с живейшим любопытством.

Юлиуш прикусил язык. Он не был подготовлен к такому обороту дела, ему казалось, что молоденькая графиня будет старательно избегать всякого упоминания о Заколдованной усадьбе, где он несколько дней тому назад нечаянно увидел ее в саду, между тем она сама завела об этом разговор и вообще не обнаруживала ни малейшего замешательства.

- Я сделал удивительное открытие,- продолжал Юлиуш, помолчав.

- Не может быть! - воскликнула графиня.

Граф резким движением подвинулся со своим креслом поближе к гостю.

- Три дня тому назад я лицом к лицу встретился с привидением,- продолжал Юлиуш.

- Вы шутите, monsieur,- воскликнула графиня.

- Я говорю истинную правду.

Евгения даже подскочила от любопытства, сам граф не мог скрыть своего удивления.

- Ах, будьте так добры, расскажите нам об этом происшествии подробнее,- попросила графиня.

- С удовольствием.

- Но прежде всего - оно не страшное?

- Я не посмел бы пугать вас.

- Мы слушаем, слушаем,- быстро вставила Евгения.

- Это было три или четыре дня тому назад… сегодня у нас суббота, следовательно…

- В среду или в четверг?

- В среду. Я выбрался на небольшую прогулку верхом и сам не заметил, как оказался около жвировской усадьбы.

- Конечно, днем было дело? - вмешался граф.

- Ясным днем, часов около одиннадцати…

Тут Юлиуш замялся, не желая и не смея признаться, что он нарочно подъехал к садовой ограде.

- И что же? - спросил граф.

Юлиуш быстро овладел собой и продолжал, слегка запинаясь:

- Не знаю почему, но моя лошадь неожиданно шарахнулась в сторону и понесла меня к садовой ограде. Осадив ее, я не мог сдержать любопытства и заглянул внутрь заброшенного сада.

- Который, разумеется, совершенно одичал, - пробормотал граф.

- В самом деле, он зарос бурьяном и похож скорее на дикие лесные дебри, нежели на дворцовый парк. Постояв несколько минут, я уже собирался вернуться на дорогу, но в этот момент... - продолжал он медленно, впиваясь взором в Евгению.

Она не потупила взгляд и отнюдь не выглядела смущенной.

- В этот момент? - спросила она, горя от любопытства.

Юлиуш нахмурил брови и слегка покачал головой.

- На повороте одичалой, запущенной аллеи ясно обозначилась какая-то тень…

Граф дернулся в кресле, графиня вытянула вперед шею, а Евгения так вся и затряслась.

- Через минуту,- продолжал тем временем Юлиуш, не спуская с нее глаз,- появилась какая-то фигура…

- Привидение? - вскрикнула Евгения.

- Привидение, но в самом прекрасном на свете обличье.

- Наверное, в образе молодой красивой девушки,- догадливо подсказала графиня.

Юлиуш только кивнул в ответ: удивительное спокойствие, необъяснимая непринужденность Евгении путали ему все карты. И все-таки, чем пристальней всматривался он в ее лицо, тем все более твердую обретал уверенность, что это она, и никто другой, явилась ему в пустынном парке.

- Верно, это была некая нимфа,- заметила графиня.

- Некая очаровательная сильфида, - подхватила Евгения с усмешкой.

Граф хмурил брови и молчал.

- Она и в самом деле могла бы так называться,- отвечал смущенный Юлиуш,- потому что обладала поистине неземной красотой.

- Ах! - воскликнула графиня с иронической улыбкой.

- Вы ее так хорошо рассмотрели? - спросил граф.

- Я ее видел всего-навсего минуту, но рассмотрел довольно хорошо.

- И как она выглядела,- спросила Евгения, - она блондинка или брюнетка?

- Светлая блондинка с голубыми глазами,- многозначительно произнес Юлиуш.

- О, значит, похожа на меня! - весело вскричала Евгения.

А Юлиуш снова смутился.

«Не ошибаюсь ли я?» - подумал он.

Но в эту минуту он встретился глазами с Евгенией и вздрогнул. Без всякого сомнения, то были глаза его садового видения.

- Любопытная история! - пробормотала графиня. Граф, погрузившись в глубокую задумчивость, пытался, по-видимому, разгадать загадку.

- А как она была одета? - спросила Евгения.

- Я не успел внимательно присмотреться к ее одежде, однако мне показалось, что на ней было голубое платье.

- Опять как у меня,- со смехом закричала Евгения.

- В самом деле,- пролепетал Юлиуш, совершенно сбитый с толку.

Евгения громко рассмеялась.

- Ну вот мы и нашли самый верный ключ ко всем этим загадкам-сказочкам,- оживленно воскликнула она, очевидно радуясь какому-то своему удачному домыслу.

- Какой ключ? - спросили одновременно граф и графиня.

Евгения веселилась от всего сердца, и в глазах у нее сверкали насмешливые искорки.

- Удалось вам перемолвиться хоть словечком со своим видением? - спросила она Юлиуша, не отвечая на вопрос.

- Я не мог с ним говорить, оно тут же исчезло.

Этот ответ еще усилил веселость Евгении.

- Сейчас я вам все объясню самым простым образом,- сказала она решительно.

- Ты, душенька? - вскричала графиня.

- Вы? - проговорил Юлиуш; в его вопросе звучала скорее надежда, чем удивление.

- Нет, вы только послушайте меня,- воскликнула девушка с важной и торжественной миной, которая придавала ее лицу потешное выражение.

- Наверное, какая-то шутка,- равнодушно 6ypкнул граф.

- О нет, это не шутка, папа, это четкое, искусное, философское объяснение видения пана Юлиуша.

- Откуда же ты взяла это объяснение? - спросил граф.

Евгения с комической важностью стукнула себя маленьким розовым пальчиком по лбу.

- Отсюда, о отец мой,- начала она торжественно, но, видя, что граф нахмурился и ее тон раздражает его, заговорила с непринужденной веселостью: - Итак, начинаю! Феномен пана Юлиуша есть нечто самое обычное и повседневное. Это попросту иллюзия. Вы, пан Юлиуш,- продолжала она, обращаясь к юноше,- немного поэт, мечтатель, фантаст. Поэтому, заглянув в заброшенный сад, вы дополнили то, что видели в действительности, созданиями своей фантазии, образами своего пылкого воображения. Вам показалось, что в этом глухом уголке недостает только какой-либо нимфы, дриады, наяды, русалки, появись они - и претворилась бы в жизнь одна из тех волшебных историй, ожил бы один из тех старинных зачарованных парков при средневековых замках, о которых пишут в отнюдь не очаровательных рыцарских романах; и вот вдруг свершается то, чего вы так страстно желали. На миг взыграло воображение, и вы воочию увидели… мираж. Затем видение исчезает, так же внезапно, как и появилось. Пришло отрезвление и призрак растаял. Ах! - воскликнула она, расхохотавшись,- вы просто прелестны! Вот уж действительно поэтическая натура. Вы не только сами свято уверовали, будто ваш призрак обладает плотью и кровью, но и нас заставляете верить в это, как Данте в свои призраки ада, как Гофман в свои фантастические образы.

Толкование Евгении показалось графу и графине вполне убедительным, и графиня с гордостью и любовью посмотрела на дочь, а граф удовлетворенно улыбнулся.

Но Юлиуш не сдавался.

- Прошу прошения за смелость, однако должен возразить,- отвечал он с улыбкой, - мое привидение было такое живое и настоящее…

- Как и ваша буйная фантазия,- подхватила Евгения.

- Я даже слышал возглас этой нимфы.

- А я читала не только об обманах зрения, но н об удивительных галлюцинациях слуха.

- Уверяю вас, в ту минуту я был очень далек от всяческих фантасмагорических заблуждений.

- Ах, я вижу, вы ужасно упрямы,-воскликнула Евгения, слегка сдвигая свои прелестные брови.

- Я только твердо убежден.

Евгения иронически улыбнулась.

- Хоть бы вы не знаю как меня убеждали, одного вы мне не объясните никогда.

- Чего же?

Молодая графиня пристально поглядела юноше в глаза.

- Почему эта нимфа во всем была похожа на меня? - произнесла она многозначительно, и такая удивительная улыбка заиграла на ее губах, что Юлиуш весь задрожал чувствуя, как кровь ударяет ему в голову.

Внезапно Евгения сорвалась со стула и в приступе какого-то детского своеволия подбежала к фортепьяно - в ту же минуту под ее искусными пальчиками заплескались бурные аккорды каприччио.

Графиня пошевелилась на своем диване, граф, сидевший в задумчивости и, казалось, не слышавший последних слов дочери, внезапно встал и подошел к окну.

Наступившая в разговоре пауза помогла Юлиушу скрыть смущение; обменявшись несколькими ничего не значащими словами с графиней, он взялся за шляпу.

- Вы уже покидаете нас? - равнодушно, как бы только по обязанности, спросила графиня.

Хозяин любезно пожал гостю руку на прощанье, однако от Юлиуша не укрылось, что сегодня граф держался куда более холодно и высокомерно, чем обычно.

Евгения перестала играть и, отвечая с приветливой улыбкой на поклон юноши, лукаво произнесла:

- Только не возобновляйте знакомства со своей позавчерашней нимфой, не то вы еще последуете примеру мифологического скульптора, который воспылал любовью к какой-то там мраморной статуе. А ведь зыбкие плоды воображения еще хуже мертвого и холодного мрамора.

Юлиуш в замешательстве не нашелся с ответом, он только улыбнулся и вышел из гостиной, а через несколько минут уже сидел в экипаже, который вез его назад в Опарки. Тысячи мыслей теснились у него в голове.

Он снова и снова перебирал в памяти все, что говорила ему Евгения, и вместо того, чтобы усомниться, все более убеждался в том, что именно ее и никого другого видел он в саду Заколдованной усадьбы.

- Она тоже меня узнала и приготовилась к встрече,- бормотал он себе под нос.- Оттого-то она и не смутилась, услышав мой рассказ, и так ловко пыталась опровергнуть мои подозрения. Будь что будет, но я должен проникнуть в суть этой тайны.

Вдруг он вздрогнул; перед его глазами всплыло лицо Евгении… с каким странным выражением она посмотрела на него, когда упомянула о своем сходстве с «призраком». Не хотела ли она этим взглядом сказать:

- Ты, наверное, постоянно мечтаешь обо мне, оттого и твоим фантастическим видениям сообщаются мои черты.

И он сам не мог решить,- было ли в улыбке, которая играла в ту минуту на ее губах, лишь детское лукавство или в ней преобладали ирония и пренебрежение?

- У нас одно родовое имя, причем я богаче ее,- заговорила в нем гордость при последнем предположении.

Но он тотчас напомнил себе, что это имя, хоть и однозвучное и, по всей вероятности, одного корня с родовым именем старшей ветви, ничем не отмечено в отечественных летописях, а нынешнее его богатство - лишь чудесный подарок судьбы, в котором невольно участвовала сама Евгения.

- Собственно говоря, по естественному праву мое сегодняшнее богатство должно было бы принадлежать графу,- пробормотал он,- и мне никогда не следует ссылаться на него, особенно в присутствии графа.

Поглощенный этим мысленным спором с самим собой, Юлиуш не заметил, что когда коляска его медленно поднималась на небольшой пригорок, к ней приблизился какой-то человек в лохмотьях и, ухватившись одной рукой за медную скобу, а другой стягивая с головы рваную соломенную шляпу, проговорил грубым и хриплым голосом:

- Ясновельможный пан!

Юлиуш вздрогнул; голос этого человека неприятно поразил его.

- Кто ты? Чего тебе надо? - воскликнул он, с отвращением глядя на безобразную физиономию незнакомца.

- Я ищу справедливости, ясновельможный пан!

В первую минуту Юлиуш подумал, что имеет дело с сумасшедшим.

- Стой! - крикнул он кучеру и, обращаясь к незнакомцу, спросил: - Чего ты хочешь?

- Я Микита Оланьчук, ясновельможный пан, четырнадцать лет в войске прослужил.

Юлиуш вспомнил имя бывшего солдата, которое так тесно было связано с историей покойного Миколая Жвирского.

- Так чего же ты хочешь? - повторил он свой вопрос, сдерживая раздражение.

- Покойный пан обидел меня, а я вот все добиваюсь справедливости, потому как поклялся, что не прощу, хоть бы мне сдохнуть пришлось как собаке,- проговорил он, понизив голос, а в его косых глазах сверкнула дикая ненависть.

Юлиуш нетерпеливо откинулся на сиденье.

- Уже шесть лет, как я ищу правды, ясновельможный пан, я уж нищим стал, да ладно, не в том дело,- быстро говорил бывший солдат.- Пан староста умер… так пусть Костя Булий заплатит мне теперь за все. Это он своей собственной рукой отсчитал мне ровно сто палок, а после еще сколько раз избивал меня.

- Но от меня-то чего тебе надо, бездельник? - гневно крикнул Юлиуш.

- Ясновельможный пан, я побожился не прощать Косте и не прощу, не прощу, хоть бы меня черви живьем источили… Потому я и хочу что-то сказать ясновельможному пану.

- Мне?

- Ясновельможный пан, Костя обкрадывает Заколдованную усадьбу! Я выследил его этой ночью и как раз шел в Опарки доложить вам.

Юлиуша возмутило обвинение.

- Как ты смеешь говорить такое! - крикнул он грозно.

- Клянусь, ясновельможный пан, я сам видел. Я все потерял, пока правды добивался, и никто не хочет пустить меня в постояльцы. Этой ночью спал я под крестом у поворота в Бучалы… как вдруг вижу, по дороге едет какой-то дегтярь. Подумавши, что он уснул там, в своей повозке, я подкрался поближе…

Тут Оланьчук запнулся,- нетрудно было сообразить, с какой целью подкрадывался он к повозке.

- Но дегтярь не спал,- продолжал Оланьчук как ни в чем не бывало,- я слышал, как он громко погоняет коня. Я уж собрался было вернуться, как вдруг гляжу, а дегтярь сворачивает в аллею, что ведет к Заколдованной усадьбе. Хо, хо, думаю себе! Тут что-то готовится. И, оградив себя крестом от черта и всего худого, я, хоть и страшно было, что есть духу помчался напрямик к усадьбе. Перед воротами прохаживались какие-то двое, будто ждали кого-то. Сначала страх меня взял, прямо волосы дыбом встали, но пригляделся… и узнаю…

- Ты узнал этих людей? - воскликнул Юлиуш, в котором рассказ бывшего солдата возбуждал все более живое любопытство.

- То были, ясновельможный пан, ключник и какая-то женщина.

- Женщина? - вскричал Юлиуш.

- Женщина или девушка, этого я не смог распознать, хоти подошел очень близко.

- Но ведь ты рассмотрел, как она выглядела?

- Я приметил только, что волосы у нее как лен.

Юлиуш даже подскочил на сиденье.

- И что было дальше, что дальше? - горячась, заторопил он рассказчика

- А то, ясновельможный пан, что я хотел еще ближе подкрасться, чтобы лучше видеть, да тут эти проклятые сторожевые псы, которых Костя спускает на ночь в усадьбе, как начали выть да лаять… испугался я, как бы они ненароком не разбудили покойника или как бы Костя не выпустил их за ворота, плохо бы мне тогда пришлось! Так что я с чем пришел, с тем и назад вернулся.

- Откуда же ты знаешь, что Костя обкрадывает дворец? - спросил Юлиуш.

Микита пожал плечами.

- А для чего ж бы, ясновельможный пан, дегтярю подъезжать на своей фуре к воротам?

- И ничего больше ты не видел?

- Ничего.

Юлиуш сунул руку в карман, вынул несколько мелких серебряных монет и, бросая их оборванцу, повелительным тоном сказал:

- Никому об этом ни слова… а завтра утром приходи ко мне в Опарки.

- Хорошо, ясновельможный пан,- ответил оборванец, низко кланяясь.

Юлиуш в каком-то странном, лихорадочном раздражении откинулся на сиденье и приказал кучеру погонять лошадей. Всю дорогу он пробыл в глубокой задумчивости, время от времени бормоча что-то себе под нос.

X

НОЧНАЯ ВСТРЕЧА

Домишко Кости Булия стоял, как мы уже знаем из предыдущего повествования, тут же около сада, на задворках покинутой усадьбы. Прежде здесь жил садовник; теперь весь двор был огорожен глухим забором и колючим кустарником, тщательно укрывающими жилье от любопытных глаз. За широкими хворостяными, всегда запертыми воротами заливались лаем два огромных, черных как уголь пса, один вид которых мог отпугнуть любого незваного гостя.

Хата старого ключника наводила на суеверных людей не меньше страха, чем сама Заколдованная усадьба. Многолетний слуга и сотоварищ покойного барина, казалось, оставался его другом-приятелем, его доверенным лицом и в загробной жизни. Все вокруг утверждали, что покойник, являясь с того света, всякий раз тайно сносился с ключником своей покинутой усадьбы.

Знаменательно: Костя Булий как бы сам умышленно поддерживал это мнение, старался создать вокруг себя атмосферу какой-то мрачной тайны. Всегда понурый и задумчивый, он упорно избегал общения с людьми и, живя одиноко на задворках пресловутой усадьбы, никогда и никого не пускал на порог своей хаты. Потому-то, хотя он, как все люди, каждое воскресенье исправно ходил в церковь и на протяжение почти всей службы молился, стоя на коленях, в народе постепенно сложилось убеждение, что при посредничестве своего покойного господина Костя Булий, как некогда пан Твардовский, продал свою душу черту и его черные на подбор собаки, лошади и коровы происходят прямо из пекла, будучи чем-то вроде задатка за купленную душу.

При такой славе двор Кости Булия выглядел чуть ли не еще более мрачным и пустым, чем Заколдованная усадьба, и в округе нелегко было бы сыскать смельчака, который решился бы не то что ночью, а и среди бела дня приблизиться к нему.

Нынче, однако, эта усадебка, с которой мы, поневоле следуя за ходом событий, должны познакомиться ближе, вовсе не так пуста и безлюдна, какой кажется снаружи и как можно было бы судить по ее репутации.

Уже далеко за полночь, а в большом очаге просторной хаты, ничем не отличающейся от обычных наших крестьянских хат, горит старательно поддерживаемый огонь, который достаточно ярко освещает пространство вокруг. За длинным дубовым столом, вдвинутым между двух деревянных лавок, сидят в клубах табачного дыма шесть человек в разной по большей части одежде и разной наружности. Все они потягивают из больших глиняных кружек пиво и ведут между собой оживленный, хотя и тихий, разговор.

Впереди, как бы на почетном месте, сидит, живо толкуя о чем-то, наш старый знакомый из рычиховской корчмы, странствующий дегтярь, кум Дмитро. Выразительное, заросшее густой, коротко подстриженной бородкой лицо его по-прежнему все в черных, липких пятнах дегтя, которые расползлись и по лбу и по уже изрядно поседевшим вискам.

Рядом с ним по одну сторону, внимательно к нему прислушиваясь, сидят два мужика в обычных холщовых кафтанах, а по другую, опершись на стол,- еще двое людей в одежде, непохожей на мужицкую. В одном из них сразу можно узнать - по взгляду, заносчивому и задорному, по длинным пышным усам, по кафтану из домотканого серого сукна со всякими выпушками и позументами и плотно набитой сумке из барсучьей шкуры за спиной - мелкопоместного шляхтича во всем его великолепии и со всеми непременными его атрибутами. Другой, в темно-синем, почти до пят кафтане, с коротко подстриженными усами и почерневшими от краски руками похож на городского ремесленника, скорее всего дубильщика.

Последний по счету в этой компании - хозяин, как всегда, мрачный и понурый Костя Булий, ключник Заколдованной усадьбы. Он сидит молча и неподвижно, как скала, и с каким-то особенным выражением всматривается в лицо дегтяря. Кружка с пивом стоит перед ним нетронутая, трубка, лежащая сбоку, не набита.

Дегтярь говорит тихо, но значительным, даже торжественным тоном, чеканит слова:

- Все должно удасться, разве что уж бога нет на свете. Если не себе, то ему мы можем довериться слепо. Он поведет нас верной дорогой.

- Царь небесный, он всех сильней,- поддержал его один из мужиков с той восторженной убежденностью, с какой наши люди так охотно выражаются во всех важных случаях.

Мелкопоместный шляхтич, пан Доминик Щечуга, герба Зервикаптур, лихо подкрутил ус.

- Лишь бы кулак не подвел,- гаркнул он с молодецким пылом.- Тысяча чертей! - добавил он тише и потряс в воздухе сжатым кулаком.

- Я только чего боюсь - измены,- прошептал дубильщик, ремесленник из Стажелиц, пан Енджей Юрык человек, судя по лицу его - осмотрительный и осторожный.

- Чепуха! - буркнул пан Щечуга.- Была бы голова на плечах да пеньковая веревка под рукой.

Дубильщик покачал головой, видимо, не слишком успокоенный.

Дегтярь задумался.

- Добрый мой пан Енджей,- заговорил он наконец,- пусть каждый лишь себя самого боится, тогда наверняка и до измены не дойдет.

- Да, но видите ли, кум Дмитро,- вмешался второй мужик, уже известный нам Иван Худоба, войт рычиховской громады, которого мы недавно видели у горбатого Органиста в обществе дегтяря,- не подвели бы вот паны,- шепнул он и согнутым пальцем постучал себя по лбу.

Дегтярь недовольно махнул рукой.

- Толкуете, будто со сна, кум Иван. Сколько раз я вам доказывал, что не паны нас, а мы их держим в кулаке, и кончено! А впрочем, еще поговорим об этом…

И не заботясь больше о сомнениях Ивана Худобы, он неожиданно обернулся к мелкопоместному шляхтичу.

- Так вы говорите, пан Доминик,- произнес он серьезно,- что завалицкая шляхта с нами?

- Бесповоротно! Даю голову наотрез!

- А вы, Панько Соловий,- обратился дегтярь к седовласому товарищу Ивана Худобы, помощнику книловского войта,- ваша громада начинает что-то колебаться.

- Я за нее ручаюсь, люди возьмутся за ум,- отвечал Панько Соловий.- Знаете, та байка, что вы рассказывали прошлый раз в корчме, всем вскружила головы.

- Черт вас возьми, кум Дмитро,- весело подхватил Щечуга,- как стали вы в тот раз в корчме будто бы в подпитии подтрунивать над шляхтой да подзуживать, что она, мол, наши старые кривые сабли переделала на ножи для потрошения свиней, как стали говорить, что шляхтич, мол, без сабли и оружия все равно, что сапожник без шила или кузнец без молота, так ей-богу братья-паны так близко приняли это к сердцу, что каждый на последний грош сторговал себе на ярмарке пусть не ахти какую, но сабельку или ружьишко.

Дегтярь едва заметно улыбнулся.

- Ваше местечко, пан Енджей,- сказал он, обращаясь к дубильщику,- как всегда, в боевой готовности.

_ На него можно смело положиться.

Дегтярь опустил голову на грудь, а спустя минуту поднялся со своего места.

- Больше мне нечего вам сказать… Помните только о вашей присяге, - произнес он, подчеркивая каждое слово,- и действуйте, как я вам указал, а затем ждите от меня дальнейших распоряжений.

- Вы что, снова уезжаете? - спросил Щечуга.

- Уеду на рассвете.

- Но вернетесь вовремя? - вмешался Соловий.

- Без сомнения.

- Что ж, раз так, попрощаемся.

- Стойте! - живо вскричал дегтярь.- Костя, подай мне деньги.

Костя вышел в другую комнату и через минуту вернулся с четырьмя порядочными мешками в руках.

- Вот, берите,- сказал дегтярь,- в каждом по 500 гульденов цванцигерами. Будьте осторожны, так, чтобы и цели добиться и не обратить на себя внимания… А теперь бывайте здоровы. Выходите поодиночке и с большака сразу рассыпайтесь в разные стороны.

Говоря это, он обхватил за шею стоявшего рядом Щечугу, а потом обнял и расцеловал каждого по очереди.

Костя вышел во двор, чтобы унять собак, и вскоре дегтярь остался в хате один. Он снова уселся на лавку и подпер голову рукой. Видно, углубился в размышления.

Вдруг входная дверь вновь распахнулась, и вошел, вернувшись с дороги, пан Доминик Щечуга. Вид у него был смущенный, неуверенный, но он тут же пересилил себя и, набравшись смелости, подсел к дегтярю.

- Не гневайтесь, Дмитро, но не мог я уйти, не спросив еще об одной вещи,- проговорил он тихо и таинственно.

- Вы ведь знаете, пан Доминик, я всегда рад ответить на любой вопрос.

Щечуга погладил усы; в прищуренных глазах его мелькнула улыбка и как бы догадка; помолчав немного, он спросил:

- Кто вы такой, Дмитро?

На выразительном лице дегтяря, хотя и умел он скрывать свои чувства, можно было уловить легкое замешательство.

- Я не понимаю вас, пан Доминик.

Пан Доминик поднял кверху палец и шутливо погрозил дегтярю.

- Вы ведь не простой крестьянин, Дмитро?

Дмитро слегка сдвинул брови.

- Разрази меня гром,- продолжал Щечуга,- но вы шляхтич, Дмитро!

Дегтярь не смог подавить улыбки.

- Может быть,- шепнул он.

- Шляхтич,- заорал Щечуга во все горло и подпрыгнул, словно сбросив половину своих лет и веса.

- Тс…- осадил его дегтярь поморщившись.

- Как же вас по-настоящему именовать, ваша милость,- возбужденно спросил старый шляхтич, делая ударение на последних словах.

Дегтярь с неудовольствием пожал плечами и ответил после короткой паузы.

- Вспомните, пан Доминик, когда мы с вами в первый раз толковали, я вам ясно сказал: по делу отвечу на любые вопросы, но никаких вопросов лично обо мне. Вы дали слово дворянина, что подчинитесь моим требованиям.

- Ваша правда! - ответил старый шляхтич, опуская повинную голову.- Молчу! Тс… тс, ни слова больше! Но шляхтич, шляхтич, разрази меня гром! Ай да я… Унюхал-таки шляхетскую кровь!

В душевном порыве он бросился дегтярю на шею и, обрадованный, выбежал из хаты, будто его ветром вымело.

Через несколько минут вернулся Костя Булий. Дегтярь снова сидел у стола, погруженный в свои мысли. Костя отошел в угол и оттуда чуть ли не с молитвенным благоговением поглядывал на своего гостя.

Дегтярь поднял голову.

- Ты тут, Костя?

Костя вытянулся в струнку.

- Тут, кум! - ответил он.

- Ничего нового не узнал в Опарках?

- Знаю только, что барин вчера ездил в Оркизов.

- Ты по-прежнему уверен, что он тогда умышленно подъехал к садовой ограде?

- Готов поклясться, кум.

- И видел ее?

- Как и она его!

- А тот, пришлый чужак, все еще в усадьбе?

- Да! И расположился там как дома.

- Это плохо,- буркнул дегтярь.- Ты должен с ним увидеться, Костя.

- С чужим-то?

- Нет, с ним самим.

- Хорошо, кум.

- Ты ему прямо скажи, что неуважение к воле его покойного благодетеля попросту не согласуется с честью и совестью порядочного человека.

- Я сделаю, как велишь.

- Но сначала ты чуть свет отвезешь ее обратно.

- Ты мне это уже говорил, кум.

- А теперь ступай, приготовь мою повозку.

Костя молча вышел.

Дегтярь некоторое время шагал из угла в угол. Потом он подошел к висевшей на стене полке, взял с нее маленькую сальную свечу и на цыпочках вышел в другую комнату. Оттуда небольшая дверь вела налево. Дегтярь тихо приотворил ее и вошел в третью комнату, узкую и темную, однако обставленную намного изысканнее, чем остальные помещения.

Дегтярь бесшумно приблизился к углу, где виднелась кровать с белой как снег постелью. Только ближе поднеся свечу, можно было различить среди белоснежных простыней спорившую с ними белизной фигуру женщины. Полуприкрытая легким покрывалом, она лежала, погрузившись в глубокий сон. Если бы не дыхание, веявшее из розовых уст, которое слегка колебало локоны, струившиеся по обнаженной груди, трудно было бы поверить, что это живая женщина. Она казалась скорее мраморным изваянием, созданным руками мастера, так гармоничны были ее черты, таким благородством дышало ее лицо. Несколько минут дегтярь с немым восхищением приглядывался к спящей и на его суровой, энергичной физиономии проступило удивительное для него умиление. Казалось, он с трудом сдерживает дрожь, а из глаз вот-вот брызнут непрошеные слезы.

Вдруг он встрепенулся, глубоко вздохнул и, склонившись над девушкой, запечатлел на ее лбу легкий, но жаркий поцелуй.

Спящая улыбнулась во сне, словно ей в эту минуту приснилось что-то очень приятное.

Дегтярь не раз оглядывался, возвращаясь в первую комнату.

Там уже ждал его приказаний Костя Булий.

- Запряг?

- Повозка стоит у ворот.

Дегтярь похлопал себя по туго набитому поясу, 6удто боялся потерять его или забыть.

- Ну, пойдем,- сказал он, бросив тоскливый взгляд на заветную дверь.

Оба оставили хату и вышли на тракт. Дегтярь в воротах успел приласкать собак, которые всеми способами старались привлечь его внимание, потом еще раз оглянулся и через минуту уже стоял около своего одноконного возка.

- Когда вас снова ждать, кум? - несмело спросил Костя.

- Сам не знаю, как выйдет… Да и кто знает,- добавил он, пожав плечами,- все может случиться.

Костя вздрогнул.

- Не хотите же вы не видеть ее больше,- прошептал он как бы с упреком.

Кум Дмитро молчал. Затем сказал со вздохом:

- Я готов ко всему.

- Но если и правда случится что дурное, от кого мы узнаем?

- От ксендза Виковского.

- А если?.. - прошептал старый казак с какой-то тайной тревогой и, не кончив вопроса, опустил голову на грудь.

- В таком случае ты знаешь, что делать,- твердо отвечал дегтярь.

- Вы не изменили своей воли?

- Ни в чем.

Костя склонился, обнял его колени.

- Так будьте же здоровы и храни вас господь,- прошептал он с глубоким волнением.

- Будь здоров, Костя,- ответил дегтярь растроганным голосом и протянул на прощанье руку.

Костя благоговейно приложился к протянутой руке, а затем быстро отвернулся, как бы стыдясь слишком бурного проявления чувств.

Дегтярь вскочил на свой возок и схватился за кнут.

- Ступай в хату и хорошенько помни все, что наказал тебе твой покойный хозяин,- сказал он вполголоса Косте напоследок и хлестнул коня.

- Мой покойный хозяин! - машинально повторил старый казак и в тяжкой задумчивости покачал головой.

Тем временем повозка дегтяря резво катилась к повороту выходившей нз большак аллеи. Костя долго стоял не шевелясь и глядел вслед повозке, пока не затих стук колес. Потом он медленно обернулся к воротам своего двора и снова приостановился в глубокой задумчивости.

- Чем все это кончится?! - прошептал он наконец, поднимая взор к мрачным стенам покинутой усадьбы.

Вдруг он весь задрожал и вскрикнул то ли от страха, то ли от удивления. Из углового окна в правом крыле дворца пробивался наружу яркий свет.

Минуту Костя стоял как вкопанный и усердно протирал глаза. Сомневаться не приходилось, угловая комната была освещена.

- Эге! - воскликнул старый казак и стукнул себя кулаком по лбу.- В комнате покойного старосты! - тихо прибавил он, задрожав. Затем, хлопнув ладонью по связке ключей, которую всегда носил у пояса, что было духу побежал к калитке с другой стороны двора, которая вела в сад.

Калитка была открыта настежь.

Костя попятился и снова стукнул себя по лбу.

- Что это значит? - пробормотал он.

Не раздумывая дольше, Костя вбежал в сад, в несколько прыжков пронесся между двумя рядами деревьев, заслонявшими ему вид на барский дом, и вдруг замер: ему показалось, что в эту минуту скрипнула входная дверь и какая-то светлая тень проскользнула внутрь.

Секунду он стоял как вкопанный, но тут же опомнился, словно озаренный внезапной догадкой.

- Эге! - буркнул он снова.

Одновременно он поднял глаза на освещенные окна и, нахмурив брови, бросился к приоткрытой входной двери.

XI

ДАМАЗИЙ ЧОРГУТ НА НОВОМ МЕСТЕ

Даже если бы нам навсегда пришлось лишиться расположения какой-нибудь из наших любознательных читательниц, мы не можем в тот же час поспешить вслед за старым ключником в Заколдованную усадьбу. Больше того - художественное построение нашего романа вынуждает нас вернуться несколько назад и ненадолго перенести действие под крышу известной нам усадьбы в Опарках.

Наш добрый знакомый, пан Дамазий Чоргут, хотя всего лишь один день гостит у своего новообретенного приятеля, изменился до неузнаваемости и уже вполне освоился со своим новым положением. Вчерашнее нищенское отрепье сменилось изысканным платьем Юлиуша, которое, хотя и было сшито по совершенно другой мерке, кое-как приладилось к фигуре нового владельца.

Бывший послушник и недавний солдат, Чоргут впервые за несколько лет видит себя, как он говорит, «в футляре солидного человека».

Однако с приобретением приличной одежды, он не приобрел ни более скромного выражения глаз, ни более приличных манер. Как всегда, на его губах играет дерзкая, вызывающая улыбка, в каждом его движении и взгляде сквозит граничащая с нахальством самоуверенность и свобода.

Юлиуш еще не вернулся из Оркизова, и пан Дамазий сидит в его комнате, удобно расположившись на кушетке. В руках он держит книгу, но, кажется, не читает ее. Пускает дым, затягиваясь благоуханной сигарой и погружен в необычную для него задумчивость.

- Черт его знает,- произнес он наконец вполголоса,- на каком я тут должен быть положении. Просто нахлебником, я, само собой, быть не могу, необходимо выполнять какие-то обязанности. Но какие? Вот в чем вопрос!.. Как меня должны, например, величать все эти Гонголевские, Гиргилевичи?.. Во всяком случае я должен стать полезным Гракху… Сперва разгадаю тайну Заколдованной усадьбы, а затем буду ему помогать в его реформаторской деятельности.

Этот тихий монолог был прерван появлением лакея Филипа, который на цыпочках проскользнул в комнату и с нескрываемым страхом поклонился Катилине.

- Чего тебе надо? - сурово спросил Дамазий.

- Приехал пан судья по какому-то важному делу к пану.

- Ко мне?

- Нет, к нашему пану.

- И что же?

- Я не знаю, что ему ответить - ждать или просить в другой раз.

- Зови его сюда, дурак,- заорал Дамазий по-солдатски и отложил книгу. Минуту спустя тихим, лисьим шагом в комнату проскользнул наш благороднейший мандатарий, Бонифаций Гонголевский.

Катилина, не вставая, протянул ему руку и развязно спросил:

- Как поживаете, пан на Гонголах Гонголевский?

Мандатарий низко поклонился и только метнул исподлобья взгляд на своего недавнего гостя. Однако, заметив внезапную перемену в его наружности, он слегка прикусил губу и поспешно схватил протянутую руку.

- Как поживают ваша благоверная и уважаемый пан Хохелька? - продолжал насмешливо спрашивать Катилина.

Мандатарий вместо ответа еще раз униженно поклонился и снова исподлобья посмотрел на говорящего.

- Что скажешь новенького? - барственным тоном уронил Катилина.

- Я прибыл сюда по важному делу к самому пану,- ответил мандатарий с таинственной и многозначительной миной.

- Я здесь вместо него, милейший.

Гонголевский поколебался и словно бы с неудовольствием потрогал свою чуприну.

- Дело это, гм… секретное.

- Фью, фью! - свистнул Катилина.

Мандатарий нахмурил брови и сильнее прикусил губу.

- И что же это за секрет, батенька мой? - насмешливо спросил Катилина, выпуская огромный клуб дыма прямо тому в лицо.

Мандатарий еще пуще надулся.

- Деликатнейшее, сказать по правде, дело…

- А именно?

Мандатарий мялся, явно обескураженный.

- Я хотел бы поговорить об этом с самим паном,- пробормотал он наконец неуверенно.

Катилина так и подскочил на месте и грозно сдвинул брови.

- Вы что, за шпиона меня принимаете? - заорал он громовым голосом.

Мандатарий от страха попятился.

- Упаси боже! - воскликнул он живо.

- В таком случае к чему эти таинственные мины? Разве ты не видишь, что перед тобой ближайший друг твоего патрона!

Мандатарий почти до крови прикусил язык.

«Да это сущий висельник,- подумал он,- однако восстанавливать его против себя опасно!»

Тем временем Катилина разлегся на кушетке, приготовившись, видимо, к слушанию в наиболее удобной для себя позе, и произнес тоном, не допускающим возражений:

- Слушаю вас!..

Мандатарий пожал плечами с видом человека, который по собственной оплошности поставил себя в неприятное положение.

- Я разглашаю служебную тайну,- пробормотал он еще, словно в свое оправдание.

Катилина только пренебрежительно махнул рукой.

«Ну и подлец, подлец из подлецов!..» - подумал мандатарий, стиснув зубы. Но долее противиться он не посмел. Приятель хозяина импонировал ему больше, чем сам хозяин.

- Прежде всего, однако, я прошу вас под честным словом держать это в глубочайшей тайне,- промолвил он вместо вступления.

Катилина нетерпеливо пошевелился.

- Нудный ты человек, пан Гонголевский,- проворчал он.

- Говорю же вам, я разглашаю служебную тайну.

- Подумаешь, важность!

- Я рискую своим положением!..

- Оставьте вы это, в первый ли раз,- отрезал Катилина, пренебрежительно пожав плечами.

Мандатарий снова прикусил губу, сжал изо всех сил кулаки и в душе подумал: «Погоди, братец, попадись мне только в лапы, узнаешь тогда, где раки зимуют».

Катилина не обращал никакого внимания на немую жестикуляцию мандатария, но, словно угадав его безмолвный монолог, он с такою стремительностью бросил в его сторону недокуренную сигару, что осыпанный пеплом мандатарий с большим трудом уберег свой нос от беды.

Катилина громко расхохотался.

- Прошу прощения,- произнес он небрежно,- не сядете ли вы и не начнете, наконец?

Мандатарий, злой и обиженный, сел в стоящее поблизости кресло, крякнул, откашлялся и громко высморкался.

- Вы должны знать, ваша милость,- сказал он, понижая голос до тишайшего шепота,- что я, как ни один мандатарий, пользуюсь расположением и доверием окружного старосты.

Катилина сделал жест, значение которого трудно было отгадать.

Не смущенный этим, мандатарий продолжал:

- Поэтому временами, в особых случаях, мне поручают некоторые конфиденциальные дела, ad personam.

- Гм, гм,- буркнул Катилина.

Мандатарий хитро улыбнулся и прищурил один глаз.

- Для того, чтобы мало-мальски удержаться на ногах, приходится вьюном виться, батенька мой.

- Без морали, к делу,- осадил его Катилина.

- Так вот, послушайте, ваша милость,- был у меня вчера ландсдрагун Краксельгубер и привез два документа. В одном из них начальство дает мне любопытное поручение.

- Быть может, оно поручает вам написать трактат о том, как лучше всего обирать крестьян? - прервал его Катилина с громким смехом.

Мандатарий возмутился.

- Это вы ко мне относите? - спросил он.

Катилина пожал плечами.

Мандатарий удовлетворился этим ответом. Преодолев раздражение, он продолжал:

- Представьте себе, ваша милость,- слухи о Заколдованной усадьбе дошли до окружного начальства.

- Эге,- буркнул Катилина.

Для пущей важности мандатарий поднял брови и вытянул вперед указательный палец.

- Ландсдрагун Краксельгубер привез мне наказ, чтобы я в течение трех дней представил комиссару обширный и обстоятельный отчет о том, как, собственно, возникли эти странные слухи, какое значение приписывает им простой люд и каково мое личное мнение обо всем этом!

Катилина в раздумье морщил лоб.

- И вы приехали сюда?! - спросил он, помолчав.

- …посоветоваться с паном, как бы ловчее выйти из положения,- докончил мандатарий не без пафоса. Катилина задумчиво барабанил по столу.

- Не заботьтесь об этом, уважаемый,- произнес он после короткой паузы,- я заменю вас…

- Как так? - спросил мандатарий, выпучив глазаЯ

- Я сам напишу этот отчет.

- Вместо меня?

- Вы только подпишитесь.

Брови у мандатария полезли еще выше.

- Я подчиняюсь окружному начальству,- залепетал он протестующе.

- Вы получаете жалование от помещика,- коротко отрезал Чоргут.

- Начальство может дать мне нагоняй, может…

Катилина громко расхохотался.

- Помещик может выгнать вас на все четыре стороны, прежде чем вы обдумаете свой отчет,- возразил он дерзко.

Лицо мандатария налилось кровью, но весь гнев свои и испуг он выразил лишь скрежетом зубов и косым ядовитым взглядом.

Катилина не обратил на это никакого внимания.

- Ладно, с этой материей мы покончили,- заявил он решительно.- Погодите немножко, я тут быстро набросаю вам ваш отчет. А теперь вы должны мне еще что-то рассказать.

- Еще что-то?

- Вы ведь получили два секретных задания.

Мандатарий беспокойно заерзал в кресле.

- Второе поручение еще более деликатное,- пробормотал он, отирая вспотевший лоб.

- Тем лучше,- возразил Катилина.

Мандатарий поперхнулся, словно подавившись собственной слюной.

- Ничего с ним не поделаешь, с этим скандалистом,- шепнул он тихонько.

- Я жду,- не отставал тем временем Катилина.

Мандатарий смиренно склонил голову.

- Второе распоряжение еще более важное и секретное,- помолчав, проговорил он с торжественной миной.- В нем предписывается бдительность и строжайшее соблюдение полицейских инструкций. Получено известие, что эта неисправимая партия unverbesserliche Partei,- объяснил он по-немецки,- готовит нашей родине новые бедствия.

- Ого! - пробормотал Катилина, слушавший с большим интересом.

Мандатарий понизил голос, вздернул брови чуть не до самой чуприны, предостерегающе поднял палец и продолжал таинственно и важно:

- По всей Галиции кружат эмиссары…

Катилина тихонько присвистнул.

- Они всюду стараются привлечь на свою сторону крестьян, вербуют горожан, ксендзов, всяких приватных служащих…

В этом месте почтенный мандатарий прервал свою речь и взглянул исподлобья на Катилину. Страшное подозрение возникло в нем.

- Эй… - прошептал он,- уж не из этих ли птиц и наш шалопай!

Но Катилина не позволил ему долго раздумывать.

- Что же дальше? - нетерпеливо спросил он.

- Полагаясь на здравый смысл, верноподданические чувства и лояльность всех честных обывателей, мы не слишком боимся этих новых преступных махинаций.

- Новых преступных махинаций… - повторил Катилина с особенным выражением.

- Однако…

- Однако?

- Легко могут найтись люди неискушенные или двуличные, на которых подобные гнусные подстрекательства, будучи ловко преподнесены, могли бы оказать гибельное влияние.

- И следовательно? - подхватил Катилина.

- Приказано усердно содействовать всем полицейским властям, на тот случай ежели бы в округе появился какой-нибудь эмиссар… такового… - соблюдая стиль официальной бумаги, продолжал мандатарий.

- Такового... - насмешливо повторил Катилина.

- Схватить и немедленно доставить властям.

- Не шутки! - проворчал Катилина, не меняя тона.

Мандатарий опустил голову на грудь и прошептал:

- Печальные времена.

Катилина на минуту задумался.

- И для чего же вы пришли с этим вторым распоряжением к Юлиушу? - вдруг спросил он мандатария, зорко глядя ему в глаза.

Гонголевский откинул голову и сделал удивленное лицо.

- Я хотел с ним посоветоваться,- сказал он.

- О чем посоветоваться?

Мандатарий поморщился и склонил голову набок.

- Я не знаю, как в таких случаях действовать… то есть как поступить… то есть каковы, собственно, политические взгляды пана Юлиуша, - бессвязно бормотал он.

Катилина вскинулся возмущенный.

- Вы что, пан Гонголевский, мерзавцем прикидываетесь или дурнем? - спросил он обычным своим вызывающим, жестким тоном.

- Ваша милость… - вскричал мандатарий, вскакивая со стула, словно его кипятком ошпарили.

Катилина даже не посмотрел иа него.

- Или вам недостаточно быть одним из этих двух и вы хотите быть обоими сразу?

- Но помилуйте!… - восклицал мандатарий, в душе которого боролись негодование и подлая покорность.

- Да ну вас ко всем чертям! - прервал его Катилина прежним тоном. - Какой же человек, если он не подлец и не дурак, нуждается в совете в подобных делах! Он поступает, как ему подсказывает совесть, и все.

Мандатарий сдвинул брови.

Хитрец сразу понял смысл грубых слов Катилины. Он подавил клокотавшую в нем злость и, кое-как принудив себя к льстивой улыбке, отвечал с плохо разыгранным спокойствием;

- Вы меня не поняли… Я хорошо знаю, что согласуется с совестью и честью… но у меня, собственно, иное было на уме.

- Да? Что же? - презрительно спросил Катилина.

Мандатарий быстро принял решение.

- Я только хотел этак деликатно дать понять на случай, если вам самому угрожает опасность…

Катилина громко рассмеялся.

- Ну, если в этом дело, возьмите да и напишите в своей реляции, мол, во всем доминиуме не знаю ни одного подозрительного человека, разве что Дамазия Чоргута, солдата, отчисленного из полка графа Гарманна.

Мандатарий молча поклонился.

- А теперь подождите,- продолжал Катилина,- я вам быстро набросаю ответ на первое распоряжение.

И, поспешно усевшись за письменный стол Юлиуша, он проворно начал что-то писать.

Мандатарий присматривался к нему сбоку и, с состраданием пожимая плечами, бормотал:

- Шалопай думает, это легкое дело - составить донесение в староство.

Как всякий мандатарий, он считал себя самой мудрой головой под солнцем и во всеуслышанье заявлял, что составить хорошее официальное письмо «это, уважаемые, не какие-то там стишки, роман или забавную историю сочинить».

Катилина в несколько минут окончил свое сочинение.

- Прочтите,- сказал он, подавая мандатарию еще непросохший лист.

Гонголевский начал читать и по мере того, как его глаза пробегали по строчкам, все росло его изумление.

«Чтоб его черти взяли! Этому шалопаю сам бог велел быть мандатарием. Фью, фью, какое донесение, его бы не постыдился хоть бы и высший окружной чиновник».

Высший окружной чиновник в воображении нашего мандатария обладал умственными способностями в наивысшей степени.

- Ну, на сегодня мы кончили! - сказал Катилина.

Мандатарий встал с поклоном.

Чоргут подошел и положил ему руку на плечо.

- Пан Гонголевский,- произнес он доверительно,- будемте друзьями. Прежде всего, однако, не забывайте, что теперь вместо Юлиуша действую я, а со мной дела вести потруднее, чем с моим, всегда погруженным в мечты приятелем. До свидания, пан Гонголевский, ваш покорный слуга. Еще раз повторяю,- будемте друзьями, и будем друг другу помогать, ибо если мы поссоримся, то, видит бог, одному из нас придется убраться.

Мандатарий лепетал что-то невразумительное, беспрерывно кланялся и вышел из комнаты, окончательно сбитый с толку.

- Ну и негодяй! Высшей марки! Опаснейшая личность! - ворчал он в другой комнате.- Я сразу сказал - с ним надо держать ухо востро!

Катилина тем временем снова развалился на кушетке и весело потирал руки.

- Сегодня я начал функционировать и чувствую, черт возьми, что действительно пригожусь Юлиушу.

- Можно? - раздался в эту минуту голос из соседней комнаты, и в дверях показались взъерошенные усы и красная рожа эконома Гиргилевича.

- Хо, хо,- проворчал Катилина,- вот и еще один на очереди. Прошу! - крикнул он громко.

Почтенный бучальский эконом несмело и неуклюже вошел в комнату и, разинув рот, окинул ее своим алчным взором. Увидя, какая перемена произошла во внешности недавнего оборванца, он еще шире разинул рот, вытаращил глаза и поклонился как можно ниже.

- Ах, пан Гиргилевич,- весело воскликнул Катилина, - приветствую вас, приветствую.

- Низко кланяюсь, пан управляющий, милостивец наш.

Инстинктом эконома Гиргилевич быстро нашел соответствующий титул для приятеля помещика.

- Я не застал ясновельможного пана,- проговорил он, помолчав.

Гиргилевич упорно величал Юлиуша ясновельможным паном, хотя тот всеми силами боролся против этого титула. «Было бы оскорбительно для меня,- говаривал старый эконом,- служить помещику, который не был бы ясновельможным».

- С чем вы пришли? - спросил Катилина.

- С еженедельным рапортом.

Катилина взял в руки поданную ему бумагу и, даже не поглядев, отложил в сторону.

Видя такой знак доверия, Гиргилевич прямо раздулся от важности.

- Садитесь, пан Гиргилевич,- бросил Катилина, закуривая новую сигару.

Гиргилевич примостился на краешке кресла.

Катилина выпустил изрядный клуб дыма и безразличным тоном спросил:

- Сколько примерно приносит в год бучальский фольварк?

- Год на год не приходится, ваша милость.

- Да, да, но все же - в среднем, приблизительно.

Гиргилевич потирал лоб.

- При сегодняшних ценах будет тысячи три, вот так-то, - пропыхтел он наконец с необычайной важностью.

- Это плохо,- буркнул Катилина.

- Плохо? - удивился эконом и выпучил глаза.

- Должно быть больше,- решительно сказал Катилина.

- Как так больше?

- Я говорю, что в дальнейшем должно быть больше.

- Дай бог.

Катилина почти совсем скрылся в облаке дыма.

- Это больше зависит от вас, чем от бога.

Гиргилевич в знак вопроса разинул рот до ушей.

- Короче, пан на Герголах Гиргилевич,- продолжал Катилина с обычной своей развязностью,- если теперь Бучалы дают в среднем три тысячи, то в будущем они должны приносить четыре.

- Не пойму я вас, ваша милость, вот так-то,- выдавил из себя Гиргилевич.

- Понимаете, понимаете, благодетель мой, только нарочно прикидываетесь глупцом.

- Упаси бог!

- Не прикидываетесь? - подхватил с издевкой Катилина.

Гиргилевич запротестовал самым решительным образом.

Катилина пожал плечами.

- Ну, тогда я объясню вам более понятно,- заявил он категорически.- Если вы не постараетесь поднять доходы с бучальского фольварка, за это возьмется кто-нибудь другой.

- Вот так-то,- машинально произнес Гиргилевич.

Катилина подошел к нему и с грубоватой фамильярностью сказал:

- Эх, пан Гиргилевич, мы ведь знаем друг друга как облупленные.

От такого неожиданного оборота Гиргилевич окончательно поглупел.

- То есть… вот… вот так-то,- лопотал он.

- Хо, хо, - весело продолжал Катилина, - оба мы, как говорится, не лыком шиты.

Гиргилевич потел и потел, прямо жалость брала, но кроме его несчастного «вот так-то» никакие другие слова, как назло, не приходили ему на ум.

- Уверен, что вы меня понимаете: речь идет о том, чтобы или поднять доходы с Бучал, или сдать счета и проститься с должностью.

Гиргилевич отер пот с лица и ничего не ответил.

- Ну вот мы и договорились,- с облегчением вздохнул Катилина.- А теперь до свидания, дорогой пан Герголо Гиргилевич! - добавил он, радушно пожимая бедной ржертве руку.

Гиргилевич, озадаченный до крайности, вышел из комнаты и, подобно мандатарию, только за дверью разразился гневом:

- Негодяй, разбойник с большой дороги, вот так-то!

После ухода эконома Катилина устало повалился на кушетку и, потирая от удовольствия руки, сказал:

- Говорил я, что пригожусь моему Гракху. Он бы никогда не справился с этими людьми. Эх, черт побери, шестнадцать фольварков, шестнадцать экономов и с каждым в отдельности изволь перекинуться мудрым словцом! Ну, не все же такие, как Гиргилевич! - утешал он себя.

Тут во дворе послышался стук колес. Это Гракх вернулся из Оркизова.

XII

ЭКСПЕДИЦИЯ ЗА ПРИВИДЕНИЕМ

Юлиуш вернулся домой в странном состоянии духа. Удивительное самообладание Евгении, более холодный, чем обычно, прием со стороны графа и, наконец, недавний разговор с Оланьчуком произвели на него сильное впечатление.

Хмурый и задумчивый прошел он к себе в комнату и вздрогнул, когда Дамазий Чоргут приветствовал его громким грубоватым смехом.

- Что это значит? - резко спросил он.

Раздражение приятеля нисколько не обескуражило Катилину.

- Вижу, что после своего визита ты повесил нос на квинту,- ответил он насмешливо.

Юлиуш нетерпеливо отмахнулся, а Катилина рассмеялся еще громче.

- Ты, кажется, в грозном настроении. Только не принимай меня за громоотвод, у меня, ей-богу, нет свойств, присущих металлическим предметам.

Не отвечая, Юлиуш бросился в стоящее рядом кресло и по обыкновению впал в задумчивость.

Чоргут иронически покачал головой.

- Может, ты предпочитаешь размышлять в одиночестве? - прежним тоном спросил он, помолчав.

- Напротив, останься,- живо воскликнул Юлиуш.- Может быть, ты быстрее найдешь нить от клубка, который я тщетно стремлюсь распутать.

- Хо, хо! Опять что-то случилось?

Гракх как можно более подробно рассказал о своем посещении Оркизова и о последовавшем затем разговоре с бывшим солдатом.

- Как видишь, что-то действительно происходит в этой Заколдованной усадьбе, и Евгения принимает в этом деятельное участие.

- Беда с этой Евгенией,- язвительно проворчал Катилина.- Для тебя она, кажется, самое опасное привидение в покинутой усадьбе.

- Говорю же тебе, когда она выступила со своей оригинальной теорией по поводу сходства ее с таинственным призраком, в ее лице, голосе, взгляде было что-то такое…

- Что-то такое, что-то такое, чего ты не можешь понять, хотя видел это, и что я себе представляю, хотя не был при этом, - прервал его Катилина.

- Интересно, что бы она сказала в ответ на показания Оланьчука, который так ясно видел женскую фигуру со светлыми волосами!

- Оставим в покое подобные доказательства, пора нам самим взяться за дело,- решительно перебил его Катилина.

- Что значит, нам самим?

- Говорю тебе, мы должны возможно быстрее раскрыть тайну Заколдованной усадьбы.

- Но как?

- Это уж мое дело.

Гракх покачал головой.

- Ты забываешь, что я обязан свято чтить волю покойного…

- Иными словами, не можешь разрешить мне маленькую разведку в усадьбе.

- Безусловно. Покойный запретил это особым пунктом своего завещания.

- Если дело только в этом, то я сейчас облегчу твою совесть.

- Ты знаешь, я не люблю софизмов.

- Не беспокойся, не беспокойся, на этот раз я и не думаю прибегать к ним.

- В таком случае, что ты мне скажешь?

- Только то, что если мы не поторопимся проникнуть в тайну усадьбы, ее вскоре откроет кто-нибудь иной.

- Кто же?

- Власти, братец.

- Власти!

Катилина вкратце передал свой разговор с мандатарием.

- Я, правда, от его имени ответил окружным властям,- закончил он свой рассказ,- что все эти слухи следует отнести к обычным вымыслам суеверных людей, что это сказки, курсирующие в каждой околице, но кто знает, удовлетворятся ли там этим объяснением. Могут прислать комиссию…

Гракх задумался.

- Официальные проверки и открытия легко могут тем или иным образом скомпрометировать ту прелестную нимфу, которая, кажется, довольно часто бывает в этой покинутой усадьбе,- продолжал Катилина.

Гракх стремительно сорвался с места.

- Ты прав! Надо как можно скорее ее предостеречь! - воскликнул он.

- Я такого же мнения.

- Завтра же поеду в Оркизов…

Катилина с неудовольствием покачал головой.

- Но ведь у тебя до сих пор нет уверенности, что садовая нимфа и молодая графиня - одно лицо.

- Я без колебаний готов поклясться в этом.

Катилина крякнул и недовольно наморщил лоб.

- Я поступил бы в этом деле совсем по-другому, - помолчав, сказал он.

- А именно?

- Просто стал бы охотиться за этим милым привидением, и самой нимфе и никому другому открыл грозящую ей опасность.

- О нет, нет, это неудобно! - воскликнул Юлиуш.

Катилина досадливо махнул рукой и с выражением скуки на лице растянулся в кресле.

- Неудобно… - процедил он сквозь зубы.

- Это означало бы, ухватившись за первый попавшийся предлог, вторгаться в чужую тайну вопреки священной воле покойного.

Катилина засвистал веселый мотив.

- Да что с тобою говорить,- буркнул он.- Только что ты ломал себе голову, чтобы объяснить все это, и тут же…

- Я не думал и думать не хочу ни о каких насильственных мерах.

Катилина снова махнул рукой и на минуту примолк, что-то обдумывая. Вдруг он встал, потянулся и протянул руку Юлиушу.

- Спокойной ночи, Гракх.

- Как, летом, в семь вечера ты отправляешься спать?

- Видишь ли, я за долгое время только вторую ночь сплю с комфортом. Добираясь к тебе, я перебивался, как мог.

Юлиуш слегка улыбнулся.

- Итак, до свидания, до завтра, наверно, ты встанешь раньше меня.

- Может быть,- пробормотал Катилина, зевая.

Юлиуш остался наедине со своими мечтами. Чоргут пошел прямо к себе во флигель и велел немедленно позвать лакея своего приятеля.

- Лучше все делать самому,- бормотал он про себя.- Меня не так уж заботит, удобно это или нет. А ночь пропускать обидно. Сейчас лягу спать,- шепнул он, сбрасывая сюртук,- прикажу около полуночи разбудить себя и отправлюсь по следу таинственной нимфы.

Тут в комнату поспешно вошел лакей, который с первого же знакомства относился к удивительному другу своего хозяина с неслыханным почтением.

- Послушай, Филипка,- обратился к нему Катилина обычным своим командным тоном.- Я ложусь спать, но хочу встать около полуночи. Ты придешь и разбудишь меня.

- Хорошо, ваша милость.

- И принесешь с собой ту пару пистолетов, что висят над кроватью твоего господина.

Филип вытаращил глаза.

- Только, если тебе жизнь дорога,- продолжал Катилина, кладя ему на плечо свою сильную тяжелую руку,- ты все это проделаешь тихо и ловко, так, чтобы комар носу не подточил.

- Но… как же… ваша милость, эти пистолеты… - бессвязно лепетал лакей.

- Принесешь эти пистолеты сюда, говорю,- повелительно повторил Катилина, бросив на удивленного и испуганного лакея взгляд, исключающий какие бы то ни было возражения.

- Хорошо, ваша милость,- ответил Филип, уж более не колеблясь.

- Оба заряжены?

- Оба.

- Итак, помни, около полуночи, а теперь ступай к черту.

Лакей в замешательстве вышел, но за дверью тут же разразился тихим монологом.

- И для чего ему пистолеты в полночь,- ворчал он себе под нос,- грабить ли кого собрался или, может, хочет пулю себе в лоб пустить? Дал бы бог, не то испортит мне пана, а тот, ей-богу, добрая душа.

Катилина лег в постель и через четверть часа спал как убитый.

Когда все затихло в доме, Филип на цыпочках проскользнул в комнату и точно выполнил поручение. Внезапно разбуженный Катилина вскочил на ноги и начал поспешно одеваться.

- Хорошо, парень,- сказал он весело, потирая руки,- а теперь пойди и сей момент оседлай мне коня.

У Филипа в голове промелькнула радостная мысль.

«Никак, бежать собрался! Скатертью дорога!» - и он что было духу побежал выполнять полученный приказ, за который, впрочем, никакой ответственности не нес, ибо Юлиуш сам наказал во всем Катилине повиноваться.

Спустя четверть часа Катилина в полной тьме уже во весь опор мчался к Жвирову.

У поворота дороги на Жвиров он приостановился и задумался.

- Лучше, пожалуй, зайти со стороны сада,- молвил он вполголоса и тут же повернул лошадь, перепрыгнул широкий ров и через пшеничное поле помчался напрямик к усадьбе.

Здесь он замедлил бег коня и, не обращая внимания на лай собак невдалеке, на кусты терновника и боярышника, подъехал к саду с тыла, привязал коня к свисавшей наружу ветви, а затем одним прыжком вскочил на острый гребень ограды.

Не найдя опоры, он не смог удержаться и свалился на другую сторону. К счастью, упал он на мягкую траву и отделался легким ушибом. Катилина быстро вскочил на ноги и, верный себе, разразился тихим беспечным смехом.

- Если бы тут вместо травы оказался пень, наутро сказали бы, что это покойник собственноручно скрутил мне шею? Но сейчас у него есть занятие поважней - пусть хотя бы авторитетом своим охраняет от воров мою лошадь.

После этих слов он огляделся вокруг, чтобы лучше сориентироваться.

- Сад осмотрим завтра утром, а теперь прямо в усадьбу,- пробормотал он.

Ночь была темная, только несколько бледных звездочек глядели на землю из-за плотной туманной завесы и скупой серебряный луч месяца пробивался сквозь тучу. Ни малейшего ветерка, ни шума деревьев, даже кваканья лягушек, этой обычной музыки погожих сельских ночей, не слышно было вокруг.

Катилина, тихо посвистывая, приблизился к задней стене усадьбы. Здесь, как и на фасаде, тоже было красивое крыльцо с балконом, увитым буйно разросшимся виноградом.

Тут Катилина снова приостановился,

- Самую-то главную вещь - отмычку, я забыл. - шепнул он,- но ничего, как-нибудь обойдемся,- утешал он себя, ступая по мраморным ступеням крыльца.

Первый же его шаг разбудил гулкое эхо, отдавшееся где-то в дальних покоях усадьбы.

Катилина невольно вздрогнул.

- Лучшей ночи для моей экспедиции я не мог и выбрать. Эта тишина, этот покой в природе, гм, гм,- добавил он и, забывшись, засвистел громче.

Снова внутри дома гулко отозвалось эхо.

Катилина перестал свистеть и подошел к входной двери.

- Заперто, конечно,- проворчал он, пробуя открыть.

Он задумался на минутку, а затем быстро сошел с крыльца и приблизился к окну, находившемуся в нескольких шагах от двери.

- Ничего, сейчас справимся! - прошептал он и сильно нажал на стекло, которое рассыпалось на тысячу осколков.

Однако отодвинуть заржавевшие засовы на окнах оказалось не так легко. С большим трудом Катилина открыл нижнюю задвижку и немало попыхтел, прежде чем отогнул верхнюю. Наконец он отворил окно настежь и впрыгнул внутрь. Зловещая темнота окутала Катилнну, но все же он смог разобрать, что находится в комнате, обставленной мебелью.

С минуту он стоял недвижимо, словно прислушиваясь, не разбудило ли его бурное вторжение кого-либо в пустом доме, потом тихо рассмеялся.

- Привидений не видать что-то,- пробормотал он - А жаль, у меня для них есть отменное лекарство.

Тут он сунул руку в карман, вынул пистолет и маленькую восковую свечу.

- Для земных привидений - пистолет, для потусторонних - свет, - патетически прошептал Катилина и зажег свечу.

XIII

КРАСНАЯ КОМНАТА ЗАКОЛДОВАННОЙ УСАДЬБЫ

Зажженная свеча бросала вокруг тусклый свет.

Катилина увидел просторную, изысканно, хотя и старомодно обставленную комнату. Стены были густо затканы паутиной, на всех предметах серели пласты пыли.

Катилина внимательно огляделся и покачал головой.

- Кажется, и впрямь,- прошептал он задумчиво,- тут давно не ступала нога человека.

Но он недолго раздумывал над этим несколько неожиданным для себя открытием, а направился прямо к распахнутым дверям, откуда открывался вид на анфиладу в шестнадцать комнат.

- Следовало бы все это рассмотреть поближе,- бормотал Катилина,- да времени нет. Привидение, говорят, показывается чаще всего в угловых комнатах второго этажа, в так называемой красной комнате старосты, а потому нанесем ему визит в его излюбленном прибежище.

И, вытянув вперед руку с горящей свечей, он наугад двинулся к раскрытым настежь комнатам. Вскоре он оказался в большой зале, из которой одна дверь вела на садовое крыльцо, а другая - в просторную прихожую.

Катилина повернул в прихожую. Инстинкт не обманул его - в одном из углов прихожей, обставленной по стенам обитыми кожей скамьями, он увидел узкую потайную дверь. Она была приоткрыта.

- Ого! - вполголоса воскликнул Катилина,- я напал на след привидения!

За дверью оказалась крутая, ведущая вверх лестница. Катилина весело свистнул и во весь дух пустился по ней на верхний этаж. На полпути он задел ногой клочок бумаги.

Катилина быстро нагнулся и поднял оборванный с трех сторон листок, очевидно жалкий остаток уничтоженного письма.

- Следует извлекать пользу из любой добычи! - прошептал он и, пристроив на коленях свечу, попробовал прочитать бумагу.

Письмо было написано явно женской рукой, что еще больше увеличило его любопытство.

- Это след белокурой нимфы! - пробормотал Катилина, сосредоточив все свое внимание на нескольких обрывках фраз, оставшихся на грязном и мятом листке.- Ага! - шепнул он, читая по слогам,- ...йна, которая тебя охр… это, верно,- «тайна, которая тебя охраняет»… твоя нежность и заботливость, несрав… сердце Кости… «Несравненное сердце Кости».

Чоргут поднял брови и задумчиво покачал головой.

- Гм, гм,- пробормотал он,- добыча более важная, чем может сперва показаться. Письмо, написанное женской рукой, грамотно, изящным почерком… Может, еще в давние времена? Откуда же тогда упоминание о тайне? И кому, черт возьми, могло быть написано это письмо? - размышлял Катилина, убирая листок в карман.

Тут он тряхнул головой и проворно помчался наверх.

- Всякие рассуждения потом, а сейчас за фактами, за фактами,- напомнил он себе.

Через несколько минут он оказался в небольшой комнате второго этажа. Двустворчатая дверь направо была закрыта. Катилина нажал на резную медную дверную ручку и улыбнулся довольный.

Красная комната старосты предстала его взору.

Катилина смело переступил порог и посветил вокруг свечой. Несмотря на слабое освещение, он увидел, что находится в большой зале, обитой малиновым дамастом и сплошь увешанной картинами.

В одном углу, недалеко от окна, ему прежде всего бросилось в глаза большое, старинное бюро. Катилина сразу же направился к нему и вдруг громко вскрикнул.

Бюро выглядело так, словно кто-то встал из-за него минуту назад. В чернильницу были налиты свежие чернила, наполовину перевернутая песочница, казалось, недавно была в употреблении, разбросанная в беспорядке белая бумага только что нарезана. В оба двусвечных канделябра, стоящие на столе, совсем недавно были вставлены восковые свечи.

- Ого, мы, как видно, находимся в главной ставке его милости привидения,- задорно заметил про себя Катилина.- Но прежде всего осветим получше помещение.

И, говоря это, он по очереди зажег все четыре восковые свечи.

- Теперь оглядимся повнимательнее,- добавил озираясь, с обычной своей пренебрежительной усмешкой

Очертания большого, мрачного, богато украшенного зала выступили более отчетливо.

Несмотря на всю свою дерзость Катилина стал вдруг серьезным, а рука его невольно потянулась к лихо сдвинутой на левое ухо шапке.

На одной из стен висел длинный ряд писанных маслом портретов представителей рода Жвирских; вдоль другой, составленные пирамидами, высились рыцарские доспехи и военные трофеи, остальные стены были беспорядочно покрыты какими-то фантастическими украшениями.

Посреди залы стоял круглый дубовый стол, выщербленный и изрубленный со всех сторон.

- Вот следы сабли покойного старосты-отца,- тихо промолвил Катилина, вспомнив рассказ мандатария.

И с редкой для него почтительностью он взглянул на стоявшее поблизости кресло, более удобное, чем остальные, сидя в котором несчастный старец, который, утратив отчизну, утратил и разум, беспрерывно выражал свой протест.

Катилина задумался было, помрачнел, но скоро в нем взыграло неистребимое чувство юмора.

- Чертовски несчастлива была эта старая польская аристократия. С потерей самостоятельности родины одни потеряли доброе имя и честь, другие - состояние, третьи - рассудок. Не лучше ли быть выскочкой - аристократом из новых, этаким денежным мешком с еврейской ермолкой или батогом эконома в гербе. Такой уж наверняка не утратит ни чести своей, ни разума по той простой причине, по какой голый человек никогда не станет опасаться грабежа.

Произнеся эту саркастическую тираду, Катилина взял в руки канделябр и подошел поближе к висящим на стене портретам. И не мог удержаться от дрожи при виде этих великолепных фигур и лиц, которые с грустью и вместе с тем величественно взирали на него из своих рам, словно чувствовали и видели нынешний упадок и угнетение дорогой им отчизны.

Хоть и был Катилина насквозь пропитан пагубным ядом скептицизма, он не мог все же совладать с волнением. Свесив голову набок, он предался грустным размышлениям. Долго стоял он так, пока не заставил себя наконец очнуться и медленным шагом пошел от одного портрета к другому.

Перед четвертым с конца он остановился.

- Насколько я знаю, вот первый из рода Жвирских, уже вошедший в отечественную историю,- прошептал он.- Это, наверное, прадед покойного Миколая Жвирского, Адам Жвирский, русский воевода, который способствовал победе под Бычиной и поимке австрийского кандидата на польский престол. А это,- продолжал он, подходя к следующему портрету,- Иероним Жвирский, вельский каштелян, друг Ежи Любомирского, соучастник его побед под Ченстоховой и Монтвами и товарищ в дальнейшем его добровольном изгнании. Рядом - Стефан Жвирский - воевода лифляндский, что пал под Гданьском, сражаясь за короля Станислава… А вот,- сказал он, сделав еще шаг,- вот уже и сам ясновельможный староста, неистовый защитник барских конфедератов, бесстрашный противник Тарговицы, в старости несчастный безумец…

- Ах! - вскрикнул он вдруг и отскочил назад не то в удивлении, не то в страхе.- Вот молодой староста Миколай Жвирский. Но откуда мне так знакомо его лицо, почему так живо запечатлелось в памяти? - бормотал Катилина, потирая лоб и жадно вглядываясь в портрет.

На портрете был изображен мужчина средних лет, лицо его, хмурое и дикое, выглядело при этом на диво смелым и энергичным. Из-под выпуклого, выразительного лба сверкали глубоко посаженные серые беспокойные глаза; нос с широкими крыльями, крепко стиснутые зубы, выдавшийся вперед подбородок говорили о характере страстном, дерзком, непреклонном и предприимчивом. Казалось, для этого человека не существовало ничего невозможного, ничто не могло представляться ему слишком смелым или удивительным.

Катилина стоял как вкопанный.

- Разрази меня гром,- проворчал он наконец, где-то я уже видел это лицо. Где же, черт побери?! Прямо врезалось в память… Может, я знал кого-то похожего? О, нет, лица такого рода не часто встречаются в наше время.

И, видимо, для того, чтобы сосредоточиться, попытаться пробудить непослушную память, Катилина опустился в кресло покойного старосты, в глубокой задумчивости потирая лоб.

Вдруг он вздрогнул всем телом, кровь застыла у него в жилах, в груди захватило дыхание.

Фигуры на портретах все разом зашевелились и одна за другой пронзили его ужасным взглядом. Адам, русский воевода, сурово насупил брови, Иероним, бельский каштелян, гневно вращал глазами, Стефан, лифляндский воевода, закусил губы и непрерывно шевелил усами, а предпоследний - староста пан Михал как-то странно усмехнулся, в то время как сын его, молодой староста, выскочил из рамы и, замахнувшись, двинулся к дерзкому втируше…

Катилина почувствовал, что у него волосы встали дыбом и холодные мурашки забегали по всему телу. Он собрал все силы, чтобы вскочить с кресла, закричать, спастись бегством. И он действительно вскочил на ноги и громко крикнул, но в ту же самую минуту остолбенел от удивления, сплюнул и разразился хохотом.

Все портреты неподвижно висели на стенах.

- Видно, я хорошенько вздремнул,- рассмеялся Катилина.- О человеческое несовершенство! Не хватало еще, чтобы в эту минуту вошло привидение, за которым я охочусь, и я тут же пустился бы наутек. Тысяча чертей! Откуда у меня такие фантастические сны!

Чтобы прийти в себя, он хотел было пройтись взад-вперед по комнате. Вместо этого, однако, он снова замер и стал прислушиваться. Ему показалось, что в соседней комнате послышались легкие тихие щаги.

- Ах! - прошептал он, пригнувшись за спинкой кресла,- вот теперь и в самом деле идет привидение!

Не успел Катилина докончить фразу, как у него переду глазами мелькнула белая тень, а затем он разглядел на пороге удивительной белизны женскую фигуру с фонариком в руке.

Катилина перестал дышать, боялся даже моргнуть глазом. Совсем не такое привидение ожидал он увидеть в дерзком своем нетерпении!

Легким, тихим и вместе с тем уверенным и смелым шагом в таинственный покой входила девушка такой ангельской красоты, такой прелести, что поистине ее внешность представляла собой угрозу для всего живущего под солнцем,

Казалось, она только что поднялись с постели, слегка растрепанные волосы ее, заплетенные в длинные косы, падали на плечи, а грудь покрывала лишь легкая полотняная кофточка-распашонка.

На пороге она приостановилась и быстро оглядела комнату своими прелестными выразительными голубыми глазами. Вдруг она пронзительно вскрикнули, и фоннрик со звоном выпал из ее дрожащих рук. Глаза ее встретились с дерзким сверкающим взором Каталины.

Она кинулась было назад, но Катилина, смешавшийся в первое мгновение, уже обрел обычное присутствие духа и хладнокровие. Одним прыжком выскочил он из-за кресла и, отрезав путь побледневшей от страха девушке, силился принять вид любезного и предупредительного кавалера, что явно было ему не к лицу.

- Ничего не бойтесь, прошу вас, - произнес он с галантным жестом.

Девушка отступила на шаг, одной рукой оперлась о стену, другую безотчетно протянула вперед, словно хотела защититься от приближавшегося наглеца.

- Кто вы такой, что вам здесь надо? - прошептала она невыразимо мелодичным, хотя несколько неуверенным и дрожащим голосом, вглядываясь в незнакомца своими чудными, широко открытыми от страха очами.

Два наведенных на него дула пистолетов, наверное, не так бы смутили и испугали Катилину, как этот взгляд беззащитной, захваченной врасплох девушки. Он хотел что-то сказать, но язык у него невольно заплетался.

- Пани, я… пришел… я… нет, я не вор! ~ выдавил он из себя наконец.

В эту минуту девушка тихонько вскрикнула, и неожиданное спокойствие разлилось по ее лицу.

Катилина невольно оглянулся и тут же изменил позу.

В дверях, выходивших на крутую лестницу, показалась огромная фигура Кости Булия, с которым мы недавно расстались на самом интересном месте. В эту минуту старый казак выглядел устрашающе: густые брови грозно насуплены, руки сжаты в кулаки, губа прикушена.

Смущение, овладевшее Катилиной при виде испуганной девушки, мигом исчезло, теперь он был прежним дерзким сорвиголовой, и на губах его играла обычная язвительная усмешка.

Костя в грозном молчании двинулся вперед, сделав девушке знак рукой, чтобы она вышла из комнаты. Та чем-то, видимо, встревоженная, заколебалась, но Костя настойчиво повторил свой жест и промолвил с ударением:

- Уходите, панна!

Девушка еще постояла минуту и вдруг как стрела помчалась к лестнице.

Костя и Катилина остались одни.

Старый казак замер и, казалось, внимательно прислушивался к легким шагам девушки, спускавшейся по лестнице. Тем временем Катилина спокойно повернулся и, насвистывая, пошел назад в красную залу, где хладнокровно стал прикуривать сигару от оставленной на столе свечи.

Через минуту следом за ним вошел и грозный Костя Булий.

Катилина мельком взглянул на него.

- Здорово, мой уважаемый возчик,- бросил он весело.- Позавчера вы угостили меня трубкой табака, может быть, сегодня вы примете от меня сигару,- докончил Катилина, протягивая Косте несколько сигар.

Костя еще суровей нахмурил брови и, шагнув вперед, спросил с внезапно прорвавшейся яростью:

- Что ты здесь делаешь, чего тебе надо?.. Ты!

Катилина равнодушно выпустил большой клуб дыма.

- Тише, тише, братец,- отозвался он насмешливо, прикладывая палец к губам.-Только спокойно, осторожно, без ажитации.

- Чего тебе надо? - крикнул старый казак еще громче и сделал шаг вперед.

- Ого! - с издевкой засмеялся Катилина.- Я вижу, ты ищешь ссоры. Ты так, братец, кричишь, что даже покойники задергались на своих гвоздях.

Костя невольно бросил взгляд на увешанную портретами стену и немного сбавил тон.

- Я спрашиваю, зачем ты сюда пришел? - тем не менее произнес он все так же грозно.

Катилина по своему обыкновению засвистел.

- За тем же, за чем и ты, братец.

Казак весь задрожал, таким сильным гневом закипел он в ответ.

- Ну, подожди, наглец! Я тебя проучу! - закричал он громовым голосом и подступил еще ближе.

Катилина с неудовольствием сдвинул брови.

- Послушай, ты, верзила,- сказал он, слегка повысив голос.- Ты, я вижу, напрашиваешься на оплеуху.

- Ты пришел сюда, как вор или как шпион,- продолжал бушевать Костя.- Погоди же, сейчас получишь по заслугам!

На лице Катилины проступил легкий румянец, глаза засверкали.

- Вор или шпион! - буркнул он и, далеко откинув сигару, сжал руки в кулаки с таким видом, словно собирался броситься на противника.

Костя Булий в немой ярости скрипнул зубами, глаза его налились кровью, он сунул руку за пазуху.

- Я те дам, собака, шпионская душонка! - рявкнул он и в его руке блеснул длинный нож.

Катилина отступил на шаг и расхохотался во все горло. Костя невольно остановился: с расстояния в три шага на него глядело дуло пистолета.

Катилина не переставал смеяться.

- У тебя хороший нож, старый дурень, только короток немного.

Старый казак стоял как вкопанный, но глаза его метали молнии; невзирая на опасность погибнуть от пули, он явно готов был сам напасть на противника.

Катилина спокойно уселся в ближайшее кресло.

- Вот теперь поговорим,- произнес он флегматично,- только без гнева, и договоримся.

Костя весь трясся от злости, но ничего не отвечал.

Катилина, покуривая сигару, продолжал:

- Ты назвал меня вором или шпионом, а это большое оскорбление, но, черт с тобой, я не обиделся, ибо с виду и впрямь мог показаться таковым, хотя в самом деле пришел в усадьбу как друг и союзник.

- Друг и союзник? - процедил сквозь зубы Костя, пристально посмотрев на Катилину.

- Да, уважаемый ключник, я прибыл, чтобы оказать привидению Заколдованной усадьбы важную услугу.

Костя пробормотал что-то невнятное.

- Прежде всего ты должен знать,- продолжал Катилина,- что во всякие сверхъестественные и потусторонние привидения я не верю и потому приготовился к разговору с живыми людьми.

- Так чего вам, наконец, надо? - глухо прогуди ключник.

- Я хочу конфиденциально поговорить с привидением, то есть с тем, кто владеет тайной Заколдованной усадьбы.

- Вот он я, перед вами.

- Ба, ба, ба, я никогда не любил начинать с хвоста там, где ожидаю увидеть голову.

- Кроме меня, сторожа и владельца этого дома, здесь никого нет.

- Фью, фью! А та белокурая богиня?

- Никого кроме меня вы здесь не видели! - крикнул с отчаянием старый казак.

Катилина громко фыркнул и, забывшись, опустил пистолет дулом вниз. В ту же секунду Костя молниеносно кинулся на него и, одной рукой хватая отклоненный вбок пистолет, а другой вцепившись противнику в горло, повалил его вместе с креслом на пол…

Катилина дико закричал, но, захваченный врасплох, не смог ни удержать в руке оружия, ни противостоять неожиданному нападению. После недолгой, но бурной борьбы он был обезоружен и без сил лежал на полу. Гигант-ключник придавил ему грудь коленями, пистолет отбросил далеко в угол и снова длинный страшный нож блеснул у него в руке.

Несмотря на всю свою дерзкую отвагу, Катилина почувствовал холод во всем теле. Глаза старого казака налились кровью, на дрожавших от бешенства губах выступила пена, а лицо приняло дикое и свирепое выражение.

XIV

ДОЗНАНИЕ

Юлиуш ничего не знал о дерзкой экспедиции Катилины, но всю ночь его мучили неспокойные, бурные сны. То он видел себя в Заколдованной усадьбе, среди целого роя призраков, то должен был бежать от покойного помещика, который явился к нему в дом, словом, снова и снова оказывался в каких-то диковинных положениях.

С первыми утренними лучами солнца он раскрыл глаза и сразу вскочил с постели, а затем, чтобы быстрее размяться после плохо проведенной ночи, выбрался на прогулку верхом.

За воротами, не проскакал он и нескольких десятков шагов, дорогу ему преградил приглашенный на сегодня в усадьбу бывший солдат Микита Оланьчук. Держа в руке свою грязную шляпу без донышка, Микита с немым вопросом глядел на молодого барина, словно напоминая ему о вчерашнем разговоре.

Юлиуш остановил коня.

- Ты ко мне идешь? - спросил он.

- Такой был бефель ясновельможного пана,- ответил бывший солдат.

- Отчего так рано?

- А я хотел кое-что новое доложить ясновельможному пану.

- Новое?

- Да, ясновельможный пан. Сегодня я опять спал под крестом у поворота дороги на Бучалы и как услыхал, что на деревне пропели петухи, подкрался к усадьбе… а там этой ночью дивные творились дела.

Юлиуш нахмурился.

- Откуда у тебя это любопытство, бездельник?

Глаза оборванца злобно блеснули.

- Я поклялся, что не прощу Косте кривды, которую он мне причинил, и не прощу! - проговорил он с ожесточением, медленно цедя слова.

Юлиуш насупил брови и готов был вспылить, но удержался.

- Так что же ты хочешь рассказать мне? - спросил он.

Бывший солдат склонил голову набок и состроил таинственную хитрую мину.

- Этой ночью дегтярь снова был в усадьбе, а выехал оттуда только на рассвете, на доверху груженной повозке.

- А та пани или панна, которую ты видел недавно?

- Нынче я ее не видел, но зато встретился с самим покойником.

- С самим покойником?!

- С ним, с ним, ясновельможный пан. Когда я подкрадывался к усадьбе, то видел, как он на коне гонит полем напрямик к усадьбе, а потом в угловых окнах левого крыла сразу засветился свет.

- А этот, дегтярь, где же был?

- Да он еще на рассвете выехал со двора Кости Булия. Я спрятался в пшенице и видел, как он повернул к большаку.

Юлиуш вскинул голову и пожал плечами как человек, который тщетно пробует разобраться в запутанном деле.

Оланьчук тихо продолжал:

- В усадьбе тем временем творились какие-то страшные вещи. Хоть петухи давно пропели, молодой староста не переставал чудить. Я сказал себе: будь что будет, подобрался к самой ограде и слышал такие стуки и крики внутри, что волосы на голове вставали дыбом.

Юлиуш задумался, а потом быстро взглянул в глаза бывшему солдату.

- А ты не врешь, бездельник? - спросил он сурово.

- Нисколечко, ясновельможный пан.

Юлиуш снова минуту подумал.

- Я велел тебе прийти ко мне сегодня, потому что вчера не понял, чего ты от меня хочешь.

- Я пришел искать управы на Костю Булия, я ему не прощу,- бормотал Оланьчук сквозь зубы,- что он своими руками отсчитал мне сто палок, а потом я должен был бежать и пять лет напрасно искал справедливости, потерял все имущество, стал нищим…

Юлиуш даже вздрогнул, видя злобное выражение, исказившее при этих словах безобразное лицо бывшего солдата. Казалось, каждая жилка его дрожала от дикой, страстной ненависти.

- Послушай,- воскликнул Юлиуш, озаренный счастливой мыслью.- Я вознагражу тебя за все.

- Как это, ясновельможный пан?

- У тебя никогда не было своей земли, не было своего дома, теперь я дам тебе землю, дам денежное пособие, хозяином станешь.

- А что будет с Костей? - спросил Оланьчук все с тем же выражением ненависти на лице.

Юлиуш нетерпеливо отмахнулся.

- О тебе речь, не о Косте!

Микита Оланьчук упрямо покачал головой.

- Я не прощу Косте моей кривды,- сказал он,- а уж теперь, когда я знаю, что они с дегтярем обкрадывают усадьбу, я не успокоюсь до тех пор, пока не посажу его в тюрьму.

- Но это же неправда, бездельник, и кроме того, знай, что Костя мог бы хоть и все вывезти из усадьбы, ибо он ее владелец.

- Ну, это уже суд рассудит,- ответил бывший солдат с тем не поддающимся никаким резонам упрямством, какое составляет одну из характерных черт нашего простолюдина.

- Суду до того нет никакого дела! - ответил Юлиуш, все больше теряя терпение.

- Если ясновельможный пан не хочет в это вдаваться, я сам отнесу в суд жалобу на Костю.

В голове у Юлиуша мелькнула беспокойная мысль. Он вспомнил вчерашнее донесение мандатария и понял, что при таком положении вещей тайне Заколдованной усадьбы, а тем самым и тайне Евгении может грозить двойная опасность. Расследования окружных властей, начатые по другому поводу, могут быть поддержаны судебным следствием. Во всяком случае из всего этого может обнаружиться что-либо, компрометирующее Евгению.

Юлиуш быстро принял решение.

- Ступай в доминиум и дай показания для составления протокола,- сказал он уже совершенно иным тоном,- судья сам все представит суду. Если же ты хочешь работать и прилежно отбывать барщину, я дам тебе пустырь в одном из моих фольварков. А пока,- добавил он, бросив Оланьчуку мелкую серебряную монетку,- пойди выпей водки.

С этими словами Юлиуш пришпорил коня и быстро поскакал вперед.

- Ничего другого не остается,- рассуждал он сам с собой вполголоса,- я должен сегодня открыто предостеречь Евгению, а тем временем следует поговорить с мандатарием.

В миле за Опарками на большак выходил узкий и неровный, никому не принадлежавший выгон, по которому свозили хлеб с полей и который вел прямиком в Бучалы.

Юлиуш, торопясь, выбрал этот путь; однако едва он проехал небольшое расстояние, как с изумлением увидел приближавшуюся к нему быстрым ходом повозку. Изумление его еще больше возросло, когда издалека он отчетливо узнал лошадей и повозку Кости Булия.

- Куда он так рано едет этой дорогой? - подумал Юлиуш, погоняя коня.

Только приблизившись к повозке почти вплотную, он заметил, что старый казак ехал не один. В глубине повозки сидела женщина в крестьянском уборе.

Юлиуш почувствовал, что на лице у него выступил румянец, а сердце забилось чаще. Костя Булий, правя лошадьми, выглядел еще суровее и мрачнее, чем обычно, неожиданная встреча с барином, видимо, была ему некстати, встревожила его. Юлиуш заметил, что он несколько раз обернулся к своей спутнице и что-то поспешно шепнул ей.

- Это она несомненно! - воскликнул юноша и вздрогнул - так грозно и сурово поглядел на него в эту минуту старый казак.

Тем не менее он подъехал к повозке и в ответ на торжественный поклон ключника приветственно махнул рукой.

Сидящая в повозке женщина отвернулась и словно нарочно позволила упасть на лицо длинному белому перкалевому платку, которым, как шалью, покрывают летом голову и плечи крестьянки тех мест. Как ни старался Юлиуш, он не мог увидеть лица таинственной женщины, но из-под полотняной завесы выглядывали ее совсем не по-деревенски заплетенные светлые блестящие косы и нежный изгиб бархатной округлой шейки алебастровой белизньм и дивной формы.

- Она,- прошептал Юлиуш,- несомненно она!

И в первую минуту хотел, не раздумывая, приблизиться и прямо заговорить с молодой графиней, но тут в нем проснулась врожденная деликатность.

- Она не хочет, чтобы я узнал ее, ладно, притворюсь, будто ни о чем не догадался,- решил он и погнал коня прочь.

Все же он не смог сдержать любопытства и, отъехав на несколько шагов, оглянулся; в ту же самую минуту оглянулась вполоборота и путешественница.

Юлиуш невольно вскрикнул.

Теперь у него не было никаких сомнений. Правда, издалека, в спешке, он не мог разглядеть как следует ее лицо, но общие очертания и выражение, а особенно этот удивительный цвет глаз он видел отчетливо. Другого такого овала и выражения лица, других такого цвета глаза как у молодой графини, невозможно было, по мнению Юлиуша, сыскать на всем земном шаре.

Эта неоспоримая уверенность окончательно ошеломила и смутила Юлиуша. Невозможно было понять, ради каких целей, по какому поводу молодая графиня, шестнадцатилетняя девушка, пустилась в такие странные рискованные приключения. Одна-одинешенька, в обществе простого казака она совершала поездку на обычной крестьянской телеге, не заботясь о правилах приличия, забыв о требованиях своего положения, возраста и пола.

Юлиуш напрасно ломал себе голову; теряясь в путанице различных догадок и комбинаций, он так и не находил выхода из этого лабиринта.

- Это непостижимо, это невероятно! - шептал он, осаждаемый самыми удивительными домыслами.

Наконец он выехал с узкого выгона и остановился на перепутье между Жвировом и Бучалами. Несколько минут он в задумчивом молчании рассматривал угрюмые стены усадьбы, возвышавшейся в конце тенистой, липовой аллеи, а потом повернул к Бучалам, к уже известному нам жилищу мандатария или, говоря официальным языком,- досточтимому доминиуму.

Пан мандатарий от природы терпеть не мог раннего вставания, однако сегодня, в виде исключения, он уже с полчаса как был на ногах, и вдобавок при исполнении служебных обязанностей. С постели его подняло важное событие.

Два таможенных стража явились в доминиум с весьма необычной жалобой. По дороге они задержали проезжего дегтяря и, подозревая его в контрабанде, хотели обыскать тележку. Но дегтярь воспротивился этому требованию и, выхватив из воза шкворень, стал упорно обороняться. Стражники обнажили сабли, дегтярь удовольствовался своим оружием. Завязалась ожесточенная борьба, у одного таможенника вздулась здоровенная шишка на лбу, другой выплюнул с кровью два выбитых зуба, а дегтярь, хотя лицо его было поцарапано саблей, яростно защищался и не думал уступать. Стражники вступили в переговоры. Они уже отказались от возмещения ущерба за потерянные зубы и полученные взамен шишки, они хотели только получить выкуп за контрабанду, но на это разбойник-дегтярь не соглашался.

Избитые стражники хотели уже по стратегическим соображениям дать сигнал к отступлению, но в этот момент на большаке показались два гусара, ехавшие куда-то на проведение экзекуции.

Эта сильная неожиданная подмога сломила сопротивление мнимого контрабандиста. После короткого раздумья он сдался, но только в руки гусар, и под их охраной прибыл в обществе своих противников в доминиум.

Мандатарий наспех оделся и с подобающим достоинством приступил к исполнению служебных обязанностей. Сунув руки в карманы, выпятив живот, подняв брови до самых волос и распушив в обе стороны усы, он во внушительной этой позе выслушивал жалобы пострадавших, время от времени кося глазом на уважаемого своего актуария, Густава Хохельку, который с взъерошенными бакенбардами, в неизменной паре крахмальных воротничков на шее и со всегдашней своей торжественно-надутой миной расселся за грязным столиком и на сложенном вдвое листке вывел посередине большими буквами «Протокол».

Мандатарий выслушал до конца рассказ таможенников и только тогда обратился к виновнику, который молча и недвижимо стоял в углу, как будто все, что происходило вокруг, его ничуть не заботило.

- Где этот негодяй? - сурово спросил мандатарий.

Дегтярь выступил вперед. Черты его лица были укрыты не только густой бородой и многочисленными пятнам дегтя, но и грубым полотняным платком, которым он по случаю полученной царапины как-то так нескладно обвязал всю голову, что только два серых, зорких сверкающим глаза выглядывали из глубоких глазниц.

По одним этим глазам легко было узнать нашего знакомого кума Дмитро.

Мандатарий быстро взглянул на него и даже отпрянул на шаг перед его взором.

- Да это какой-то висельник,- пробормотал он,- разбойник высшей марки.

Бедный мандатарий уже было обдумывал с какой стороны лучше ante omnia добраться до дорожной мошны виновника, но этот взгляд смешал ему все карты.

- Гм, гм,- крякнул он и нахмурился еще строже.

- Гм, гм,- вторил ему Хохелька, словно напоминая, что он уже написал заголовок протокола.

- Как тебя звать? - спросил мандатарий.

- Дмитро Чачала.

- Чачала! Тоже мне фамилия! прошептал со снисходительной усмешкой Хохелька и горделиво расправил бакенбарды.

- Откуда ты? - продолжал расспрашивать мандатарий.

- С гор, из Сколия,- коротко и решительно ответил дегтярь.

- Что везешь с собой? - спросил мандатарий, хотя подобного рода вопросы не входили в его первоначальные планы.

- Торгуем дегтем,- сказал дегтярь тем же тоном.

- И тютюном,- вмешался один из стражников.

- У меня нет никакой контрабанды!

- Это мы еще проверим, мерзавец,- сердито закричал мандатарий,- обыскать тележку и его самого,- добавил он, обращаясь к стражникам и к стоявшему в дверях местному полицейскому в мундире, перешитом из старой серой камлотовой кацавейки, некогда принадлежавшей супруге судьи, который дополнял штат чиновников досточтимого доминиума.

Дегтярь вздрогнул и с беспокойством огляделся вокруг.

Вдруг смелая мысль пришла ему в голову. Его тележка стояла во дворе без присмотра. Гусары давно уже уехали по своим делам. У дегтяря дрогнула каждая черточка в лице, глаза метнули молнии, и весь он принял такой грозный вид, что мандатарий отступил на несколько шагов, а Густав Хохелька, вставший было со стула, чтобы присутствовать при обыске, быстро уселся обратно и для большего спокойствия потрогал ногой свернувшуюся под стулом легавую суку, которая по причине буйной фантазии актуария именовалась Пепитой.

Вскоре, однако, мандатарий оправился от испуга и грозно приподнялся на носках.

- Эй, разбойник, что ты замышляешь? - загудел он в гневе и возмущении.

Дегтярь, запустив обе руки за пазуху, молниеносно отскочил в сторону. В руках у него блеснули два двуствольных пистолета.

- Каждого, кто ко мне подойдет, уложу на месте,- крикнул он громовым голосом и с треском взвел курки.

Оба стражника отскочили в самый дальний угол, судья побледнел как полотно и скорчился в три погибели, а бедный Хохелька, тот попросту исчез вдруг, словно провалился сквозь землю. Ошалев от страха, он так удачно занял оборонительную позицию, что одна из его взъерошенных бакенбард смешалась с хвостом легавой суки.

- Пр… при… прия… тель! - залепетал мандатария выставляя вперед обе руки.

Дегтярь дико вскрикнул и одним прыжком достиг двери.

- Ах! - воскликнул мандатарий, постепенно выпрямляясь.

- Ох! - простонали стражники, вытягивая вперед шеи.

- Уф! - засопел Хохелька, закрывая глаза.

Дегтярь выбежал во двор; с ловкостью и гибкостью канатоходца он с расстояния в несколько шагов прыгнул в свою тележку, схватил кнут и вожжи, гикнул и уже было тронулся с места, когда сбоку подбежал полицейский и схватил лошадь под уздцы. Почтенный представитель местной власти вышел из канцелярии до того, как разыгралась последняя сцена, а теперь в суматохе не заметил в руках беглеца грозного оружия.

- Пусти! - рявкнул дегтярь страшным голосом.

- Эге, чего захотел! - дерзко ответил сельский констебль.

Дмитро снова издал дикий крик, тут же смешавшийся с грохотом выстрела.

Полицейский во весь рост рухнул на землю; неказистый и с виду ленивый пегач дегтяря рванулся как бешеный.

- Лови! Держи! Хватай! - загремел мандатарий, который с первым же стуком колес отъезжающей повозки обрел всю свою энергию и отвагу и что было мочи в ногах выбежал во двор.

- Лови! Держи! - вторили ему во весь голос оба стражника.

Отчаянные вопли мандатария и стражников привели в чувство бедного актуария. Он выскочил из-под стола, отпихнул от себя собаку и в порыве бурной деятельностна схватил стоявшее в углу перевязанное веревками ружье, которое, как обычно, было заряжено горохом против воробьев.

- Гдe? Где он! Давай его сюда! - заорал он во все горло и, выбежав во двор, вслепую выстрелил в воздух над самым ухом мандатария.

Не ожидавший ничего подобного, судья вообразил себе нечто совсем иное; уверенный, что неизвестный злодей обошел его сбоку и угодил в него пулей, он глухо охнул и распластался на земле.

В ту же минуту с порога раздался новый пронзительный крик. Супруга судьи, испуганная первым выстрелом, в одной рубашке сорвалась с постели, а услышав второй выстрел и видя своего мужа лежащим на земле, тоже грохнулась оземь, забыв о своем слишком легком туалете.

Пан Хохелька окаменел.

- Иисусе, Мария! - охнул он и, уверенный, что нечаянно убил своего принципала, бросил ружье и что было духу кинулся бежать к фольварку.

XV

МАНДАТАРИЙ IN FLORIBUS

В сумятице и суматохе никто не заметил, что на устланное трупами поле боя прибыла новая персона.

Подъезжая к жилищу мандатария, Юлиуш еще издали услышал пистолетный выстрел; через минуту он столкнулся с удиравшим дегтярем, а затем, остановившись около крыльца почти одновременно со вторым выстрелом, остолбенев от удивления, наблюдал предыдущую сцену.

- Что это значит, что тут происходит? - воскликнул он, опомнившись от первого потрясения.

Первым на его окрик поднялся с земли полицейский, которому угрожала наибольшая опасность. Пуля просвистела над самой его головой, и бедняга в первую минуту потерял сознание.

Поднимался он медленно, осторожно и, словно не доверяя самому себе, оглядывался вокруг, выпучив глаза и разинув рот.

- Что тут происходит? - повторил Юлиуш.

- Разбой, вельможный пан,- пробормотал полицейский.

Титул «вельможный» подействовал на мандатария и его достойную половину, как электрический ток,- оба мгновенно оказались на ногах. Мандатарий, который остался стоять в страшно глупой позе, с трудом сумел отвесить неуклюжий поклон, а его супруга при виде своего неглиже пронзительно вскрикнула и с быстротой молнии исчезла в сенях.

Юлиуш не мог удержаться от смеха.

Тем временем мандатарий немного пришел в себя.

- Уже тридцать лет как я мандатарий, - бормотал он, широко разводя руками, - но подобного случая у меня еще не бывало.

- Да что же, наконец, случилось? - повторил Юлиуш, соскакивая с лошади.

- Ужасная история! Ни окружные власти, ни суд даже поверить не захотят!

- Почему?

- Ах, милостивый государь, это невероятно!

- Перестаньте изумляться, пан Гонголевский, и ответьте на мой вопрос.

Кое-как собравшись с мыслями, мандатарий долго и обстоятельно начал рассказывать о происшедшем.

Юлиуш слушал с чрезвычайным интересом, и лицо его все больше менялось.

Он сразу догадался, что дерзкий беглец был тем самым дегтярем, которого, по словам Оланьчука, Костя и Евгения недавно ожидали у ворот усадьбы и который этой ночью должен был побывать у старого ключника. Вспоминая и сопоставляя все случившееся, Юлиуш легко пришел к убеждению, что под просмоленным платьем дегтяря скрывается совсем иная личность.

Но кто это мог быть?

И на это нетрудно было найти ответ. Бешеное сопротивление таможенному осмотру, необычное для дегтяря оружие, его смелость и проворство, то, что он не раздумывая подвергся крайней опасности, лишь бы не попасть в тюрьму, - все это наводило в те времена на безошибочный, казалось бы, след.

Юлиуш хлопнул себя по лбу, словно разгадал вдруг важную загадку. В его буйном воспаленном воображении пленительный образ Евгений немедленно озарился чудным сиянием. Красивая, остроумная, благородная девушка сразу превратилась в романтическую героиню, жрицу великой идеи, участницу великих замыслов.

Чем сильнее, однако, он утверждался в своей догадке, тем больше охватывало его беспокойство. Тайная деятельность Евгении была под угрозой разоблачения, ее опасные связи могли привести к страшной беде. Последние открытия Оланьчука и это свежее происшествие в доминиуме, дойдя до властей, несомненно, были бы сопоставлены и, усилив прежние подозрения, вызвали бы особо тщательное расследование, что позволило бы по нитке добраться до существа тайны. Можно себе представить, какая страшная опасность угрожала бы в этом случае Евгении и ее соучастникам!

Эта мысль пронизывала Юлиуша насквозь, как ни упорно он бился с нею. И вдруг он решился. Обернувшись к мандатарию, который все еще не пришел в себя, он произнес несколько изменившимся голосом:

- Пан Гонголевский, попрошу вас на несколько слов.

В эту минуту мандатарий с размаху стукнул себя по лбу и откинул голову назад, как человек, внезапно нашедший ключ к важной загадке.

- Ага, попался! - торжествующе выкрикнул он, не реагируя на обращение помещика.

Юлиуш уставился на него, удивленный.

Мандатарий обвел окружающих гордым взором.

- Ого-го! - продолжал он напыщенно,- моя прозорливость…

- Я просил вас на два слова,- нетерпеливо прервал его Юлиуш.

Мандатарий согнулся в низком поклоне.

- Покорно прошу прощения, милостивый пан, не заметил. Я все раздумывал, кто этот дегтярь, и уже знаю, знаю, разрази меня гром…

Юлиуш беспокойно оглянулся и снова нетерпеливым жестом прервал излияния торжествующего мандатария.

- Прошу вас, пан Гонголевский! - сказал он, направляясь в канцелярию.

Мандатарий поспешил за своим знатным гостем; едва, однако, он оказался в канцелярии, как снова заговорил, понизив голос и значительно покачивая головой с боку на бок.

- Милостивый пан, это один из тех… из тех… из последней инструкции.

- Кого вы имеете в виду? - спросил Юлиуш, хотя и догадался, что означают эти слова.

Мандатарий приподнялся на носках, вытаращил глаза, поднял брови, вытянул губы трубочкой и, торжественно приложив палец к носу, пробормотал чуть внятно:

- Эм… ми… эмиссара!

Юлиуш вздрогнул.

- Пст! - прошептал он тревожно.

- Пст! - механически повторил мандатарий.

Юлиуш быстро пришелся взад-вперед по комнате.

- Пан Гонголевский, - произнес он после минуннип раздумья, - я, надеюсь, могу вам доверять?

Мандатарий в торжественном молчании склонил голову и лишь исподлобья бросил взгляд на юношу.

- Послушайте, - продолжал Юлиуш, поборов колебания,- все это сегодняшнее происшествие вы должны как-нибудь… этак искусно… как-нибудь…

- Затушевать вроде бы… - закончил мандатарий, поняв с полуслова,

- Да, как-то замять и загладить.

На один короткий миг лицо мандатария просияло от удовольствия. «Теперь ты в моих руках!» - сказал он себе и, озабоченно крякнув, покачал головой.

- Гм, гм!

Юлиуш с беспокойством приглядывался к нему.

- И что же? - спросил он.

Мандатарий непрерывно качал головой, словно обуреваеммй тяжким раздумьем.

- Трудно, очень трудно,- прошептал он наконец.

- Трудно? - повторил Юлиуш.

- Гм, гм, гм, та-ра-ра,- бормотал судья все в том же мнимом раздумье и все больше пыжился.

- Так как же,- торопил его Юлиуш.

- Да… - промолвил мандатарий и развел руками.

- Удастся?

- Деньгами с этими прохвостами все можно сделать. Но это разбойники с большой дороги, фью, фью, фью, тут знаете сколько потребуется!

- Не важно,

- Сотни две.

- Черт с ними.

Мандатарий даже облизнулся от радости.

- Я сам рискую, ну да это ничего,- буркнул он, поглядывая исподлобья на Юлиуша.

- Я об этом не забуду и сумею вас вознаградить.

- О милостивый пан,- кланялся мандатарий, - мне бы только не лишиться места,- прошептал он, давая почувствовать трагизм своего положения.

- В таком случае я гарантирую вам сегодняшнее ваше содержание до конца вашей жизни.

Мандатарий громко крякнул и с силой потер лоб.

- Ну, будем уповать на бога, - проговорил он. - Попробую поладить с этим сбродом. Надо отбить у таможенников охоту жаловаться, а полицейского и актуария подкупить, чтобы не болтали.

- Это уж как вы сочтете нужным.

- А когда потребуется… - добавил мандатарий, сделав выразительный жест рукой.

- Получите от моего имени у Гиргилевича.

Мандатарий молча поклонился.

- Но это еще не все.

Мандатарий навострил уши и выпятил нижнюю губу.

- Сегодня сюда придет Оланьчук с жалобой на Костю Булия. Он подозревает, что тот сообща с этим дегтярем обкрадывает жвировский дворец…

Пан Гонголевский в знак внимания покивал головой и незаметно моргнул.

- Его показания могли бы навлечь следствие…

- Понимаю.

- Их бы тоже надо…

- Положить ad acta.

- А кроме того нужно помешать Оланьчуку обратиться в окружной суд.

- Я его посажу под арест недельки на две.

Юлиуш с сомнением нахмурил брови.

- Удастся ли? - спросил он.

Мандатарий доверительно усмехнулся.

- У меня как раз под рукой есть превосходный предлог. В Бучалах у одного мужика украли лошадь. Я брошу подозрение на Микиту Оланьчука.

Юлиуш пожал плечами.

- Ну, если иначе нельзя.

- Только вот кормить надо этого прохвоста,- сердито бросил мандатарий.

- Представьте мне счет за каждый день.

Мандатарий ответил своим обычным униженным поклоном.

- Итак, я могу положиться на вас? - спросил Юлиуш, как бы желая окончательно в том убедиться.

- Ручаюсь честью! - торжественно воскликнул в ответ мандатарий.

Юлиуш подал ему руку и, коротко попрощавшись, вышел из канцелярии.

Мандатарий проводил помещика на крыльцо, сам подержал ему стремена и не переставал низко кланяться, пока лошадь не пустилась галопом к большаку.

В ту же минуту он совершенно преобразился. Гордо выпрямился, выпятил живот, сунул руки в карманы и, весь излучая радость, не спеша направился в канцелярию.

- Молодой староста был сумасшедшим, а этот глуп, дурак дураком,- весело говорил он самому себе.- Теперь он у меня в руках. И пусть только этот голодранец Чоргут, вернее, этот черт проклятый попробует теперь выкобениваться. Помещик скомпрометирован, в этом нет сомнения, придется ему сидеть тихо, иначе плохо его дело. А этому шалопаю, бродяге этому я при первой же оказии дам такого щелчка в нос, что он за десятую межу вылетит! Я покажу ему где раки зимуют.

При одном воспоминании о Катилине мандатарий так распетушился и закуражился, словно уже готов был схватить быка за рога.

Но тут он вспомнил о своих обязанностях.

- Надо за таможенников приняться,- буркнул он и, отворив дверь, позвал обоих в канцелярию.

- Это мне нравится! - заорал мандатарий громовым голосом.- Два вооруженных стражника допустили, чтобы опасный контрабандист удрал из канцелярии. И за что только император вам платит, черт вас возьми! Я немедленно доложу финансовым властям, пусть они этаких трусов выгонят на все четыре стороны, тысяча чертей!

Оба стражника прямо обалдели от подобных речей.

- Да ведь, вельможный пан судья,- начал один из них.

- Halt’s Maul! - закричал мандатарий по-немецки, как он это обычно делал, когда хотел придать себе больше весу в служебных делах.- Я сам поеду к пану респициенту и скажу ему, какие у меня люди - трусы и дармоеды! Вдвоем не могли задержать одного контрабандиста, хотя им еще и гусары помогали.

- Да ведь, милостивый пан… - начал другой.

- Halt’s Maul,- неистовствовал мандатарий.- Уж я распишу вас, негодяи, и перед респициентом, и перед властями, и перед судьями, все косточки вам перемою, трусы!

Так он гремел и грозил до тех пор, пока оба стражника совсем не пали духом от страха и давай бить поклоны вельможному судье и покорно просить его, чтобы он соизволил умолчать об этом случае и позабыл об их упущении.

Судья заставил долго себя упрашивать, пока наконец не смягчился, когда в награду за молчание один из таможенников пообещал ему коробку отборных сигар, а второй - добрую пачку венгерского табака высшего сорта.

- Хорошо, когда есть голова на плечах,- потирая от удовольствия руки, пробормотал мандатарий после ухода таможенников.- И несколько сотняжек положу в карман, и помещика поймал на крючок, и сигары с табачком приплывут, и над тем голодранцем можно будет посмеяться! Однако,- добавил он после краткой паузы, хмуря брови,- какой же я после всего этого олух! Помещик так быстро согласился на эти сотни, что смело можно было бы потребовать тысчонку. Ну ладно,- успокаивал он себя,- там еще поглядим. Впереди дней много. Характер помещика нам теперь известен, как-нибудь приспособимся в будущем.

Этот доверительный монолог был прерван внезапным появлением доблестного актуария, нашего бесценного пана Густава Хохельки и его неотступной Пепиты.

Почтенный alter ego мандатария, отмахав в смертельном страхе четверть мили, кое-как сообразил, что гороховым зарядом он все же не мог уложить наповал своего принципала.

- Боже мой! - прошептал он жалобно,- бывало раз десять подряд стрельнешь, прежде чем убьешь одного воробья, а тут с первого раза взять и застрелить судью. Судья все-таки не воробей!

После столь логичного замечания Хохелька начал более спокойно раздумывать над положением вещей. Он ясно вспомнил, что, выстрелив в своем героическом порыве, целился вверх, прямо в небо.

- Каким же образом я мог попасть в него? Разве что черт попутал! - причитал он. Долго думал бедняга, прикидывал так и эдак, и чем дольше он думал, тем сильнее укреплялся в убеждении, что не мог он уложить пана мандатария одним выстрелом, если для умерщвления одного воробья ему понадобилось бы не менее десяти, а ведь, как он сам удивительно метко и логично заметил, пан мандатарий - не воробей.

- Хо, хо, с ним бы и вол не справился,- утешал он себя в своих тяжких терзаниях.

Последний аргумент прекратил его колебания.

- Будь что будет, а я вернусь домой,- решительно сказал себе Хохелька. - Голову мне не снесут.

Актуарий был прав, абсолютно прав! Его голове не грозила никакая опасность!

Были же такие злые люди, которые во всеуслышание утверждали, будто у пана Хохельки вообще нет головы, были, впрочем, и другие, менее жестокие в своих суждениях, которые настаивали на том, что вовсе безголовым назвать его нельзя, скорее полоумным, то есть пол головы признавали за ним на всякий случай.

Так или иначе, с целой головой или с половиной ee, Густав Хохелька решил вернуться домой и мужественно встретить грозящую ему опасность.

Сердце у него, признаться, замирало, когда он приближался к досточтимому доминиуму, зато надо было видеть его спустя несколько минут, когда, встретив полицейского, он узнал, что не только тот сам не потерпел никакого ущерба, но и судья здоровехонек и только что долго совещался с помещиком.

- Сейчас он призвал в канцелярию таможенников,- закончил полицейский,- но что-то сердится, видно.

Актуария в одну минуту как подменили. Его скорчившееся от страха тело выпрямилось во всю свою неимоверную длину, вытаращенные глаза ушли в глазницы, на побледневшем лице засияла гордая улыбка.

Жаль, что под рукой не было зеркала. Хохелька охотно состроил бы глазки собственному отражению, таким он казался себе красивым, великолепным, внушительным!

Он наскоро поправил свои густые бакенбарды, подтянул жесткие воротнички, энергично пригладил волосы и со всех ног, наперегонки со своей верной Пепитой помчался к дому.

Как бомба влетел он в канцелярию и, бросая вокруг убийственные взгляды, крикнул, задыхаясь:

- Та-та-та! Черт его догонит!

- Кого? - спросил удивленный мандатарий.

- А этого негодяя, разбойника!

- Дегтяря?

- Полмили я за ним гнался!

Мандатарий так обалдел, что только рот разинул.

- Гна… гна… гнался? - проговорил он, заикаясь.

- Да напрасно! Лошади нигде не оказалось, а пешком разве догонишь разбойника?

Мандатарий только теперь опомнился от удивления и тут же припомнил тот неожиданный выстрел, который поставил его в такое неловкое положение, нахмурив брови н прикусив губу, он гневно пожал плечами

- Эх, молчали бы вы лучше, пан Хохелька,- фыркнул он с негодованием.- За кого вы меня принимаете, так я и поверил вашим россказням.

- Хотите верьте, хотите нет, это уж, пан судья, как вам больше нравится, - дерзко буркнул в ответ оскорбленный актуарий.

Судья грозно приподнялся на носках, но тут, к счастью для Хохельки, отворилась дверь и в комнату вошел солдатским шагом Микита Оланьчук. Лицо судьи приняло суровое, даже зловещее выражение.

Когда начали составлять протокол, Оланьчук во всех подробностях повторил то, что он вчера и сегодня открыл Юлиушу.

Покончив со следствием, судья задумчиво зашагал из угла в угол.

- Если разобраться в этом хорошенько,- бормотал ои сквозь зубы,- можно прийти к очень важным открытиям. Только вот кто бы могла быть эта молодая женшина со светлыми волосами! Эх, составить бы доносец об этом! Комиссар Шкоферль мигом забыл бы о своей ко мне неприязни и не пожалел бы целого листа на похвальный рескрипт. Право, об этом стоит подумать.

И, обратившись к сидевшему за столиком актуарию, который усердствовал над протоколом, продиктовал ему обычную заключительную формулу, а затем взял перо и размашисто начертал свое имя вместе с положенным в этом случае титулом - Mandator und Polizeirichter - украсив подпись затейливыми завитушками.

- Кончено! - буркнул он и вздохнул, словно после тяжких трудов.

- А что же, вельможный судья, станет теперь с Костей? - спросил Оланьчук с обычным своим выражением злобной ненависти.

Мандатарий грозно встопорщил усы.

- Что будет с Костей, не знаю,- промолвил он значительно,- а вот ты отправишься под арест.

- Я? За что?

- Ты, негодяй, лошадь украл!

Оланьчук вскочил как ошпаренный и перекрестился всей ладонью.

Судья кликнул полицейского.

- В кандалы этого мерзавца и посадить в арестантскую.

- Господи помилуй, да не знаю я ни о какой лошади!

Дальнейшие попытки Оланьчука объясниться были прерваны двойной оплеухой.

- Замолчи, негодяй!

- Но, вельможный судья!

- Хо, хо, ты еще признаешься, бездельник, когда месяца два просидишь на хлебе и воде.

- Два месяца!..- выкрикнул с дикой злобой Оланьчук.

В ответ мандатарий только махнул рукой, и плечистый полицейский в мгновенье ока надел на бывшего солдата наручники и за шиворот выпроводил его из канцелярии.

Отдышавшись и как следует откашлявшись, судья посмотрел на часы.

- Первый час! - закричал он в ужасе.- Работаешь тут, как лошадь! Встал с постели, еще четырех не было, и до часу дня не успел даже дух перевести.

Хохелька лишь тихим вздохом поддержал жалобу своего почтенного принципала.

В эту минуту дверь с треском отворилась и в комнату ворвалась запыхавшаяся судейша.

- Ты ничего не знаешь! - крикнула она прямо с порога.

Мандатарий выпучил глаза.

- Здесь Сечковская была, из Опарок!

- И что же?

- Дивные дела, скажу тебе, творятся в усадьбе, - трещала она с такой быстротой, словно боялась, что ее кто-нибудь опередит.

- Какие же?

- Представь себе, этот неизвестный, этот Черт... Черт... А черт знает, как его зовут.

- Катилина?

- Да, да, этот Катилина пропал без вести.

- Э! - недоверчиво пробормотал мандатарий

- А я тебе говорю, этой ночью, ровно в двенадцать, он приказал себя разбудить и, вооруженный двустволкой, четырьмя пистолетами, кинжалом и палашом…

- Что, что, что? - прервал ее мандатарий, попятившись.

- Говорю тебе, Сечковской все это рассказал сам Филип, который привел ему коня.

- И барин ничего об этом не знал? - мандатарий недоверчиво покачал головой.

- Да говорю же тебе, утром барин приказал его позвать, а его и след простыл, только в полдень сегодня вернулся…

- Ах, вернулся?

- Один конь без седока.

- Ого!

- Барин носится по комнатам как одержимый, не знает, что и думать об этом.

- Должно быть, молодчик где-то шею сломал, как я и предсказывал ему,- пробормотал мандатарий, с удовольствием потирая руки.

Как видно, проклятый Катилина все еще вызывал в нем страх и почтение.

- А Сечковская где? - спросил он вдруг у своей половины.

- У меня.

- Так можно все узнать от нее самой,- промолвил мандатарий, выходя из канцелярии.

На пороге он приостановился.

- Поразмыслив хорошенько, должен сказать, что и за эту весть пан Шноферль, наверное, не рассердился бы.

XVI

СОМНЕНИЯ

Поневоле следуя за ходом событий, мы должны снова заглянуть в графский дворец в Оркизове.

Граф заперся у себя в канцелярии и провел важное и секретное совещание с Жахлевичем, с которым мы имели возможность познакомиться несколько ближе в прошлый раз.

Графиня получила свежую посылку с нотами и книгами и вот уже несколько часов как зачитывалась новинкой - романом Эжена Сю «Martin l’enfant trouve». Вдруг в соседней комнате раздались быстрые шаги и в роскошно обставленный будуар стрелой влетела Евгения.

Графиня отвела руку с книгой и вопросительно посмотрела на дочь.

Евгения только что вернулась с прогулки по саду, на ней было легкое муслиновое платье и поверх него белый прилегающий пикейный жакетик, в руках она держала круглую шляпку из рисовой соломки с широкими полями. Лицо ее, как всегда, выражало веселость и беспечность, граничащую с детской еще ветреностью.

- Брани меня сколько хочешь, мама,- воскликнула она, входя,- но я снова без счету наслышалась новостей от Сольчанёвой!

Графиня, возбужденная своим занимательным чтением, недовольно поморщилась.

- Ма chère, ты, как видно, начинаешь все больше входить во вкус разговоров с Сольчанёвой!

- Но, дорогая мама, это ведь единственная в своем роде, бесценная, удивительная женщина. По сравнению с ней теряет свою исключительность самое великое изобретение нашего времени…

- Le tèlègraphe èlectrique,- с принужденной улыбкой докончила графиня.

- Да, да! Представь себе, дорогая мамочка, сейчас только пять часов вечера, а она уже точно знает все, что сегодня произошло в нашей округе и из своей сегодняшней хроники уже рассказала мне о двух необычайных происшествиях.

Графиня сделала жест, давая понять, что все это не слишком ее интересует.

Но Евгения не обратила на это внимания и быстро продолжала:

- Ты бы, мама, не поверила, какие удивительные вещи происходят по соседству с нами.

- Видимо, новая сказочка о Заколдованной усадьбе!

- Вовсе нет.

Графиня пожала плечами и поднесла книгу к глазам, как бы не желая тратить время на пустые разговоры.

Евгения проворно подбежала к матери и поцеловала ее маленькую аристократическую ручку.

- Ты, дорогая мама, тоже должна послушать, оба эти происшествия не менее интересны, чем самый интересный роман.

- Enfant! - шепнула графиня со снисходительной улыбкой.

- Вообрази,- все это произошло у нашего соседа, нет кузена…

- У кого?

- У пана Юлиуша.

Графиня недовольно выпятила нижнюю губу.

- Два-три дня тому назад к нему приехал какой-то его знакомый, школьный товарищ, приятель…

- Мне вчера об этом рассказывал Жахлевич,- прервала графиня.

- Он назвал его фамилию?

- Ah... Такая странная фамилия...

- Дамазий Чоргут или Чоргат.

Графиня слегка вздрогнула, словно один звук этого имени действовал ей на нервы.

- И что? - спросила она холодным тоном.

- Представь себе, дорогая мамочка, этот приятель, как только появился в Опарках, завладел всем и всеми, и до такой степени, что слугам не Юлиуш, а он казался хозяином дома.

Графиня вновь состроила недовольную мину.

- Ну и что тут для меня интересного? - прервала она Евгению.

- Но ты же не даешь мне кончить! Потерпи минутку. Этой ночью, пробыв в Опарках всего лишь два или три дня, он приказал оседлать коня и, ничего никому не сказав, уехал, вооруженный с ног до головы. Слуга, который привел ему лошадь, догадался, что он готовится к какой-то важной экспедиции, так как пистолеты у него были с двойным зарядом и, садясь в седло, он сказал вполголоса: «Будь что будет, я на все готов!»

Графиня иронически улыбнулась.

- И что же дальше? - спросила она.

- Так вот, он помчался куда-то и больше не вернулся.

- Теперь, наверное, в доме обнаружится какая-нибудь deces - заметила графиня.

- Упаси боже! Ведь он близкий друг пана Юлиуша!

- Ну, тогда он может еще вернуться.

- Около полудня вернулась его лошадь, одна, без ездока и, что удивительно, прибежала она с порванной уздой и раной в боку, как будто ее ударили саблей или пикой.

На холодном, надменном лице графини отразилось легкое удивление.

- Что же дальше?

- Пан Юлиуш подумал, что с его другом что-то случилось во время прогулки, и послал во все стороны искать его, но до сих пор никакого следа.

- Удивительно!

- И сегодня же небывалый случай произошел в Бучалах.

- В Бучалах?

- Акцизные таможенники задержали на дороге какого-то дегтяря, лицо и весь облик которого показались им подозрительными. Они хотели обыскать его повозку, но он яростно сопротивлялся и, если бы не два проезжих гусара, наверное, отбился бы. А гусаров он испугался и позволил отвести себя к мандатарию. И тут…

- И тут?

- Таможенники непременно хотели обыскать его повозку, но гусары уже уехали, и когда он увидел это, к нему вернулась вся его дерзкая отвага, он выхватил из-за пазухи два пистолета и с их помощью проложил себе дорогу.

- Est-il possible? - воскликнула графиня.

- Мандатарий и его полицейский были на волосок от смерти, стражники отделались испугом.

- И это произошло сегодня?

- Сегодня утром. Не знаю почему, но все предполагают какую-то связь между первым и вторым событием!

- Какую-то связь! - повторила графиня, неожиданно заинтригованная рассказом.

- Говорят,- продолжала Евгения,- что в повозке вместо дегтя был спрятан труп Чоргута, но это, наверное, уже фантазия нашей славной Сольчанёвой.

- Кто знает,- прошептала графиня, находившаяся под впечатлением только что прочитанных глав «Мартина подкидыша».

Евгения так и прыснула со смеху.

- Ты забываешь, мамочка,- подхватила она,- что наша добрая Сольчанёва знает и рассказывает не только то, что случилось, но и то, что могло случиться. Допустим, что половина всего этого произошла в действительности, а половина лишь могла произойти, и вместо трагедии мы получим комедию.

Графиня хотела что-то сказать, но вдруг остановилась и внимательно прислушалась.

Во дворе раздался стук экипажа.

Евгения подскочила к окну и радостно захлопала в ладоши.

- Пан Юлиуш! - крикнула она.- Теперь мы обо всем узнаем подробно!

- Пан Юлиуш! - протянула графиня, как бы удивленная столь скорым повторением вчерашнего визита.

Юлиуш тем временем выпрыгнул из коляски и быстро поднялся по мраморным ступеням крыльца.

В прихожей он столкнулся нос к носу с Жахлевичем, который после затянувшегося совещания с графом выходил из канцелярии. Тот, как всегда скособочившись, съежившись, молчком жался к стене. Низко поклонившись Юлиушу с обычной своей фальшивой и угодливой улыбкой, он искоса бросил на него странный, поистине загадочный взгляд.

Юлиуш вздрогнул. Сам не зная почему, он испытал в эту минуту неприятное, отталкивающее ощущение, словно внезапно наступил на укрывшуюся в густой траве гадюку или другое отвратительное пресмыкающееся. Почти невольно Юлиуш оглянулся на незнакомца и, хотя его физиономии он уже не увидел, явственно почувствовал какое-то необъяснимое отвращение.

Однако он подавил это неприятное чувство и постарался придать себе по возможности спокойный, непринужденный вид, что было особенно необходимо ввиду той важной дипломатической миссии, какую он возложил на себя. Ведь ему предстояло со всей деликатностью дать понять Евгении, что над ее головой собрались грозные тучи и требуется величайшая предусмотрительность, чтобы избежать надвигающуюся опасность.

Увы, когда через несколько минут Юлиуш очутился в кругу графской семьи, его лицо не выражало ничего, кроме недоумения и замешательства. Правда, графиня и ее дочь, чье любопытство было возбуждено новостями ключницы, приняли его с обычной учтивостью, но граф казался совершенно переменившимся.

Собственно, Юлиуш еще вчера отметил чрезвычайную холодность и надменность графа, сегодня же это впечатление стало гораздо ощутимее.

Граф был явно не в духе и, выполняя обязанности гостеприимства, лишь слегка вуалировал ледяной любезностью застывшее на лице высокомерие. Но не только высокомерием было в эту минуту отмечено его лицо. Он как бы вдруг состарился на несколько лет, у него запеклись губы, лоб покрылся множеством морщин. С первого взгляда на эти красивые, благородные черты можно было понять, что граф противится какому-то важному решению и переживает тяжелую внутреннюю борьбу.

Странное состояние графа и при этом невозмутимая веселость, спокойствие и непринужденность молоденькой графини окончательно сбили с толку несчастного юношу, который, как и в первый раз, после своего приключения в заброшенном саду, ожидал увидеть совсем иную картину.

После сегодняшней встречи на бучальском выгоне он приготовился к тому, что Евгения будет смущена и озабочена, а соответственно смущены и озабочены будут ее родители, которые не могли ведь не знать о тайных ночных прогулках своей единственной дочери. Вместо этого он нашел родителей холодными, безразличными и, очевидно, удивленными его визитом, а дочку еще более веселой и непринужденной, чем обычно. Напрасно он бился над этой загадкой и пытался решить, с чего всего уместнее начать разговор.

«Неужели она до такой степени умеет владеть собой?» - подумал он, приглядываясь к красивому, безмятежному лицу девушки.

Это предположение показалось ему по-детски нелепым. Такое самообладание и искусность в притворстве не совмещались ни с возрастом, ни с веселым нравом Евгении. Тем невероятнее представлялось ему, чтобы она сумела сохранить свою тайну от родителей, чтобы без ведома и согласия матери, переодевшись в чужое платье, искала помощи у простого слуги. Мысленно нащупывая нить Ариадны в этой удивительной загадке, Юлиуш все больше запутывался и все глубже погружался во мрак.

Евгения приметила плохое настроение юноши и, видимо делая вызвать его на оживленный разговор, сама живо обратилась к нему:

- Почему вы нам ничего не расскажете об удивительных происшествиях у вашего мандатария?

Юлиуш слегка вздрогнул.

«Она уже знает,- подумал он и спросил с притворным удивлением:

- Вам уже рассказали об этом?

- Наша ключница, пользуясь разнообразными своими знакомствами среди челяди, очень быстро узнает такого рода новости.

- Я слышал об этом от Жахлевича, но сомневаюсь, чтобы это была правда,- заметил граф.

- Мы живем в серьезное время, граф! - значительным тоном произнес Юлиуш.

- Comment? - переспросила графиня, не поняв его ответа.

Юлиуш исподволь зорко и внимательно следил за каждым движением Евгении.

- Два акцизных таможенника чуть было не схватили человека, который под видом дегтяря ставил своей целью скорее прогресс и духовное развитие народа, чем вращение колес в телеге.

- Ах! - воскликнул граф и стремительно подвинулся вместе со своим креслом.

- Что вы говорите? - одновременно воскликнула и графиня.

Евгения ничего не сказала, но глаза ее блеснули, а грудь, как показалось Юлиушу, слегка всколыхнулась.

- Но ему удалось удрать? - поспешно спросил граф.

- Да, он просто чудом спасся, но, к несчастью…

- К несчастью,- подхватил граф.

Юлиуш заметил, что Евгения, словно с перепугу, слегка приоткрыла рот и, казалось, затаила дыхание.

- В обоих случаях остались следы и улики,- медленно говорил юноша, пронзая молоденькую графиню взглядом,- которые позволяют легко обнаружить, если не самого дегтяря, то по крайней мере связанных с ними людей.

Граф пробормотал что-то невразумительное.

- Да, им угрожает большая опасность,- продолжал Юлиуш,- ибо окружные власти уже и так обратили внимание на постоянное место их сборищ.

- Как, и место уже известно? - не скрывая беспокойства, спросил граф.

- Ах, это было бы ужасно! - воскликнула Евгения и Юлиушу почудилось, что она задрожала с головы до ног.

Выдержав ради вящего эффекта паузу, Юлиуш произнес торжественно и грустно:

- К сожалению, это место уже сегодня находится на подозрении у властей и стоит комиссару Шноферлю произвести хотя бы самое поверхностное следствие, как все будет раскрыто.

- И это место?.. - с волнением спросил граф.

- Заколдованная усадьба!

Граф резко отодвинулся вместе с креслом назад, а его дочь хлопнула в ладоши, потом, приложив пальчик к гладкому, как мрамор, лбу, повторила протяжно, словно нашла разгадку давно томившей ее тайны:

- Заколдованная усадьба!

Эти внезапные жесты и неожиданный тон одним ударом опрокинули все прежние выводы и подозрения молодого человека.

Живое участие Евгении означало, видимо, лишь интерес к самому делу, а ее тревога и опасения, казалось, вызваны были грозившей кому-то опасностью.

Поколебленный в справедливости своих наблюдений, Юлиуш хотел было сбросить маску дипломата и высказать свои предостережения открыто, но сдержался, пораженный холодностью и безразличием графа.

- Насколько мне известно,- продолжал он, возвращаясь к прежней роли,- среди подозреваемых участников встреч в Заколдованной усадьбе находится некая молодая особа, кажется из высшего общества.

- Это, наверное, ваша садовая сильфида! - вскрикнула Евгения.

- И мне так кажется,- значительно промолвил Юлиуш.

- На чем же основываются ваши догадки?

- Сегодня один из моих крепостных показал, что накануне он видел этого дегтяря, который ехал в Заколдованную усадьбу, а у ворот его ждали Костя Булий и какая-то девушка, видимо не из простых.

- Описание которой сходится с вашим,- докончила догадливая Евгения.

- Точь-в-точь,- признался юноша, пристально взглянув на нее.

Евгения вскинула голову, словно что-то припомнила.

- В таком случае мне остается только попросить у вас прошения,- заметила она с улыбкой.

- У… меня? - пролепетал удивленный Юлиуш.

- Оказывается, ваша сильфида была реальным существом.

- О, в этом я был уверен с самого начала.

Евгения с иронической улыбкой пожала плечами.

- А я, увы, все еще сомневаюсь,- прошептала она, слегка поведя рукой.

Граф, который до сих пор сидел с отсутствующим видом, вдруг поднял голову и, внимательно поглядев юноше в лицо, спросил:

- Ваш мандатарий воспользовался этими показаниями?

- Упаси боже! Но внимание властей уже и так возбуждено; со дня на день для проведения следствия может приехать комиссар, человек очень ревностный.

Граф чуть наклонил голову, и Юлиушу показалось, что на щеках у него проступил легкий румянец.

- Не забудьте поговорить хотя бы с Костей.

- Я бы уже сегодня это сделал, если бы меня не отвлекло другое необычное происшествие в моем собственном доме.

- Ах! - воскликнула графиня, вспомнив только что услышанную историю о Чоргуте.

Юлиуш продолжал:

- Два дня тому назад ко мне приехал мой давний школьный товарищ и собирался остаться у меня надолго, но вчера ночью он куда-то отправился верхом, вооруженный моими пистолетами, и до сих пор не вернулся. Лошадь его прибежала с порванной уздой и глубокой раной в боку.

- Так это правда! - вскрикнули одновременно мать и дочь.

- Удивительно,- проворчал граф.

Юлиуш потер лоб и продолжал:

- Не знаю, что и думать об этом. Мой приятель - человек отчаянной отваги, доходящей у него до безумия, но я не могу представить себе, где и с какой опасностью он мог столкнуться.

- Быть может, он просто упал, а лошадь напорола на кол в заборе?

- Это было бы вполне вероятно, если б не порванная узда.

- В таком случае, каковы ваши предположения?

- Боюсь, не доскакал ли он случайно, увлеченный ездой, до Заколдованной усадьбы и не там ли что-то произошло с ним.

- О господи,- вспыхнула Евгения,- из этой Заколдованной усадьбы и впрямь делают какое-то заклятое место.

Граф пожал плечами, а графиня невнятно прошептала что-то по-французски.

В эту минуту в комнату вошел лакей в ливрее и принес на серебряном подносе запечатанное письмо.

- Для ясновельможной пани,- сказал он с поклоном!

- С почтой?

- С нарочным из Швыдки.

- От Адамовой,- воскликнула графиня и торопливо схватила письмо.

- Вы позволите, monsieur? - обратилась она к Юлиушу, поспешно распечатывая конверт.

Она быстро пробежала глазами розовый листок, затем вдруг оторвалась от чтения.

- Август вернулся!

- Вернулся! - воскликнула Евгения и с такой радостью подскочила на стуле, что Юлиуш, сам не зная почему, задрожал всем телом, и сердце у него сильно сжалось.

Евгения, чувствуя, видимо, потребность объяснить неожиданный свой порыв, обратилась к Юлиушу

- Август - это мов кузен, дальний родственник, товарищ детских игр и забав. Теперь он вернулся из-за границы, где провел целых три года.

Слова ее нисколько не ослабили, а только усилили у Юлиуша неприятное впечатление первого момента.

Настроение у него совершенно испортилось, и, решив, что долг свой он выполнил, Юлиуш насколько возможно сократил визит и попрощался.

Граф не сделал ни малейшей попытки задержать гостя и не повторил обычного приглашения посетить их, а его надменное лицо выражало невольную озабоченность и замешательство.

Это не прошло незамеченным для Юлиуша и, разумеется, вызвало новые сомнения и новые выводы. По-прежнему убежденный, что таинственная садовая нимфа и соучастница смелых замыслов мнимого дегтяря не кто иная, как молоденькая красавица графиня, юноша именно этим объяснял странную озабоченность графа. При всем том, однако, трудно было поверить, чтобы шестнадцатилетняя девушка так искусно умела притворяться и так владела собой, что смогла без малейшего замешательства выдержать его испытующий взгляд, который сделал бы честь самому проницательному полицейскому прокурору.

Юлиуш выехал за ворота, одолеваемый теми же сомнениями и догадками, какие мучили его, когда он возвращался из Оркизова после своего предыдущего визита.

То, что он видел собственными глазами, и всякие мелкие факты, подмеченные им потом, наконец, это удивительное стечение событий - все, казалось, должно было бы убедительно подтверждать первоначальные подозрения. Но тут же на первый план выступало какое-нибудь новое обстоятельство, самым печальным образом противоречившее неоспоримой логике рассуждений.

Да еще эти неотвязные мысли об Августе, возвращение которого из-за границы доставило такую радость Евгении… Юлиуш теперь припомнил, что уже не раз слышал об этом Августе, молодом графе Виклицком, родственнике графини и близком соседе Жвирских. Юлиуш никогда не видел его, знал о нем очень мало, но инстинктивно чувствовал к нему ревность и неприязнь.

Юноша опустил голову и глубоко задумался, временами из его груди вырывался вздох и какое-то словечко тихим шепотом слетало с его уст.

Тем временем коляска свернула в сторону и покатилась вдоль обширного пшеничного поля, которое тянулось далеко, до одной из сторон живой изгороди, окружавшей дворцовый сад.

Подъехав к взгорку, коляска немного замедлила ход; в ту же секунду из пшеницы молнией выскочил какой-то человек и одним прыжком оказался на подножке экипажа.

Юлиуш, неожиданно вырванный из глубокой задумчивости, не смог сдержать легкого возгласа, который сменился громким восклицанием, когда в этом, словно с неба упавшем человеке он узнал Катилину, in propria persona.

В лице неисправимого скандалиста, которого мы оставили в красной комнате Заколдованной усадьбы в столь неприятной ситуации, произошли удивительная перемена. Глаза его потеряли свое дерзкое, вызывающее выражение, с плотно сжатых губ исчезла пренебрежительная, отчаянно веселая усмешка.

В эту минуту пан Дамазий Чоргут выглядел почти порядочным человеком, который занят важным делом, только движения его были лихорадочно поспешны.

- Ты! Здесь! - вскричал изумленный Юлиуш.

- Тише… Сейчас мне некогда… Обо мне не тревожься… Вскоре увидимся… Я должен тебе о многом рассказать… - прошептал он прерывающимся голосом, наспех пожал руку ошеломленному приятелю и, соскочив с подножки, в мгновение ока снова исчез в густой пшенице.

Все это произошло так быстро и неожиданно, что Юлиуш должен был протереть глаза, чтобы не принять эту встречу за сонное видение, а бедный кучер, который, услышав за собой голоса, проворно обернулся, от страха чуть не выпустил вожжи из рук - так быстро мелькнула перед ним и пропала тень человека, которого ему не удалось распознать.

Опомнившись от изумления, Юлиуш высунулся из коляски, но, не увидев никаких следов своего удивительного друга, пожал плечами и промолвил вполголоса:

- Новая загадка! Когда же наконец все это разъяснится!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

ЗАГОВОР

После описанных нами событий прошло несколько месяцев. Срок, на который мы оставили их без внимания, немалый, и, разумеется, действие тем временем продолжало развиваться, менялись внутренние связи, отношения. Однако общая ситуация и расстановка действующих лиц остались прежними. Мы застаем наших знакомых на тех же местах, какие они занимали и раньше.

Но не будем забегать вперед, подхватим нить нашего рассказа и начнем, хотя бы только из уважения к значительности этого учреждения,- с достославного доминиума.

Почтенный наш мандатарий как раз исполняет одну из главнейших функций своей ежедневной деятельности - отдается легкому послеобеденному сну. Судейша отправилась с визитом к супруге священника, и в доминикальной канцелярии хозяйничает один Густав Хохелька.

Он сидит за грязным, замызганным столиком и, то покусывая перо, то немилосердно теребя его в руках, с неслыханным напряжением силится придумать, по-видимому, что-то необычное.

Нелегко бедняге! Он весь в поту, волосы растрепаны, бакенбарды взъерошены, воротнички подтянуты до ушей, но, несмотря на все усилия и труды, всего две жалкие строки выведены им на бумаге.

По правде говоря, наш доблестный герой обычно не тратит лишних сил на составление официальных бумаг, для этого, благодаря предусмотрительности высших властей, полным-полно готовых формул, только не зевай при переписывании, и дело идет как по маслу.

Но теперь Хохелька трудится над иным, более важным заданием, причем in propria privatus.

Если бы мы сумели подольститься к этому любопытному образцу рода человеческого, он с неописуемо довольной улыбкой признался бы нам на ухо, что трудится над любовным посланием к некой Серафиме или Марьяне, которая, по его словам, напропалую кокетничает с ним, так что он просто уже не может устоять. Он жаждет признаться ей наконец в любви по всей форме, но, к величайшему его огорчению, сколько он ни бьется, никак не дается ему третья строка - число, которое необходимо для совершенства формы.

С тяжким вздохом бедняга в сотый, наверное, раз читает:

Уже несколько раз брал я в руки перо, чтобы моему наболевшему сердцу…

Но что дальше? Над этим Хохелька сушит мозги и ломает голову битых два часа.

- Дать волю.. - пробормотал он и взмахнул было пером, но тут же заколебался.

- Дать... Дать... волю!.. Нет,- недовольно прошептал Хохелька, нещадно теребя бакенбарды.

- Ага! - вскричал он наконец: - Уже несколько раз брал я в руки перо, чтобы дать моему наболевшему сердцу взять волю…

И снова недовольно качает головой.

- Дать… взять… - и, тяжко вздохнув, задумывается.

- Проклятье,- гневно говорит он,- не клеится! А ведь я начитан! - восклицает Хохелька, как бы успокаивая свое самолюбие.

Хохелька начитан! Святая правда! Когда при нем вспоминали Мицкевича, он тут же приподнимался на цыпочках, поправлял бакенбарды и улыбался, как человек, для которого нет на свете тайн.

- Мицкевич! Мицкевич! - цедил он сквозь зубы.- Это тот, кто написал стихи о пани Твардовской, о, я знаю его. Толковая голова!

И, надо заметить, Хохелька не ограничивался одним Мицкевичем. Однажды он за неделю прочитал всего «Ринальдини» и «Жизнь Геновефы», но с тех пор дал зарок романов в руки не брать.

- Я так принял к сердцу эти истории, что потом неделю ходил пришибленный! - сетовал он.

Как видно, Хохелька не любил представать в своем натуральном виде.

Ох и бьется же сейчас, бедняга, мучается, пыхтит, а воз ни с места. Делай что хочешь, не вытанцовывается третья строка.

Актуарий гневно сплюнул.

- Тьфу, черт возьми! Не идет! А ведь голова у меня умная,- прошептал он.

Нельзя сердиться на него за бахвальство! Говорит же пословица: «Всякая лиса свой хвост хвалит»,- почему бы и пану Хохельке не похвастаться в виде исключения своей головой?

Однако, как ни умна была его головушка, любовное письмо не продвинулось ни на шаг.

- Что делать! - простонал он в отчаянии и вдруг хлопнул себя по лбу.

- Попробую стихами! - торжествуя, вскричал Хохелька. И, подумав немного, радостно добавил:

- Превосходно! Замечательно! - После чего, встав в позу, прочел:

Уж сколько раз я брал перо в руки,

Чтобы исстрадавшегося сердца унять муки.

- Вот черт! У меня же огромный поэтический талант, а я и не знал. Руки! Муки! Какая рифма! Эге, да это не все, вот еще две рифмы: руки, муки, звуки, стуки!

И, словно устрашенный неожиданно свалившимся на него богатством, Хохелька схватился за голову.

- Но, ради бога, что же выбрать? - вопрошал он, трагически вращая глазами.- «Чтобы исстрадавшегося сердца унять муки, унять звуки, унять стуки». Все хорошо! Замечательно! Превосходно!

И, сорвавшись со стула, забегал взад-вперед по комнате.

- Сердце терпит исстрадавшиеся муки! Отменно! Сердце громко стучит, потом мучается,- муки сердца, excelenter!

Вдруг он остановился.

- Сердца исстрадавшиеся звуки! Это, кажется, лучше всего, наиболее поэтично! - пробормотал Хохелька неуверенно, но тут же вновь воспрянул духом.

- А, что там! Муки, звуки, стуки! Все хорошо! Все годится! Пусть знает, как я умею рифмовать! Хо, хо, это ведь не легко к одной концовке подобрать три такие extra fein рифмы.

Он быстро уселся за столик и в новом порыве, с пролитием немалого количества пота и чернил, вывел на бумаге:

Уж сколько раз я брал перо в руки.

Чтобы сердца моего истерзанного муки,

Чтобы груди моей неумолчные стуки.

Чтобы головы моей сверкающие звуки…

Тут он запнулся и почесал затылок.

- А дальше? - спросил он самого себя,- гм, дальше… дальше… Есть! - заорал он, подскочив на стуле.

Высказать сегодня тебе,

Как самому себе,

Как если б я был в гробу

Или стоял бы в саду.

Тут Хохелька разразился громким отрывистым смехом, который у детей и сумасшедших означает наивысшую степень удовольствия.

В самом деле, добряку было чему радоваться: последнее четверостишье ему удалось - ни прибавить, ни убавить. Оно заключало в себе и критику предыдущих строк, и название, и характер, и личность автора!

К счастью, сегодня это было последнее четверостишье, ибо в эту минуту во двор достославного доминиума въехал какой-то экипаж и из него медленно и осторожно вылез худой скособоченный человечек.

- Пан Жахлевич, бывший полномочный управляющий оркизовского графа,- воскликнул поэт-актуарий, выглянув в окно.- Надо разбудить судью!

И он поспешил на другую половину.

Тем временем Жахлевич вошел в канцелярию, оглянулся вокруг и, словно смутившись и оробев, остановился на пороге.

Судья не заставил себя ждать, он так торопился, что даже глаз не успел протереть со сна. Видно, Жахлевич пользовался у него большим уважением.

- Ваш покорный слуга, милостивый пан Жахлевич,- низко поклонился мандатарий.

- Честь имею, милостивый пан судья! - ответил Жахлевич, протягивая руку.

В эту минуту глаза их встретились и на их лицах отразились противоположные чувства. Оба видели друг друга насквозь. С первого взгляда мандатарий понял, что Жахлевич прибыл сюда обстряпать какое-то дельце, и не пустяковое, а заплатить хотел бы подешевле.

И Жахлевич заметил, что его сразу раскусили, и почувствовал, что имеет дело с сильным противником.

«Надо держать ухо востро!» - подумал он.

«Нашла коса на камень!» - торжествовал в душе мандатарий.

- Давно ли из-за границы, ваша милость? - спросил он вслух.

- Только что вернулся.

- Могу ли я вас попросить на другую половину… Правда, моей жены нет дома…

Жахлевич придержал его за руку.

- Прошу прощения, пан судья, может, это и нехорошо, но я, признаться, приехал по делу и не хотел бы причинять лишнего беспокойства.

Мандатарий оглянулся на Хохельку, и тот моментально его понял. В таких случаях ему следовало брать шапку и отправляться гулять. Обычно актуарий нисколько не сердился на это и уходил в сад, куда под тень высокой липы в минуты грусти любила приходить и судейша.

Жахлевич и мандатарий остались одни.

Первый уселся на старом, грязном, обитом тиком диванчике, второй, с видом важного чиновника, занял место на деревянном стуле поблизости.

Жахлевич как бы колебался, что-то обдумывал, видимо составлял план действий; мандатарий упорно молчал и лишь искоса посматривал на своего гостя.

- Гм, гм, - крякнул наконец Жахлевич.

- Гм, гм,откликнулся мандатарий.

Жахлевич льстиво улыбнулся и, не спуская с мандатария пронзительного взгляда, медленно начал:

- У меня к вам, милостивый пан судья, исключительно важное и деликатное дело.

- Только прикажите, милостивый пан,- уверил его с поклоном мандатарий.

- Это маленький секрет.

Мандатарий благоговейно склонил голову.

- Прежде всего прошу под честное слово держать его в тайне.

Вместо ответа мандатарий торжественно протянул Жахлевич у руку.

Тот уселся поудобнее.

- По-честному,- начал он со своего любимого присловия и замолчал, словно не решаясь раскрыть карты.- Пану судье должно быть известно,- снова заговорил он через минуту,- что три месяца тому назад я отказался от службы у графа…

- Слышал об этом,- ответил мандатарий, донельзя заинтригованный таким началом.

- И как вы это себе объяснили, позвольте спросить?

- Признаюсь, как и все, не знал, что и думать. Граф дорожил вами как зеницей ока…

Жахлевич криво улыбнулся.

- Я теперь собираюсь судиться с ним, милостивый пан судья,- ответил ои, помолчав.

- Не может быть! - воскликнул искренне удивленный мандатарий.

- По-честному, ничего иного мне не остается.

Мандатарий только рот разинул.

- В чем дело? - недоверчиво пробормотал ои.

- Сейчас объясню, дорогой пан судья, так как мне очень нужна будет ваша помощь.

Мандатарий незаметно усмехнулся, и почему-то у него ужасно зачесалась правая ладонь.

- Я в вашем распоряжении,- отозвался он, помолчав.

Жахлевич заложил ногу на ногу, еще больше, чем всегда, скосил глаза вбок и медленно, взвешивая каждое слово, заговорил:

- Оценив мои долголетние услуги графскому семейству, граф всегда говорил, что щедро вознаградит меня…

Мандатарий важно кивнул, словно хотел таким способом скрыть непрошеную насмешливую улыбку.

Жахлевич, не обратив на это внимания, продолжал:

- И три года тому назад он действительно хотел выполнить свое обещание.

- Когда получил жвировское поместье? - вставил мандатарий.

- Да. Он тогда по всей форме и на вечные времена отписал мне целую деревню…

Мандатарий даже подскочил на стуле, так уязвила его удача полномочного управляющего.

- Которую? - спросил он поспешно.

- Бучалы,- как бы с неохотой ответил Жахлевич.

- Бучалы! - повторил мандатарий и утвердительно покачал головой.

Жахлевич вздохнул и махнул рукой.

- И что же, не успел я вступить во владение дарованной мне деревней и записать ее в ипотечные книги, как вдруг появляется этот старый ключник Костя Булий.

- С завещанием.

- Графу пришлось вернуть все поместье, а следовательно и моя дарственная…

- Была навечно передана в архив, - заключил мандатарий тоном опытного чиновника.

Жахлевич отрицательно покачал головой.

_ Я придерживаюсь другого мнения.

- Какого?

- По-моему, дарственная есть дарственная, и я, не получив Бучал, имел право потребовать взамен нечто равноценное.

- Верно.

- Граф, однако, другого мнения. Он утверждает, что к дарственной его склонило увеличение состояния, а раз состояние не увеличилось, то и дарственная отпала…

- Гм, гм,- буркнул мандатарий, высоко поднимая брови.

- Словом, граф считал свою дарственную действительной только в том случае, если бы Жвиров принадлежал ему.

- А потеряв Жвиров, не чувствовал себя ни к чему обязанным,- заключил мандатарий.

Жахлевич кивком выразил свое согласие.

- Но мог ли я удовольствоваться этим? - помолчав, спросил он.

Мандатарий только крякнул и пожал плечами.

- Я обратился к лучшим адвокатам,- продолжал бывший управляющий.

- И они вас обнадежили…

- Напротив, они откровенно предупредили меня, что проиграю дело.

- А вы что…

- Я не потерял надежды. По закону моя дарственная стала недействительной потому, что граф утратил право на наследство; однако, если бы закон вернул графу это право, восстановились бы и мои права на Бучалы.

Мандатарий разинул рот, вытаращил глаза, встопорщил усы и навострил уши, но, хоть убей, ничего не понял.

Жахлевич, опустив глаза, молчал, словно желал еще пуще разжечь любопытство своего собеседника.

- Следовательно… - начал он наконец.

Мандатарий вместе со стулом стремительно подался вперед.

- Чтобы получить вновь право на дарственную, необходимо ввести графа во владение жвировским поместьем.

Мандатарий, очевидно обманутый в своих ожиданиях, только рукой махнул.

- Вам кажется это невозможным, пан судья?

- А вам нет?

- Отнюдь.

Мандатарий вскинул голову с выражением наивысшего удивления.

А Жахлевич спокойно цедил сквозь зубы:

- Я надеюсь с божьей и людской помощью добиться этого.

- Добиться отмены завещания спустя три с лишним года! - воскликнул мандатарий.

- В нашем случае давность не имеет значения.

- Но завещание законно, оно составлено по форме.

- Напротив, я, по-честному, думаю, что завещание ни в коем случае не законно! - прервал его управляющий с многозначительным видом.

- Каким же образом? - спросил мандатарий и опята разинул рот, чтобы лучше слышать ответ.

Жахлевич усмехнулся своей кривой усмешкой.

- Известно ли вам, что закон не всем позволяет распоряжаться по своей воле?

- Как это? - переспросил мандатарий.

- Есть люди, которые по закону лишены права распоряжаться, те, например, что находятся на излечении.

- Сумасшедшие! - воскликнул мандатарий и вытаращил глаза; наконец его озарило.

Жахлевич молча наклонил голову.

Мандатарий хлопнул себя кулаком по лбу.

- Фью, фью, фью,- свистнул он.

И вдруг задумался и с сомнением покачал головой.

- А доказательства? - прошептал он, выпятив вперед подбородок.

- Часть есть, другая будет!

- Уже есть!

Жахлевич хлопнул себя по нагрудному карману.

- Я тут всякие документики привез из Дрездена.

- Эге... эге… - догадливо протянул мандатарий.

- Есть свидетельства двух дрезденских врачей, которых вызывали к больному Жвирскому, а также владельца и служителя гостиницы, где он жил. Все они под присягой дали показания, которые запротоколированы и из которых следует, что покойный был не в своем уме.

- Фью, фью, фью,- засвистел da capo мандатарий.

- Немцам приезжий польский вельможа показался простым мужиком, одетым в панское платье. Сам он ничего не значил, всем распоряжался один из его слуг, видимо, один из его казаков, который обращался с паном как с холопом.

- Ну уж этому-то я не поверю! Чтобы молодой староста позволил кому-то считать себя выше его, подчинялся чужой воле! Ну и ну!

- Говорю вам, несколько человек присягнули, что таковы были отношения между паном и слугой, и это одно из главнейших доказательств его умопомешательства.

Мандатарий покачал головой, отнюдь не убежденный.

- Да чего там толковать. Улик, собранных в Дрездене, вполне достаточно,- продолжал Жахлевич.- Миколай Жвирский был не в своем уме и поэтому, живя за границей, не имел права действовать по своей воле, это-то доказано.

- Документально?

- Целиком и полностью. Сейчас речь идет только о том…

Мандатарий заерзал на стуле и навострил уши.

- О чем, к примеру? - спросил он.

- О том, чтобы доказать, что молодой староста и до отъезда за границу был… так это… как бы…

- Mente captus! - заключил мандатарий.

Жахлевич ответил энергичным кивком.

Гонголевскому все стало ясно, как на ладони. Он не мог больше усидеть и, сорвавшись со стула, как ошалелый забегал по комнате.

- Вот это идея! - выкрикнул он наконец не без зависти.

- Однако для этого мне нужна ваша помощь, а также Гиргилевича и всех, кто находился в окружении молодого старосты.

Мандатарий остановился и машинально протянул вперед руку.

- Ага! - пробормотал он, приподнявшись на носках и надувая щеки.

- От вашего свидетельства зависит многое.

Гонголевский еще пуще напыжился.

- Трудное дело,- сказал он, подумав.- Человек умер, а ты поди докажи, что при жизни у него не хватало винтика в голове.

- Вам нужно будет только рассказать о его чудачествах и выходках, память о которых до сих пор жива в окрестностях, одного этого достаточно.

- Так вы, милостивый пан, попросту говоря, хотите от меня свидетельства? - спросил мандатарий, искоса взглянув на Жахлевича.

- О нет, не только, мой дорогой.

- Не только?

- Я намерен передать в ваши руки всю вторую половину дела. Хотелось бы, чтобы вы не только сами засвидетельствовали, но и выбрали среди своих людей тех, кто мог бы присягнуть, что покойный был не в своем уме, и вообще полностью взяли на себя доведение дела до конца, что, думаю, большого труда не составит.

Мандатарий стоял не шевелясь, молчал и лишь внимательно ловил каждое слово своего гостя.

Тот продолжал:

- Знаю, у вас будет немало хлопот, всяких там подходов, ну и расходов, и поэтому, голубь мой, я готов заранее вручить вам несколько тысчонок.

Тут мандатарию стало так благостно на душе, точно его маслом смазали с головы до пят.

Он слегка подмигнул одним глазом, тихонько причмокнул и повторил про себя: «Несколько тысчонок!»

Жахлевич, который внимательно следил за выражением его лица, удовлетворенно улыбнулся.

- Если дело удастся, на что я надеюсь, граф вступит во владение всеми поместьями и, уж конечно, не сможет не отблагодарить нас, хотя сейчас мы и действуем против его воли.

- Кхм, кхм,- кашлянул мандатарий.

- А этого студентика, которому также далеко до вельможного, как служке до архиерея…

- Юлиуша?

- …его мы вытурим отсюда, пусть еще поучится.

- Пусть поучится! - презрительно воскликнул мандатарий.

- Если мы вдвоем дружно возьмемся за дело,- говорил Жахлевич с самодовольной улыбкой, подчеркивая каждое слово,- то, по-честному, все пойдет как надо. Графу суд вернет принадлежащее ему по праву поместье покойного брата…

- Вы, милостивый пан, получите Бучалы,- подхватил мандатарий, втайне облизываясь.

- Вы, пан судья, тоже не останетесь внакладе. Несколько тысчонок наличными и пожизненное место мандатария, это не безделица.

Гонголевский снова зашагал по комнате. Задуманный Жахлевичем план вырисовывался перед ним во всех подробностях и манил его к себе с непреодолимой силой. «Черт возьми, славненькое дельце!» - думал он, улыбаясь.

- Что и говорить, милостивый пан,-обратился он к гостю,- вы все обдумали самым превосходным образом!

- Так вы согласны? - поспешно подхватил бывший полномочный управляющий.

- Фью, фью! Умная у вас голова!

Жахлевич протянул ему руку.

- Стало быть, решено?

Мандатарий напыжился, словно еще раздумывая.

- Гм, гм,- произнес он с притворной нерешительностью.

Жахлевич достал из кармана большой бумажник и стал медленно открывать его, позволяя мандатарию разглядеть солидную пачку длинных ассигнаций с изображениями коронованных голов.

На Гонголевского будто нежным ветерком подуло, и какая-то истома разлилась по всему телу. Рука сама потянулась к деньгам, а изо рта потекли слюнки.

- Одни сотенные! - прошептал он и тихонько причмокнул, а затем добавил вполголоса: - Вот прогоним студентика со двора, тогда можно будет и за другого приняться, за босяка этого.

Жахлевич молча пересчитывал ассигнации.

- Трех тысяч достаточно на первые расходы? - спросил он.

Мандатарий вздохнул то ли от жадности, то ли от угрызений совести.

- Я всегда предпочитал служить настоящему пану, а не какому-то там голодранцу,- сказал он важно и гордо.- Выбирать между графом и этим школяром? Да лучше быть под возом у первого, чем у второго на возу.

Жахлевич проворно бросил на стол пачку ассигнаций и раскрыл объятия. Достойные мужи сердечно обнялись.

- Договорились! - воскликнул Жахлевич.

- Договорились! - подтвердил мандатарий.

- Прочь голытьбу!

- Да здравствует настоящий пан!

После этих задушевных взаимоизлияний сообщники сели на свои места. Но мандатарий все еще не мог успокоиться. Брошенная на столик пачка денег вызывала в нем похотливую дрожь, притягивала к себе как магнит. Чувствуя, что больше он просто не выдержит, Гонголевский вдруг протянул руку к столику.

- Как бы кто не увидел… - и в мгновение ока сгреб всю пачку себе в карман.

Только теперь по его лицу разлилось невыразимое блаженство. Успокоившись совершенно, он шумно перевел дух и крякнул, словно сбросил с себя последнюю тяжесть. Жахлевич, искоса следивший за всеми движениями мандатария, ухмыльнулся.

- Теперь нам остается только обсудить порядок действия.

- Надо подобрать доказательства.

- Гиргилевич будет с нами?

- Без всякого сомнения.

- Вам обоим нетрудно будет вспомнить разные чудачества покойного, все, что могло бы служить доказательством его невменяемости.

- Хо, хо! Я и сам помню их без числа.

- И вы сможете присягнуть и найти других свидетелей, готовых подтвердить свои показания под присягой?

- Сущий пустяк!

- Начнем с того, что покойный был mente captus с самого детства.

- Нет ничего легче. Он ведь целыми днями просиживал в красной комнате возле своего сумасшедшего отца и вместе с ним кричал: «Не позволю!», «Протестую!»

Жахлевич задумчиво покивал головой.

- А позже? - спросил он.

- А когда молоко на губах пообсохло, он, милостивый пан, и вовсе распоясался. Что ни день, то конь заезжен, то еще какое бешеное самоуправство. Долго бы пришлось рассказывать, что он проделывал.

- Вы тогда уже служили в имении?

- Да, как раз поступил.

- И с тех пор Жвирский не менялся до самой смерти?

Мандатарий заколебался вдруг.

- О нет,- пробормотал он,- было время, когда он, казалось, стал совсем иным.

Жахлевич насторожился.

- Это было, когда Ксенька заморочила ему голову.

- А,- прошептал Жахлевич, словно что-то припоминая.

- Да, тогда он стал гораздо мягче. Но не надолго. Видели б вы его, когда Ксенька пропала без вести. Дикий зверь не так был страшен. Горе мужику, если он попадался ему под руку в ту лихую годину.

- Не будем касаться того времени,- прервал мандатария Жахлевич.- Человек, несчастный в любви, всегда выглядит сумасшедшим! Нам важнее установить, умел ли молодой староста, став хозяином имения, разумно вести хозяйство.

- Образ его правления вошел в поговорку.

- Кое-что я уже и сам знаю. Начал он с того, что приказал спалить в одну ночь все свои шестнадцать деревень, чтобы потом наново отстроить их по своему плану.

- О, это важный punktum juris, - воскликнул мандатарий.

- Если мы хотим быть уверенными в успехе, нельзя довольствоваться одним этим фактом.

- Я вам доставлю пятьдесят других!

- Например?

- Разве для суда не будет доказательством безумия то, что покойник при огромных своих капиталах в наличных деньгах, никогда не платил налогов и ежегодно навлекал на себя принудительное взыскание?

Жахлевич поднял брови, словно не до конца был убежден подобным доказательством.

Но мандатарий, нисколько не обескураженный, продолжал:

- Каждую осень, после бесчисленных и безрезультатных напоминаний, в имение приезжал налоговый чиновник для наложения секвестра. Извещенный о его приезде Жвирский всякий раз приобретал множество серебряных ночных горшков и выставлял их перед чиновником. Серебро было высшей пробы, ценность его перекрывала просроченный налог. А уж удовольствие хозяина при этом просто не поддавалось описанию. «Видите, чем я плачу налоги!» - похвалялся он, забывая, что кроме расходов, связанных с принудительным взысканием, он столько же терял на покупке серебра.

Жахлевич улыбнулся и кивнул головой.

- Вы правы, это в самом деле новый punktum juris,- прекрасное доказательство сумасшествия.

- Такого рода безумств я и до завтра не перечислю.

- Мы должны отобрать самые убедительные.

- Однажды,- продолжал вспоминать мандатарий,- молодой староста получил какую-то бумагу из округа, а у него в это время как раз находился еврей арендатор из Опарок, да он до сих пор живет там. На бумагу надо было ответить безотлагательно. Так вот, ясновельможный пан выбрал в толмачи этого самого арендатора, тот перепугался, стал отговариваться, мол, не умеет он писать по-немецки. «Ну так пиши по-еврейски, это все равно»,- приказал Жвирский, не задумываясь. Ни к чему были просьбы и объяснения. Пришлось еврею выкручиваться и отвечать на казенную бумагу на своем языке! - отчеканил мандатарий, немилосердно вытаращив глаза и подняв вверх палец, видимо, чтобы еще сильнее подчеркнуть весь ужас подобного преступления.

Жахлевич задумчиво склонил голову набок, словно взвешивая ценность этого нового доказательства.

Мандатарий тоже задумался, пытаясь вспомнить еще что-нибудь, затем снова заговорил:

- А что он сделал с Зусманом, самым богатым дрогобычским евреем? Как арендатор акциза в Дрогобычском округе Зусман часто приезжал к здешним арендаторам взыскивать с них просроченные платежи. Узнав об этом, молодой староста приказал при ближайшей оказии схватить его и привести в усадьбу.

- И, верно, задал ему хорошую взбучку?

- Где там! По виду обошелся с ним самым вежливым образом. Разговаривал приветливо, расспрашивал, сколько тот платит за акциз, какой это дает заработок, а в конце неожиданно спросил: «Умеешь ты, любезный, манить пальцем?» В первую минуту еврей обалдел, но, предполагая какую-то шутку, с улыбкой ответил: «Почему же, если прикажете».- «Так вот, работай, брат, работай!» - приказал он ошарашенному еврею тоном, не терпящим возражения. «Да не переставай, если хоть на минуту забудешься, мой казак тебе напомнит». В ту же минуту ввалился Костя Булий с огромной нагайкой и стал у бедного еврея за плечами в такой грозной позе, что того холодный пот прошиб. Начал он манить пальцем, манил, манил, а стоило ему помедлить, как тут же Костя замахивался нагайкой.

- И долго длилась эта своеобразная пытка? - спросил Жахлевич.

- Около полутора часов. Через час несчастный арендатор не мог владеть рукой, палец у него распух, он уже не обращал внимания на нагайку и в конце концов рухнул на пол, готовый принять любую другую кару. Тогда пан сказал ему: «Возвращайся, любезный, домой и не показывайся больше в моих владениях, знай, что в другой раз тебе придется работать сразу двумя пальцами!» Чуть живой, еврей еле дотащился до дому и еще добрую неделю не мог прийти в себя.

- Не жаловался?

- Жаловался, конечно, возбудил уголовное дело за произведенное над ним публичное насилие, но, благодаря моему посредничеству, дело кое-как уладилось.

Жахлевич потер лоб.

- Хорошо,- сказал он,- этим тоже воспользуемся. Да, кстати,- воскликнул он, помолчав,- а известный анекдот с городским портным, это тоже правда?

- Наичистейшая! Я сам был свидетелем. Жвирский купил штуку сукна и приказал городскому еврею, портному, сшить пальто. «Но смотри, остаток вернешь мне, даже самые маленькие обрезки»,- потребовал он под конец. Через два дня портной принес пальто и остатки. Помещик все осмотрел и, даже не примерив, велел сделать из пальто сюртук, снова напомнив о возвращении остатков. Затем из сюртука он приказал сшить спенсер, из спенсера жилет, из жилета шапку и каждый раз настойчиво напоминал об остатках. Когда была сделана последняя вещь и портной приехал в усадьбу с шапкой, барин спросил его: «А остаток стобой?» - «Со мной, ясный пан».- «Весь?» - «Весь, как есть».- «Вот теперь ты мне вновь сошьешь пальто!» Гром небесный не мог бы так удивить и испугать портного, как этот неожиданный приказ. Напрасно бедняга просил отпустить его домой, ссылаясь на всякие сложности и помехи. Жвирский был непреклонен. Он добавил к остаткам локоть нового сукна, но требовал во что бы то ни стало сшить пальто. Не видя другого выхода, портной признался, что несколько локтей сукна оставил себе. В ответ помещик заплатил ему за работу столько, сколько тот сам запросил, а вдобавок велел вкатить ему на память добрую дюжину плетей.

Жахлевич даже руки потер от удовольствия и, поднявшись со стула, стал прохаживаться по комнате.

- Найдется у вас еще несколько таких же диковинных шуток?

- Без числа, - заверил мандатарий,- однако…

Обеспокоенный Жахлевич остановился.

- …все это происходило до его болезни и приезда того эмиссара.

Жахлевич задумался.

- А потом? - спросил он.

- Потом он переменился до неузнаваемости. Прежний тиран, изводивший крестьян своим диким нравом, стал добрым, мягкосердечным барином, надменный аристократ - человеком открытым и доступным для всех. Раньше он, как черт ладана, сторонился всяких книг, а потом сам выписывал их из Парижа пачками и целыми днями не отрывался от чтения.

Жахлевич улыбнулся.

- Это не важно,- флегматично сказал он,- это как раз наиболее желаемая для нас улика, самый существенный punktum juris. До эмиссара, после эмиссара - все равно Жвирский был mente captus…

- И баста! - докончил мандатарий.

- Мы с вами и гроша ломаного не стоили бы, если б не добились своего!

- На бога надежда! - набожно вторил ему мандатарий.

- Однако прежде всего все должно остаться в строжайшей тайне.

Вдруг мандатарий потер лоб, чем-то, видно, озабоченный.

- Будет тут у нас одна серьезная помеха, - пробормотал он, тряхнув головой.

- Какая?

- Этот прохвост Катилина будет вставлять нам палки в колеса.

- Да,- подхватил Жахлевич,- когда я уезжал в Дрезден, он куда-то запропал.

Мандатарий жалобно вздохнул.

- Как же! Такого сам черт не возьмет! На другой же день отыскался.

- А где он был?

- Этого никто не знает.

- Даже Юлиуш?

- Ну, тот, может, и знает.

- Каким же образом он вернулся?

- Влетел ко мне как бомба и приказал отправить его на подводе в Опарки.

- И после этого больше не покидал усадьбы?

- Ни на один день!

- Чем же он занимается?

- Всем!

Тут мандатарий от ярости закусил губу и злобно нахмурился.

- Ну, скажу я вам,- начал он, помолчав,- это прохвост из прохвостов. Хо, хо, хо! Свет таких не видывал!

Жахлевич задумался.

- Собственно говоря, что он тут значит?

- Все, говорю вам, все! - чуть не в отчаянии завопил мандатарий,- всем он тут голову заморочил, всех ослепил, завоевал, во все вмешивается, всем руководит. Ручаюсь,- добавил он с нескрываемой тревогой, - он захочет сунуть нос даже в будущий рекрутский набор!

- Еще один повод как можно скорее вытурить его отсюда вместе с достойным его принципалом

- О да, да,- торопливо подхватил мандатарий, - надо отделаться от них обоих еще до рекрутского набора, до рекрутского набора. Никак не иначе!

- Вы, значит, думаете,- спросил Жахлевич,- что этот тип действительно может быть нам опасен?

- Упаси нас матерь божья от этого хулигана! - закричал мандатарий, обеими руками хватаясь за голову, и добавил, как бы объясняя свое поведение. - Говорю вам, он меня, меня провел ловчайшим образом

- Кхм, кхм,- откашлялся Жахлевич. недоверчиво качая головой.

Старый мандатарий глубоко вздохнул

- Этот молокосос Юлиуш полностью был у меня в руках, и я при первой оказии мог бы такую штуку с ним сыграть, что он запомнил бы на всю жизнь. И что вы скажете, милостивый пан, я, я, старый осел, дал этому чертову дружку провести себя, как последний дурак.

- Плохо,- буркнул Жахлевич.

- Олух я, милостивый пан, олух и больше ничего, - в приступе какого-то бешеного самоуничижении выкрикнул мандатарий. Жахлевич с молчаливым сочувствием покачивал головой.

- Представьте себе, продолжал мандатарий, ~ этот мерзавец хитростью, с ловкостью беспримерной выманил у меня записку, этакое письмецо нашему наследнику, которое связало меня по рукам и ногам, рот мне заткнуло в этом деле.

Жахлевич помрачнел.

- Вы правы, этот человек может быть опасен для нас.

- Он, как легавая, все наперед вынюхает, всюду сунет свой нос, выйдет сухим из воды, и при этом еще поиздевается, высмеет тебя так, что жизни будешь не рад,- продолжал до предела разъяренный мандатарий, как будто мало ему было предыдущих его оценок.- К тому же,- добавил он, помолчав и понижая голос,- послушали бы вы, как он объясняется по-немецки с нашим начальством в округе, в суде - фью, фью, фью,- прошипел он, быстро перебирая в воздухе пальцами, словно ловил мух.

Жахлевич даже со стула вскочил, так почему-то задела его последняя новость.

- Этак он выхватит у нас из рук наше собственное оружие! - закричал бывший полномочный управляющий.

- Это как дважды два четыре.

- От него нам надо избавиться прежде всего.

- Невозможно,- тяжко вздохнул мандатарий.- Сколько я уже ломал себе голову над этим!

- А если поссорить их как-нибудь с Юлиушем…

Мандатарий безнадежно махнул рукой.

- И речи быть не может!

Жахлевич хлопнул себя по лбу.

- Молодая графиня - вот кто мне послужит ловушкой! - вскричал он, хитро сверкнув глазами.

- Так,- пробормотал мандатарий, задумчиво выпятив губу.

Жахлевич напряженно обдумывал план действий.

- Положитесь на меня! Как-нибудь да выкурю я его.

В эту минуту дверь с треском распахнулась и на пороге, словно его звали, возник Катилина.

Оба достойные сообщника так были увлечены разговором, что не слышали цокота лошадиных копыт во дворе. Катилина явился перед ними, словно deus ex machine, словно грозное предзнаменование краха их злокозненных замыслов.

От удивления и страха мандатарий побелел как полотно и с разинутым ртом таращился на нежданного гостя, немой и недвижимый, как дорожный столб на перепутье.

Жахлевич в безотчетном смущении отскочил назад и начал усердно отвешивать поклоны, словно перед ним был сам ясновельможный граф.

Катилина рассмеялся всегдашним своим грубовато-веселым смехом.

- Кажется, я помешал?

- Нет, нет, напротив,- отозвался мандатарий, понемногу приходя в себя.

Жахлевич не переставал подобострастно кланяться.

С насмешкой и удивлением смотрел Катилина на незнакомого человека, который приветствовал его с такой преувеличенной любезностью.

Заметив смущение своего сообщника, мандатарий схватил его за руку и, приосанившись, быстро проговорил :

- Честь имею представить вам пана Чоргута, друга нашего помещика.

Жахлевич продолжал кланяться.

- Пан Жахлевич, бывший полномочный управляющий и доверенное лицо оркизовского графа, мой приятель,- представил мандатарий своего гостя Чоргуту

Катилина слегка кивнул; физиономия незнакомца не понравилась ему с первого же взгляда.

- Очень приятно познакомиться с паном Махлевичем,- произнес он своим дерзким и пренебрежительным тоном.

- Жахлевичем! - быстро поправил мандатарий. - Жахлевичем!

- Прошу прощения, я ослышался,- буркнул Катилина, усаживаясь на обитый тиком диванчик, и небрежно махнул рукой, как бы желая сказать: «Не все ли мне равно».

Нахальный тон нашего знакомца задел Жахлевича за живое, а еще больше возмутило умышленное, как ему показалось, искажение его фамилии.

Он быстро привел себя в порядок, схватил шапку, и стал откланиваться куда менее подобострастно.

- Засиделся,- говорил он тихо, - а дома ждут. Мое нижайшее почтение.- И, нежно обнявшись с Гонголевским, поспешил выйти из канцелярии.

Катилина проводил его насмешливым взглядом, потом поднялся и стал прохаживаться по комнате.

На первый взгляд наш скандалист за эти четыре месяца нисколько не изменился, однако наблюдательный взгляд мог бы уловить и лице некие новые оттенки. В по-прежнему вызывающе насмешливом изоре, в неизменной язвительной усмешке, которой он как бы заявлял: «плевать мне на всех и на все!» - таилась тень неразрешенного недоумении, угадывалась постоянная работа мысли.

- Проезжал мимо и зашел на минуту к вам,- быстро проговорил он, оставшись с мандатарием наедине.

Мандатарий молча поклонился.

- Никаких вестей об Оланьчуке?

- Никаких. Сдается, что, не добившись ничего в самборском суде, он пошел прямо во Львов.

Катилина недовольно покачал головой.

- Вы сами, ваша милость, приказали выпустить его из-под ареста, - заметил мандатарий.

- Вы, стало быть, думаете, что во Львове он добьется чего-нибудь?

Мандатарий с важной миной поднял брови.

- Этот одержимый может комиссию наслать на нашу голову.

Катилина пренебрежительно отмахнулся.

- В Заколдованной усадьбе все тихо?

- Да нет, полицейский нынче сказал мне, что вчера, впервые за эти месяцы, в угловых окнах дома снова засветился свет.

- Это правда?! - вскочив на ноги, вкричал Катилина.

- Полицейский возвращался из Завальни и видел это собственными глазами.

Катилина поспешно схватил свою легкую соломенную шляпу и, кивнув на прощание, направился к двери.

- Если станет что-либо известно об Оланьчуке, тотчас дайте мне знать,- бросил он на ходу.

- Не премину.

- До свиданья, пан Гонголевский.

Минуту спустя Катилина уже скакал к большаку, а мандатарий, стоя на крыльце и провожая его взглядом, крутил головой и потирал лоб.

- Если б я сам, осел, не попался в ловушку,- с огорчением буркнул он.

Но тут же выпятил грудь и грозно нахмурился.

- Но погоди, бандитское отродье! Вот разделаемся с принципалом, тогда и с тобой поговорим,- добавил он как бы себе в утешение.

II

ДОГАДКИ

В задумчивости вернулся Катилина домой и сразу же пошел к Юлиушу. Весть о том, что призрак снова появился в Заколдованной усадьбе, произвела на него сильное впечатление. Всю дорогу он строил самые разнообразные предположения; добравшись наконец до Опарок и поручив лошадь слуге, он поспешил в комнату своего приятеля, бормоча вполголоса:

- Теперь я и вовсе ничего не понимаю! После всего, что произошло, Заколдованную усадьбу вновь заселили духи… Загадочная история.

Юлиуш с книжкой в руках сидел у себя в комнате и, видимо, не ждал, что его друг так скоро вернется.

- Как, ты уже дома? - воскликнул он с удивлением.

- Я не ездил в Завальню.

- Что тебе помешало?

Катилина с безмерно усталым видом бросился в ближайшее кресло.

- Представь,- заговорил он живо,- едва я выехал за ворота, как повстречал приказчика из Грушовки и тот клянется всеми святыми, что в Заколдованной усадьбе ночью снова светилось окно.

- Не может быть! - закричал Юлиуш, порываясь вскочить.

- Я сначала тоже не поверил, но когда заехал к мандатарию узнать про Оланьчука, то и он мне сказал, что его полицейский тоже видел этой ночью свет в угловых окнах усадьбы.

Юлиуш вскрикнул от удивления, от испуга. Катилина пожал плечами, он был явно недоволен собой.

Чтобы понять, почему известие, еще совсем недавно никого вокруг не удивлявшее, так поразило наших друзей, мы должны сначала рассказать, что произошло с Катилиной, когда мы оставили его в руках старого ключника, а затем встретили в пшенице около оркизовского сада. Несмотря на молодость, Катилина не раз в своей жизни встречался с опасностью, отваживался не на одно дерзкое приключение, но та ночь в красной комнате Заколдованной усадьбы осталась в его памяти самым страшным из всего, что ему пришлось пережить.

Неожиданно для себя разоруженный и побежденный, он оказался во власти человека со сверкающим смертоносным оружием в руке, а тот от ярости, очевидно, потерял рассудок. Видя перед собой перекошенное судорогой лицо с пеной на губах и налитыми кровью глазами, Катилина не мог надеяться, что Булий смилуется или опомнится.

Звать на помощь? Но кого? Окончательно потеряв надежду и слепо покорившись жестокой судьбе, он безропотно ждал последнего удара убийцы.

Но когда Костя Булий, зарычав, как разъяренный зверь, со страшным свистом взмахнул ножом, у него за спиной раздался громкий испуганный возглас, а поднятая для смертельного удара рука натолкнулась на неожиданную преграду.

Услышав этот возглас, старый слуга задрожал, и в его помутившемся от ярости взоре мелькнула искра просветления.

- Остановись, Костя! - раздался прерывающийся от страха женский голос, и две маленькие нежные ручки изо всей силы обхватили занесенную над поверженным руку старого ключника.

- Должен признаться,- рассказывал потом Юлиушу Катилина,- что в эту минуту стало мне так благостно, так хорошо, ведь, между нами говоря, ужасно глупо бывает на душе, когда старуха смерть заглядывает тебе в глаза и скалит зубы, а ты чувствуешь себя полным жизни и здоровым, как никогда. Я вздохнул полной грудью и, взглянув на своего ангела-спасителя, встретился с ним глазами. Это была та самая девушка, мое недавнее привидение с фонарем в руках. Ах! - добавил Катилина с редким для него восхищением,- вечно буду помнить этот взгляд. Под его воздействием я, кажется, совсем позабыл о моем положении. Я видел только дивные голубые глаза, сверкающие одновременно гневом, жалостью и энергией. А Костя Булий, словно по волшебству, стал приходить в себя, выражение дикой, свирепой злобы исчезло с его хмурого лица бесследно. Невольно он почти отпустил мою руку и уже не так сильно сжимал меня коленями. «Ради бога, остановись! Что ты делаешь?» - снова крикнула моя избавительница, продолжая сдерживать поднятую кверху руку старика. «Но, панна»,- пробормотал ключник, скорее испуганный, чем рассерженный. «Отпусти его!» - резко приказала ему молодая девушка. «Но, панна!» - повторил ключник и еще немного ослабил нажим. Тут я вдруг освободился из-под власти магического взгляда незнакомки, и ко мне мигом вернулась моя энергия - я ловко перевернулся на бок и, прежде чем мой противник успел опомниться, вырвался из его рук. Прыжок - и я уже стою посреди комнаты за столом. С той минуты,- продолжал Катилина со своим обычным задором,- ситуация совершенно изменилась! Я выхватил из кармана другой пистолет и прицелился прямо в лоб ключнику, который, увидев, что я освободился, казалось, снова начинал свирепеть. Признаюсь, мне хотелось немного позабавиться, теперь бы я щедро вознаградил себя за пережитый страх. Но тут девушка, гордая и прекрасная как королева, обращается ко мне и, указывая на дверь, повелительно говорит: «Сию минуту уходите!» И что ты скажешь! Без сопротивления, без колебания, покорный какой-то волшебной силе, я повиновался, как дитя. Тихо, скромно, послушно сошел я на цыпочках вниз и не успел опомниться, как уже оказался по другую сторону садовой ограды. Лошади моей не было на месте. Должно быть, потеряв терпение, она сорвалась с привязи. Тут я стал думать, что делать дальше… И счастливая мысль пришла мне в голову. Моя избавительница в точности соответствовала твоему описанию. Значит, это могла быть только молодая графиня, твоя красавица из Оркизова. Желая сам убедиться в этом и положить конец твоим сомнениям, я решил подкрасться к Оркизовской усадьбе вплотную, чтобы увидеть молодую графиню, когда она будет возвращаться домой.

И действительно, Катилина, повинуясь первому побуждению, быстро дошел до самого Оркизова и, укрывшись в пшенице у единственной, ведущей к усадьбе дороги, подкарауливал из своей засады молодую девушку.

Однако напрасно прождал он всю первую половину дня - ни одна повозка не приблизилась к усадьбе, только после полудня проехал экипаж Юлиуша, а молодая графиня, вероятно, вернулась какой-то тайной тропой.

Разочаровавшись в своих ожиданиях, Катилина начал размышлять, и ему казалось все менее возможным, чтобы незнакомка из Заколдованной усадьбы и единственная шестнадцатилетняя дочка аристократических родителей была одним и тем же лицом. Чем глубже он вдумывался, тем более смешным и нелепым казалось ему это предположение.

Но, зная уже характер Катилины, можно было заранее предвидеть, что он не станет довольствоваться одними предположениями.

- Чтобы убедиться окончательно, я непременно должен увидеть молодую графиню,- сказал он себе.

Поэтому он остался в укрытии и, лишь на минуту показавшись Юлиушу, когда тот возвращался из Оркизова, вернулся к садовой ограде в надежде, что оттуда он скорее увидит молодую графиню.

На этот раз его ожидания сбылись. Под вечер Евгения с матерью вышла в сад, и сидевший в засаде Катилина видел ее, правда, издалека и очень недолго.

И тут его с новой силой одолели сомнения.

Прекрасный образ незнакомки из Заколдованной усадьбы как живой стоял у него перед глазами, в особенности врезалось ему в память выражение ее лица, чарующий взгляд, беспримерная белизна ее кожи и пышные, необычайно светлые волосы. В все это точь-в-точь нашел он у молодой графини. Ему только показалось, что незнакомка повыше ростом и не так резва в движениях, но это могло объясняться необычной обстановкой и тем отчасти, что они были по-разному одеты.

Так ничего и не уяснив, напротив, еще более запутавшись, он на другой день вернулся домой и дал Юлиушу полный отчет в своих приключениях.

Друзья провели военный совет.

Благородный идеалист Юлиуш возмутился донельзя тем, что Катилина нарушил чужую тайну и дерзко пренебрег последней волей покойного. Тот, оправдываясь, приводил тысячи доводов, но ничто не помогло ему избежать сурового осуждения.

Даже опасность, которой подвергся отчаянный друг его молодости, не смягчила Юлиуша, напротив, он продолжал осыпать Катилину все более горькими упреками.

В разгар их размолвки, будто по чьему-то повелению, вошел Костя Булий,

Юлиуш принял старого слугу смущенный и озабоченный, так, словно сам был виноват перед ним; выслушав его жалобы на самовольное вторжение Чоргута, он начал горячо извиняться и, ничем не обнаружив своего интереса к его тайне, попросил только, чтобы тот никому ни словом не обмолвился о происшедшем.

Катилина, в свою очередь, вынужден был торжественно поклясться, что никогда более не допустит подобного самовольства.

На том закончилась первая экспедиция Катилины.

С тех пор, однако, слухи о проделках покойного помещика заглохли. Правда, Заколдованная усадьба по-прежнему пользовалась дурной славой, но уже никто не видел света в ее окнах, не слышал криков и шума в ее покоях.

Разумеется, Юлиуш всеми фибрами души жаждал проникнуть в так старательно оберегаемую тайну, но, как все чрезмерно деликатные и не слишком энергичные и предприимчивые люди, хотел бы, чтобы разгадка пришла сама, без какого-либо участия и усилий с его стороны.

Катилина был не столь щепетилен в выборе средств, но ему пришлось, хотя и с большой неохотой, подчиниться требованиям приятеля.

Оба они, однако, согласились в одном. По их убеждению, таинственный дегтярь был чьим-то надежным посланцем, который, должно быть, познакомился с Костей Булием за границей, когда тот жил там вместе со своим господином, а затем, во время своих опасных поездок, избрал его дом своим пристанищем и местом встреч.

Это предположение объясняло и тот загадочный пункт завещания, который касался Заколдованной усадьбы.

Миколай Жвирский, еще на родине установивший тайные сношения с Парижем, поддерживал их, конечно, и во время своего изгнания; когда же он в Дрездене неожиданно и смертельно заболел, то, должно быть, намеренно предназначил свою усадьбу под тайное убежище для пропаганды.

Костя Булий, долголетний слуга и соучастник всех дел Миколая Жвирского, видимо, давно знал о тайных связях покойного и представлялся тому самым подходящим человеком для выполнения его посмертных планов.

Дальнейшие рассуждения и домыслы позволили молодым людям сделать еще один шаг и точнее определить, кем, собственно, был сбежавший дегтярь.

Первым высказал догадку Катилина.

- Несомненно, это был тот таинственный монах, который во время болезни Жвирского взял над ним такую власть и оказал на него такое влияние, что совершенно изменил его нравственный облик и направил его на новый путь.

Из всего, что оба приятеля знали до сих пор о молодом старосте, им не трудно было вообразить себе истинный его характер.

Миколай Жвирский, бесспорно, был одной из тех сильных, несгибаемых, чрезвычайно страстных, и притом энергичных и деятельных натур, которые, если их деятельность не направлена по надлежащему руслу и не подчинена высокой цели, легко оказываются на распутье; терзаемые страстями, не имея широкого поля для применения сил, они часто дают себе волю и предстают в глазах людей опасными чудаками.

Небрежное воспитание не могло обуздать врожденную вспыльчивость молодого Жвирского, а унаследованная от безумного отца лютая ненависть к существующим порядкам вылилась в дерзкое, безрассудное сопротивление всему, что было установлено законом и обычаем, что подчинялось общепринятому порядку вещей.

Он допускал произвол в отношениях со своими крепостными не столько потому, что был по натуре злобным и жестоким тираном, сколько по той причине, что крестьянин находился под охраной закона и мог найти поддержку у властей.

Он сторонился людей и света не потому, что был мизантропом, а из боязни столкнуться с людьми, к которым по самой своей сути пылал неумолимой ненавистью, либо испытывал презрение, впитанное чуть ли не с молоком матери.

Если мы с этой стороны посмотрим на его чудачества и подобным образом поймем его характер, мы легко объясним себе и то, что с момента, когда у него раскрылись глаза и расширился круг его интересов, он должен был в корне изменить свое поведение и образ жизни.

Унаследованная им ненависть бурно вскипела, устремившись к одной, высшей цели, а врожденные энергия и предприимчивость обрели более широкое и позволяющее дерзать поле деятельности.

Как видим, Юлиуш и Катилина почти объяснили себе тайну Заколдованной усадьбы. Кроме того, оба они допускали, что прежний сборщик пожертвований, а нынешний дегтярь, поддерживает отношения с графом и что дочь графа разделяет с ним все опасности.

Рассуждая таким образом, они были уверены, что Заколдованная усадьба, и так уже несколько скомпрометированная в глазах властей, после того, как там побывал Катилина, перестанет быть местом опасных сходок; что молодая графиня, которую Юлиуш подозревал, а Катилина застиг в усадьбе, не захочет более подвергать себя опасности, а сам дегтярь после столкновения у мандатария навсегда исчезнет из здешних мест; что до Кости Булия, он сделает все, чтобы по возможности уничтожить компрометирующие следы

События четырех последних месяцев подтверждали их предположения.

За это время Юлиуш был в Оркизове всего два раза и не мог не заметить непонятной и тем не менее все возрастающей холодности графа; кроме того его огорчало очевидное лицемерие Евгении, которая так естественно вела двойную игру, исключая свое участие в том, что происходило в Заколдованной усадьбе.

Но больше всего задела его и, видимо, оставила неизгладимый след страдания на его лице та единственная встреча в Оркизове с графом Августом Виклицким.

Юлиушу показалось, что в отношении Евгении к ее дальнему кузену проскальзывает нечто большее, чем смутные воспоминания о давней дружбе, чем теплые чувства дальней родственницы.

При всем том, как только он узнал о новой сходке в Заколдованной усадьбе, первая мысль была об опасности, которой подвергается Евгения.

- Снова свидания в Заколдованной усадьбе! - пробормотал юноша,- это уже нечто большее, чем безрассудство, это безумие!

Катилина пожал плечами.

- Добавь к этому,- заметил он,- что наш неукротимый Оланьчук дошел до Львова и его показания могут вызвать расследование.

- Ты же сам захотел выпустить его из-под ареста.

- Потому что я знал, что в самборском суде он ничего не добьется.

Юлиуш в задумчивости прошелся взад-вперед по комнате.

- При таком положении вещей нам нельзя оставаться в бездействии.

Катилина с язвительной гримасой махнул рукой.

- Знаешь, еще в гимназии я не раз возражал против того, что тебя называют Гракхом. Тебе бы больше подошел Гамлет!

Юлиуш поморщился, видимо, намек болезненно уколол его.

- Может быть,- возразил он едко,- но именно этим мы и отличаемся друг от друга; мое школьное прозвище мало соответствует моему характеру, твое же, напротив, даже слишком тебе соответствует.

Катилина расхохотался.

- Ха, ха, а ты, я вижу, становишься обидчивым.

Не отвечая, Юлиуш вдруг протянул руку к звонку.

- Вели седлать мне Лаудана, - сказал он вошедшему Филипу.

Катилина развалился на кушетке и с нескрываемой насмешкой поглядывал на рассерженного приятеля.

- Что ты задумал? - спросил он наконец.

- Позволь мне делать то, что я хочу,- резко ответил Юлиуш и, чтобы избежать дальнейших расспросов, вышел из комнаты.

Катилина флегматично пожал плечами, взял лежащую поблизости сигару и преспокойнейшим образом закурил.

- Золотое сердце,- прошептал он, - благородный характер у этого хлопца, однако же он пентюх. Ей-ей пентюх!

Следовало бы, вероятно, еще упомянуть о том, какие сложились отношения между приятелями за прошедшие четыре месяца.

Не так легко ответить на это.

Прибыв из дальних странствий к бывшему своему однокласснику и другу, Чоргут расположился у него как у себя дома; не дожидаясь просьб, он занялся всеми делами по имению, во все вмешивался, всеми распоряжался, никому не давал спуску.

Поначалу Юлиуш принял своего давнишнего друга как временного гостя, но вскоре убедился, что приезд Чоргута обещает ему неисчислимые выгоды. Непрактичный мечтатель, Юлиуш совершенно не умел управлять своим имением. Целиком завися от экономов и конторщиков, он безропотно им подчинялся и по своей чрезмерной деликатности даже думать не позволял себе о контроле над ними.

Быть может, освоившись с так нежданно свалившимся на него состоянием, он постепенно освоился бы и с хозяйством, но на первых порах это ему давалось с огромным трудом.

Энергичный характер Катилины, знание людей, наконец, присущий ему решительный образ действий послужили противовесом непрактичности и детской беспомощности Юлиуша. Совершенно не разбираясь в сельском хозяйстве, Катилина, однако, сумел, как всегда, сориентироваться и, к неслыханному ужасу Гиргилевича и ему подобных, очень скоро увеличил доходы от имения вдвое.

Однако глубоко ошибся бы тот, кто принял бы эту деятельность Катилины за род его служебных обязательств перед Юлиушем.

Катилина все делал по собственному побуждению, ех propria diligentia, когда хотел и что хотел, не дожидаясь полномочий со стороны владельца и его указаний. Ни о какой плате он не помышлял, но не считал себя и обязанным к чему-либо. Потребности же свои удовлетворял за счет Юлиуша без всяких церемоний и угрызений совести.

Обуреваемый непреодолимой тягой к авантюрам, которая поддерживалась в нем столькими пережитыми приключениями, Катилина сам никогда не знал, проведет ли он в Опарках неделю или хотя бы завтрашний день, и не покатит ли волей случая по каким-нибудь новым неверным путям?

«Сегодня здесь,- завтра там!» - вот что было его принципом, его любимым девизом.

Постепенно, однако, Катилина убеждался, что, чем дольше он засиживается на одном месте, тем сильнее склоняется к упорядоченному образу жизни.

Если бы не заинтриговавшая его с самого начала тайна Заколдованной усадьбы, а затем встреча в красной комнате с прелестной незнакомкой, ему, может быть, наскучило бы пребывание в Опарках, хотя его положение в доме Юлиуша, где он мог дать волю своему нраву и поизмываться над экономами, было не лишено привлекательности.

С Юлиушем он обращался как равный с равным, сам не церемонился и от него без обиды принимал любой попрек, хоть бы и досадный.

Так и теперь плохое настроение Юлиуша не произвело на него никакого впечатления. Он спокойно, с комфортом полеживал себе на кушетке и, попыхивая сигарой, предавался свободному течению мыслей.

Вдруг он привстал.

- Нет, надо быть настоящим остолопом, чтобы до сего дня не знать наверняка, действительно ли то была молодая графиня,- воскликнул Катилина.- Интересно, что собирается делать Юлиуш? Только бы он ничего не испортил и, никого не успев спасти, сам не попал в каталажку… - буркнул он и, встав, подошел к окну.

- Лошадь уже оседлана! Куда это он собрался?!

В эту минуту Юлиуш вышел во двор и поспешно вскочил на лошадь; тут же раздался топот копыт.

Катилина отошел от окна и дернул звонок.

- Скажи, чтобы седлали буланого, да мигом! - приказал он вошедшему лакею.

III

ПЕРВОЕ ОТКРЫТИЕ

Юлиуш выехал из дому, видимо, с каким-то твердым решением и сразу помчался к Бучалам, откуда, как мы знаем, вела единственная дорога в Заколдованную усадьбу. В нескольких шагах от поворота в известную нам липовую аллею молодой помещик встретил своего почтенного мандатария.

Гонголевский возвращался с фольварка, и лицо его сияло от удовольствия: привлечь Гиргилевича к участию в сговоре, в который он вступил с Жахлевичем, оказалось легче, чем он ожидал.

Старый эконом, возбужденный щедрыми обещаниями и пылавший ненавистью к Катилине, быстро согласился на все, заявив, что готов в любую минуту засвидетельствовать безумие покойного помещика. Вот так-то!

- А молодого голодранца мы вместе с его приспешником за десятую межу выкурим,- пообещал в заключение мандатарий.

Гиргилевич тяжко вздохнул.

- Да уж бог с ним, с самим-то барином,- сказал он, тряхнув головой,- он-то, между нами, неплохой человек, главное - этот приблуда. Настоящий черт, вот так-то.

При одном упоминании о Чоргуте мандатарий невольно нахмурился.

- Подождите, уважаемый,- утешал он Гиргилевича, а заодно и себя,- мы его так отделаем, что у него душа в пятки уйдет.

- Дай-то бог, вот так-то,- вздыхал Гиргилевич.

Поторговались еще немного и столковались окончательно.

Добившись своего, мандатарий возвращался домой в отличном настроении; всю дорогу он вполголоса разговаривал сам с собой, размахивая руками во все стороны.

- Нет, что и говорить,- предавался он воспоминаниям,- Жахлевич - человек с головой! Как он все рассчитал! Очень жаль, что на мандатария и полицейрихтера не сдают экзаменов! Фью, фью, он бы всех в округе заткнул за пояс.

После этого взрыва восторгов (не лишенных оттенка зависти) судья обратился в своем монологе к сути дела.

- Уже подтверждено,- рассуждал он вслух,- что наш бывший хозяин, умирая, был не в своем уме, мы же предъявим доказательства, что ему и при жизни винтика не хватало… Завещание, уважаемые, должно быть признано абсолютно null und nichtig… Ясновельможному графу, вот уж истинно панская кровь, имение достанется без завещания, этот зеленый юнец получит по носу, а его дружок и приспешник, фррр,- неожиданно зафыркал он и тут же умолк, ибо за спиной у него послышался топот, а обернувшись, он увидел Юлиуша.

Почтенный наш мандатарий поспешно схватился за шапку и отвесил нижайший поклон. Он обладал похвальной особенностью - никогда не закидывать сеть прежде невода, или, иначе говоря, как огня боялся показывать свои острые когти, прежде чем не устранена всякая опасность.

В ответ на низкий поклон судьи Юлиуш приветливо кивнул головой и, не задерживаясь, помчался дальше.

- Куда это он? - спросил себя мандатарий.

Юлиуш свернул в липовую аллею.

Мандатарий зачмокал языком.

- В Заколдованную усадьбу! Хо, хо! Ей богу, что-то новенькое готовится! Эх, если б можно было подглядеть, - прошептал он, затем покачал головой, стрельнул глазами и пробурчал сквозь зубы: - Фью, фью! Пан комиссар Шноферль!

Но в тот же миг вздрогнул всем телом, ибо снова услышал за спиной гулкий топот. Мандатарий поспешно обернулся. Перед ним на тяжело дышавшей и покрытой пеной лошади возник Катилина.

- Не видели вы сейчас Юлиуша? - крикнул Дамазий Чоргут, даже не ответив на низкий поклон мандатария.

- Вот только что скрылся в липовой аллее,- торопливо ответил Гонголевский.

Катилина соскочил с лошади.

- Хорошо,- буркнул он сквозь зубы, а затем крикнул, кинув поводья: - Пан Гонголевский, не сочти за труд, отведи моего коня к себе, я пешком пойду.

И, не дожидаясь ответа, он так искусно бросил поводья мандатарию, что они петлей повисли у того на шее, а сам что было духу поспешил к липовой аллее.

Не ожидавший столь почтенного поручения, мандатарий немилосердно разинул рот, вытаращил глаза и стоял молча, с уздой на шее, как осел, заарканенный в степи.

Наконец он опомнился и, наливаясь кровью, с дикой злостью скрипнул зубами.

- За кого он меня принимает, шалопай этакий! - закричал он вне себя от обиды и ярости.

И, сорвав с шеи поводья, хотел отбросить их подальше, но вдруг заколебался.

- А, провались ты! - махнул он рукой, задыхаясь от гнева.- Но погоди, висельник, клянусь здоровьем, ты мне заплатишь за все с лихвой!

Облегчив таким образом душу, хотя все еще трясясь как в лихорадке, мандатарий быстро зашагал домой, ведя за собой усталую лошадь.

Тем временем Юлиуш скакал прямо к Заколдованной усадьбе. На короткий миг он как бы из любопытства приостановился перед главными воротами, затем сразу же свернул на боковую тропинку, идущую вдоль садовой ограды.

Через несколько минут он оказался перед домом Кости Булия.

Из-за высокого, обсаженного терновником забора донесся громкий лай собак.

Юлиуш соскочил с лошади и подошел к воротам, однако ворота были на запоре. Он начал стучать, стучал все сильней, но одни только собаки отвечали ему лаем.

Пытаясь достучаться, он заметил наконец, что ворота заперты только на железный засов изнутри. Это значило, что в доме непременно кто-то есть.

В нетерпении Юлиуш подвел к воротам коня, вскочил в седло, поднялся на стременах и, перегнувшись через верх, отодвинул хлыстом щеколду.

Ворота распахнулись.

Два цепных пса, как бы устрашенные неожиданным вторжением, а может быть, смягченные внешностью Юлиуша, вдруг перестали лаять и только тихо рычали около своих будок.

Юлиуш спешился и в некотором недоумении оглянулся вокруг. Двор выглядел пустым и глухим, как бы и нежилым. Одни только псы подавали признаки жизни.

Юноша колебался, явно не зная, что делать дальше. Задвинутая изнутри щеколда доказывала, что если не сам Костя, то кто-то другой должен быть в доме. Юлиуш, впервые решившись поговорить со старым ключником открыто, хотел немедленно повидаться с ним. Теперь, не застав, как он думал, самого ключника, он хотел по крайней мере увидеть того, кто задвинул за Костей щеколду у ворот.

Между тем из дома никто не выходил ему навстречу и во дворе кроме двух псов не видно было ни живой души.

Юлиуш решил отвести лошадь в конюшню и затем войти в дом. Конюшня, как обычно в крестьянских дворах, примыкала к риге и находилась напротив главного строения.

Юноша вошел в конюшню и увидел, что она пуста.

Значит, Кости Булия в самом деле не было дома, только он один ездил на своих вороных лошадях. Юлиуш остановился у порога, раздумывая, стоит ли идти дальше.

- Нет его, вне всякого сомнения,- прошептал он про себя.

В эту минуту лошадь его громко заржала, а из примыкавшей к конюшне риги раздалось в ответ громкое ржание другой лошади.

Юлиуш невольно вздрогнул.

- Стало быть, я не ошибся, кто-то здесь есть,- пробормотал он.

Отбросив колебания, он быстро привязал лошадь к яслям, а сам попробовал сквозь щель в стене заглянуть внутрь риги. Однако всюду виднелись лишь закрома с зерном, а молотильный ток стоял пустой.

Но, прислушавшись к ржанию лошади, Юлиуш внимательно присмотрелся и наконец заметил, что в самом дальнем и темном углу конюшни стена риги отклонялась, образуя проход в тесный тайничок, заваленный снопами и досками.

Тайник не пустовал. Именно из него доносилось конское ржание. Юлиуш приоткрыл замаскированную дверь и вскрикнул от удивления.

Он увидел пегого конька и небольшую, крытую почернелой соломой повозку, на которой таинственный дегтярь бежал из доминиума и с которой он сам повстречался в пути.

- Итак, он снова тут! - пробормотал Юлиуш.

Догадки оправдались!

Свет в угловых окнах усадьбы означал лишь то, что таинственный гость вернулся.

- Но как он отважился вернуться в наши края после своего последнего приключения, даже не изменив обличия,- в раздумье спрашивал себя Юлиуш.- Какая опрометчивость, какое безумие, и не только по отношению к самому себе, но и по отношению к делу. Все так легко может открыться!

- Не жалею, что приехал сюда, - добавил он решительно,- я непременно должен увидеться с ним самим!

Однако, чем усерднее размышлял Юлиуш над происходящим, тем более удивительным казалось ему поведение загадочного дегтяря.

Теперь он был уже почти уверен, что дегтярь - это лишь новый облик эмиссара, того самого, что под видом монастырского сборщика пожертвований появился в Жвировской усадьбе во время болезни ее владельца и за короткий срок сумел разбудить в нем горячее сочувствие своим идеям, изменив одним, так сказать, ударом весь характер и нравственную сущность человека, которого все считали взбалмошным чудаком, чуть ли не сумасшедшим.

Юлиуш знал, главным образом, из рассказов мандатария, что окружные власти напали тогда на след мнимого сборщика пожертвований, но хоть и раскрыли опасный характер его деятельности, захватить его самого не смогли. С того времени, видимо, он и сбросил с себя монашеское платье, заменив его на испачканную смолой одежду дегтяря. Почему же теперь, когда ему снова грозила опасность разоблачения, он не изменил своей маскировки?

Или, пользуясь своими связями, он узнал, что благодаря вмешательству Юлиуша происшествие было искусно замято и кануло в Лету? В таком случае Юлиуш имел полное право на его благодарность, а тем более на доверие.

«Отчего он не хочет связаться со мною, не считает же он меня шпионом! - ломал себе голову неискушенный юноша.- Доверенное лицо тайного общества, пестун и проповедник великой идеи, такой человек должен сам быть заинтересован в том, чтобы число его приверженцев росло. Почему же он так старательно обходит Опарки?»

Одна только слабая догадка мелькала у него в ответ на все эти и подобные им вопросы. Должно быть, хитрый эмиссар остерегался вести агитацию поблизости, предпочитая действовать подальше от их околицы, чтобы надежнее сохранить свое таинственное укрытие и место встреч с союзниками.

После несчастливых попыток самого Миколая Жвирского, а затем неудавшейся реформаторской деятельности Юлиуша, небезопасно было поднимать голос в имении, состоявшем под надзором полиции, среди крестьян, разочарованных первыми опытами. Все хорошо помнили, какое суровое следствие было возбуждено после бегства молодого старосты и какая грозная туча нависла тогда над здешними деревнями.

В течение последних четырех месяцев Юлиуш тайком разузнавал о деятельности дегтяря и убедился, что он пользуется большим влиянием в деревнях, расположенных поодаль, и редко, лишь проездом, показывается близ Жвирова.

Как бы то ни было Юлиуш, не пускаясь в дальнейшие домыслы и соображения, решил сегодня же разгадать загадку до конца и не покидать безлюдной усадьбы, не поговорив откровенно и решительно с дегтярем.

Убедившись, что в укрытом углу риги около лошади с повозкой его нет, Юлиуш хотел пройти в дом и остаться там до победного конца. Однако его удивило, что собаки, совсем было успокоившиеся, вдруг снова с удвоенной яростью залились лаем и стали рваться к дому.

Юлиуш подошел к двери, но тут он натолкнулся на неожиданное препятствие. Дверь, казалось, была не заперта, однако никаким способом невозможно было отворить ее, словно чье-то могучее плечо подпирало ее изнутри.

Напрасно помучившись некоторое время, юноша отказался от дальнейших попыток, решив спокойно подождать во дворе, пока не появится какая-нибудь живая душа.

Несколько минут он в молчании прохаживался взад-вперед по тесному дворику и вдруг заметил калитку, которая вела прямо в прилегающий парк и даже была приотворена.

В первом порыве Юлиуш устремился к калитке, но потом заколебался.

- Я нарушу последнюю волю покойного,- подумал он и невольно отступил.

Однако нет ничего легче, чем переубедить самого себя. Юлиуш задумался, а затем тряхнул головой, словно избавляясь от тяжкого бремени.

- В завещании говорится о самой усадьбе,- сказал он себе.- Я не должен переступать ее порога, но о саде там не упоминается. Да и к чему все это, когда тайна и так почти у меня в руках,- добавил он в свое оправдание и отбросив сомнения, вошел в сад.

Узкая тропинка среди кустов крыжовника и смородины вела от калитки к каштановой аллее, той самой, по которой Костя Булий бежал к Заколдованной усадьбе, когда, расставшись с дегтярем, неожиданно увидел свет в угловых окнах дома.

Внимательно приглядываясь ко всему вокруг, Юлиуш приметил, что этой протоптанной кем-то тропинкой редко, видимо, пользовались, о чем свидетельствовала буйная трава, в которой лишь там и тут виднелись пролысины, оставленные ногой человека. А в тенистой каштановой аллее даже и таких следов не было. Буйно разросшаяся трава зеленела повсюду.

Сад вообще выглядел очень заброшенным и опустелым. Прекрасные фруктовые деревья одичали и ощерились толстыми сучьями, экзотические кусты покорежились до неузнаваемости, а редчайшие цветы выродились, заглушенные сорной травой и чертополохом.

Юлиуш не пошел к усадьбе, а сразу свернул в глубь сада.

Хотя сад Заколдованной усадьбы был безлюден и заброшен, прогулка по нему доставляла наслаждение. Каждая аллея, клумба, каждое дерево напоминали о былых временах и былой красоте. Юлиуш оказался в лабиринте тенистых аллей, которые то тут, то там завершались большими беседками из столетних лип и лиственниц или вдруг разбегались ручейками дорожек, обсаженных крыжовником. Плодовые деревья, кривобокие и корявые, с меланхолической грустью покачивали бесплодными ветвями, словно ощущая свою заброшенность.

Юлиуш вспомнил, что по рассказам дворовых в конце сада находился большой пруд с островком посредине, на котором покойный Жвирский охотнее всего проводил тайные беседы с монахом.

Какие-то предчувствия толкнули юношу, и он поспешил в ту сторону, стараясь не запутаться среди извилистых обманчивых тропинок.

Вскоре он попал в несколько более широкую аллею и, доверившись ей, действительно увидел вдалеке густые заросли тростника и камыша, которые за пять лет запустения буйно разрослись по некогда заботливо ухоженным берегам, позволяя видеть на островке посреди пруда только верхушки деревьев.

- Превосходное место для тайных сборищ! - невольно воскликнул Юлиуш,- здесь можно скрыться от самого Аргуса!

Не долго думая, он приблизился к берегу, пытаясь то в одном, то в другом месте разглядеть что-либо сквозь густые заросли.

Вдруг он остановился, обрадованный.

Узкая полоска пруда была совсем свободна от зарослей, а выложенный каменными плитами склон берега указывал на то, что раньше здесь причаливали плывшие с острова лодки.

Еще и сейчас поблизости от причала стояло несколько старых, полусгнивших лодок с удобными, обитыми кожей сиденьями и множеством довольно ловко вытесанных весел. Юлиуш не мог сдержать радостного восклицания.

- Поеду на остров! - решил он и, подойдя поближе к лодкам, прикрепленным цепями к большому железному колу, стал выбирать глазами, которая из них пригоднее.

Вдруг он вздрогнул и насторожился.

В глубокой тишине, которая нарушалась лишь щебетом птиц среди ветвей, раздался вдали легкий плеск, как бы шлепки весел об воду.

Юлиуш быстро отступил в заросли тростника и, напрягая слух и зрение, весь подался в ту сторону, откуда донеслись первые звуки.

Да, это в самом деле был плеск весел, и раздавался он все громче, все отчетливее.

Юлиуш почувствовал, как кровь быстрее побежала у него по жилам.

Сейчас он с глазу на глаз встретится с таинственным человеком, который, быть может, не рад этой встрече и в тайну которого он так дерзко вторгается.

Бедняга сам не знал, выйти ли и открыто ждать того на берегу, или тихо стоять в укрытии, а потом неожиданно заступить ему дорогу.

- Может, я еще больше восстановлю его против себя тем, что выследил его в этом тайнике… - прошептал он.

Тем временем плеск весел раздавался все ближе.

- Пойду и буду ждать его у поворота аллеи,- решительно произнес Юлиуш. И уже хотел было пробежать вдоль зарослей тростника в глубь сада, как вдруг остановился.

Поздно…

Действительно, лодка должна была быть совсем уже близко, все более отчетливо расходились круги по воде и все выше взбегали на каменный берег волны.

- Буду ждать здесь, пока лодка не подойдет к берегу, и тогда выступлю открыто и смело,- твердо решил Юлиуш.- Я ведь пришел сюда с заботой о нем самом, - добавил он, стараясь придать себе смелости.

И тут он снова вздрогнул.

Ему показалось, что в зарослях крыжовника, неподалеку от него, что-то зашуршало.

Он обернулся, какая-то тень промелькнула перед его глазами - словно бы человеческая фигура скрылась вдруг в чаще разросшихся кустов.

В это время долгожданная лодка пристала к берегу.

Юлиуш быстро вышел из своего укрытия, но тут же остановился, как вкопанный, громко вскрикнув; на его возглас, как эхо, из ближних кустов крыжовника отозвался чей-то другой голос.

Из приставшей к берегу лодки ловко выпрыгнула девушка в легком розовом платье, поверх которого была надета обтягивающая грудь белая пикейная кофточка. Голову ей покрывала круглая тирольская шляпка с полями, обвязанная голубой лентой. На руке висела изящная соломенная корзиночка, в которой рядом с женским рукоделием можно было разглядеть красиво переплетенную книжку.

Испуганная внезапным возгласом Юлиуша, девушка вздрогнула, быстро подняла голову и повела вокруг синими, как васильки, глазами.

- Евгения! - снова воскликнул Юлиуш.

На лице девушки выступил яркий румянец; смешавшись и дрожа, она неподвижно стояла на месте, не зная, что делать.

В первую минуту она хотела вскочить обратно в лодку, но почему-то заколебалась и продолжала стоять на месте.

Юлиуш подошел поближе.

- Пани,- промолвил он, не менее смущенный и встревоженный, чем девушка.

- Пан… - почти машинально пролепетала она в ответ.

Юлиуш невольно отпрянул.

Голос показался ему чужим.

В сомнении приглядывался он к незнакомке, но широкие поля шляпки не позволяли рассмотреть черты ее лица.

Только с одной стороны, словно нарочно, спадали на шею густые локоны, светлые, как лен, мягкие и блестящие, как шелк.

- Она!.. - прошептал Юлиуш, глядя на локоны.

И, наново обретя уверенность, шагнул вперед.

Девушка стояла не двигаясь, опустив голову.

От смущения Юлиуш не находил слов, кажется, вообще потерял дар речи.

Наконец, сделав над собой усилие, он кое-как взял себя в руки.

- Простите,- произнес он, запинаясь,- я вас искал…

Девушка, явно удивленная, отступила на шаг.

С минуту Юлиуш еще колебался, а затем решительно подошел к ней и сказал куда более твердым голосом:

- Простите меня, я, собственно, искал другого... дегтяря…

- Ах! - прошептала девушка, слегка вздрогнув.

- Вы не пожелали прислушаться к моим предостережениям,- продолжал Юлиуш.

- Я? - прервала его девушка и подняла голову.

Вскрикнув, Юлиуш отскочил назад.

Перед ним была вовсе не Евгения.

Обманчивое сходство незнакомой девушки с молодой графиней заключалось главным образом в поразительной белизне кожи и одинаковом цвете глаз и волос. К этому можно было бы еще прибавить некое родственное подобие в чертах лица.

Издали и в самом деле трудно было бы отличить одну от другой, однако вблизи различие между ними выступало ясно и отчетливо. Молодая графиня была намного ниже ростом и худощавее, во всем облике незнакомки было больше врожденного достоинства, серьезности, казалось даже, она была немного старше. На губах у Евгении вечно играла веселая, по-детски своевольная улыбка, лицо же незнакомки было скорее грустным, можно сказать, меланхоличным. Красивы были обе, и та и другая, но, приглядевшись, нельзя было не обнаружить значительного различия и в красоте их. Молодая графиня сразу же являлась во всем блеске своих прелестей и чар, незнакомка вызывала восхищение медленно, постепенно, и это восхищение раз от разу возрастало, все углублялось. Красота молодой графини была более чувственной; в незнакомке преобладало обаяние духовное.

Если бы нам позволили обратиться к сравнению восточного поэта, мы бы сказали об этих двух девушках его словами: одна, казалось, возносила землю к небесам, другая - само небо склоняла к земле.

Юлиуш в своем удивлении, смущении, замешательстве не имел ни времени, ни сил делать подобные сравнения и сопоставления. Он стоял как вкопанный, и одна только мысль вертелась у него в голове: «Это не Евгения!»

Очевидная растерянность Юлиуша помогла незнакомке справиться с испугом, охватившим ее в первую минуту. Спокойно и смело взглянула она на ошеломленного молодого человека, а на ее прелестных розовых губках показалась легкая улыбка.

Должно быть, ей сделалось жаль Юлиуша, которого это новое и неожиданное открытие совершенно сбило с толку.

- Вы ошиблись? - спросила девушка, видимо, желая помочь ему.

- В самом деле… это неслыханное сходство! - заикаясь, произнес он и вперил в девушку восхищенный взор.

Незнакомка снова залилась румянцем и тихо опустила очи долу.

Неожиданно Юлиуш в порыве невольного безрассудного восторга схватил ее маленькую, мягкую ручку и крепко сжал ее, словно хотел увериться - не поддался ли он пустой игре воображения.

Девушка отпрянула.

- Позвольте, пан! - воскликнула она укоризненным тоном.

- Но кто же вы? - с мольбой вскричал Юлиуш.

- Ах, позвольте же! - прошептала девушка, вырывая руку и отодвигаясь.

За эту минуту юноша успел опомниться. Он провел рукой по лицу и сказал более спокойным голосом:

- Прошу прощения, пани… мое поведение кажется вам странным… но соблаговолите выслушать меня…

Девушка сделала жест, как бы желая прервать его.

Юлиуш торопливо продолжал:

- Не думайте, что меня привело сюда простое любопытство…

Девушке беспокойно погляделп но сторонам и вдруг вскрикнула.

Юлиуш быстро обернулся.

К ним по боковой аллее приближался Костя Булий, грозный и суровый, как вражеский дух.

- Уходите, уходите! - воскликнула девушка и, забывшись, сама схватила его за руку, как бы понуждай поспешить.

Один миг длилось это новое, случайное прикосновение, но вся кровь вскипела в Юлиуше, а девушка задрожала с ног до головы.

Юноша, разумеется, и не думал последовать ее совету. Он стоял как вкопанный, не спуская глаз с волшебного видения.

Костя Булий остановился в двух шагах от него. Страшен был в эту минуту старый слуга. Его глаза зловеще сверкали из-под густых, клочковатых бровей, сжатые губы конвульсивно подрагивали, все огромное тело его грозно и гневно напружилось.

Девушка снова вскрикнула, встревоженная.

Каким-то неимоверным усилием Костя заставил себя успокоиться.

- Возвращайтесь, панна, в беседку… - сказал он как можно мягче.

Подняв с земли брошенное весло, он подошел к пруду и придержал рукой лодку. Беря весло из рук старого слуги, девушка быстро наклонилась и что-то коротко и поспешно прошептала ему на ухо. Костя пожал плечами.

Девушка живо плеснула веслом, лодка оттолкнулась от берега и начала огибать камыши.

Юлиуш молча стоял на берегу, пожирая глазами каждое движение девушки. Незнакомка обернулась, слегка махнула рукой, кивнула и на прощание послала ему долгий взгляд.

Взгляд этот был так выразителен, что Юлиуш задрожал. Синие глаза незнакомки, казалось, не прощались с Юлиушем навсегда, а явственно говорили: «До свидания!»

Нисколько не заботясь о присутствии Кости Булия, юноша не спускал взгляда с лодки, пока она и ее волшебный рулевой не скрылись из виду. Только тогда он взглянул на старого слугу. Впервые Юлиуш видел его в таком состоянии. До сих пор ключник держался с молодым барином почтительно. Теперь он стоял перед ним со скрещенными на груди руками, не сняв шапки, и с гневным пренебрежением глядел на еще не пришедшего в себя юношу.

- Чего вы тут ищете? - дерзко спросил он, шагнув вперед.

Кровь бросилась Юлиушу в голову, но, сдержав вспышку гнева, он спокойно ответил.

- Тебя ищу.

- Тут?

- Дома я тебя не застал.

- И чего вы от меня хотите?

- Поговорить с тобой без обиняков…

Костя неохотно тряхнул головой.

Юлиуш нахмурился.

- Ни ты, ни твой гость, дегтярь, не хотите понять своего положения… своего…

Ключник презрительно махнул рукой. Вспыльчивая неотесанная мужицкая натура старого дворового слуги взяла верх, как это всегда с ним бывало в минуты гнева.

- Нечего совать нос, куда тебя не просят! - рявкнул он в бешенстве.- Прибереги свои глупые советы для себя,- продолжал он со сжатыми кулаками,- а теперь вон отсюда, не то по шее получишь!

Не ожидавший такого града оскорбительных слов, Юлиуш в первую минуту онемел от возмущения.

- Негодяй! - закричал он наконец, трясясь от злости.

Старый казак свирепо вращал глазами.

- Сам ты негодяй! - заорал он в ответ громовым голосом.- Хозяин, покойник, сделал из тебя, бездомного нищего, большого пана, а ты, сукин сын, и после его смерти не хочешь почитать его волю!

Юлиуш стиснул кулаки и уже готов был, забыв обо всем на свете, броситься на великана, но тут кто-то сильно схватил его за руку.

- Что ты делаешь! - прошептал знакомый голос.

Старый слуга отступил, скрежеща зубами.

- И этот тут! - пробормотал он в ярости.

- Катилина! - воскликнул Юлиуш.

Дамазий Чоргут появился точно из-под земли, чтобы помешать неравной схватке.

Покачиваясь на широко расставленных ногах и грозно глядя ключнику в лицо, он произнес кратко и выразительно:

- Эй, ты, верзила, тебе, вижу, тяжело уже таскать свои старые кости, так я мигом избавлю тебя от тяжести.

Костя Булий невольно попятился.

Со встречи в красной комнате он чувствовал к неустрашимому авантюристу большой респект.

Разгневанный до чрезвычайности, Юлиуш все порывался броситься на ключника.

- Стой же! - нетерпеливо рявкнул Катилина и добавил: - Я сам с ним потолкую.

Тем временем старый слуга, видимо, успокоился. Из глаз и с лица его исчезло дикое, свирепое выражение, осталась лишь неизменная угрюмая суровость. Он стоял в выжидательной позе, не двигаясь, только запустил руку за пазуху.

Катилина подошел ближе.

- Ты с кем разговариваешь, наглец? - спросил он.

Костя Булий выдернул руку из-за пазухи, и перед глазами Катилины блеснул короткоствольный пистолет.

- От вас выучился, видите, - спокойно произнес он.

- Плохо выучился, братец, я всегда ношу с собой две пары пистолетов,- дерзко возразил Катилина и уже сунул было руку в карман.

Ключник сдвинул брови.

- Не двигайтесь, пан, а то стрелять буду.

Катилина как бы заколебался.

- Ну и стреляй! - воскликнул он вдруг, возвращаясь к своему привычному тону,- все равно не попадешь!

- Посмотрим!

Этот короткий разговор дал Юлиушу время опомниться.

Хотя от слов старого слуги в нем вскипела вся кровь, чувство справедливости подсказывало ему, что его вторжение в сад и то, что он заговорил с незнакомой девушкой, давало ключнику основания для гнева, а если бывший доверенный покойного старосты слишком бурно выразил свой гнев, то это в какой-то мере оправдывалось его характером и положением.

Поостыв и невольно смягчившись, Юлиуш выступил вперед и заговорил еще не совсем твердым голосом:

- Ничего не бойся, старый дурень! Мы пришли, вернее, я пришел сюда не из пустого любопытства. Не застав тебя дома, я только случайно забрел сюда.

- Случайно? - недоверчиво переспросил Костя.

- Калитка была открыта…

- Чего же вы хотите от меня? - прервал его Костя невольно снимая шапку.

- Я хотел сказать, что над тайной, которая окутывает усадьбу, нависла опасность. В любой день в усадьбу может нагрянуть комиссия.

По мере того, как Юлиуш говорил, лицо старого слуги прояснялось, взор смягчался. Он спустил курок, спрятал пистолет за пазуху, подбежал к Юлиушу и смиренно обнял его колени.

- Простите меня, вельможный пан! - сказал он чуть ли не растроганным голосом,- но вы вошли туда, где из живых, кроме меня, может находиться только одна особа. Заставши вас здесь,- продолжал он, переведя дыхание,- я совсем потерял голову.

Тон старого слуги так резко изменился, в его словах звучала такая искренняя сердечность, что сам Катилина тут же простил ему его оскорбительные выпады и уже не помышлял о мести.

Между тем Костя Булий продолжал:

- Что бы я ни делал, я лишь слепо выполняю волю покойного пана.

- Но покойному пану вряд ли было бы угодно, чтобы ты закрывал глаза на опасность,- возразил Юлиуш.

Старый слуга как-то странно улыбнулся.

- Не беспокойтесь, вельможный пан,- сказал он многозначительно. - Есть кто-то, у кого на все открыты глаза.- И оборвал, будто сам испугался сказанного.- Ну да ладно, чего там долго толковать,- быстро добавил он.- Я поклялся пану, когда он умирал у меня на руках, что во всем слепо выполню его последнюю волю и как зеницу ока буду хранить тайну, которую он мне вверил… И бог свидетель! - продолжал он, передохнув,- что я свято соблюдаю свою присягу. Так что, вельможный пан, и меня ни о чем не спрашивайте, и сами не пытайтесь доведываться, все это напрасно.

- Я же тебе говорил, что хлопочу исключительно о вашей безопасности,- заметил Юлиуш.

- Ничего этого не нужно,- добродушно возразил старый казак,- мы сами за себя постоим.

- Тем не менее я бы никогда на вас не положился! - язвительно рассмеялся Катилина.

Ключник ничего не ответил. Он бросил взгляд на лежащий напротив остров, а затем беспокойно огляделся вокруг.

Приветливое выражение, появившееся было на его лице, исчезло, он явно начинал терять терпение.

- Некогда мне больше разговаривать,- сказал он торопливо.- Я провожу вас до калитки.

Юлиуш и Катилина тоже невольно посмотрели на остров.

Там, среди разросшегося кустарника, высилась небольшая искусственная горка с беседкой в форме гигантского гриба. Глядя в ту сторону, оба приятеля вдруг негромко вскрикнули. Обоим показалось, что из-за каменной стенки, как бы из-за ножки гриба, украдкой выглянула женская головка.

Костя Булий, следуя за ними взглядом, невольно снова сдвинул брови.

- Пойдемте! - сурово позвал он.

- Пойдемте! - повторил за ним Катилина и махнул рукой.

Юлиуш со вздохом оторвал глаза от островка и молча зашагал за поспешавшим Костей, который вел их к своему дому какой-то более короткой дорогой. Катилина по пути посвистывал, но было заметно, что мысли его чем-то чрезвычайно заняты.

Вскоре они очутились у известной уже нам калитки. Здесь старый ключник неожиданно остановился. Вид у него был важный, торжественный. Он стал напротив Юлиуша и, скрестив руки на груди, промолвил многозначительным тоном:

- Еще одно слово, вельможный пан.

Катилина перестал свистеть, и глаза его засветились любопытством.

- Что такое? - спросил Юлиуш.

- Я хочу сказать вам несколько слов наедине.

Катилина презрительно вскинул голову.

- Секреты! - буркнул он и, продолжая свистеть, вошел во двор, где собаки встретили его громким лаем.

Юлиуш и ключник остались у калитки одни.

- Я скажу теперь вельможному пану то, чего раньше не думал говорить,- медленно произнес старик.

- Слушаю тебя.

- Знает ли вельможный пан, что, когда я привез завещание покойного старосты, я не сразу предъявил его в суд, а продержал его при себе почти три недели?

- Никогда не слышал об этом.

Старый слуга продолжал говорить все также неторопливо и размеренно.

- Сейчас я вельможному пану открою, почему позволил себе такое промедление.

- А зачем мне это?

Костя Булий тряхнул головой и плечами, что могло означать: «Сейчас узнаешь».

- Когда староста, упокой господи его душу,- начал он, подавив в себе какое-то тяжелое воспоминание,- почувствовал приближение смерти, он продиктовал два разных завещания.

- Два разных завещания! - быстро повторил Юлиуш, словно желая увериться, не ослышался ли он.

- Да, вельможный пан.

- И что же?

Костя Булий опустил голову на грудь и продолжал как бы через силу:

- За несколько часов до смерти покойный пан подозвал меня к своему ложу и сказал слабым голосом: «Ты верно служил мне при жизни, Костя, не сомневаюсь, что захочешь услужить и после смерти. Я никогда не позволю, чтобы мое поместье, которым испокон веков владел истинно польский шляхетский род, когда-нибудь досталось чужеземцам. Мой брат принял титул, стал австрийским графом и тем самым уже потерял право на владение Жвировом».

В этом месте старый слуга прервал речь, словно приводя в порядок свои мысли.

- Я во второй раз поклялся,- продолжал он, что-то опустив в своем рассказе,- свято выполнить все, что мне будет приказано. И тогда барин сказал мне: «Я отдаю тебе в руки два завещания, возвращайся домой и узнай все досконально о характере и образе мыслей молодого Жвирского, моего однофамильца и дальнего родственника, которому я завещаю все свое состояние».

Костя снова на минуту остановился, на этот раз для того, видимо, чтобы понаблюдать, какое впечатление произвели его слова.

«Если ты сочтешь, что он не достоин столь блестящей перемены в своей судьбе,- торжественно продолжал старый слуга,- сожги первое завещание и представь суду второе, в котором содержатся совсем другие указания. В противном же случае…»

- В противном случае? - поспешно подхватил Юлиуш.

- «Сожги второе и представь первое…»

- И ты?

- Сжег второе.

- Для чего ты мне об этом рассказываешь? - быстро спросил Юлиуш.

Старый слуга поклонился Юлиушу в пояс.

- Для того, чтобы вы, вельможный пан, не заставили меня пожалеть о том,- ответил он спокойно,- что я не сохранил второго, более позднего завещания, чтобы, если понадобится, еще надежнее защитить от назойливого любопытства тайну, которую доверил мне мой господин перед смертью.

Юлиуш понял, что хотел сказать этим старый слуга. Он слегка покраснел, но, преодолев минутное смущение, решительно ответил.

- Я понял тебя, Костя! Будь спокоен! С этих пор Заколдованная усадьба для меня не существует.

Костя низко поклонился.

- А тот? - погодя спросил он, указывая пальцем на стоявшего поодаль Катилину.

- Ручаюсь и за него.

Костя в сердечном порыве бросился юноше в ноги и взволнованно произнес:

- Благодарствую, вельможный пан.

Юлиуш провел рукой по лбу и как бы заколебался.

- Еще одно слово, Костя.

- Слушаю, вельможный пан.

- Один вопрос.

Костя нахмурился, то ли от неудовольствия, то ли опасаясь чего-то.

- Смогу ли я когда-нибудь познакомиться с той девушкой?

Костя молчал.

- Как, никогда?

- Не знаю,- ответил тот коротко.

- Не знаешь, говоришь?

- Я поклялся все сохранить в тайне.

- И тайны я тоже никогда не узнаю?

- Может, и узнаете… Может, даже скорее, чем думаете,- подхватил Костя с лихорадочной поспешностью, и глаза его странно блеснули.

- А теперь…

- Ни слова больше.

Юлиуш тряхнул головой, как будто с усилием освобождаясь от назойливого желания, и вошел с Костей во двор, где под лай собак нетерпеливо прохаживался Катилина

- Кончили? - сказал он, презрительно вздернув плечи.

- Едем! - коротко ответил Юлиуш.

Костя бросился в конюшню и вывел коня.

Катилина недовольно покачал головой.

- На одной лошади мы вдвоем не уместимся, придется мне пешком возвращаться в Бучалы!

Юлиуш только теперь задумался над неожиданным появлением Катилины.

- Откуда ты взялся? - быстро спросил он.

- Поскакал за тобой, зная заранее, что ты выкинешь какую-нибудь штуку.

- Это твоя опека…

- Оставь,- прервал его Катилина, небрежно пожав плечами,- без меня ты бы подрался с нашим заколдованным ключником.

Юлиуш покраснел при этом неприятном напоминании и быстро вскочил в седло.

- Я подожду тебя у мандатария! - крикнул он, пуская лошадь вскачь.

- До свидания, до свидания,- пробормотал Катилина и махнул рукой.

Потом он обернулся к Косте, чтобы отпустить на прощание какую-нибудь колкость, но вдруг вздрогнул и тихонько вскрикнул.

В окне Костиной хаты мелькнуло чье-то лицо, показавшееся ему странно знакомым. Невольно он рванулся было к двери, но ключник заступил ему дорогу.

Катилина опомнился; с минуту он еще колебался, затем махнул рукой и пожал плечами.

- Черт побери всю эту историю! - буркнул он сквозь зубы.

И, кивком простившись со старым слугой, надвинул свою соломенную шляпу на уши, громко засвистел и быстрым шагом направился к проезжей дороге.

- Хватит на сегодня и одного открытия… - тихонько бормотал он.- Наша нимфа из сада и молодая графиня - это не одна и та же особа. Но каково сходство! Что-то оно да значит; есть у него свои причины, следствия, et caetera omnia, ручаюсь головой!

IV

ВЫСОКОРОДНЫЙ ПАН

Граф Зыгмунт Жвирский поднялся необычно рано. В дальних покоях царила еще тишина, когда он, уже почти одетый, в упорной задумчивости ходил взад-вперед по своей комнате.

За прошедшие четыре месяца граф очень изменился. Сильно поседели виски, лоб избороздили многочисленные морщины, а в глазах то и дело появлялось какое-то загадочное выражение тревоги и неуверенности.

Во флигелях и на фольварках шептались, будто бы граф, с тех пор как его оставил несравненный Жахлевич, никак не может справиться с делами и мучается, бедный, день и ночь.

В самом деле, с тех пор как полномочный управляющий удалился от дел, в поведении графа произошла странная перемена. Казалось, гордый магнат переживает какую-то жестокую внутреннюю борьбу. В самой веселой компании он не мог скрыть глубокой задумчивости, да и в домашнем общении становился день ото дня все мрачнее, будто его снедала тайная боль. Погруженный в задумчивость, отходил ко сну, с постели вскакивал злой и нетерпеливый и, вопреки своим прежним привычкам, охотнее всего пребывал теперь в одиночестве, запершись у себя в канцелярии или скрываясь в аллеях сада.

Это странное состояние оркизовского помещика еще ухудшилось с тех пор, как Жахлевич вернулся из-за границы и потом долго совещался с ним наедине. Посвященные в тайну Жахлевича, мы можем догадаться, что, собственно, донимало графа. Он попросту не мог устоять перед соблазнительными уговорами своего хитрого слуги, но при этом сомневался, не сойдет ли он, поддавшись уговорам, с праведного и честного пути, которым следовал всю свою жизнь.

Напрасно Жахлевич использовал все запасы лицемерного своего красноречия и своих софистических доводов; он так и не смог окончательно убедить графа. Благородный потомок воевод и каштелянов грешил перед миром безграничной гордыней, но гордость его, что ни говори, имела некоторые основания.

Граф не кичился ни своим состоянием, ни графским титулом, ибо слишком хорошо знал, что первое не принадлежит к исключительным привилегиям шляхты, а второе стало столь обычным явлением в нашей бедной стране, что нет такого ворюги-эконом а или мошенника-нувориша, внук которого не считал бы себя вправе украсить этим титулом свою визитную карточку.

Единственное, чем гордился граф Зыгмунт Жвирский, было его имя, заслуги его предков. Кто, как не он, потомок мужей, самоотверженные подвиги которых запечатлены были на страницах отечественной истории, имел все права на уважение грядущих поколений и по справедливости возвышался над теми, кто отсутствие личных заслуг не мог возместить блистательными воспоминаниями, способными как-то возвысить их в нынешнем их ничтожестве.

Но тот, кто утверждает свое моральное и общественное превосходство единственно славой родового имени, тем самым обязывается с особенной строгостью блюсти чистоту его перед лицом потомков; уж если кому-то не дано возвеличить имя предков и приумножить их славу, тот должен хотя бы незапятнанным, неопороченным сохранить это имя в памяти грядущих поколений.

Гордому графу, впитавшему эти принципы с молоком матери, приходилось вести жестокую борьбу с самим собой, чтобы решиться на шаг, который в любом случае мог быть истолкован двояко. Он знал, что благодаря хитрости Жахлевича его причастность к делу не выйдет на свет, но не так-то легко ему было заглушить тайный голос совести и чести. Граф инстинктивно чувствовал, что он позволил вовлечь себя в хитрую и низкую интригу, что его дело вверено рукам сомнительной чистоты и его благородным представлениям сильно претил весь этот скрытый, коварный способ действия, как и не слишком почетный союз с собственном слугой.

Но с другой стороны, многое говорило в пользу предложения Жахлевича.

Жвиров, фамильное гнездо, резиденция покрытых славой пращуров, был отторгнут от владений прямой линии Жвирских, слава и блеск фамильного имени переходили к боковой, ничем не знаменитой ветви рода. Дальний родственник, однофамилец распоряжался в имении, впервые записанном в исторические хроники основателем славного рода Спытеком из Жвирова, тем, кто весьма способствовал победе Ягеллонов под Грюнвальдом, да и позже оказывал родине многочисленные услуги. Утрата одного из фамильных владений означала бы упадок значения и веса рода Жвирских, ибо представитель младшей ветви, нынешний владелец Жвирова, казался графу человеком нового времени, пропитанным губительным ядом демократических идей, который не умел ценить вековых семейных традиций и пренебрежительно относился к блеску и славе предков, поскольку не чувствовал связи с ними.

Однако, минуя эти и тому подобные доводы, убеждавшие гордого магната в его правах на фамильное поместье, не действовали ли на него и другие, более непосредственные обстоятельства?

Согласно всем правам, божеским и человеческим, граф Зыгмунт был более прямым наследником своего единокровного брата, чем какой-то неизвестный однофамилец, испорченный непереваренными теориями молокосос и худородный шляхтишка, который до недавних пор и родней-то не считался. Благороднейший из панов мнил себя главой рода, единственным представителем славного имени и как таковой отличал свои личные интересы от интересов рода. Вознесенный заслугами предков, он считал себя должником своих потомков. Ради собственного блага он мог бы и не бороться за Жвиров, но он чувствовал себя призванным охранять права будущих поколений.

Однако, чтобы совместить эти противоположные взгляды или уж сделать решительный шаг в одну из сторон, то есть принять предложение Жахлевича либо отвергнуть его, графу, к сожалению, не хватало ни необходимой для этого гибкости ума, ни силы характера. Непостоянный, неуверенный в себе, он дал Жахлевичу согласие на первые шаги, но потом с опаской и сомнениями следил за успехами его хлопот и махинаций.

Между тем бывший управляющий продолжал действовать. Его план созревал, развивался, совершенствовался с каждым днем, с каждым часом. Поездка в Дрезден оказалась на редкость плодотворной. Приобретенных за границей документов и свидетельств было достаточно, чтобы внушить суду сомнение в законности последней воли покойного Жвирского, а помощь мандатария и эконома, которой Жахлевич успел заручиться, должна была завершить остальное.

Право Юлиуша на наследство висело на волоске. Энергичная поддержка дела в суде могла одним ударом опровергнуть завещание и вернуть права прямым наследникам. При этом, выигрывая, граф мог сам оставаться в тени, нигде не должен был выступать от своего имени.

Чтобы одолеть всякого рода сомнения и угрызения совести графа, Жахлевич отказался даже от дарственной записи на Бучалы. Он возбуждал процесс на основе устного обещания. Графу оставалось только подтвердить, что он действительно обещал своему управляющему Бучалы и был готов сдержать обещание, если бы неожиданно предъявленное Костей завещание не лишило его наследства. А Жахлевич, добиваясь обещанного, должен был вернуть графу наследство. Вчера, поддавшись его уговорам, граф согласился на все. Но сегодня утром он встал с постели в еще большем расстройстве, чем когда бы то ни было.

Ночью его мучил ужасный сон. Ему снилось, будто он выиграл процесс и стал хозяином Жвирова. Судебный исполнитель и приказный вводят его во владение старой заброшенной усадьбой.

В их сопровождении он проходил через хорошо знакомые ему с детства покои. Каждый предмет, каждый уголок будили в нем приятные, трогательные воспоминания, а все-таки на сердце было нехорошо, какие-то тягостные чувства теснились в груди, словом, грустно и душно было ему в этих стенах.

Судебный исполнитель водил его из комнаты в комнату, приказный повсюду провозглашал его наследником и хозяином. Эта однообразная формальность производила на него неприятное впечатление, голос приказного вызывал необъяснимое беспокойство.

Наконец они подошли к красной комнате. Приказный настежь растворил двери, и граф с судебным исполнителем одновременно переступили порог.

И вдруг оба оробели, а приказный куда-то исчез. Граф чувствовал, как волосы встают у него дыбом на голове и дыхание замирает в груди.

Перед круглым столом в большом, обитом бархатом кресле сидел покойный староста, его отец, прямой и неподвижный, точно каменная статуя.

Судебный исполнитель, дрожа как осиновый лист, хотел прочитать приговор о введении в наследство; староста грозно пошевелил усами и поднял руку; судебный исполнитель умолк, а староста глухим замогильным голосом торжественно произнес:

- Протестую! Не позволю!

И слова эти пугающим эхом отозвались во всех комнатах, так что дом задрожал до самых основ.

Граф хотел убежать, но ноги его словно приросли к земле.

- И я протестую, и я не позволю! - раздался в эту минуту новый страшный голос, и за креслом отца возник молодой староста Миколай Жвирский.

Сурово и грозно было его лицо, глаза метали молнии.

- Я здесь хозяин! - вскричал он голосом еще более страшным, чем в первый раз.

- Брат мой! - простонал граф, стуча от страха зубами.

Миколай Жвирский разразился неистовым смехом.

У графа кровь застыла в жилах.

Молодой староста смеялся, не умолкая, и, вторя ему, словно в аду, тысячами глоток смеялось эхо.

- Брат! - еще раз пролепетал граф и упал на колени.

Миколай Жвирский уже не смеялся, он застонал, да так дико и пронзительно, что граф упал на пол ничком, уверенный, что дом сейчас рухнет.

- «Брат, брат!» - говоришь,- вскричал Миколай страшным голосом.- А Ксенька!..

Тут граф вздрогнул всем телом и, обливаясь холодным потом, очнулся от сна.

Он сел на постели и протер глаза, все еще дрожа как осиновый лист. Потом позвонил лакею, и прошло немало времени, прежде чем он успокоился. Снова лечь и уснуть он не мог, да и едва ли хотел, потому и оделся раньше обычного. Этот удивительный сон, так тесно связанный с планами Жахлевича, произвел на него сильное впечатление.

Задумавшись, грустный ходил он по комнате и лишь время от времени цедил сквозь зубы какие-то непонятные слова.

- Да к чему мне все это,- буркнул он наконец.- Возмещу Жахлевичу расходы на поездку и отправлю его на все четыре стороны! Этот сон… - добавил он тише и вздрогнул.

Затем он сел в кресло около бюро и оперся головой о его спинку.

- Я достаточно богат,- успокаивал себя граф.- Доходов мне, правда, не хватает, но я все более убеждаюсь, что люди правы; Жахлевич обкрадывал меня немилосердно.

Он снова задумался, и тут взгляд его случайно упал на стопку книг, лежавших на столе. Одна из них, в богатом переплете, особенно привлекла его взор. На кожаном переплете сверкала сделанная золотом надпись: «Гербы польского рыцарства».

Невольно он протянул руку и наугад раскрыл книгу. Но, должно быть, по привычке она всегда открывалась на одной и той же странице.

Граф горделиво усмехнулся. На открытой странице был изображен герб «Топор», фамильный герб Жвирских, основателем которого, как гласит легенда, был не кто иной, как один из сподвижников отца Леха.

Должно быть, в тысячный раз граф вполголоса прочел несколько строк, помещенных под этим гербом:

«Жвирские из Жвирова, большой и богатый род, переселенный из Малой Польши на Русь. Король Владислав Ягелло одарил их замком Жвиров и обширными землями на Руси. Жвирскими названы по названию замка…»

Кончив читать, граф опустил голову на грудь и снова задумался.

Вдруг он сорвался с места и большими шагами стал ходить по комнате. Вновь зазвучали в его душе искусительные голоса тщеславия. Недавнее великодушное намерение вновь показалось сомнительным, и вновь искушал, манил хитроумный план Жахлевича…

Но тут граф вспомнил свой сегодняшний сон, и сразу ожили в нем прежние сомнения и угрызения совести. И снова все перемешалось в голове.

Он сел за стол и так сидел, подперев голову руками.

Вдруг он вскрикнул и сорвался с места со сверкающими глазами, его, видимо, озарила счастливая мысль.

Граф выпрямился, быстро прошелся по комнате.

- Единственное средство…- проговорил он вполголоса.

Остановился, нахмурил лоб, но тут же снова просиял, небрежно махнув рукой.

- Он носит фамилию Жвирских, и этого достаточно, - прошептал граф, гордо вскинув голову.

Затем позвонил лакею и, счастливый, довольный, будто избавился от тягостного груза, закончил свой туалет.

Пока граф размышлял, время приблизилось к десяти часам.

- Пойди узнай, встала ли графиня,- приказал он лакею.

Оставшись один, он еще раз прошелся по комнате, бормоча:

- Интересно, что скажет об этом Целестина…

Евгения, часа два уже гулявшая в саду, как раз вернулась с прогулки с огромным букетом в руках. Прелестное личико девушки по-прежнему сияло детской живостью и веселием, но движения ее, да и вся она стала степеннее, серьезнее.

Вместе с молодой графиней в комнату вошла высокая, миловидная девушка, чуть старше ее - недавно взятая к ней компаньонка.

Евгения небрежно бросила букет на маленький, красного дерева столик и, видимо устав от прогулки, поспешила сесть на низкий, обитый бархатом диванчик.

- Жарко будет сегодня, как в разгар лета,- прошептала она, переводя дыхание.

- Прикажете поставить букет в воду? - спросила компаньонка.

- Да, пожалуйста… Я думаю,- добавила Евгения, помолчав,- что посыльный уже вернулся с почты. Нынче должны прийти новые журналы.

- Сейчас узнаю,- ответила компаньонка и, поставив букет в роскошном фарфоровом кувшине на столик перед диваном, вышла из комнаты.

Молодая графиня осталась одна. Она откинула голову на спинку дивана и слегка прикрыла глаза, будто задумавшись. Постепенно ее веселое, улыбающееся личико становилось все серьезнее, а розовые губки крепко сжались…

Девушку занимал важный вопрос. Впервые она невольно задумалась, почему кузен Август, веселый товарищ ее детских забав и проказ, с которым она была дружна как с родным братом, с некоторых пор принимает в ее обществе такой серьезный меланхолический вид и со дня на день как бы все больше робеет, отдаляется от нее.

Сразу же по возвращении из-за границы он приветствовал ее с прежней ребяческой свободой и теплотой, но с каждым визитом тон его заметно менялся; все реже раздавался его смех, зато он часто вздыхал и во взглядах его появилось новое выражение. Вместо давней искренней и открытой братской привязанности в них светилось теперь плохо скрываемое восхищение и обожание.

Припоминая эти взгляды, молодая графиня, несмотря на всю свою серьезность, не смогла сдержать легкой улыбки.

Но тут она вспомнила о Юлиуше.

Евгения была молода, очень молода, тем не менее она с легкостью поняла, что с первого же взгляда поразила молодого человека и что восхищение и обожание, замеченные ею во взорах Августа, быть может, еще ярче светились в глазах Юлиуша.

Но почему Юлиуш так давно не показывался в Оркизове?

Евгения снова улыбнулась. Она вспомнила, что в свой последний визит он встретился с Августом…

И тут же новая мысль пришла ей на ум. От внимания девушки не укрылось, что с некоторого времени ее отец переменился к Юлиушу. Он принимал его холоднее, чем раньше, а прощаясь, ни разу не пригласил приехать, как бывало.

- Что бы это могло значить? - задумчиво прошептала Евгения.

Ответ она нашла не сразу, но внезапно догадка мелькнула в ее голове. «Отец заметил,- подумала девушка,- какое впечатление произвела я на молодого человека и, видимо, недовольный этим, охладел к его визитам».

«Но почему же? - спрашивала она себя.- Юлиуш считается богатейшим человеком в округе, и он как-никак состоит с нами в родстве».

Как мы видим, прелестная графиня холодно и равнодушно размышляла об обоих молодых людях, которых посчитала, верно, своими поклонниками, и даже неясно было, которому из них она отдает предпочтение.

Ей нравилась внешность Юлиуша и веселый нрав Августа. Вознесенного из ничтожества владельца миллионного состояния окутывало в ее глазах романтическое очарование, в пользу Августа говорили титул и происхождение...

Безотчетной глубокой симпатии, стихийно возникшей склонности Евгения не чувствовала ни к тому, ни к другому. Молодая привлекательная девушка была натурой скорее рационалистичной, такие не разгораются от первой искры, не поддаются чувству с первого же взгляда и не следуют слепо за первым движением сердца.

Молодая графиня была способна любить, любить страстно и постоянно, но чтобы разжечь в ее сердце любовь, нужны были более сильные впечатления или большая зрелость чувств.

Молодой графине было всего семнадцать лет, и ее веселый, капризный и ветреный нрав до сих пор охранял ее от тех приступов неопределенной тоски, безотчетной меланхолии, которым в эти годы подвержены девичьи сердца и умы, что, по мнению психологов и патологов, является лишь признаком чувственной зрелости или иначе, потребности любви.

Если милое личико молодой графини по временам и омрачалось, то разве только из-за того, что неожиданная перемена погоды мешала задуманному и горячо желанному визиту или забаве, или когда плохо сидело новое роскошное платье, увядал любимый цветок и тому подобное.

Также и нынешнее раздумье в очень малой степени затрагивало сердце молодой графини. Она без малейшего сожаления рассталась со своими мыслями, как только вернулась ее компаньонка с новыми журналами в руках…

Евгения улыбнулась и протянула к ним руку.

- Графиня просит вас к себе,- сказала компаньонка.

Евгения легко вскочила с дивана и, как птичка, понеслась в комнату, где сидели отец и мать.

Евгении почему-то показалось, что у обоих на лицах какое-то странное выражение.

- Вы звали меня, мама? - спросила она, входя.

- Oui, mа chère, поговорим немного.

Графиня обратилась к ней с несколькими незначительными вопросами, потом, обменявшись с мужем заговорщицким взглядом и проницательно взглянув на дочку, спросила:

- Скажи, душечка, как тебе нравится наш родственник, наш молодой сосед?

Евгения слегка покраснела и широко открыла глаза.

- О ком вы говорите, мама?

- De monsieur Jules.

Евгения пожала плечами.

- Так как же? - спросил отец.

- Гм,- процедила молодая девушка, не понимая, что означает этот вопрос.

- Итак?

- Il est bjen! Порядочный человек… - ответила она с комической важностью.

Графиня невольно улыбнулась.

Граф недовольно пошевелился в кресле и, не в силах сдержать своего нетерпения, быстро произнес:

- Эжени, ты уже не ребенок, и скоро настанет время, когда тебе надо будет выйти замуж.

- Oui, ma chère,- подтвердила графиня.

Девушка покраснела, как вишня и, опустив глаза, ответила что-то невразумительное.

Граф снова заговорил:

- Так вот, душенька, нам бы хотелось знать, настолько ли нравится тебе Юлиуш, чтобы выйти за него замуж, если мы бы того пожелали…

В первую минуту Евгения была неспособна что-либо ответить. Вопрос был так странен и неожиданен для нее, что она совершенно растерялась.

От нетерпения граф, как видно, не слишком ловко взялся за дело.

- Ты только скажи, душечка,- подхватила мать,- что бы ты сказала, если б он осмелился просить твоей руки?

Евгения огромным усилием преодолела свое смущение и замешательство.

- Я готова во всем подчиниться вашей воле… - прошептала она.- Но, конечно, без принуждения.

И она сделала жест, означавший, что дальнейшие вопросы были бы ей неприятны.

Граф не ждал другого ответа. Довольный, он вскочил с кресла и, запечатлев на лбу дочери горячий поцелуй, быстро обернулся к жене.

- О дальнейшем поговорите сами,- сказал он и, галантно поцеловав графине руку, поспешно вышел из комнаты.

За дверью он, с удовлетворением потирая руки, проговорил:

- Так мы наилучшим образом выйдем из положения… Правда, Юлиуш не высокого происхождения… но он Жвирский! А Жвирский - это вам не то, что какие-то там десятилетней давности графы Плевинские или Саминские.

V

НЕЗНАКОМКА

Прошло два дня после той памятной сцены в саду Заколдованной усадьбы, а Юлиуш все еще не мог успокоиться. Таинственный образ прекрасной незнакомки безотрывно стоял перед его глазами, невольно притягивал к себе все его мысли.

Напрасно юноша ломал себе голову в надежде приблизиться к открытию тайны. Все его хитроумные домыслы развеивались как дым. Одно только он знал теперь наверняка: красавица нимфа не была Евгенией, как он твердо был уверен вначале. И почему-то это открытие доставляло ему неожиданную радость. И какая-то неясная надежда, в которой он сам не отдавал себе отчета, все сильнее овладевала его воображением.

Больше того, то же тайное предчувствие нашептывало ему, что этому открытию он, быть может, обязан будет своим счастьем. Из чего это следовало, когда и каким образом должно осуществиться это счастье - об этом он не осмеливался себя спрашивать.

Он только без конца раздумывал над тем, что связывает незнакомку с таинственным дегтярем. Только ли общие планы и надежды или же какие-то иные отношения.

Сама наружность незнакомки говорила об ее благородном происхождении. В каждом ее движении чувствовалось хорошее воспитание, в ее глазах, во всем ее прекрасном лице, каждая черточка которого дышала невыразимой прелестью, отражалось благородство души.

Насколько Юлиуш мог понять из того, что он узнал до сих пор, незнакомка не жила в Заколдованной усадьбе постоянно. Она появлялась одновременно с приездом дегтяря и удалялась с его отъездом.

Оланьчук видел девушку, когда она ждала таинственного гостя у ворот Заколдованной усадьбы. Сам Юлиуш встретил ее в крестьянском платье вместе с Костей Булием в тот день, когда с дегтярем по дороге из Жвирова приключилось такое скверное происшествие, и затем эта внезапная сцена у мандатария. Не подлежало сомнению, что незнакомка только в определенное, заранее условленное время приезжала в усадьбу переодетая и, проведя несколько дней в таинственном убежище со своим загадочным сотоварищем, возвращалась затем под охраной Кости туда, где жила постоянно.

Но где было это жилье?

Незнакомка казалась такой молодой - неужели она совсем одинока? Неужели не боится приезжать в Заколдованную усадьбу под охраной простого слуги и жить здесь по нескольку дней, а может и недель? Где же в это время были ее родители, ее родные или опекуны?

На все эти и тому подобные вопросы Юлиуш не находил ответа, что, естественно, еще больше возбуждало его любопытство.

И не только он, но и Катилина всеми способами старался проникнуть в эту удивительную тайну. Прекрасная незнакомка спасла жизнь дерзкому искателю приключений, и один ее взгляд в ту страшную минуту запомнился ему больше, чем весь ужас его тогдашнего положения. Если бы удалось заглянуть в его сердце, можно было бы убедиться, что та памятная минута затронула в нем какую-то неведомую струну и разбудила чувство, о котором злой насмешник до тех пор понятия не имел. Впечатление от этой минуты продолжало жить в его душе, и всякий раз, когда оно просыпалось, Катилиной овладевало удивительное чувство то ли грусти, то ли недовольства собой.

Эти минутные приступы меланхолии не могли, конечно, сразу преобразить характер нашего неисправимого насмешника и вроде бы не изменили всегдашний его веселый и саркастический нрав, но все же не проходили бесследно. В такие минуты Катилина был недоволен собою, насмехался над собственными чувствами, глушил в себе малейшие признаки волнения, но, несмотря на все эти усилия, не мог не признать, что он уже не тот, каким был до недавнего времени. Многие его поступки представлялись ему теперь в ином свете, многие из прежних шуток казались пошлыми, а суждения по меньшей мере неуместными.

Но эта благотворная перемена в характере еще не закрепилась окончательно, далеко не всегда мог он противиться прежним дурным привычкам и склонностям и не раз поддавался давнишним влечениям, побежденный своим темпераментом.

Как бы там ни было, в душе и сердце прежнего бесстрашного авантюриста, неисправимого циника, насмешника и богохульника уже затеплилась маленькая искорка, уже стало прорастать многообещающее зерно и при счастливом стечении обстоятельств это зерно могло дать благородные плоды, а из искорки разгореться яркое пламя.

Юлиуш, не обладавший столь сильной волей, до сих пор никогда не оказывал на своего приятеля сколько-нибудь длительного влияния, но теперь он, сам того не ведая, одним своим примером не раз обуздывал эту строптивую натуру.

Катилина, несмотря на то, что он был искренне привязан к Юлиушу и отдавал должное его доброте и благородству, в известном отношении не слишком уважал его. Тюфяк, шляпа - и точка! - таковы были излюбленные эпитеты, которыми он со школьной скамьи награждал приятеля.

- Ты был и остался тряпкой! - сказал он ему, когда, против его воли взяв на себя его вину и преодолевая его сопротивление, смело решил порвать с прошлым, навсегда в понимании людей закрывая себе путь к карьере.

В какой-то мере он сохранил это убеждение и теперь, и все же чувствовал, что, несмотря на всю свою дерзкую строптивость, начинает понемногу поддаваться влиянию Юлиуша.

Одним словом, Катилина сам лучше всех понимал, что с ним медленно, но неуклонно происходит какая-то важная перемена, первым толчком к которой послужила ночь в красной комнате или, вернее, взгляд прекрасной незнакомки.

Удивительное дело: этот грубый материалист по убеждению и образу жизни, до сей поры и в наикрасивейшей женщине не способный усмотреть ничего, кроме совершенства форм и оттенков кожи, как сам он говорил,- поэзии тела, Катилина теперь восхищался не гибким станом своей незнакомой избавительницы, не округлостями форм, не личиком, таким свежим и пленительным; из всего, что он увидел, ему запомнились лишь небесное выражение взгляда и небесный цвет ее глаз.

- В ее взгляде, в ее глазах светилась благороднейшая душа! - воскликнул он однажды в запале.

И забыл маловер, что веру в существование души он всю свою жизнь почитал наинелепейшим абсурдом.

- Душа - это лишь та скрытая пружина, что приводит в движение кровь в наших жилах, сообщает нашиш нервам чувствительность, и ничего более. Коли остановится у тебя кровь и нервы лопнут, как канаты на разбитом корабле, можешь тут же приниматься за сотворение мира; у тебя будет для этого необходимый материал - абсолютное ничто!

Таков был один из главнейших догматов закоренелого скептика, который утверждал, что не верит ни в бога, ни в черта.

- Однако это единственно из принципа,- говорил он.- Я не люблю никаких крайностей: бог слишком добр, дьявол слишком зол. Я предпочитаю держаться золотой середины и не иметь дело ни с тем, ни с другим.

А наша прекрасная незнакомка даже не подозревала, что для этой отравленной черным скептицизмом души она невольно стала играть роль апостола, обращающего в веру язычников.

Во время недавней сцены в саду Заколдованной усадьбы Катилина, прятавшийся в кустах крыжовника, еще раз имел возможность видеть свою избавительницу и еще раз встретить тот ангельский взор, который уже при первой встрече оказал на него столь сильное влияние.

И это был новый важный момент в жизни нашего юного скандалиста. По-видимому, однако, сначала он изо всех сил пытался побороть это влияние, потому что два дня кряду был в заметно плохом настроении и по его репликам, еще более язвительным, чем обычно, можно было предположить, что он злится на самого себя и мстит за это всему свету.

В разговорах с Юлиушем Катилина тщательно остерегался упоминать о прекрасной незнакомке, когда же Юлиуш сам начинал вспоминать встречу с нею, восторгаться и задумываться над ее тайной, он не мог скрыть неудовольствия, весьма похожего на ревность.

Сейчас он вошел в комнату Юлиуша в сапогах и хлыстом в руках, будто собрался в дальний путь.

- Куда бог несет? - спросил Юлиуш.

- Никогда не догадаешься.

- Скажи, пожалуйста!

Катилина опустился на стоящий поблизости стул.

- По дороге к тебе,- сказал он,- я заглянул в известную здесь окрест рычиховскую корчму.

- К Органисту?

- Для подкрепления я там опрокинул четыре стаканчика водки, хотя мне нечем было заплатить и за один.

Юлиуш укоризненно улыбнулся.

- Ну и как же ты вышел из положения?

- Попросту не заплатил.

- Попросту! - иронически повторил Юлиуш.

- Органист вначале пытался возражать, но я его быстро успокоил.

- Дал залог?

- Показал ему свой крепкий кулак.

- А теперь тебя замучила совесть, и ты едешь заплатить за водку.

- Прогуляюсь по окрестностям, познакомлюсь поближе с Органистом и одновременно избавлюсь от долга.

- А кроме того?

- Кроме того?

Юлиуш многозначительно улыбнулся и сам же ответил:

- Постараюсь разузнать что-нибудь о прекрасной незнакомке.

Катилина немного смутился.

- Ты считаешь, что там можно что-нибудь узнать?

- Говорят, горбатый Органист - живая хроника нашей округи.

- Гм! - промолвил Катилина и похлопал хлыстом по сапогу. - Надеюсь, я не нарушу обещания, данного тобой Косте за нас обоих.

- Я обещал только соблюсти последнюю волю покойника - уважать тайну Заколдованной усадьбы.

- Что ж, тогда до свидания.

Неожиданно Юлиуш сорвался с места и подбежал к окну.

У крыльца остановилась четырехконная карета, из которой вышел граф Зыгмунт.

- Граф! Я думал, он за что-то сердится на меня! - вскричал Юлиуш и выбежал встречать гостя.

Катилина остался в комнате.

- Надобно познакомиться с графом,- буркнул он. - Что мне мешает! - добавил он, помолчав.- Его, правда вряд ли интересует знакомство с моей особой, да ведь и мне он нужен, как мертвому припарки.

И, чтобы представиться графу подобающим образом, он сунул руки в карманы, расставил как можно шире ноги; голову откинул назад и гордо надул губы.

Вскоре граф с Юлиушем вошли в комнату, но, застав Катилину в такой странной позе, граф в нерешительности остановился у порога - столь вызывающей и чванливой показалась ему мина незнакомца.

Юлиуш с досадой закусил губу, но счел нужным представить своего товарища.

- Мой друг, Дамазий Чоргут,- сказал он.

Катилина поклонился, как поклонился бы трибун-плебей самолюбивому патрицию.

Граф уже знал о Катилине по рассказам. Он посмотрел на него не без любопытства, но с очевидным пренебрежением, и хотя не раз слышал его жестко звучащую фамилию, сейчас она показалась ему настолько соответствующей личности владельца, что он почти невольно вполголоса повторил:

- Пан Дамазий Чоргут…

Катилина хорошо приметил выражение лица гордого магната, и на его губах появилась ядовитая улыбка!

- Да, ваше сиятельство,- отпарировал он насмешливо,- Дамазий Чоргут. Отец мой был лесничим в том самом поместье, где дед нынешнего графа Плевицкого служил экономом! - добавил он с ударением, чтобы дать понять, что, во-первых, невелика штука быть графом в Галиции, и, во-вторых, им можно стать, называясь не только Чоргутом, но даже Плевицким.

Граф понял намек и гордо повернулся спиной, а Юлиуш бросил на своего строптивого приятеля гневный, почти угрожающий взгляд.

Катилина язвительно улыбнулся и пожал плечами.

- Ну, еду,- сказал он равнодушно.- Ваш покорный слуга, граф,- воскликнул он тем же тоном, каким про щался с Гиргилевичем или Гонголевским.

И, нисколько не заботясь о том, какое впечатление произвели его слова и его обращение, Катилина вышел из комнаты, посвистывая и помахивая в воздухе хлыстом.

Оскорбленный граф побагровел.

- Наглец,- пробормотал он, не оборачиваясь. Юлиушу впервые стало стыдно за своего приятеля, впервые он как хозяин дома рассердился на него.

Граф казался возмущенным до крайности.

- Что за странных людей ты держишь у себя в доме, пан Юлиуш? - с раздражением спросил он.

- Простите великодушно, граф,- стал поспешно объясняться Юлиуш.- Такой уж это человек, и грубоват, и невоспитан, может обидеть, сам того не желая, без всякого умысла…

Граф пожал плечами.

- Зачем же ты его держишь у себя?

- Я обязан ему важной услугой, вернее, даже благодеянием, которое он оказал мне когда-то.

Граф поджал губы, как бы желая сказать, что не придает этому большого значения.

Юлиуш торопливо продолжал:

- Я был беден и должен был содержать престарелую мать. Вся надежда была на плоды моего образования… Тем временем, - добавил он, помолчав,- один безрассудный мой шаг, попросту стишок, написанный слишком смело и получивший широкое распространение, грозил мне лишением благ публичного обучения.

- И этот человек?

- Вопреки моей воле и несмотря на мое яростное сопротивление, взял мою вину на себя.

- Предчувствовал, как видно… - иронически заметил граф.

- В те годы,- воскликнул Юлиуш с искренним волнением,- это было для меня поистине благодеянием.

Граф задумался, затем сказал:

- Разреши, пан Юлиуш, человеку, который старше тебя и опытнее, дать тебе небольшой совет.

- Слушаю вас, граф.

- Заплати ему щедро за все и как можно скорее избавься от него.

Юлиуш слегка покраснел.

Граф заметил это, однако продолжал:

- Поверь, люди такого рода другой благодарности и не поймут.

- Осмелюсь не согласиться с вами, граф.

Граф снисходительно улыбнулся.

- Ты меня, старика, не переубедишь. К тому же, - добавил он, помолчав,- для него самого было бы лучща хозяйничать в собственной усадебке, нежели быть чьим-то наперсником, хотя бы и во дворце.

Юлиуш собрался что-то возразить, но граф небрежно махнул рукой.

- Поговорим о другом,- сказал он.

Разговор перешел на другие темы. Граф расспрашивал Юлиуша о всяких хозяйственных подробностях, придерживаясь тона учтивой, почти отеческой доверительности.

На прощание он сердечно обнял Юлиуша и усиленно приглашал его к себе.

Уже во дворе, садясь в карету, он, словно что-то вспомнив, воскликнул:

- Да, кстати, меня просили попенять тебе, Юлиуш.

- Разве я провинился перед кем-нибудь?

- Ты не стараешься поддерживать знакомство со своими соседями.

Юлиуш скромно потупился.

- Мои соседи,- возразил он, слегка запинаясь,- более высокого происхождения и положения, чем я, мне не хотелось бы, чтобы они считали меня нахалом и принимали как незваного гостя.

Граф с упреком покачал головой.

- Э, друг мой, ты обижаешь не только себя, но и меня.

- Вас, граф?

- Не забывай, что ты, как и я, Жвирский,- произнес тот торжественно.- А Жвирский - это имя, которое уступает разве что Сангушко или Радзивиллу.

Затем он еще раз сердечно пожал Юлиушу руку, сел в карету и подал кучеру знак трогаться.

Юлиуш вернулся в комнату и погрузился в размышления. Что означала эта неожиданная перемена в обращении графа? Зачем он с такой странной настойчивостью напоминал ему о родовом имени, даже как бы поставил его выше других своих титулованных соседей?

Три дня назад это наполнило бы его невыразимой радостью и первой его мыслью, первой мечтой, несомненно, была бы Евгения. Правда, и сегодня дружеские излияния графа искренне порадовали его, но лишь настолько, насколько они заслуживали этого сами по себе. Евгения занимала его мысли тогда лишь, когда он вспоминал об ее удивительном сходстве с прекрасной незнакомкой из Заколдованной усадьбы.

Но откуда же взялся такой сильный и пылкий интерес к незнакомке?

Юлиуш и сам не смог бы на это ответить.

А ведь как легко объяснить такое! Человеческий дух чувствует особое, непреодолимое влечение ко всему, что не поддается его разумению, что скрыто от его взора, одним словом, ко всему, что окутано загадочной тенью, туманом тайны.

Меланхолический мечтатель Юлиуш больше чем кто бы то ни было поддавался такому влечению. Он и прежде, мечтая об Евгении, мысленно видел скорее ту девушку, которую случайно застиг в саду Заколдованной усадьбы, чем молодую графиню, с которой познакомился в роскошном дворце. А с тех пор, как развеялось подозрение в двойной роли Евгении, значительно ослабло и прежнее ее очарование. Перед его глазами была молодая, хорошенькая, остроумная, богатая девушка из аристократической семьи и совершенно исчезла таинственная романтическая героиня, предполагаемая соучастница благородных замыслов, отважная носительница самых возвышенных надежд и мечтаний.

Теперь все эти качества слились в образе прекрасной незнакомки, все очарование прежней мечты перенеслось на нее одну. Юлиуш с восторгом вспоминал их последнюю встречу. Он видел ее так недолго, и все же каждая черточка ее лица так живо врезалась в память, как будто это ее верный портрет безотрывно стоял перед его глазами. Едва несколькими словами обменялись они в смущении и замешательстве, а ее свежий, звонкий, серебристый голосок до сих пор звучал у него в ушах. Как пленительна была вся ее стать, исполненная прирожденного достоинства, вспоминал он потом, мечтая о незнакомке.

- Но кто она? - в тысячный раз вопрошал себя юноша.- Кто прольет мне луч света на эту странную тайну? Кто мне раскроет эту…

Как бы в ответ на его вопрос в дверях показался лакей и доложил:

- Костя Булий, ключник Заколдованной усадьбы.

Юлиуш вскочил как ошпаренный.

- Что ты сказал? - крикнул он.

- Костя Булий хочет видеться с вами, вельможный пан,- ответил лакей, удивленный впечатлением, какое произвели его слова.

- Костя Булий здесь? - быстро переспросил Юлиуш, словно не совсем понимая.

- Он ждет в передней.

- Пусть войдет!

Лакей вышел, а за дверью пожал плечами и вполголоса буркнул:

- Вот поди же ты! Дивись, что крестьяне дрожат перед старым ключником, когда сам пан испугался его, как черта.

Через минуту Костя Булий стоял перед Юлиушем.

Лицо у старого великана было, как всегда, мрачное и суровое; он низко поклонился молодому пану, затем вытянулся во фронт и застыл, ожидая панскогй слова.

- Что скажешь, Костя? - спросил Юлиуш, который не мог скрыть, сколь неожиданен для него этот визит.

Костя Булий откинул седые волосы со лба и глуха проговорил:

- Три дня назад ясновельможный пан спрашивал меня, сможет ли он когда-нибудь узнать тайну нашей усадьбы…

- Да,- все более удивляясь, подтвердил Юлиуш.

- Я тогда ответил…

- «Узнаете скорее, чем думаете».

- Я свое слово держу, - с поклоном сказал Костя.

- Как? Ты пришел?..

- Звать ясновельможного пана в Заколдованную усадьбу для разговора.

- С дегтярем?

Костя молча поклонился.

- Когда? Сейчас? - как в лихорадке спрашивал Юлиуш.

- Через неделю, в двенадцать часов ночи, - торжественно ответствовал старый слуга.

- Через неделю, в двенадцать часов ночи,- машинально повторил Юлиуш.

- Ясновельможный пан подъедет к липовой аллее,- тем же тоном продолжал Костя.

- И там надо ждать?

- Да, ясновельможный пан.

- Ты придешь за мной?

- Я.

Тут старый слуга низке поклонился, видимо, собираясь уйти.

- Как, на этом твоя миссия кончается? - вскричал Юлиуш.

- Через неделю, в двенадцать часов ночи,- повторил Костя торжественным голосом.

- Я должен прийти один?

- Один.

Что-то, казалось, мучило Юлиуша, какая-то неотвязная мысль. Наконец, не в силах больше сдерживаться, он выпалил:

- А она?

- Она? - переспросил Костя, и на его суровом лице мелькнуло подобие улыбки.

- Ее я тоже увижу?

- Может быть.

- Может быть! - воскликнул Юлиуш и в лихорадочном возбуждении бросился на кушетку.

С низким поклоном Костя вышел из комнаты.

Юлиуш остался один, осаждаемый целым роем удивительнейших мыслей, догадок и предположений.

VI

ВАЖНЫЕ УЛИКИ

В самом начале нашего повествования мы, сообщая первые сведения о завязавшейся интриге, познакомили читателей с каменной рычиховской корчмой и ее известным во всей округе арендатором, горбатым Хаимом Органистом.

Увлеченные потоком дальнейших событий, мы не имели ни времени, ни возможности возобновить это наше первое беглое знакомство и совершенно потеряли из виду и корчму, и ее сметливого хозяина.

Давайте же теперь, опережая Катилину, заглянем на минутку к Органисту. В корчме, как всегда, людно и шумно. За отдельными столами разместился народ всякого звания, пил водку или пиво и, не щадя голосов, толковал о всякой всячине.

По счастливому стечению обстоятельств мы застаем в переполненной корчме несколько уже знакомых нам лиц. В конце главного стола, окруженный крестьянами, сидит, как обычно, важно развалясь, рычиховский войт, которого мы уже дважды встречали в обществе дегтяря. Подальше, за несколько меньшим столом кружок мелкопоместной шляхты; там верховодит спесивый, с пышными усами Доминик Зервикаптур Щечуга, известный нам энергичный участник ночной сходки у Кости Булия. В сторонке около двери в боковушку, за небольшим четырехугольным столом расположилась компания возвращавшихся с ярмарки стажелицких мещан, которые внимательно прислушиваются к каким-то весьма любопытным сообщениям и суждениям славного Енджея Юрыка, также одного из участников тайной встречи у старого ключника Заколдованной усадьбы.

По всем углам, быстрый и проворный, как веретено, снует сам почтенный арендатор шинка с бутылью и стопкой в руках. Тут молча скорчит мину, там с шутливой улыбкой подмигнет, в другом месте бросит веселое вольное словцо, одного фамильярно похлопает по плечу, другого рассмешит забавным вопросом, третьему, наконец, с комической ужимкой покивает головой или погрозит пальцем.

И все наперебой добиваются его, каждый рад хоть на минутку заполучить его к себе, чтобы кроме шума в башке, унести с собой еще и шутку веселую.

- Органист, ко мне!

- Пан арендатор! На одно словечко!

- Хаим, к нашей компании! - слышится со всея сторон. Органист крутится, вертится во все стороны, отшучивается как может. Одному грозится послать вместо себя свой горб, другому подсовывает фляжку водки, третьему он и готов бы услужить, да не верит в его дружбу, когда тот протрезвится.

Только за столами, где верховодят наши знакомцы, обходятся своим кругом. Доминик Зервикаптур Щечуга неустанно крутит вверх-вниз свой пышный ус и в убедительных выражениях с присущей ему энергией мечет гром и молнии на нынешние времена.

- Разрази меня гром, панове, делайте, что хотите, нам надо что-то придумать,- повторяет он раз за разом!

Панове тоже крутят усы, треплют свои чуприны, кивают в знак согласия и горестно вздыхают. Глаза пана Доминика блестят, как две тлеющие головешки в погасшем костре.

- Надо что-то придумать, да с толком,- разглагольствует он, чеканя слова, но несколько приглушенным голосом. - Где ныне почтение к шляхте! - вдруг воскликнул он громче и грохнул кулаком об стол.

- Всяк норовит водить нас за нос,- подхватил один из собравшихся, низкий, толстый и пузатый Кацпер Зервикаптур Солышко.

_ Нас, шляхту с дедов и прадедов! - хором вторили еиу остальные.

- Гей, гей,- горестно причитал Тимотеуш Лагурыш, утирая рукавом глаза…- Ведь каждый из нас некогда был равен воеводе и даже королевского звания мог удостоиться.

Шляхтичи горделиво подкрутили усы, а бараньи шапки как бы сами собой сдвинулись набекрень. Щечуга осторожно огляделся и приложил согнутый палец к своему ястребиному носу.

- А, тысяча чертей, панове,- прошептал он, стискивая зубы.- Трах-тарарах, и баста!

- И баста! - повторили панове тихим, согласны эхом, так что крестьяне на своих лавках отодвинулись от них подальше.

В том же духе, хоть и несколько другим манером вели разговор в кружке мещан около двери в боковушку. Осторожный, осмотрительный Енджей Юрык тихо и медленно что-то цедит сквозь зубы, а у земляков чуть глаза не лезут на лоб: так внимательно они слушают и с таким усердием поддакивают, что как только головы их не поотрываются.

- Вы ведь все знаете кума Дмитро,- говорил пан Енджей.- Это он мне все объяснил!

- Гм, гм,- крякали мещане, задумчиво потряхивая головами. Юрык приподнялся на цыпочки и обвел собрание победным взором.

- Пан не пан, холоп не холоп, шляхтич не шляхтич, мещанин не мещанин,- многозначительно произнес он,- тут все заодно.

- Стажельчане и так не отсиживаются на печи,- отозвался сильный, коренастый бондарь Ян Перулка.

- Пусть только приедет дегтярь! - зашептали другие и, распрямив спины, позасунули руки за широкие кожаные пояса.

- А когда дегтярь покажется у нас? - спросил Ян Перулка.

- Просто так он не приедет, только в случае надобности.

- В случае надобности! - повторили все хором и встопорщили подстриженные усы.

- А пока что, панове,- предложил Юрык, - по кружке пива! _

- Не много ли будет? - возразил низенький, худой и горбатый Бартоломей Барщик.

- А что там! За лучшие времена! - вскричал Юрык.

- За лучшие времена! - повторило все общество.

И тот же возглас послышался за столом, где сидел наш рычиховский войт Иван Стодола.

- За лучшие времена! Чтобы нам горя не знать! - поощрял почтенный войт своих товарищей, выставляя на стол новую бутылку водки.

- Чтобы нам горя не знать! - вторило ему все общество, и изрядная чарка водки быстро обежала стол.

- За здоровье нашего кума Дмитро, хоть и давно он у нас не показывался! - вскричал войт, начиная все сызнова.

- Поискать таких, как наш кум Дмитро!

- Ого! Золото, не человек!

- А голова какая, фью, фью!

- Перед ним и их высокородия спасуют!

Рычиховский войт расплылся в довольной улыбке.

- И все это он вам, пан войт, сам говорил? - спросил его Хрыч Тандара с другого конца стола.

- Сам, сам! Все, до словечка! - важно подтвердил Иван Худоба.

- Ему мы все верим! - крикнул присяжный Павле Венчур.

- Все, целой громадой! - хором закричали другие.

- Выпьем тем временем,- уговаривал сияющий Худоба.

В эту минуту в сенях загремел чей-то мощный голос и все невольно притихли.

- Есть там кто-нибудь? - спрашивали из сеней.

Из корчмы выбежал сторож, да и сам Органист, поставив бутыль на стойку, поспешил навстречу непростому, как он сразу догадался, гостю.

Внезапно дверь с треском распахнулась, и в переполненный трактир вошел Катилина. Горбатый Органист попятился и начал кланяться, он сразу узнал своего должника.

- Ай, ай! Вельможный пан! - воскликнул он, отвешивая поклоны.

Горбатый Органист в первые же дни доведался, какое значение приобрел в Опарках гостивший у него недавно оборванец в стоптанных сапогах.

Приход Катилины произвел впечатление на всех присутствующих. Мужики почтительно поднялись со своих лавок, мещане вдруг приумолкли, а шляхта смерила вошедшего испытующим взором, очевидно ожидая, что он поздоровается первый.

И верно, Катилина всем кивнул головой, а перед шляхетской братией слегка приподнял шляпу.

- Похоже, он из наших,- шепнул Кацпер Солышко, гордо и важно отвечая на поклон.

Тем временем Органист все кланялся, кланялся, все суетился вокруг своего знаменитого гостя. Предчувствие подсказывало ему, что тот недаром зашел в корчму.

- Чем могу служить, вельможный пан? - уже в четвертый раз спрашивал он Катилину.

- Прежде всего, я тут тебе задолжал немного,- сказал Катилина, хлопнув его по плечу.

- Жаль, что не больше,- учтиво ответствовал Органист с поклоном.

Катилина усмехнулся.

- Жаль,- сказал он,- что я тогда не знал твоего пожелания.

- Ну, я его и сам тогда не знал,- без запинки отвечал бойкий еврей.

- По крайней мере откровенно! - весело заметил Катилина.

- Так вы же не заплатите мне за притворство.

- Послушай-ка,- вдруг заговорил Катилина серьезно, кладя руку ему на плечо,- некогда мне тут с тобой балагурить.

Еврей молча поклонился.

- У меня дело к тебе.

- Только прикажите, вельможный пан, и считайте, что все уже сделано.

- Есть у тебя минутка времени?

- Только для вас, вельможный пан.

- Я хотел бы поговорить с тобой наедине.

Органист даже покраснел от любопытства, которое ему, как всем остроумным людям, было свойственно в высшей степени.

- Тогда позвольте проводить вас в боковушку.

- Веди!

Органист быстро распорядился по хозяйству, Суру и Шмуля поставил за стойку, а сам вернулся к Катилине и повел его в тесную, заваленную перинами каморку.

- Садитесь, вельможный пан,- пригласил он, пододвигая колченогую табуретку.

Катилина сел, закурив предварительно сигару.

- Так что прикажете, вельможный пан? - спросил Органист.

- Я хотел бы кое-что разузнать у тебя, любезный Хаим.

- Разузнать,- разочарованно повторил еврей, словно ждал чего-то другого.

- Только сделай милость, прямо говори, что думаешь, или уж вовсе не говори.

- Что-то, вельможный пан, издалека подъезжаете!

Катилина попыхтел сигарой, потом, скрывшись в плотном облаке дыма, промолвил:

- Говорят, ты знаешь нашу округу как свои пять пальцев.

- Отчего же не знать, вельможный пан, я уж тридцать лет арендую корчму.

- Скажи, дегтярь, кум Дмитро, давно появился в здешней местности?

- Дегтярь, кум Дмитро,- медленно тянул еврей, поглядывая на спрашивающего исподлобья.- А на что вам это, вельможный пан?

Катилина нетерпеливо дернулся.

- Сделай милость, отвечай на мои вопросы и избавь меня от своих.

Органист слегка покачал головой и пожал плечами.

- Да так лет пять назад.

- Пять лет,- тихо повторил Катилина.- А до этого его никто тут не видел?

- Никто.

- Откуда же его многочисленные знакомства среди крестьян?

Еврей улыбнулся и махнул рукой.

- Как же им не знать его, ведь он, где бы ни появился, всем ставит водку, деготь продает почти что даром, да еще и в кредит, а как начнет рассказывать о том о сем, ну, ей-богу, я сам слушаю, развесив уши. Сколько он знает различных баек, историй, притчей! Ай-ай! За день не перечесть! - говорил, понемногу, запаляясь, Органист.

Катилина окружил себя новым облаком дыма.

- Хорошо,- буркнул он.- А теперь, сделай милость, скажи, знаешь ли ты Костю Булия?

- Чтоб его черти взяли,- ответил еврей, задрожав от суеверного страха,- зачем мне знать этого колдуна!

- А раньше знал его?

- Ну раньше другое дело. Когда он еще служил при пане Миколае казаком, я его не раз видывал. Но тогда он был совсем не такой.

- А правда ли,- спросил Катилина, дымя сигарой,- что у него по временам живет какая-то красивая девушка?

Еврей поднял брови и многозначительно покачал головой.

- Это такая же девушка, как, не в обиду будь сказано, я и вы, вельможный пан.

- Что? Что? - воскликнул Катилина.

Органист плюнул, поморщился и, погладив бороду, сказал с таинственным видом:

- Говорят, это сам черт, и он стережет покойника, когда тот встает из гроба.

Катилина нетерпеливо отмахнулся.

- Знаешь, Органист,- сказал он,- я считал, что ты поумней, а ты, оказывается, большой дурак с этим твоим ходячим покойником.

Органист весь передернулся от обиды.

- Хотите верьте, хотите нет, вельможный пан. Я сам покойника после смерти не видал, но многие видели.

- А когда молодой староста был жив, ты знал его?

- Упаси бог. Он либо невылазно сидел в усадьбе, либо гонял верхом по окрестностям, а я из своей корчмы не мог побежать за ним, чтобы его увидеть.

- Но ты ведь слышал о девушке, которая, говорят, бывает у Кости Булия?

Органист задумался.

- Одну только вещь я знаю, вельможный пан.

- Ах! - вскрикнул Катилина.

- Старая нищенка Бурджиха рассказывала, что однажды она хотела пройти из Бучал в Опарки и выбрала кратчайшую дорогу через выгон меж полями.

Катилина подвинулся к Органисту поближе, вспомнив в эту минуту о встрече Юлиуша на этом самом выгоне.

- И что же? - спросил он.

- На полпути ей стало плохо. Она упала и почти без сознания пролежала до ночи. А когда пришла в себя, то увидела молодую, очень, очень красивую девушку, то ли панну, то ли крестьянку, которая всячески старалась привести ее в чувство. Бурджиха сначала подумала, что это святая. Но поблизости стоял Костя Булий со своей повозкой, и она ужасно испугалась.

Тут Органист прервал свою речь и кинул внимательный взгляд в открытую дверь корчмы.

- Что же дальше? - торопил его Катилина.

- Ну, по приказанию той девушки ключник посадил бабу на воз и довез ее до самых Бучал, до первой крестьянской хаты. Тут он ее ссадил, пусть, мол, до дверей сама добирается, а та девушка или панна сунула ей в руку несколько цванцигеров.

- А потом? - нетерпеливо спросил Катилина.

- Потом?.. Больше я ничего не знаю…

- Гм, - буркнул Катилина, бросив на пол недокуренную сигару,- немного же я от тебя узнал.

Затем, вспомнив что-то, он еще спросил:

- Скажи мне, а что стало со вторым казаком молодого старосты?

- С Олексом Паньчуком?

- Кажется, так.

- Пропал без вести. Костя рассказывал, что он убежал по дороге от молодого старосты, но куда он делся, никто не знает.

- Любопытно, - пробормотал Катилина и глубоко задумался.

Затем он сунул руку в карман, достал ассигнацию достоинством в пять гульденов и бросил ее Органисту.

- Мы в расчете,- небрежно сказал он, направляясь к двери.

Еврей поклонился как можно ниже, но загородил дорогу.

- Теперь я имею вопрос к вельможному пану.

- А именно?

- Знаете ли вы, вельможный пан, что готовится?

- Где?

- У нас.

- Не понимаю тебя.

- Так вы, вельможный пан, ничего не слыхали о жалобе Жахлевича?

- Ни слова!

Органист только руками развел.

- Ай-ай! Судебный исполнитель, пан Грамарский, уже несколько дней ведет следствие, а ни вы, вельможный пан, ни ясновельможный пан Жвирский ничего не знаете!

- Да в чем дело?

Органист вдруг заколебался.

- Ну, то, что я хочу вам сказать, может, еще и неправда.

- Да в чем же дело, черт побери?

- Ну, так я вам скажу… Говорят,- продолжал еврей, понизив голос,- бывший управляющий оркизовского графа пан Жахлевич оспаривает завещание покойного Миколая Жвирского.

- То есть как это?

- Э, вельможный пан, как только я услышал, что пан Жахлевич поехал в Дрезден,- говорил Органист, причмокивая языком,- я сразу же сказал: не зря он туда поехал.

- К черту твои домыслы,- нетерпеливо крикнул Катилина,- говори, что ты знаешь о завещании.

- Так вы послушайте, вельможный пан. Жахлевич привез из Дрездена какие-то бумаги и доказывает, ну вы уж меня простите, будто покойный помещик был, как это говорится, не в своем уме.

Катилина подскочил как одержимый, а почтенный Органист даже присел от испуга.

- Кто это сказал? - рявкнул Катилина, сразу поняв всю опасность такого обвинения.

- Так это же не я, упаси меня боже, это пан Жахлевич.

- Негодяй!

- Верно, верно, вельможный пан,- торопливо поддакивал еврей и, устрашенный вспыльчивостью своего важного гостя, стал незаметно подбираться к двери.

- Говори, где ты слышал об этом,- допытывался Катилина, преграждая ему дорогу.

- Ну, я слышал, что несколько крестьян из разных деревень уже принесли судебному исполнителю присягу.

- А Юлиуш ничего не знает!

- Это плохо, вельможный пан. Надо что-то делать.

Катилина хлопнул себя по лбу.

- Я недавно застал Жахлевича у Гонголевского. Негодяи, должно быть, заодно!

И скрипнул зубами, а лицо его приняло такое грозное выражение, что не отличавшийся храбростью Органист поспешил укрыться за шкафом.

- Ай-ай, это же настоящий разбойник,- шепнул oн про себя.

Но Катилина и не взглянул на него. Он выбежал из корчмы, рванул у сторожа повод, вскочил на коня и как сумасшедший понесся по большаку в Бучалы…

Своим быстрым и проницательным умом он мигом оценил всю опасность сложившейся ситуации. Чудачества молодого старосты в самом деле можно было счесть выходками свихнувшегося человека, и, если бы удалось их представить в таком свете перед судом, это неизбежно повлекло бы за собой отмену завещания, а ведь только на нем основывалось право Юлиуша на наследство. И тогда прощай фортуна! Все его состояние исчезнет как дым так же внезапно, как и появилось.

- За спиной у Жахлевича стоит граф, - рассуждал вполголоса Катилина.- Но погоди, погоди, ваше сиятельство, мы еще потолкуем! - добавил он со злорадной улыбкой.

Не преуменьшая опасности, он все же не мог заглушить в себе некоторого удовольствия по поводу неожиданного поворота дел, который открывал его энергичной натуре широкое поле деятельности. Он понимал, что нельзя мешкать ни минуты, что необходимо развить бешеное усердие, употребить все средства, чтобы сорвать планы противников и рассеять тучу, прежде чем грянет гром.

Очевидно, предстояла упорная борьба, и Катилина чувствовал себя в своей стихии, заранее торжествуя победу.

- Начнем с мандатария… - шептал он, подгоняя коня. И с чувством, похожим на радость, начал мысленно прикидывать, как лучше всего нанести удар первому противнику.- И как это Юлиушу до сих пор ничего не сообщили… - внезапно изумился он и тотчас воскликнул: - Ручаюсь - это какая-то мерзкая махинация Гонголевского! - И он снова погнал коня галопом и глубоко задумался, не заметив, что при виде его какой-то человек, что шел по тропинке вдоль обсаженного вербами большака, быстро скрылся за деревом и не высовывал головы до тех пор, пока конный топот не умолк вдали.

Это был заклятый враг Кости Булия, известный нам Микита Оланьчук, дьявольское ожесточение которого и жажда мести уже давно приобрели характер настоящей мании.

Катилина не прямо в Опарин торопился, а кратчайшим путем, по скошенным полям и лугам помчался к Бучалам.

Как раз когда он доскакал до хозяйственных построек, ему встретилась пустая бричка, выехавшая, по-видимому, со двора мандатария.

- Стой! - издалека крикнул он кучеру.

Бричка остановилась.

- Куда едешь? - спросил Катилина.

- На фольварк, вельможный пан,- ответил возница.

- А с кем приехал?

- С паном Жахлевичем.

Катилина даже вскрикнул от радости.

- А пан Жахлевич где? - торопливо спросил он.

- Остался у пана судьи.

Катилина изо всех сил хлестнул лошадь и стрелой помчался к доминиуму.

- Отлично, превосходно! - шептал он про себя.- Сразу двоих и поймаю на удочку!

VII

КАТИЛИНА НАЧИНАЕТ КАМПАНИЮ

Гонголевский с трубкой на длинном чубуке в глубокой задумчивости прохаживается по канцелярии.

Неоценимый поэт-актуарий Хохелька, важный и надутый, сидит у столика и, покусывая перо, ждет приказаний начальника. Между делом он по своему обыкновению подтягивает воротнички, поглаживает бакенбарды, ерошит волосы и едва ли не ищет рифмы для нового любовного послания.

Позади у дверей в покорной позе стоят два опарковских мужика - Гаврила Фацуля и Кирила Герега. Оба пришли к вельможному судье с иском.

А иск у обоих был немаловажный. В воскресенье под вечер сошлись они в корчме и, обсуждая разные дела, разошлись во мнениях. Фацуля говорил так, Герега этак. Гаврила Кириле хлясть по морде, Кирила Гаврилу хвать за грудки! У Фацули трубка разбилась, у Гереги пряжка соскочила с рубашки. Тут оба поскорее к судье. Первый требует пластырь губу залепить и возмещения за разбитую трубку, второй - целебной мази для груди и возвращения укатившейся пряжки.

Чтобы вернее обеспечить выигрыш дела, Гаврила заранее выслал в доминиум жирных гусей, а Кирила про запас принес поросенка в мешке.

Судья допрашивал обоих сурово, с завидным достоинством и беспристрастием. Кирила же опять свое, а Гаврила свое.

Судья делает вид, будто смотрит и слушает, а в голове у него гвоздем засели два жирных гуся и поросенок.

- Говори, Гаврила, как дело было! - приказывает он, а в ушах у него гуси гогочут.

Едва Гаврила начал, поросенок завизжал в мешке.

- Стой! - кричит пан судья.- Говори ты, Кирила!

Кирила кланяется до земли и гнет свое. Гаврила прерывает его, и все начинается de capo.

У судьи в одном ухе гуси гогочут, в другом поросенок визжит.

- Замолчите,- крикнул он,- замолчите оба!

И снова ходит по канцелярии, что-то бормочет сквозь зубы.

Гаврила прислушивается, разинув рот, и думает: «На мою сторону склоняется».

Кирила торжествующе усмехается и шепчет про себя: «Моя взяла!»

А судья все ходит и ходит, все бормочет.

- Два жирных гуся и поросенок на жаркое! Поросенок на жаркое и два жирных гуся!

- Кто начал? - спрашивает и протягивает вперед руки, словно взвешивая: в одной - поросенка, в другой - двух гусей.

- Гаврила начал, пан судья.

- Кирила начал! Он меня изувечил!

- Кто первый ударил?

- Гаврила меня!

- Гаврила тебя, пст, тихо! Ни слова больше!

Тут судья остановился и раздул ноздри, как бы одновременно принюхиваясь к жирному жареному гусю и к фаршированному поросенку.

Фацуля чешет затылок. «Плохо!» - думает.

Герега покачивает головой. «Нехорошо!» - вздыхает.

- А кто кончил? - далее спрашивает судья.

- Кирила!

- Я, милостивый судья, только оттолкнул его.

- Нет! Ни слова больше! Гаврила начал, Кирила кончил. Кирила кончил, Гаврила начал… - продолжает размышлять судья.

И снова он замер на месте и пожевал губами, словно одним углом рта смаковал гуся с яблоками, а другим хрустящую кожицу поросенка.

- За дверь оба! - скомандовал он наконец.

Гаврила и Кирила низко поклонились и вышли из канцелярии.

Первый остался в сенях, другой прошмыгнул на кухню и вытряхнул из мешка поросенка прямо в руки судейши.

Судья остался вдвоем со своим актуарием.

- Пишите, пан Хохелька: Per mandatum! - повелел почтенный слуга Фемиды и, верно, для успокоения своей слишком деликатной совести, буркнул вполголоса:

- И гуси останутся, и поросенок отправится в хлев.

К несчастью. Хохелька, навострив уши, которые длиной соперничали с его воротничками, принял эти слова за вступление к письменному распоряжению и несколькими росчерками пера запечатлел их на бумаге.

- Готово! - произнес он, ставя точку.

- Что готово?

- Поросенок!

- Какой поросенок? - закричал Гонголевский, забывший о произнесенном им вслух монологе.

- Так вы же диктовали.

- Что?

Хохелька, оскорбленный в своем достоинстве, приблизил к глазам бумагу н громко прочитал:

- «И гуси останутся, и поросенок отправится в хлев».

- Осел! - заорал мандатарий, хватаясь за голову.

- Осел? Пан судья продиктовали «поросенок», ничего, я сейчас исправлю.

И, послюнявив палец, он стер рокового поросенка и уже нацелился поставить вместо него осла.

Судья в бешенстве подскочил к Хохельке, выхватил у него из-под носа злосчастную бумагу, смял ее и разорвал на мелкие клочки. Хохелька только плечами пожал как человек, невинно подвергшийся гонению, и продолжал спокойно сидеть на месте.

- Мандатарием вы тогда станете, голубчик мой, когда я стану епископом,- с величайшим возмущением выкрикнул Гонголевский.

- Вы забыли, пан судья, что у меня уже сдан экзамен на мандатария, - возразил оскорбленный актуарий, он же поэт, - а что до экзамена на полицейского судью...

Гонголевский только рукой махнул.

- Возьмите другой лист! - приказал он.

Хохелька с чиновничьей флегмой и важностью взял чистый лист серой бумаги; в сильном запале он с размахом обмакнул перо в чернильницу, вместимостью в кварту, которую полицейский, мастер на все руки, сделал из старой разбитой бутылки, обрезав ее шнурком в холодной воде.

Мандатарий принял позу Юлия Цезаря, диктующего сразу семи секретарям.

- Пишите,- сказал он.

Хохелька рассек пером воздух. Начальство диктовало: «Войту в Опарках! Приказываю немедленно помирить Гаврилу Фацулю и Кирилу Герегу. В случае невыполнения - двадцать пять палочных ударов.

Доминиум Жвиров, 26 октября 1845 г.».

- Пятый! - повторил Хохелька с торжествующим видом и протянул перо судье.

Гонголевский взял в руки перо и начертал свое имя с обычными выкрутасами и непременным добавлением своих титулов по-немецки.

- Гаврила! Кирила! - позвал он наконец, поворотясь к двери.

Оба вошли, и судья, даже не глядя на них, подал им сложенный лист бумаги.

- Войту! - бросил он небрежно.

Мужики потянулись к бумаге, но более проворный Кирила опередил противника и унес неоценимое сокровище. И в самом деле такой приговор можно назвать сокровищем. Сам Соломон позавидовал бы ему!

Только жалобщики убрались, и судья, утомленный вершением правосудия, вздохнул полной грудью и собрался прилечь на диванчике, как у крыльца раздалось тарахтение брички.

- Пан Жахлевич! - выкрикнул Гонголевский и радостно побежал встречать гостя.

Хохелька с ожесточением подтянул свои воротнички.

- Попробуй, выдержи у такого неотесанного грубияна! - пробормотал он и, взяв шапку, выскользнул за дверь.

Мандатарий проводил Жахлевича в канцелярию; едва скрипнула дверь, захлопнутая Хохелькой, он схватил своего гостя за руку и торопливо спросил:

- Ну, как дела?

- Превосходно!

- Превосходно! - повторил мандатарий, потирая руки.

- Не позже, чем через десять дней студентика уже не будет в имении!

- Может ли это быть!

- Послезавтра приедет судебный исполнитель.

- Сюда?

- Он первым делом выслушает возражения противной стороны или так называемые эксцепции нынешнего владельца.

- А поскольку возражения эти будут бездоказательными…

- Что, после тридцати данных под присягой свидетельств, можно предвидеть заранее,- продолжил Жахлевич.

- Тогда…

- Судебный исполнитель признает завещание недействительным, а право наследования еще до окончательного решения признает за самым близким естественным наследником…

- Его сиятельством графом Зыгмунтом Жвирским.

- Теперешний же владелец с его претензиями, протестами и апелляцией…

- Получит по заслугам! - добавил Гонголевский и щелкнул пальцами.

- Amen,- заключил Жахлевич и склонил голову на грудь.

В эту минуту у крыльца раздался топот копыт.

- Вот те и на! - крикнул мандатарий, подскочив к окну.- Катилина!

Жахлевич вздрогнул.

- Катилина? - машинально повторил он и схватился за шапку.

- Я не хочу, чтобы он меня здесь застал,- шепнул Жахлевич хозяину.

- Поздно. Вот он уже идет! - воскликнул мандатарий, направляясь к двери.

- Идет!

В самом деле в сенях уже слышались быстрые и громкие шаги.

Жахлевич как вьюн закружился по комнате.

- Спрячусь! - прошептал он.

И сразу нашел вожделенное укрытие.

В углу между двумя канцелярскими шкафами висела одежда Хохельки; заботливый хозяин смастерил для нее нечто вроде покрывала из бумаги. Жахлевич одним прыжком оказался за бумажной занавеской и, согнувшись, присел под самым замечательным предметом гардероба Хохельки - пелериной, какую носили в романах «благородные разбойники».

В это время дверь с треском отворилась, и в комнату вошел Катилина. Лицо его сохраняло спокойное, беспечное выражение, только в глазах и в насмешливой улыбке можно было прочесть скрытую угрозу.

Мандатарий приветствовал его обычным поклоном. Катилина повел вокруг испытующим взором и улыбнулся еще более ядовито. Бумажная занавеска между двумя шкафами слегка заколебалась.

- Вы один, пан Гонголевский? - спросил он у мандатария.

- Один.

Катилина бросился на диван и похлопал хлыстом по сапогам.

- Что новенького? - снова спросил он, стрельнув глазами в сторону бумажной занавески.

- Ничего,- ответил мандатарий, несколько обеспокоенный.

- Так-таки совсем ничего?

- По крайней мере мне ничего не известно.

Катилина свистнул сквозь зубы.

- А я-то нарочно приехал, чтобы узнать от вас что-нибудь,- сказал он погодя.

Мандатарий пожал плечами, но теперь уже обеспокоился по-настоящему.

- Каких же новостей вы ждете от меня, ваша милость? - отважился он спросить.

Катилина пристально поглядел на мандатария, и тот невольно попятился.

- Оланьчук не вернулся?

- Никто во всей округе его до сих пор не видел.

Что-то зловещее сверкнуло у Катилины в глазах. Он сорвался с диванчика и быстро подошел к столу. Мандатарий с трудом перевел дыхание, ему показалось, что Катилина направляется к роковому тайнику.

- Дайте-ка, если не жалко, листок бумаги,- потребовал грозный гость.

Мандатарий подскочил, подал. Катилина сел на столик, схватил перо, окунул его в громоздкую чернильницу и начал быстро черкать по бумаге.

Вдруг он порывисто откинулся назад и с криком:

- Что это у вас за отвратительные чернила! - схватил несчастную чернильницу.

У мандатария ноги подкосились от страха.

В ту же минуту чернильница со свистом пролетела над его головой и, оставя солидное пятно на внушительном судейском носу, угодила точнехонько между шкафами в угол, завешанный бумажной занавеской.

Громкий звон разбитого стекла смешался с испуганным и гневным воплем.

Роковая бутылка угодила Жахлевичу прямо в лоб и разбилась вдребезги.

- Что это? - крикнул Катилина с хорошо разыгранным испугом.

- Караул! На помощь! - вопил Жахлевич ужасным голосом.- Убивают!

Оглушенный внезапным ударом, бедняга в первую минуту принял льющиеся отовсюду чернила за настоящую кровь и, на четвереньках выползая из своего укрытия, кричал благим матом:

- Кровь! Кровь! Спасите!

Мандатарий стоял как вкопанный, от страха, гнева и возмущения он не мог выговорить ни слова.

Катилина покатывался со смеху.

- Что вы там, черт возьми, делали, пан Махлевич? - выдавил он из себя наконец.

Насмешливый тон Катилины подействовал на Жахлевича как электрический ток. Он вскочил на ноги, стирая с лица ручьи чернил, и, хотя уже понял, что ничего страшного с ним не произошло, вскипел бешеным гневом и, сжав кулаки, подступил к Катилине.

- Зачем вы туда полезли? - не отставал от него насмешник, нисколько не смущаясь.

- Потому что мне так пон… пон… рр… - силился выговорить Жахлевич, но, к несчастью, захлебнулся новым потоком чернил.

- Шутник вы, пан Махлевич!

- Моя фамилия не Мах… ле… вич,- булькал в ответ бедняга, захлебываясь чернилами пополам со злостью.

Тем временем остолбеневший в первую минуту мандатарий кое-как опомнился и воинственно запыхтел. Поступок Катилины разозлил и возмутил его до крайности, а известия, с которыми прибыл Жахлевич, побудили к смелому решению.

- Что этот ферт может мне теперь сделать, если через неделю сам помещик вылетит ко всем чертям… - сказал он себе. И в одну минуту, изменившись до неузнаваемости, шагнул к Катилине.

- Что это значит? - крикнул он.- В моем доме!..

Но Катилина только глянул на него, и мандатарий поспешил отступить и умолк, точно язык проглотил.

Катилина подошел к двери и крикнул:

- Воды!

Потом спокойно повернулся и сказал как ни в чем ни бывало:

- Сейчас пан Махлевич умоется, а затем мы попросим его объясниться!

- Я не Махлевич! - в ярости заорал Жахлевич.

- Да, фамилия пана управляющего не Махлевич! - подхватил осмелевший мандатарий.

И, вновь обретя всю свою важность, он приподнялся на цыпочки и грозно нахмурил лоб. Катилина презрительно расхохотался и двинулся к нему.

Но тут распахнулась дверь, и в канцелярию влетела перепуганная судейша, а за нею Хохелька и служанка с кувшином воды.

- Батюшки! Что тут происходит? - кричала запыхавшаяся супруга.

- Ничего страшного,- насмешливо успокаивал ее Катилина,- пан Махлевич немного перепачкался, но сейчас отмоется.

Тут уж мандатарий не мог больше выдержать.

- Хватит! - загремел он.- Я этого не потерплю! Не желаю я служить у помещика, который набрал себе бог знает каких него…

И не кончил, ибо лицо Катилины приняло такое грозное выражение, что и настоящему смельчаку стало бы не по себе.

Хохелька обеспечил себе безопасную позицию у двери, а судейша, дрожа, отскочила в сторону и, бросая на мужа умоляющие взгляды, восклицала:

- Боиифас! Бонифас!

Бонифас, однако, пришел в еще больший раж и уже собрался было продолжить прерванную тираду, но тут Катилина спокойно подошел к нему и, зорко глянув в глаза, отчеканил:

- Послушай-ка, милостивый пан, как ты думаешь, если я от имени помещика кликну мужиков - удастся тебе спасти свою шкуру от пятидесяти палок?

Мандатарий похолодел.

Он слишком хорошо знал, что за время своего долголетнего правления насмерть восстановил против себя крестьян и что на первый же клич Катилины сбегутся все шестнадцать громад. Глубокое внутреннее чувство подсказывало ему, что дерзкий дебошир не слишком заботится о законных средствах и готов, не колеблясь, исполнить обещание.

- Как это? Что вы говорите?..- проговорил он упавшим голосом.

- Говорю, что если вы, милостивый пан, не будете покорно слушаться моих приказаний, я вызову войта и крестьян и такую устрою вам баню, какой свет не видывал.

И, как бы для вящего подтверждения своих слов, Катилина отворил дверь в сени и крикнул громовым голосом:

- Эй, полицейский!

Полицейского не было, но вбежал номинальный сторож канцелярии, в действительности же даровой слуга судейши, ежедневно поставляемый от каждой громады по очереди.

Катилина быстро подошел к нему и, схватив за ухо, повернул к двери.

- Беги что есть духу к войту и скажи ему, пусть приходит немедленно с десятью дюжими парубками! Ну, марш, живо! - и подтолкнул его к двери.

Парень вылетел как сумасшедший, только спина его мелькнула за окнами.

Мандатарий стоял словно громом пораженный, Жахлевич побледнел под засыхающими чернилами как полотно, а судейша близка была к обмороку.

Катилина спокойно огляделся вокруг.

- Я должен поговорить с паном Махлевичем и хотел бы остаться с ним наедине. А потому просил бы вас… - добавил он, указывая на дверь.

- Пойдем, Бонифас! - воскликнула судейша и дернула за руку оцепеневшего муженька.

А Хохелька - того уже и след простыл.

Катилина повернулся к Жахлевичу, который украдкой также хотел выскользнуть из комнаты.

- Позвольте,- сказал Катилина, заступая ему дорогу.- Нам нужно поговорить!

- Но я с вами незнаком! - почти в отчаянии воскликнул Жахлевич.

- Не беда, сейчас познакомимся.

- Чего вы от меня хотите?

- Небольшого разъяснения.

- Разъяснения? - «Только разъяснения»... - подумал жалкий трус, и у него отлегло от сердца.

- Садитесь,- сказал Катилина и, проворно сам усевшись на тиковом диванчике, заставил свою жертву занять место рядом с собой.

- Теперь,- спокойно сказал он,- поговорим серьезно.

Жахлевич почувствовал, что ему снова стало трудно дышать.

Катилина многозначительно продолжал:

- Я ведь знаю обо всем, пан Махлевич, обо всем.

Худой, кривобокий человечек задрожал.

Катилина буравил его глазами.

- Вы великий подлец, Махлевич!

- Милостивый пан! - крикнул кривобокий человечек и вскочил с дивана, бросив взгляд на дверь.

- Вы великий подлец,- повторил Катилина с ударением и, положив ему на плечо свою сильную, большую руку, заставил снрва сесть.

- Что вам от меня нужно? - пробормотал Жахлевич, полумертвый от бешенства и подлой трусости.

Катилина язвительно рассмеялся.

- Не бойся,- сказал он,- я не буду терзать твою совесть; отвечай за свои подлости перед самим собой и перед судом. Мне до этого дела нет.

- Нет до этого дела? - машинально прошептал трус, словно успокаивая себя этим заверением.

- Я только хочу обезопасить себя от твоих козней.

Жахлевич широко раскрыл глаза и уставился на своего мучителя, как преступник на судью.

Катилина продолжал, подчеркивая каждое слово:

- Я уже сказал, что знаю обо всем, обо всем…

Жахлевич подавил тяжкий вздох.

- И теперь, когда вы у меня в руках…

- В руках! - повторил Жахлевич, стуча от страха зубами; у него потемнело в глазах.

Катилина не обратил на это никакого внимания.

- Я попросту хочу воспользоваться случаем,- продолжал он,- и поставить вам, коротко говоря, два условия на выбор.

- Усл… условия!

- Собственно, два предложения.

Жахлевич что-то пролепетал.

- Выбрать очень легко. Либо соглашайся на пятьдесят палочных ударов, которые я велю здесь моментально отсчитать тебе, чтобы навсегда отбить охоту…

Жахлевич был близок к обмороку.

- Или же… - медленно проговорил Катилина.

- И… или?

- Соблаговолите написать мне письмо.

- Вам, письмо! - воскликнул Жахлевич, словно не веря своим ушам.

- Да, письмо, и ничего больше.

- А когда? - поспешно спросил Жахлевич.

- Немедленно.

- Но что должно быть в этом письме?

- Primo, что ты начал процесс против Юлиуша по прямой договоренности с графом, с его ведома и согласия, на его средства и капиталы, и он только потому сам не действовал, а пользовался тобой, что хотел остаться в тени.

- Никогда! Ни за что на свете! - взвизгнул Жахлевич.

- Что ж, тогда наш разговор закончен,- равнодушно сказал Катилина, встал с диванчика и указал рукой на окно.

Холодный пот прошиб Жахлевича.

Перед крыльцом стоял войт с десятью саженными верзилами.

- Но это же насилие! - закричал он.

- Да, насилие! - подтвердил Катилина, пожимая плечами.

- Это преступление, уголовное преступление!

Катилина расхохотался.

- Не будем тратить времени! - сказал он и, подойдя к двери, зычно позвал:

- Эй, войт!

- Стойте! - крикнул Жахлевич.

- Принимаешь?

- При… при… ни… маю.

На пороге, низко кланяясь, появился войт.

- Подожди еще несколько минут! - приказал ему Катилина и закрыл дверь.

- А теперь,- повернулся он к Жахлевичу,- вернемся к продолжению письма.

- Продолжению письма! - прошептал Жахлевич чуть слышно и бессильно опустил голову на грудь.

Катилина спокойно продолжал:

- Secundo, вы признаетесь, что, будучи уверены в несправедливости начатого вами дела, вы прибегли ко всякого рода недобросовестным фокусам и интригам.

- Я… как это?

- В частности, сунули крупную взятку судебному исполнителю и подкупили свидетелей.

Жахлевич вскочил как ошпаренный.

- Но это же немыслимо! - закричал он.

- На этом мои требования кончаются.

- Благодарю!

- Вы не принимаете второго пункта?

- Никоим образом.

Катилина равнодушно пожал плечами.

- Итак, мы выбрали палки? - спросил он, помолчав.

- Палки! - завопил Жахлевич и весь задрожал.

Катилина медленно поднялся с дивана.

- Войт ждет за дверью! - напомнил он тихим голосом.

Жахлевич в отчаянии заскрежетал зубами.

- Милостивый пан…

- Я сказал: либо, либо...

Жахлевич стоял неподвижно; казалось, он борется с собой. Вдруг он тряхнул головой, и глаза у него странно блеснули.

- Хорошо! - воскликнул он,- я согласен на все.

- Ах, все-таки! - пробурчал Катилина.

Жахлевич улыбнулся.

- Вы сами продиктуете письмо? - спросил он с подозрительной поспешностью.

- Если хотите.

- Очень прошу!

- Ну что ж, садитесь за стол.

Жахлевич придвинулся к столику; схватив бумагу, он говорил себе: «Все, что я напишу, не имеет никакого значения. Я действую по принуждению, подчиняюсь грубой физической силе, так можно заставить человека и смертный приговор подписать себе».

Катилина внимательно следил за физиономией своего противника, и успокоенное, почти довольное ее выражение заставило его насторожиться. «Что еще мог придумать этот негодяй?» - с беспокойством спрашивал он себя.

- Я готов,- промолвил Жахлевич.

- Итак… Пишите…

И, вновь бросившись на диванчик, Катилина стал быстро диктовать.

«Вельможный пан!

Будучи вынужден открыть Вам всю правду, признаюсь откровенно, что процесс по поводу правомерности завещания покойного помещика Миколая Жвирского я возбудил по прямой договоренности с моим принципалом, его сиятельством графом Зыгмунтом Жвирским, который снабдил меня всеми необходимыми средствами и уполномочил действовать. Его сиятельство граф только потому не хотел выступать от своего имени, что, зная заранее о неосновательности этого процесса, боялся уронить себя в глазах уважаемых людей. Взявшись от его имени вести дело, я тоже понимал, что это безнравственно, однако до сегодняшнего дня все мне удавалось как нельзя лучше. Щедрой взяткой я расположил в свою пользу судебного исполнителя, пана Дезыдериуша Грамарского, деньгами и посулами обеспечил себе помощь и свидетельство пана Гонголевского, Гиргилевича и других…

- Конец? - быстро подхватил Жахлевич.

- Еще только короткое заключение:

«Исповедуюсь перед Вами, вельможный пан, чистосердечно и с полным доверием, ибо знаю, что Вы каким-то способом доведались обо всем. Смею, однако, предложить не тратить сил на защиту безнадежного дела, а объединиться с нами, за что от имени его сиятельства могу обещать щедрую награду. В ожидании благоприятного, надеюсь, решения остаюсь Вашим покорным слугой -

Панкраций Жахлевич».

- Я кончил.

- Сложите письмо и напишите адрес.

Жахлевич собрался было исполнить приказ, но в это время Катилина открыл дверь в сени и зычно крикнул:

- Пан Гонголевский, пан Хохелька!

Усмиренный мандатарий прибежал в ту же минуту, Хохелька же исчез бесследно.

- Где актуарий? - загремел Катилина.

- Спрятался где-то! Не можем его найти,- ответил озадаченный мандатарий.

- Ищите его! - приказал Катилина громовым голосом.

Мандатарий выбежал из комнаты и вместе со своей половиной принялся по всем углам искать беглеца, который, как сообщили мужики, ожидавшие на крыльце, не выходил из дома.

Напрасно, однако, искали Хохельку и призывали его, не щадя голосов. Бесценный поэт-актуарий исчез, точно провалился сквозь землю. К счастью, войт догадался заглянуть в печную трубу и только там обнаружил беглеца.

Бедный парфянский Адонис, устрашенный бурным вторжением Катилины, сразу присмотрел себе надежное укрытие, а теперь, когда его отыскали, дрожал как осиновый лист и вопил, словно одержимый:

- Я ни во что не вмешивался! Я тут ничего не значу!

Когда его за ноги вытащили из укрытия, он не поддавался никаким увещаниям и весь в саже и копоти шел к Катилине, как на казнь.

Его перепуг возмутил даже мандатария.

- Что это такое, черт подери! - заорал он с негодованием,- голову же вам не снесут!

Он толкнул Хохельку вперед, а вслед за ним и сам, согнувшись, прошмыгнул в канцелярию.

Катилина, увидя плачевное состояние бедного актуария, прыснул со смеху.

- Вы что, трубы чистили?

Незадачливый Адонис развел руками и в отчаянии снова торопливо залепетал:

- Я ни во что не вмешивался, я тут ничего не значу!

- Да кто же вас обвиняет?

Хохельке стало немного легче на душе.

- Я думал…

Катилина презрительно махнул рукой и, обращаясь к Жахлевичу, приказал:

- Прочтите свое письмо вслух, пан Махлевич.

Бывший оркизовский управляющий скорчился в три погибели, но прочитал письмо вслух с начала до конца.

Мандатарий разинул рот, вытаращил глаза и стоял, словно громом пораженный. Прошло добрых несколько минут, прежде чем он сумел заговорить.

- Это… это как же,- выдавил он из себя,- пан Жахлевич утверждает, что, что… он заручился моим свидетельством за деньги!

- Как слышите.

- Это… это… ложь… клевета!

- Скажите лучше: предательство! - насмешливо возразил Катилина и, обратившись к Жахлевичу, прогремел: - Ну, Махлевич, скажите же ему в глаза - то, что я написал, правда!

Жахлевич уставился в пол и прошептал беззвучным голосом:

- Да… все это правда!

- Вранье! Я гроша ломаного не видел! - орал во все горло Гонголевский,- где доказательства, где свидетели?

Катилина злорадно улыбался, от души забавляясь положением, в которое попали его жертвы.

- Тише, тише, уважаемый,- вмешался он наконец,- я ведь вовсе не хочу вас рассорить. Вы стоите друг друга.

Быстро подойдя к Жахлевичу, он вырвал из его рук письмо и резко сказал:

- Ну, с вами покончено, Махлевич! Можете убираться ко всем чертям!

Жахлевич живо схватился за шапку.

Катилина отворил дверь и позвал войта.

- Послушай,- распорядился он тем повелительным тоном, который всегда вызывает у нашего мужика невольное уважение,- прикажи двум своим людям проводить этого господина за пределы поместья.

- У меня есть бричка… Ждет на фольварке! - отважился вставить Жахлевич.

- Бричку, оставленную на фольварке, я от имени помещика арестую до завтрашнего дня. Пройдетесь пешком, пан Махлевич.

- Но…

- Без разговоров. Эй, войт, выведи его!

Жахлевич в бессильной злобе скрипнул зубами, однако, не мешкая, юркнул в дверь.

Катилина повернулся к мандатарию.

- Ну, а теперь поговорим с вами,- сказал он угрожающе.

- Я… я ни в чем не виноват! - заикаясь, проговорил мандатарий.

Катилина дернулся всем телом.

- Вы негодяй из негодяев, прохвост, на котором пробы негде ставить.

- Милостивый пан, я этого… это…

- Я мог бы устроить тебе такую баню, чтоб ты запомнил ее до самой смерти, но черт с тобой. Убирайся на все четыре стороны! Через два часа чтобы духу твоего в поместье не было…

- Но, милостивый пан… я подчиняюсь окружным властям… Прежде чем меня уволить, помещик должен уведомить округ.

Катилина презрительно пожал плечами.

- Ерунда, помещик тебя не увольняет, ты сам бежишь.

Мандатарий раскрыл рот до ушей.

- Я… я… бегу?

- Вернее, сбежишь!

- Совесть не позволяет мне покинуть мой пост!

- А благоразумие советует улетучиться как можно быстрее, ибо завтра я оповещу все шестнадцать громад, и всякий, кто когда-либо давал тебе взятку, сможет теперь стребовать ее с тебя!

Мандатарий стоял, как громом пораженный. У него даже в глазах потемнело в первую минуту.

- Ха! Если милостивый пан замышляет мужиков бунтовать… - промолвил он, окончательно сбитый с толку.

- Вот видишь, нечего тебе тут делать. Убирайся куда глаза глядят и как можно скорее. И не вздумай подкапываться под меня, а то не я буду, если не посажу тебя в тюрьму.

- В тюрьму! - машинально повторил мандатарий.

- Думаешь, мне трудно будет доказать твою продажность, вымогательства, превышение власти et caetera?

Мандатарий ничего не ответил, только опустил голову. Но, выходя по знаку Катилины из канцелярии, он скрипнул зубами и прошептал:

- Ну и прохвост! Не говорил ли я! Погубил он меня. Убил, зарезал без ножа!

Тем временем Катилина принялся за Хохельку, хлопнул его по плечу и сказал:

- Теперь твой черед, пан Хохелька!

Бедный актуарий чуть на колени не упал от страха.

- Бог свидетель, я ни во что не вмешивался! - снова выкрикнул он.

- Вот по этой-то причине,- насмешливо возразил Катилина,- хотя, между нами говоря, ты глуп как пробка, я хочу повысить тебя в чинах. Станешь у меня Хохелькой с хохолком.

- Хо… холком!

- Ты уже сдал экзамен на мандатария?

- Мне не хватает только свидетельства.

- Не важно, пока можешь управлять поместьем.

Хохелька покраснел и даже как будто вдруг подрос на несколько дюймов вместе со своими бакенбардами.

- То есть как это? - пробормотал он.

- Временно назначаю тебя мандатарием!

Тут Хохелька снова задрожал, только уже не от страха, а от радости, а не зная каким способом выразить благодарность своему нежданному благодетелю, первым делом хотел броситься ему в ноги.

Но Катилине некогда было возиться с ним. Он схватил свою шляпу и быстро сказал:

- Присматривай за бумагами и жди моих указаний. А покуда будь здоров.

Хохелька поклонился до самой земли, тщетно силясь выдавить из себя хоть одно разумное слово.

Только когда Катилина вышел из канцелярии и, бросив несколько слов войту, сел на лошадь, Хохелька кинулся на диванчик и, не помня себя от счастья и от гордости, воскликнул:

- Я - Dominikalrepräsentant!

Катилина не поехал в Опарки, а повернул прямо к Оркизову.

- Сразу же и с графом покончу! - прошептал он. - Юлиуш за голову схватится, когда я ему выложу все новости… - И изо всех сил стегнул лошадь.

- С его сиятельством дело будет потрудней,- сказал он про себя, подумав,- но тут все и решится! Граф должен письменно отречься, по всей форме, черным по белому!

И он во весь опор помчался большаком к Оркизову.

Солнечный диск уже наполовину скрылся за холмами, а через несколько минут исчез совсем.

Катилина все быстрее погонял лошадь.

- Уже вечер! - недовольно буркнул он. - Э, тем лучше,- тут же утешил он себя,- так я вернее застану графа дома.

И стал мысленно взвешивать и прикидывать, с чего начать разговор, как вернее нанести удар.

- Ручаюсь,- воскликнул он вдруг,- что этот растяпа Юлиуш еще будет на меня сердиться. Кабы я посвятил его в мои замыслы, он не дал бы мне шагу ступить.

Катилина на минутку задумался, потом весело тряхнул головой.

- Если я и не поправлю дела, то уж испортить его не могу,- произнес он.- В худшем случае Юлиуш может полностью отречься от меня. Я действовал на свой страх и риск.

Было уже совсем темно, когда он наконец остановился перед знакомой нам графской усадьбой в Оркизове. Взмыленная лошадь едва держалась на ногах и громко храпела, да и у Катилины дух занялся от быстрой езды.

- Граф дома? - немного отдышавшись, спросил он у лакея, стоявшего на крыльце.

- Дома.

- Кто это там? - раздался в ту же минуту удивленный голос.

Катилина живо обернулся и увидел самого графа, а рядом его жену и дочь.

Они совершали вечернюю прогулку и как раз возвращались домой.

Катилина поспешно поклонился. Неожиданная встреча с графиней и Евгенией смутила его. Но, как всегда в минуты замешательства, его бесцеремонная, безудержная натура встала на дыбы.

- Эй! - крикнул он лакею, который не двигался с места, ожидая, видимо, графского кивка.- Подержи-ка лошадь!

Лакей, подстегнутый энергичным приказом, подбежал к нему.

Катилина ловко соскочил на землю и смело направился навстречу графскому семейству.

Граф только недавно вернулся, так как по дороге из Опарок заехал еще к одному из соседей. Так случилось, что как раз в эту минуту он рассказывал жене и дочери о своей встрече с приятелем Юлиуша, который был у всех на устах в округе.

А тут, в кульминационный момент рассказа, как истинный lupus in fabula, появился сам Катилина. Не трудно себе представить удивление графа и тот интерес, с каким женщины оглядывали его с ног до головы.

Катилина всеми силами старался преодолеть смущение, охватившее его при виде живой, смелой, иронически улыбавшейся девушки, которая так поразительно напоминала незнакомку из Заколдованной усадьбы, что в воцарившихся сумерках легко было поддаться обману зрения.

- Кажется, мне нет необходимости представляться вашему сиятельству,- быстро с новым поклоном воскликнул строптивый и невоспитанный плебей.

Граф прищурился и пожал плечами.

- Не припоминаю! - надменно произнес он.- Кто вы такой?

Катилина прикусил губу, в его глазах промелькнула все та же издевательская усмешка.

- Я - Дамазий Чоргут,- ответил он спокойно, однако не без вызова.- Несколько часов тому назад я имел честь быть представленным его сиятельству моим другом Юлиушом Жвирским.

- А,- уронил граф и презрительно улыбнулся.

Видимо, несмотря на всю свою благовоспитанность, он не мог простить наглому плебею его недавних дерзких выпадов. Катилина слегка покраснел, но, призвав на помощь привычную невозмутимость, решил без дальних околичностей брать быка за рога.

- Я приехал, ваше сиятельство, по важному делу и просил бы выслушать меня.

- Сейчас, немедленно? - удивился граф.

- Да, немедленно, если позволите!

Граф пожал плечами.

- Я никого не принимаю в такую пору,- с легким колебанием ответил он, помолчав.- Может быть… вы обратитесь к моему управляющему.

- Я хотел бы сказать несколько слов вам лично.

Граф в третий раз пожал плечами.

- Повторяю, я приехал по делу, имеющему для вас большое значение,- торопливо добавил Катилина.

Граф, казалось, раздумывал.

- Согласитесь же, papa, - вмешалась в разговор Евгения, которую смелое и энергичное поведение Катилины заинтересовало в высшей степени.

- Может быть, речь идет о чем-то важном,- поддержала ее романтически настроенная графиня.

Граф сделал легкий жест рукой.

- Прошу, пройдите в левое крыло дома, там моя канцелярия. Я сейчас приду,- сказал он Катилине и, небрежно ответив на его новый поклон, повел жену и дочь к парадному входу.

Катилина остался верен себе. Помахивая хлыстом и посвистывая, он зашагал к крыльцу флигеля с такой свободой, с таким развязным видом, словно разгуливал по собственному двору.

- Эй, послушай! - крикнул он попавшемуся ему по пути лакею, - где здесь канцелярия его сиятельства?

- Там, в левом флигеле,- ответил лакей и хотел было пройти мимо.

- Проводи же, дурак! - закричал Катилина, взмахнув хлыстом перед самым его носом.

Лакей покорно согнулся в поклоне.

- Слушаюсь, вельможный пан,- пролепетал он, заключив по тону, что перед ним знатный, должно быть, гость.

Перед канцелярией, обычно запертой на ключ, была маленькая, скромно обставленная прихожая, предназначенная для ожидавших приема конторщиков и шинкарей.

Войдя туда, Катилина бросился на небольшой кожаный диванчик, уселся там поудобнее и начал мысленно составлять план предстоящего разговора с графом.

Лакей тем временем зажег свечу, недоумевая, что же за важный гость, если его сиятельство ясновельможный пан не оказывает ему надлежащего внимания.

Наконец граф пришел. Катилина поспешно встал и поклонился.

Граф, как бы никого не видя, отворил дверь в канцелярию, пропустил туда лакея, а сам задержался в дверях, дожидаясь, пока зажгут там свечи.

У Катилины, который следовал за графом, в этот момент заиграла на губах злая улыбка.

Он тоже остановился и, сделав вид, будто принимает эту задержку у порога за желание уступить дорогу гостю, воскликнул с церемонным жестом:

- О, прошу вас, ваше сиятельство! Пройдите, ваше сиятельство! Я после вас, ваше сиятельство!

Гордый магнат закусил губу, не зная, как это принять - как глупость или как откровенное издевательство. Не проронив ни слова, он вошел в канцелярию, в дверях оборотился и, движением руки отослав лакея, коротко и сухо спросил:

- Итак, что вы мне хотите сказать?

Катилина без стеснения прошел вперед.

- Садитесь, ваше сиятельство, прошу вас. Дело мое очень серьезное, требует длительного разговора.

Граф, видно ради того лишь, чтобы поскорее избавиться от неотесанного гостя, молча опустился в стоявшее у стола кресло.

Катилина повернулся и с треском задвинул задвижку у двери.

- Что это значит? - вскричал граф, несколько обеспокоенный.

- А это, чтобы нам никто не помешал,- равнодушно ответил Катилина и, передвинув обитое сафьяном итальянское креслице, сел около графа, которому явно становилось не по себе.

- Ваше сиятельство,- отчетливо заговорил Катилина, приступая прямо к делу,- я приехал к вам с полным доверием к вашей чести и совести, столь почитаемым во всей округе.

- Чего ты, собственно, хочешь от меня? - воскликнул граф с нескрываемым раздражением.

- Ваше сиятельство, ваше имя и вашу честь порочат бесчестные и бессовестные люди.

Не подготовленный к такому обороту, граф так и дернулся в своем кресле.

Катилина не смущаясь продолжал:

- На ваше сиятельство возводят мерзкий поклеп и бессовестную напраслину.

- Не понимаю вас,- ответил граф вне себя от изумления.

- Если позволите, я вместо объяснения прочту вам тут кое-что.

Граф жестом показал, что согласен. Катилина достал письмо Жахлевича и прочитал его вслух.

При первых же словах известного нам письма граф вскочил на ноги и остался стоять как вкопанный, красивое благородное лицо его покрылось мертвенной бледностью. Катилина, ликуя и торжествуя, следил за произведенным впечатлением и, желая еще усилить его, произнес многозначительным тоном:

- Вот так-то, ваше сиятельство, Жахлевич открыто обвиняет вас в соучастии в подлой интриге, в совместном возбуждении грязного процесса, построенного на подкупе и фальшивых свидетельствах.

Граф только рукой повел. В глубине души он не мог отрицать, что знал о начатом процессе, но, как нам известно, уже обдумал, какие принять меры, чтобы все обошлось по чести и по совести. И никаких денег на это дело он Жахлевичу никогда не давал, а о том, чтобы подкупать судей и свидетелей, даже думать не смел.

Гнев, возмущение, удивление, вызванные роковым письмом его недавнего фаворита, были столь велики, что лишь спустя несколько минут ему удалось немного успокоиться.

«Победил,- радовался в душе Катилина.- Я его этим письмом уничтожил и теперь сделаю с ним все, что захочу».

Однако на этот раз он грубо ошибся. Граф, задетый незаслуженным обвинением, вдруг распрямился и надменно сказал:

- Благодарю вас. Ознакомив меня с этим письмом, вы оказали мне большую услугу. Что же касается Юлиуша,- добавил он, помолчав,- то можете ему передать, что с начатым без моего ведома и согласия процессом я примирился лишь после того, как нашел средство, которое в случае, если бы Юлиуш проиграл этот процесс, сулило ему еще более блестящее положение, чем то, которое он занимает сейчас.

Катилина в удивлении уставился на графа.

- Вы хотите сказать, что проигрыш мог бы обернуться для негo выигрышем?

- Завтра побываю в Опарках,- гордо ответил граф, - и сам поговорю с Юлиушем. А теперь прощайте,- добавил он, сделав жест рукой.

Катилина растерялся; при всей его дерзости и грубости гордое достоинство графа импонировало ему, он совсем не так представлял себе ход разговора и был сбит с толку. С необычной для него неуверенностью он проговорил:

- Собственно говоря, я приехал с тем, чтобы просить ваше сиятельство отказаться… письменно… от притязаний на наследство покойного брата.

Граф гордо выпрямился.

- Я уже сказал вам, что завтра буду в Опарках,- отрезал он и дернул за шнурок звонка.

В коридоре раздались шаги, и Катилина отодвинул задвижку.

- Чай я буду пить у графини,- сказал граф вошедшему лакею, не заботясь более о своем госте.

Катилина прикусил губу. Злой и недовольный собой, он попрощался с графом и первый вышел из комнаты.

Садясь на лошадь, чтобы ехать в Опарки, он с раздражением пробурчал:

- Эх, черт меня побери, испортил все дело! Думал, с графом пойдет так же легко, как с Жахлевичем и мандатарием!

VIII

ВОСПОМИНАНИЯ

Несмотря на суровое запрещение покойного помещика и еще более суровые запреты грозного стража Заколдованной усадьбы, старого ключника, мы позволим себе заглянуть на минутку в знакомый заброшенный сад. Нам, романистам, закон не писан, у нас особые права и привилегии. Нет для нас ни стен, ни запоров, ни сторожей, ни решеток, нас не заботят запреты и препятствия; мы не уважаем нн чужой воли, ни чужой тайны, никому не прощаем нн малейшей слабости, высмеиваем все, достойное осмеяния, повсюду суем свой нос, не стесняемся подглядывать и подслушивать и, если уж однажды завладеем читателем, перебрасываем его с места на место, как мяч.

Быть может, он и не всегда доволен нами, но на сей раз мы надеемся угодить ему местом действия. Трудно себе представить уголок прелестнее этого уединенного романтического островка посреди широкого пруда в заглохшем саду. В центре островка, если помнит читатель, высится среди кустов и зарослей травы ступенчатая насыпь, увенчанная каменной беседкой. Беседка с колонной посередине, которая служит опорой широкой, выкрашенной в красный цвет железной крыше, имеет форму огромного мухомора. Четыре плакучие ивы и кусты, разросшиеся вокруг, окутывают ее густой тенью, так что одна только крыша виднеется издалека.

Колонна окружена мраморными скамейками, и в эту минуту на одной из них, облокотясь на круглый, выложенный мозаикой столик, сидит какая-то женщина. Надо ли говорить, что это наша прекрасная светловолосая и голубоглазая незнакомка.

Вокруг царит глухая тишина. Ни шелеста листьев, ни шороха ветвей, деревья словно заколдованы. И птицы притихли в кустах, лишь время от времени плеснет рыбка в пруду или что-то прошуршит в камышах на проти воположном берегу.

Молодая девушка задумчиво поднимает глаза, и перед ней предстает романтическая картина. Вокруг - тихая и чистая гладь воды, далее заросли тростника и камышей, за камышами старые деревья в саду, сгорбленные и печальные, с покоробленными ветвями и уже тронутыми дыханьем осени пожелтевшими листьями, а там, на заднем плане, темнеет серая таинственная усадьба, навевая уныние своим суровым и таинственным видом, всеми окнами, кое-где уже без стекол, следит, чтобы никто не отважился нарушить царящую вокруг тишину.

На столике перед девушкой лежит открытая книга и начатое вязанье. Незнакомка не читает, не вяжет, а в глубокой задумчивости смотрит вдаль.

Смотрит молча, не двигаясь. Но вот она слегка вздрогнула и протерла глаза.

Удивительное дело! Невольно она остановила взгляд на каком-то кусте в саду, и вдруг ей показалось, что крона куста медленно, медленно обращается в человеческую голову, две ветки вытянулись как две руки, а ствол округлился и распался надвое, образуя две человеческие ноги. И вот уже вместо куста перед ней стоит статный юноша с голубыми глазами… Юлиуш!

Девушка схватила книжку, глаза ее быстро забегали по странице, но странно - строчки путались, набегали одна на другую, буквы сливались, а сквозь них, точно по волшебству, проступали очертания все той же фигуры…

Девушка оттолкнула от себя книжку, но за вязанье не принялась. Она прикрыла глаза, оперлась головой на белую ручку и стала думать.

…О чем она думала? О ком?

Прелестная читательница и без моей помощи уже догадалась, конечно, хотя сама, быть может, еще только собирается думать о чем-либо подобном. Перед глазами прекрасной незнакомки все время стоял юноша, с которым она встретилась трижды в жизни. В первый раз - когда бежала по аллее вдоль ограды сада, во второй - когда, переодевшись крестьянкой, ехала с Костей Булием через выгон в поле, и в третий - когда недавно на лодке пристала к берегу.

Она перемолвилась с ним всего несколькими словами, но голос его, звучный и мужественный, слышался ей так же отчетливо, как будто сам он стоял перед ней. Прекрасная отшельница вздохнула, и какое-то непонятное словечко слетело с ее уст.

Вдруг она вздрогнула.

В вечерней тишине неожиданно раздался громкий плеск. Девушка быстро встала и, чтобы дальше видеть, вскочила на скамейку. К островку стремительно приближалась небольшая лодка.

Девушка радостно вскрикнула и стрелой помчалась к берегу. На веслах сидел уже немолодой, по-видимому, мужчина, лицо которого скрывали широкие поля белой фетровой шляпы. На нем был серый жупан с откидным воротником и болтавшимися на груди шнурами, и такого же цвета шаровары, которые, по-старинному, широкими сборками спадали на голенища черных сапог. Из-под распахнутого жупана виднелась тонкая, белоснежная рубашка, заколотая у шеи большой, издали поблескивающей булавкой.

Несколькими сильными ударами весла незнакомец подвел лодку к берегу и с юношеским проворством выскочил на землю.

Прекрасная незнакомка подбежала к нему, схватила его руки и с чувством прижала их к губам. Незнакомец сдвинул шляпу и запечатлел на мраморном белом девичьем лбу звонкий и сердечный поцелуй.

Теперь, когда поля шляпы отогнуты, мы можем разглядеть его лицо, а лицо это нам уже давно знакомо.

- Дегтярь! - воскликнет, быть может, нетерпеливая и догадливая читательница, и не ошибется.

Незнакомый мужчина был все тот же, только в новом своеобразном одеянии, таинственный дегтярь, кум Дмитро, наш первый знакомец из рычиховской корчмы.

Какое выразительное смелое лицо, как четко прорисованы черты его, очищенные от пятен дегтя. Живые быстрые глаза в глубоких глазницах, испытующий взгляд из-под густых бровей, высокий благородный лоб, обрамленный короткими, жесткими, уже седеющими волосами, нос с широкими крыльями, крепко сжатый, красиво очерченный рот, подбородок - все это с первого же взгляда свидетельствовало о натуре на диво страстной, о незаурядной энергии, о силе духа и отваге, доходящей до самозабвения.

И как удивительно не вязался с суровыми, резкими чертами лица мягкий и нежный голос этого человека, когда он заговорил с девушкой.

- Я заставил тебя ждать, мое дитя,- сказал он, прижимая ее к груди,- едва переоделся с дороги.

Девушка вздрогнула.

- Ах, эта дорога, переодевания… - прошептала она опустив головку.

Незнакомец слегка нахмурился - искра вспыхнула в его глазах.

- Скоро все это кончится, мое дитя,- тихо промолвил он, снова целуя ее в лоб.

Но девушку не так легко было успокоить.

- После тысячи новых приключений и опасностей… - прошептала она.

Незнакомец, или лучше будем по-прежнему именовать его дегтярем, недовольно тряхнул головой, ему явно не по душе были подобные сетования.

- Пойдем, Ядзя, сядем,- быстро сказал он.

Вот мы и узнали, что нашу прекрасную незнакомку, которую нам приходилось описывать при помощи разных прилагательных и существительных, зовут Ядзя или Ядвига. Не исключено, что скоро нам станет известно и имя таинственного дегтяря.

Теперь он сидит рядом с девушкой в беседке на мраморной скамейке и, сжимая ее пухленькую ручку в своей жесткой руке, с восхищением и любовью глядит на ее милое личико.

Вдруг добродушная, чуть насмешливая улыбка тронула его губы.

- Скажи мне, Ядзя,- спросил он, не спуская глаз с девушки,- сколько раз ты встречалась с молодым опарковским помещиком?

Ядзя покраснела, как вишня, и с плохо скрытым испугом взглянула на дегтяря. А тот сделал спокойное, равнодушное лицо, будто это и не он вовсе только что усмехался.

- Два или три раза, не помню точно,- прошептала девушка.

Дегтярь еле сдержал довольную улыбку. «Это хорошо. Она начинает лгать, значит, у нее есть повод чего-то опасаться»,- подумал он, а вслух шутливо добавил:

- Эй, вспомни-ка хорошенько, два раза или три?

- Три,- пробормотала Ядзя, невольно обеспокоенная.

- Ты, стало быть, хорошо могла приглядеться к нему?

Румянец на щеках Ядвиги стал пунцовым.

- Я… я... - шепнула она и вдруг замолкла, как зачарованная.

А безжалостный дегтярь не переставал допытываться, и то, что он наблюдал, явно доставляло ему удовольствие.

- Скажи, понравился он тебе? Каков он с виду?

- Откуда я знаю,- быстро прошептала девушка, всеми силами стараясь преодолеть смущение.- Я видела его лишь издалека.

- А все-таки?

- Что я должна ответить… право, не знаю… почему ты спрашиваешь об этом, отец?

Дегтярь многозначительно усмехнулся.

- Да просто хочу пробудить в тебе сочувствие к этому юноше,- сказал он, - ему сейчас грозит неожиданный удар.

- Ему! - вскрикнула девушка и сорвалась с места.

- Ого, чего ты так испугалась?

Ядвига опустила глаза, чувствуя, что она не в силах ответить.

Дегтярь понимающе кивнул.

- Представь себе,- продолжал он,- у него хотят отнять все его достояние.

- Кто же это?

- Люди, которым выгодно, чтобы завещание покойного владельца этой усадьбы было признано недействительным.

Ядвига жестом показала, что не понимает.

Дегтярь пояснил:

- Утверждают, будто покойный был сумасшедшим и поэтому не имел права распоряжаться своим имуществом. Завещание должно быть признано недействительным, а тогда завещанное Юлиушу имущество достанется ближайшим наследникам.

- Кому же? - спросила Ядзя.

- Графу Зыгмунту Жвирскому,- ответил дегтярь, и лицо его потемнело.

- И это уже случилось?

- Пока нет, но, судя по всему, скоро произойдет.

- Как же так? Разве покойный помещик, в усадьбе которого мы живем, действительно был сумасшедшим?

Дегтярь пожал плечами, и странная улыбка пробежала по его губам.

- Значит, Юлиуш станет бедняком? - прошептала девушка.

Удивительное дело: в глубине души она чуть ли не обрадовалась этой новости.

Дегтярь сдвинул брови.

- Один только я могу спасти его.

- Ты, отец?

- Я, с твоей помощью.

Девушка в удивлении воскликнула:

- Ты шутишь, отец?

Дегтярь серьезно покачал головой.

- Разве ты не хотела бы ему помочь?

- Я? - прошептала она.

Дегтярь с нежностью сжал ее руку.

- Готова ли ты со мною вместе уберечь Юлиуша от несправедливости?

- Можешь ли ты сомневаться в этом, отец?

Незнакомец поднял брови.

- А если это потребует известного самопожертвования?

- Самопожертвования? - повторила девушка, широко открывая глаза.

- Скажем, если речь пойдет о твоем замужестве?.. - проговорил он, пристально глядя на дочь.

Девушка снова залилась румянцем.

- Отец,- ответила она чуть слышно,- я всегда и во всем буду послушна твоей воле, твоим желаниям.

Отец улыбнулся с нескрываемым удовольствием, затем его лицо снова стало серьезным.

- Дочь моя,- произнес он изменившимся голосом,- ты знаешь, что я не любил, когда ты вспоминала о своем детстве, и всегда старался избегать этих разговоров. Я открыл тебе,- добавил он, помолчав,- что я твой отец, признался, какому высокому делу посвятил себя, каким благородным целям дал клятву служить, и просил более ни о чем не расспрашивать.

Ядвига с лихорадочным любопытством вглядывалась в лицо отца.

- Я была послушна тебе, отец,- шепнула она.

Дегтярь продолжал серьезным, почти торжественным тоном:

- Сегодня я хочу подготовить тебя к важному признанию.

- Я слушаю тебя, отец.

Дегтярь покачал головой.

- Сначала сама припомни и расскажи мне о своем детстве, обо всем, что ты знала о себе до сих пор и что ты хотела бы узнать еще.

- Значит, я должна…

- Рассказать мне всю свою жизнь до той минуты, когда ты узнала, что я твой отец.

Дегтярь произнес эти слова с каким-то грустным и угрюмым выражением на лице, а девушка опустила голову и задумалась.

Ядвига давно хотела узнать что-нибудь о своем происхождении. До сих пор ей было известно лишь одно - что она дочь человека, который принимает участие в опасных замыслах, а потому не может открыто признаться в своем отцовстве и должен постоянно скрывать от людей свое имя и положение. А ее воспоминания о детских годах были окрашены в такие необычные романтические тона, что казались скорее плодом поэтического воображения, чем куском человеческой жизни.

Теперь, надеясь наконец услышать вожделенные пояснения, девушка торопливо перебирала в памяти события жизни, такой короткой и уже полной тайн.

- Насколько я помню,- начала она, помолчав, - маленьким ребенком я жила в каком-то небольшом городке далеко отсюда, должно быть на Мазурах. Хорошо помню свою мать и человека, которого называла отцом.

Лицо ее собеседника помрачнело еше больше, он сидел, ие поднимая глаз.

- Моя мать была молода и красива,- продолжала девушка,- отец…

- Ее муж,- поправил дегтярь.

- …муж выглядел много старше ее. Он был кузнецом, у него было много подручных, и он редко появлялся в комнате, где жили мы с матерью. Хорошо помню, что он всегда смотрел на меня неласково и часто ссорился из-за меня с моей матерью.

Дегтярь нетерпеливо пошевелился, словно хотел ускорить ход повествования.

Дочь, видимо, поняла и поспешно стала рассказывать дальше:

- Однажды я сидела у окна и играла с куклой, которую сделала для меня мать… В это время около кузницы остановились две кареты. Что-то словно толкнуло меня, я тут же подозвала мать, чтобы она посмотрела на кареты, особенно на первую, запряженную четверкой лошадей, из которой выглядывал какой-то незнакомый мужчина. Бросив взгляд в окно, мать громко вскрикнула и без сил опустилась на ближайший стул.

Тучи на лице дегтяря стали еще темней.

Девушка продолжала:

- Я не обратила на это внимания и с большим интересом разглядывала чудесную карету. Вижу, мой от… мой отчим,- быстро поправилась она,- торопливо подбежал к ней и очень почтительно начал разговаривать с незнакомым господином. Вдруг он влетел к нам в комнату и долго шептал что-то моей матери на ухо. Мать плакала и, как мне показалось, чему-то упорно сопротивлялась. Наконец, поборов в себе что-то, она согласилась. Незнакомый господин в карете, видно, выходил из терпения, потому что в комнату вбежал его слуга и сердито накричал на моих родителей. Плача навзрыд, мать подошла ко мне, стала меня обнимать, целовать, отчим же что-то сердито бормотал себе под нос. Видя рыдающую мать, расплакалась и я. Тогда она утерла слезы и, тихонько всхлипывая, старалась меня утешить и приласкать. «Тише, тише, Ядзя,- говорила она дрожащим голосом,- мы поедем в этой красивой карете в костел!» Услышав такое обещание, я тут же успокоилась и стала поглядывать на карету с радостью.

Подошел отчим: впервые в жизни он нежно поцеловал меня и, взяв на руки, умильным голосом сказал: «Пойдем, душенька, я отнесу тебя в карету, а мама тем временем оденется». Мне хотелось идти с матерью, но я не стала противиться своему мнимому отцу, который в первый раз был так ласков и добр ко мне. Хотя на глазах у меня выступили слезы, я спокойно позволила отвести себя. Мать выбежала за нами в сени и еще раз вся в слезах обняла и поцеловала меня. И тут странное беспокойство и тоска охватили меня… Я хотела вырваться, но отчим быстро выбежал из дома и отнес меня во вторую карету, где сидела немолодая женщина с приятным, добрым лицом. Она посадила меня к себе на колени… начала ласкать, целовать. В это время затарахтела первая карета, за ней тотчас тронулась и наша. Я стала кричать, звать маму, которую на одно лишь мгновение увидела еще раз, она стояла у окна с протянутыми ко мне руками. Пани Тончевская, эта незнакомая женщина, которая потом стала мне матерью,- говорила девушка со все возрастающим возбуждением,- всеми силами старалась успокоить меня… утешала, целовала, одарила множеством заранее приготовленных игрушек и сладостей. Но я продолжала плакать и рыдать, пока меня вдруг не сморил сон.

Дегтярь тряхнул головой, видно, неприятно ему было то, что рассказывает Ядвига.

- Вы ехали несколько дней…- вставил он быстро.

- Первая карета куда-то пропала, и дальше мы уже путешествовали одни.

- Наконец вы прибыли во Львов… - снова подсказал дегтярь.

- Незнакомая женщина привезла меня в очень красивую квартиру, дала мне прелестные платьица, велела называть ее тетей и осыпала такими заботами и ласками, что через неделю мое детское податливое сердце успокоилось, и я лишь изредка вспоминала о маме, которая осталась где-то в далекой кузнице, но, как уверяла тетя Тончевская, должна была вскоре приехать ко мне. Тем временем проходили дни, недели, месяцы… Другая обстановка, совсем другая жизнь окружала меня… я все реже думала о матери, которую заменила мне моя милая бесценная тетушка.

- Ты, стало быть, была счастлива с тех пор? - спросил дегтярь, светлея лицом.

- О, очень счастлива, очень. Но и когда я подросла и стала ходить в пансион, один из лучших львовских пансионов, тетя - к тому времени она поседела, постарела и превратилась в бабушку - всегда очень умело избегала вопросов о моем детстве. Мои одноклассницы в пансионе не раз спрашивали меня о моих родителях. Я ничего не могла им ответить, только то, что они живут далеко. Однако не раз, возвращаясь после уроков домой, я твердо решала спросить бабушку, почему я так долго не вижусь со своими родителями. В таких случаях бабушка с грустным и жалобным видом говорила мне, что я, как видно, перестала ее любить, если снова тоскую о маме. Только когда мне исполнилось пятнадцать лет, она сказала мне, что человек, которого я называла отцом, вовсе не отец мой, а отчим, и он женился на моей матери, когда я уже была на свете. «Настоящий твой отец,- сказала бабушка, - человек высокого происхождения, но он тяжко провинился перед властями, нарушил существующие законы и поэтому должен все время скрываться, в противном случае его ждет суровая кара». Ты можешь себе представить, какое впечатление произвели на меня эти слова! Я спрашивала, увидимся ли мы с ним когда-нибудь? «Может быть,- отвечала бабушка,- когда станешь большой и разумной».

С тех пор у меня не было ни одной спокойной минуты. Мысль об отце и грозящих ему опасностях не покидала меня ни днем, ни ночью, да и бедная мать все время стояла у меня перед глазами. Так я прожила год. И вот однажды, - продолжала Ядзя изменившимся тоном,- бабушка получила по почте письмо. Мне показалось, что это письмо произвело на нее большое впечатление. После этого она два дня подряд тревожила меня какими-то странными намеками. Наконец…

Тут девушка грустно опустила голову на грудь, и в ее прелестных глазах заблестели слезы.

- Наконец, - начала она снова,- после бесчисленных приготовлений бабушка сказала мне, что я должна надеть траур и пойти отслужить панихиду в костеле, потому что мама моя неделю назад умерла.

Она замолчала и, глубоко вздохнув, вытерла слезы.

Дегтярь мрачно смотрел в землю.

Девушка превозмогла печаль и быстро продолжила:

- Через месяц к нам неожиданно пришел незнакомый мне человек. Но бабушка с давних пор была с ним знакома и радостно вскрикнула, увидев его. У меня невольно екнуло сердце, я словно предчувствовала, что его приход связан с моей судьбой. Бабушка ушла с незнакомцем в другую комнату, а через четверть часа позвала и меня. «Приготовься, дитя мое, к большой радости,- сказала она со слезами на глазах,- ты увидишь своего отца!» Я должна была сесть, у меня голова закружилась от счастья. «Когда, где!?» - в восторге закричала я. Бабушка подсела ко мне и сказала: «Твой отец, как ты знаешь, сурово осужден властями, он продолжает служить своему великому делу и вынужден скрываться. В настоящее время он нашел пристанище в покинутом замке своего старого друга, покойного Миколая Жвирского. Переодевшись крестьянкой, ты поедешь с Костей в Жвиров и там увидишься с отцом». Я выслушала это известие с бьющимся сердцем. Пригляделась внимательно к тому незнакомому человеку и, хотя лицо у него было суровое, мрачное, я прониклась к нему странной симпатией. Никогда не забуду, с каким глубоким чувством и умилением он глядел на меня в эту минуту. Бабушка знала его давно, смолоду она была компаньонкой первой жены старосты Жвирского, и при ней и при Косте воспитывался покойный Миколай Жвирский.

- Славная женщина,- пробормотал дегтярь, не в силах скрыть своей глубокой растроганности.

Ядвига прильнула к отцу и, целуя его руку, тихо закончила свой рассказ:

- И вот я с тобой познакомилась, отец, узнала о твоих великих тайных замыслах, но никогда ничего не слышала о матери. Сколько раз с твоим приездом в усадьбу Костя приезжал за мной во Львов, я сходила с ума от радости, что увижу тебя, и тешила себя надеждой, что услышу что-нибудь о маме.

Дегтярь с чувством прижал ее к груди.

- Узнаешь, все узнаешь, дитя мое,- быстро сказал он,- но не сегодня.

- Не сегодня?

- Не позже, чем через несколько дней.

Вдруг оба притихли. Снизу послышался громкий плеск весел.

Встревоженный дегтярь вскочил на ноги.

К берегу пристала лодка, и из нее тяжело выскочил какой-то человек.

Дегтярь выбежал из беседки.

- Костя! Ты здесь! Ты еще не ушел! - воскликнул он, когда перед ним неожиданно предстал старый слуга.

Вид у Кости Булия был смущенный, даже обеспокоМ

- Я вернулся, батько, потому…

- Ну? Что? - быстро спросил дегтярь.

- Бегите, батько! - вырвалось у старого слуги.

Дегтярь гневно дернул плечом.

- Что случилось?

- Да ничего, батько, только когда я уже выходил из хаты, так мне чего-то душно стало, и тут образ богородицы вдруг слетел со стены, а это недобрый знак… Я и крестом себя осенил, а все равно беспокойно мне. Боюсь, не было бы беды.

Дегтярь усмехнулся.

- Больше тебя ничего не беспокоит?

Старый казак печально покачал головой.

- Оба пса вчера еще были веселехоньки,- попытайся он пустить в ход последний довод, - а сегодня с утра поджали хвосты, сжались в комок, скулят, словно их боль какая-то мучит… Плохой это знак, батько, плохой знак…

Дегтярь, снисходительно улыбаясь, похлопал его по плечу.

- Не хнычь, старый! Образ упал, потому что перетерся шнурок, на котором он висел, а собакам ты, видно, перегрел похлебку, вот и скулят они и ежатся.

Костя Булий продолжал качать головой.

- Эх, батько, сколько раз я на целые годы уезжал из дома и никогда у меня не было так тяжко на душе, как теперь, хотя еду я всего на два дня.

- Ты, я вижу, свихнулся на старости лет! - нахмуя рившись, проворчал дегтярь.

Казак, привыкший, видимо, к слепому повиновению, на смел более противиться.

- Оставайтесь с богом,- тихо проговорил он, почтительно обнимая колени дегтяря.

- Будь здоров, старый. И смотри, если не застанешь Юлиуша, жди его хотя бы целый день.

- Хорошо, батько,- ответил Костя.

И пошел было к пруду, но остановился.

- Попрощаюсь с панной! - сказал он и повернул к беседке.

Дегтярь беспокойно потирал лоб. «Свихнулся старый или же нам в самом деле угрожает непредвиденная опасность?..» - спрашивал он себя.

И задумался.

- Может быть, измена? - промолвил он вполголоса

И вздрогнул.

Но тут же тряхнул головой, и глаза его сверкнули.

- Эх,- прошептал он,- люди гибнут, но идея не умрет никогда.

IX

ЮЛИУШ

В то время, как Катилина бешеным галопом мчался в Оркизов, готовясь к схватке с гордым магнатом, в Опарках происходили дела совсем другого порядка.

Через час после ухода графа судейский приказный вручил Юлиушу уведомление о возбуждении процесса. Судебный исполнитель Дезыдериуш Грамарский сообщал о своем скором прибытии в качестве официального лица и, предупреждая о последствиях, какие может повлечь за собой отмена завещания, призывал нынешнего наследника со своей стороны позаботиться о разного рода свидетельствах и доказательствах обратного свойства.

Неожиданное известие поразило Юлиуша как гром с ясного неба. Он нисколько не испугался того, что может в одну минуту потерять свое теперешнее состояние и остаться как был нищим; но мысль, что он все последнее время так беспечно пользовался этим состоянием, доводила его до дрожи. Не о будущем, а о прошлом беспокоился благородный юноша.

Выдвинутые обвинения могли и в самом деле быть справедливыми, в таком случае его законные на вид права оказывались лишь несправедливыми притязаниями. В действительности все имущество принадлежало кому-то другому, а он обязан только несчастному случаю, который обделил ближайших и истинно законных наследников покойного Миколая Жвирского.

И чем внимательнее вникал Юлиуш в существо дела, тем больше росло его беспокойство. Ему казалось, что он по неведению и помимо своей воли совершил неблаговидный поступок. Почему он сам не додумался до того, что дело это несправедливо, и стал послушным орудием в чужих руках. Ведь он с самого начала, сколько ни старался, не мог объяснить себе, по какому случаю его вдруг так щедро облагодетельствовали. Покойный никогда в жизни его не видел и ни в каких близких отношениях с его отцом не состоял. С какой же стати он решил в ущерб ближайшим своим наследникам отдать все свое состояние незнакомому однофамильцу?

Впрочем, во всей округе, даже в целой Галиции молодой староста слыл чудаком и сумасшедшим. Не должно ли было это послужить новому наследнику важным предостережением и отвратить его от получения наследства? Разве согласуется с честью и совестью порядочного человека сидеть и ждать, пока кто-то другой не выступит с доказательствами, что наследство, которым он владеет, есть приобретение незаконное и несправедливое?

Раздумывая обо всем этом, благородный юноша совсем пал духом. Терзаемый преувеличенными угрызениями совести, он даже и сомневаться не смел в справедливости выдвинутого обвинения.

- Я не могу больше обольщаться,- с горечью говорил он себе,- я недостойно воспользовался безумием человека, который из-за каких-то детских обид забыл о своих ближайших родственниках. Я протянул руку к чужой собственности и растрачивал ее без забот и угрызений совести!

И, весь дрожа, он опустил голову на грудь.

- Как же я оправдаюсь в глазах людей? Могу ли я сказать, что допустил это невольно, по неведению?.. Не твердили ли мне со всех сторон, что покойник был чудаком и сумасшедшим?.. Так почему же я не сдержал свою алчную руку и даже не попытался сам проверить или опровергнуть подобные упреки?..

В эту минуту бедный Юлиуш от всего сердца проклинал счастливый жребий, которому до этого завидовал весь свет. И ему вдруг стало душно в стенах его пышного дворца, на грудь навалилась тяжесть, захотелось выбежать во двор и собраться с мыслями, проветрившись на свежем воздухе.

- Я должен постараться исправить свой недостойный поступок. Лучше поздно, чем никогда.

Он спешно направился к двери, но тут же отступил.

В дверях неожиданно показался мандатарий.

- Пан Гонголевский! - удивленно проговорил Юлиуш и пожал плечами.

Почтенный мандатарий выглядел необычно. Сгорбившийся, скрюченный, он кланялся еще ниже, чем всегда, и явно чувствовал себя не в своей тарелке.

- Простите, милостивый пан,- начал он, еле ворочая языком.- Не смею досаждать, но, преисполненный веры в ваше благородство…

- Что случилось? - вскричал Юлиуш, ничего не понимая.

- Уволен без всякого предупреждения, на пороге зимы, перед концом года…

- Кто вас уволил?

Тут уж мандатарий вытаращил глаза от удивления.

- Как, милостивый пан ничего не знает?

Юлиуш пожал плечами.

- Пан Кат… пан Чоргут от вашего имени дал мне отставку.

- От моего имени? Почему?

Мандатарий с облегчением вздохнул и почувствовал землю под ногами.

- Кто-то донес,- сказал он, свесив голову набок,- что я дал показания в судебном деле, начатом паном Жахлевичем.

Юлиуш так и дернулся, а у мандатария снова затряслись колени.

- Как, вы уже давали показания?

- Я был вынужден… меня вызвали в суд… велели присягнуть… я говорил только чистую правду,- заикался мошенник с видом невинной жертвы.

Юлиуш досадливо отмахнулся.

- Катилина не имел права отстранять вас от исполнения обязанностей.

- Не имел? - живо повторил мандатарий и выпрямился во весь рост.

- Где сейчас пан Чоргут?..

- Он поехал с письмом Жахлевича в Оркизов, а я тем временем решил отправиться к вам, милостивый пан.

Как видим, хитрец, убедившись, что его грозный противник помчался в другую сторону, поспешил что было духу к Юлиушу напомнить о причитающейся ему плате деньгами и натурой за весь год.

- Если студентик отправится ко всем чертям,- рассудил он,- я вернусь и начну свою службу заново; если же этот баламут Катилина заварит тут кашу, пусть мне хотя бы заплатят! По закону - всякому, кто служит в имении, если он уволен до истечения года, полагается жалование за весь год.

Он никак не предполагал, что Юлиуш ни о чем не знает и совсем по-иному смотрит на это дело, и потому окончательно одурел, когда Юлиуш как сумасшедший забегал по комнате, выкрикивая:

- Как? Катилина поехал в Оркизов, к графу? Зачем? Для чего?

Мандатарий поднял брови, крякнул и основательно прокашлялся, после чего вкратце рассказал, как Катилина атаковал его в канцелярии, как запустил в Жахлевича чернильницей, как потом заставил того написать компрометирующее письмо и с этим письмом поскакал в Оркизов.

Юлиуш был в ярости.

- Этот человек сошел с ума,- гневно закричалаон и дернул шнурок звонка.

- Вели Томашу немедленно запрягать лошадей в коляску! - крикнул он вошедшему лакею.

Мандатарий незаметно стрельнул глазом в его сторону.

- Ого! - прошептал он,- я еще никогда не видел его в таком бешенстве. Что с ним случилось?

Неожиданно Юлиуш обернулся к своему посетителю.

- Пан Гонголевский,- быстро произнес он,- покамест только я один имею право отстранить вас от дел.

Мандатарий низко поклонился.

- Мой приятель превысил свои полномочия.

- О, если бы я это знал!

- Вы можете давать какие угодно показания, то есть говорить все, что позволяет вам ваша совесть.

- Я всегда и везде слушаюсь голоса совести.

- У меня нет ни малейшей причины отстранять вас от должности… Впрочем,- добавил Юлиуш, помолчав,- я не знаю, долго ли еще буду распоряжаться…

- Ого-го, ваша милость,- угодливо засмеялся мандатарий.- Не о чем беспокоиться. Ваша милость наверняка выиграет процесс.

- Ни за что на свете я не оставил бы себе имения, если бы оказалось, что в этом деле есть хотя бы тень несправедливости.

Мандатарий хотел было еще что-то сказать, но Юлиуш прервал его.

- Возвращайтесь к своим обязанностям и поступайте, как велит вам совесть.

- Соблаговолите, ваша милость, дать мне письмо,- сказал мандатарий,- а то ведь пан Чоргут передал полномочия в руки моего актуария.

Юлиуш быстро подошел к столу и, написав несколько строк, поспешно подал бумагу мандатарию. Гонголевский низко поклонился и, сияя от радости, вышел из комнаты.

За дверью он тихонько рассмеялся.

- Черт возьми, и утру же я нос Хохельке! - проговорил он вполголоса.- А этот,- прибавил он, кивнув головой на дверь,- дурень дурнем, но ничего не скажешь, с характером, ей-ей, с характером.

Тем временем Юлиуш, возмущенный и напуганный неуемным самовольством своего приятеля, решил тотчас же отправиться к графу, извиниться перед ним и предоставить ему полную свободу действий.

- Даже если граф откажется от процесса,- решительно сказал он себе,- то я сам буду настаивать на нем. Ни одной секунды не хочу распоряжаться имением, которым не могу владеть со спокойной совестью.

Он уже выходил из комнаты, чтобы сесть в коляску, как вдруг, удивленный, снова отступил от порога.

В дверях показалась огромная фигура Кости Булия. В руке у него была толстая суковатая палка, за плечами плотно набитая соломенная кошелка, словно он собрался в дальний путь.

- Слава богу и сыну его Иисусу! - проговорил старый слуга, кланяясь в пояс.

- Что скажешь, Костя Булий? - спросил Юлиуш с живейшим любопытством.

- Я назначил вам свидание в усадьбе…

- Да, на четверг.

- Я пришел ускорить встречу, ясновельможный пан.

- Как так?

- У вас, ясновельможный пан, хотят отобрать имение, а оно досталось вам по праву.

- Вы уже знаете об этом?

- Знаем, потому-то кум Дмитро и хочет встретиться поскорее.

- Дегтярь?

Костя утвердительно кивнул.

- А почему его интересует мой процесс?

- Кум Дмитро был самым близким другом покойного,- ответил многозначительно ключник.

- Значит, молодой староста не был сумасшедшим? - воскликнул Юлиуш.

У Кости Булия сверкнули глаза из-под густых бровей.

- Стыд и срам тому, кто так говорит,- произнес он торжественно.

- Но мои противники собрали какие-то доказательства.

- Ерунда! - коротко отрезал Костя.

Юлиуш покачал головой.

- Суд и люди могут решить по-другому, мой милый.

- Не беспокойтесь, ясновельможный пан,- твердо произнес Костя Булий,- а мы-то на что?

Прямые и твердые слова старого слуги вливали надежду в душу взволнованного юноши. Инстинктивно он чувствовал, что теперь совесть его может быть спокойна, даже если он проиграет дело перед судом и перед людьми.

- Когда же кум Дмитро хочет встретиться со мной? - быстро спросил Юлиуш.

- Завтра в полночь.

- В том же месте?

- Да, ясновельможный пан, в липовой аллее.

- Меня встретите вы, Костя?

- Нет, там будет один кум Дмитро. Я вот на два дня выбираюсь в дорогу,- добавил старик дрогнувшим голосом.

Странное беспокойство промелькнуло по лицу молодого человека.

- Вы один едете? - спросил он, слегка запинаясь.

Костя, видно, понял, чем вызван этот вопрос, ибо, несмотря на сумрачность, легкая улыбка тронула его губы.

- Один! - коротко ответил он.

- А не увижу ли я, кроме кума Дмитро, еще кого-нибудь? - поспешно спросил юноша, словно стремясь преодолеть раздражавшую его неуверенность.

- Вы увидите его дочь.

- Его дочь! - воскликнул Юлиуш и хлопнул себя рукой по лбу.

С минуту Костя Булий в глубоком раздумье смотрел на юношу добрым, почти умиленным взглядом. Затем встряхнулся и тихо вздохнул.

- Храни вас господь, ясновельможный пан,- промолвил он с низким поклоном и вышел из комнаты.

Юлиуш не посмел его удерживать.

Оставшись один, он бросился на кушетку с намерением взвесить и поразмыслить, насколько слова Кости Булия могут успокоить его совесть. Напрасно. Мысли его были заняты другим предметом.

Завтра Юлиушу предстояло увидеть прекрасную незнакомку. Таинственный дегтярь, предполагаемый пестун великих замыслов, был ее отцом.

«Завтра я ближе познакомлюсь с ними обоими!» - мысленно радовался юноша, и очаровательный образ прекрасной незнакомки, как живой, стоял у него перед глазами.

- Коляска давно подана! - напомнил ему вошедший в эту минуту лакей.

Юлиуш вздрогнул.

- Поздно, сегодня уже не поеду,- буркнул он, поглядев на сгущавшийся в комнате сумрак.

И снова отдался своим мечтам, а мечтал он только об одном. И однообразие это, видимо, не надоедало ему, он даже разговор с Катилиной отложил на следующий день, а сам до глубокой ночи неподвижно сидел на кушетке.

Утром, немного отрезвев, Юлиуш стал наново обдумывать непредвиденный оборот своих дел. И, обдумав, пришел к убеждению, что вчерашние слова старого слуги никоим образом не могут оградить его ни перед судом, ни от угрызений собственной совести.

Разумеется, Костя Булий, безгранично и слепо привязанный к своему покойному хозяину, без труда мог найти объяснения его странностям и чудачествам, но не так посмотрел бы на них человек беспристрастный и посторонний. А этот таинственный приятель покойного, укрывшийся под одеждой дегтяря,- нет, не может он выступить со своим свидетельством ни перед судом, ни перед людьми.

Утвердившись в своем первоначальном мнении, Юлиуш был намерен всеми силами добиваться окончательной ясности, так, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в оценке последней воли покойного.

За этими мыслями застал Юлиуша вошедший в комнату Катилина. Лицо его сияло.

- Ты спишь, Сигизмунд, а друзья отовсюду… - продекламировал он в дверях знаменитое стихотворение Карпинского и выпустил изо рта огромный клуб дыма от только что закуренной сигары.

Юлиуш нахмурил брови и серьезно, даже сурово посмотрел на приятеля.

Катилина расхохотался.

- Ха, ха, ты, я вижу, не забыл, как я вчера подщути над графом, - весело сказал он.- Успокойся, я исправил свою ошибку. Вечером я нарочно поехал для этого в Оркизов…

- Да, знаю, и именно это возмущает меня больше всего.

- Сначала узнай, зачем я туда ездил.

- С какой стати ты присвоил себе права моего опекуна или покровителя и задался целью скомпрометировать меня перед всем светом?

Катилина вынул изо рта сигару и остолбенело уставился на Юлиуша.

- Как, тебе уже все известно? И ты осуждаешимоя действия?

- Не только осуждаю, но и стыжусь их.

- Eheu! - пробормотал Катилина и снова сунул в рот сигару, а руки спрятал в карманы.

Юлиуш покраснел.

- Ты устроил дебош у мандатария,- воскликнул он, кипя от возмущения,- оскорбил его гостя, что ничем нельзя оправдать, и вообще натворил массу глупостей, на которые тебя никто не уполномочивал…

- Ого! - подхватил неисправимый насмешник.- Ты, стало быть, считаешь, что для того, чтобы делать глупости нужны особые полномочия. Ты признаешь только привилегированных дураков со специальными, так сказать, патентами…

Холодная насмешка Катилины привела Юлиуша в настоящее бешенство.

- Прекрати это неуместное шутовство, постыдись, если в тебе сохранились хоть какие-то понятия чести…

Катилина снова вынул сигару изо рта и слегка покачал головой.

Юлиуш продолжал:

- Мало того, что ты вел себя с моими служащими как настоящий разбойник, ты ко всему злоупотребил моим доверием, помчался сломя голову к графу и разговаривал с ним от моего имени…

Пока он говорил, Катилина подошел к звонку и внезапно дернул шнурок.

Юлиуш оборвал свою тираду.

- Что это значит?

Катилина повернулся к вошедшему лакею и, махнув рукой, вяло произнес:

- Принеси графин свежей воды вельможному пану.

Юлиуш стиснул зубы, вся кровь бросилась ему в голову.

- Дамазий Чоргут! - грозно вскричал он, когда лакей с недоумевающей миной вышел из комнаты.

Катилина лишь пожал плечами.

- Дорогой мой,- ответил он спокойно,- прежде чем продолжать кипятиться, выпей воды. И позволь тебе сказать, что я никогда не любил прикрываться чьим-либо именем или прятаться за чужую спину. Что бы я ни делал, я делал под свою ответственность, а за тобой остается право отказаться от того, что я сделал, или, говоря дипломатическим языком, дезавуировать меня.

- Как, разве ты не уволил мандатария от моего имени?

Катилина презрительно отмахнулся.

- Нижайше прошу прощения! Я просто посоветовал ему от своего собственного имени убраться на все четыре стороны, вот и все…

- А зачем ты ездил к графу?

- Чтобы опять-таки от своего имени показать ему письмо Жахлевича и сказать, опять же от своего собственного имени: «Ваше сиятельство, вы негодяй высшей марки» - и баста.

- И ты сказал ему это? - вскричал Юлиуш, бросаясь к Катилине.

- Граф отрекся от участия в процессе и уверил меня, что, если завещание и будет признано недействительным, ты никакого ущерба не понесешь, напротив, только выиграешь, и что нынче он сам будет у тебя и откровенно с тобой потолкует. После этого «негодяй» застрял у меня в глотке.

- Но, послушай, как же ты не подумал, что я сам могу хотеть процесса! Только он может снять с меня подозрение, будто, воспользовавшись чьим-то умопомешательством, беспамятством больного человека, я захватил чужое имущество, обобрал людей, которые имеют больше прав на наследство, чем я… Или ты думаешь,- вскричал Юлиуш в запале,- что я мог бы пользоваться этим имением, если бы оставалась хотя бы тень сомнения, что оно получено несправедливо?

Катилина в глубоком молчании выслушал пылкую диатрибу своего благородного друга. Видимо, он хорошо знал его характер и принципы, ибо не проявил никакого удивления, наоборот, казалось, сам в душе ругал себя за то, что такой оборот дела не пришел ему в голову.

Отшвырнув недокуренную сигару и протягивая приятелю руку, он сказал с непривычным для него чувством:

- Ты настоящий Гракх, Юлиуш! Я должен был сразу догадаться, что ты так решишь. Но обычно человек в первую минуту судит о других по себе. Если бы мне судьба бросила какую-нибудь кость, хотел бы я посмотреть на того, кто попробовал бы отнять ее у меня.

Восхищение, прозвучавшее в голосе товарища юных лет, было, видимо, приятно Юлиушу.

- Ты всегда стараешься представить себя в худшем свете, чем ты есть на самом деле. Ручаюсь, что для себя ты в подобном случае не сделал бы того, на что отважился ради меня.

Катилина небрежно махнул рукой.

- Хватит комплиментов,- сказал он равнодушно.- Я прощаюсь с тобой, чтобы тебе было легче меня дезавуировать,- твердо добавил он.

- Как? Ты хочешь меня покинуть?

- Нет, мой друг, я только опережу тебя и буду искать уроки для нас обоих во Львове.

- Так ты думаешь…

- Что ты вскоре последуешь за мной, при этом голый и босый, ведь ты же носового платка с собой не возьмешь, купленного во время твоего недолгого царствования.

Юлиуш молча опустил голову.

- Мы еще поговорим об этом… - сказал он через минуту. - Я же тем временем,- прибавил он, звоня лакею,- сам поеду в Оркизов и скажу графу, что до окончания процесса буду считать себя лишь администратором имения, так как не намерен принимать милостыню от кого бы то ни было, пока у меня хватит сил работать caмому.

Катилина покачал головой, махнул рукой и, закуривая, процедил сквозь зубы.

- Сдается мне, что вся эта история скоро кончится. Fuimus Troes! - скажем мы, встретившись во Львове.

X

СТРАШНАЯ МЕСТЬ

На дворе темная глухая ночь.

Небо затянуто черным саваном, ни единый серебряный лучик не доходит с небес, душный, влажный, свинцовый воздух окутал землю.

Страшно и зловеще близ Заколдованной усадьбы. Вокруг, точно черные крылатые духи, вьются летучие мыши, совы и филины дико перекликаются в полуобвалившихся флигелях; видно, чуя ненастье, они боятся покинуть безопасное убежище и, голодные, кричат все пронзительнее.

В хате старого ключника слабо мерцает огонек, но тихо там, глухая, мертвая тишина.

Вдруг дверь в сени отворилась и на пороге показались две фигуры.

- Будет гроза, отец,- послышался милый, звонкий девичий голос.

- Не беспокойся! Он придет,- отозвался сильный мужской голос, голос знакомого нам дегтяря.

- Так ты уже идешь, отец? - тревожно спросила девушка.

Это, без сомнения, наша прекрасная, белокурая Ядвига.

Дегтярь поднял выше фонарь, который держал в руке, и в освещенной фигуре его чудилось нечто фантастическое.

Он был одет так же, как вчера на островке, только на плечи был небрежно наброшен длинный черный плащ. Суровое, угрюмое лицо его в эту минуту выражало глубокую нежность, только в глазах беспокойно поблескивали дикие, таинственные огоньки.

- Гроза не скоро начнется,- оглядевшись вокруг, - ответил он на вопрос дочери,- я приведу тебе гостя еще до дождя.

- Мне непременно надо видеть его в такой поздний час?..

- Думаю, ты не простила бы мне, если б я принял его один.

- Отец… - пролепетала сконфужейная девушка.

В ответ дегтярь заключил Ядвигу в объятия и, прижимая к груди, молча стал целовать и гладить ее прелестную белокурую головку.

- До свидания, дитя мое,- прошептал он наконец. - Через полчаса мы придем вдвоем.

Девушка вздрогнула.

- Не знаю, что со мной, но почему-то я сегодня боюсь остаться одна.

- Ребячество,- быстро ответил дегтярь.- Ты спокойно проводишь здесь одна целые дни и ночи, а сегодня тебя пугают какие-то полчаса.

Он еще раз поцеловал ее в лоб, а потом легонько подтолкнул к двери.

- Запрись, душенька, жди нас и не тревожься ни о чем.

И, лихо перекинув полу плаща на плечо, сбежал со ступенек и поспешил к садовой калитке.

Девушка скрылась в сенях, за закрытой дверью звякнул железный засов. Почти в ту же минуту затрещал плетень, и над воротами на фоне темного неба показалась человеческая фигура. Далекая вспышка молнии на западном краю неба выхватила из темноты искаженное злобой лицо… лицо Микиты Оланьчука!

Сидя верхом на воротах, он внимательно оглядывался по сторонам. Вдруг он чуть слышно рассмеялся, но жутко становилось от этого смеха.

- Собаки даже не тявкнут! - прошептал он.- Доброе зелье вороний глаз! Сколько пришлось напроситься, пока подлый еврей дал мне горстку этой отравы,- добавил он с затаенной обидой, а затем в мгновение ока проворно соскользнул на землю.

Он запустил руку за пазуху, и в темноте блеснул длинный нож.

- Ну, Костя Булий,- проворчал Оланьчук,- теперь посчитаемся! Петух уже пропел, теперь сам черт тебе, сукин сын, не поможет.

И негодяй скрипнул зубами, как голодный волк при виде добычи.

Вдруг он вздрогнул и, беспокойно оглядевшись, прошептал:

- Гроза будет, а я уже собак отравил, откладывать нельзя.

Он постоял минуту и успокоился.

- Тихо, глухо. Добрый час пройдет, пока начнется гроза. Время есть.

Он тряхнул плечами, сбрасывая с себя какой-то груз.

Это была связка крепких буковых кольев и толстый жгут из липового лыка. Оланьчук на цыпочках подкрался к хате, приставил колья к стене, и с лыком в руках приступил к двери. Затянув петлю на железной дверной ручке, он быстро отошел и другой конец жгута крепко привязал к толстому стволу ясеня, росшего в нескольких шагах от хаты.

- Пусть попробует теперь отворить дверь изнутри,- пробормотал негодяй с довольной улыбкой, затем схватил колья и подошел к окну.

- Хозяин дома,- буркнул он, видя, что из-за ставень пробивается свет.

И снова разразился глухим диким смехом.

- Ишь ставни на окна приделал, чтобы никто не видел, как он якшается с упырем и чертом. Ну, подожди, браток!

И, воткнув кол в землю, Оланьчук прочно подпер им ставень.

- Попробуй, открой его теперь! - прошептал он со свирепой ухмылкой.

То же самое он проделал с двумя другими окнами.

Потом приостановился и тяжело перевел дыхание.

- Уже за полночь, черт ему теперь не поможет, а убежать он не убежит.

Оланьчук вытащил что-то из-за пазухи, шаркнул об одежду; в руках у него вспыхнуло несколько спичек.

Он спокойно подождал, пока сгорит сера, потом поднес спички к пучку пакли, вынутой из кармана, и бросил горящий ком на крышу…

- Наконец-то я отплачу тебе, старый разбойник, за мои сто палок, за мою погубленную жизнь! - сказал он на этот раз громче, и новый ком пылающей пакли швырнул на крышу ближнего сарая.

А потом надвинул на лоб свою шляпу и стрелой помчался к воротам. Ловко, как кошка, взобравшись наверх, он еще раз бросил взгляд на дом и при виде яркого пламени, неторопливо взметнувшегося на кровле, снова дико захохотал и соскочил на другую сторону.

Нам известна причина, из-за которой Микита Оланьчук так люто ненавидел старого казака. За свою дерзости, за то, что он посмел поднять руку на молодого барина, он понес слишком суровое, может быть, даже нечеловечески жестокое наказание! Вспыльчивый барин не сразу умел сдерживать свой гнев, а его ретивые слуги исполняли приказ прежде, чем он успевал произнести хоть слово.

Микита Оланьчук принадлежал к тем диким ожесточенным натурам, которые не прощают обиды, ненависть их лишь возрастает с годами и прекращается разве что вместе с жизнью. На неоправданную жестокость барина он ответил взрывом звериной злобы, а бесплодные попытки добиться справедливости от суда, которые довели его до полного обнищания, еще пуще разожгли в нем жажду мести.

Оланьчук поклялся, как он говорил, «не прощать своего» и упорствовал в своем решении. Смерть барина не укротила и даже не смягчила его неистовой злобы. Он только перенес ее всю как есть на Костю Булия, слепого исполнителя жестокой воли покойного. В лице старого слуги он ненавидел одновременно и неправедного судию, и слишком рьяного палача. Его ненависть росла с каждым годом и в конце концов дошла до какого-то лихорадочного безумия, до неистового, исступленного остервенения.

Тщетно попытавшись утолить свою неуемную жажду мести законными средствами, он потерял к ним охоту, отказался от жалоб, от судебных разбирательств. Теперь ничто не могло остановить его перед преступлением. Увы, огонь у наших простолюдинов - самое обычное, почти единственное орудие мести, поджог - самый распространенный, после воровства, вид преступления.

- Я тебе пущу красного петуха! - грозит из-за какого-нибудь пустяка сосед соседу.

И как часто слово становится делом!

Вот и Микита Оланьчук решил «пустить петуха» Косте. Веря, однако, что Костя состоит в тайных сношениях с покойным барином и даже с самим чертом, он посчитал этот род мести недостаточным.

- Хату черт ему духом отстроит, но от смерти не убережет, над смертью один господь бог владыка,- рассуждал он в темном своем суеверстве.

И после короткой борьбы с самим собой решил прямо покуситься на жизнь своего врага, так поджечь его хату, чтобы тот нашел смерть в пламени.

Мы видели, с какой жестокой предусмотрительностью готовился к этому Оланьчук. Еще днем устранил он главную помеху - сторожевых собак.

Шатаясь по околице, он познакомился в ближайшем городке с каким-то пользовавшимся дурной славой евреем, укрывателем краденого, и, сказав ему, будто он готовится к дальней, сулящей неслыханные барыши поездке, выманил у него сколько-то отравы для двух чутких и верных псов.

Теперь же, совершив свое злое дело, он удирал что есть духу через поля и луга. Отбежав подальше, Оланьчук стал и оглянулся. Дом и сарай пылали ярким пламенем.

Глаза злодея дико сверкнули.

- Скоро, скоро согреешься, бедолага! - проворчал он с жестоким удовольствием.

В эту минуту в Бучалах гулко и мрачно зазвонили колокола.

Оланьчук поспешно перекрестился.

- Уже звонят! Быстро спохватились… - прошептал он, но тут же успокоился. - Не беда! Опоздают!

И, не оглядываясь больше, снова пустился бегом, точно его преследовала нечистая сила.

Негодяй не догадывался, что задуманная им гнусная месть выбрала себе совсем другую жертву, что страшный удар навис над ни в чем не повинной головой.

В слабо освещенной комнате у стенки в углу сидела Ядзя; опершись щекой на белую руку, она, видно, отдалась вольному полету мечты: блаженная полуулыбка скользила меж приспущенных век и вокруг розовых губок. Девушка мечтала о будущем счастье, строила воздушные замки и улыбалась радужной игре воображения.

Но вот улыбка исчезла, взгляд стал строже, тень грусти легла на лицо ее. Должно быть, мечты о будущем сменились воспоминаниями о прошлом. Девушке припомнились домик и кузница в маленьком далеком городке, где прошли первые годы ее детства. Как живая встала перед ее глазами покойница мать, ласки которой навсегда остались в памяти, хотя это было так давно и длилось так недолго. Девушка печально вздохнула.

Как странно, она столько лет прожила в достатке и счастье и за все эти годы ни разу не испытывала такого сладостного чувства, какое пробуждали в ней воспоминания о первых ласках матери.

- Бедная мама,- прошептала она со вздохом,- умерла, так и не повидавшись со мной.

На чудных глазах ее выступили горячие слезы.

Ожил в ее памяти и кузнец, угрюмый, задумчивый отчим, который хоть и косился на нее, но никогда не обижал.

- Он, наверное, еще жив! - промолвила девушка и в глубокой задумчивости опустила голову на грудь,

- Почему муж моей матери должен мне быть безразличен,- спросила она себя, помолчав.- Почему моя мать не могла ко мне приехать, когда она еще была еще жива?

Напрасно старалась девушка разгадать тайну свого рождения. Она даже не знала своей настоящей фамилии. Отец посвятил ее в свои планы, в свои намерения, но имени своего не открыл ей. Почему ее вторая, приемная мать, славная, добрая пани Тончевская, никогда ничего ей о нем не говорила, только то, что он был самым близким другом покойного Миколая Жвирского.

А зато сколько же она рассказывала об этом Миколае, о своем воспитаннике, который, несмотря на страшную вспыльчивость, строптивость и упрямство, обладал добрейшим на свете сердцем и благороднейшим характером.

Вот и Костя Булий, его верный слуга, вспоминал о своем покойном господине с таким уважением, с такой любовью… и высшей похвалой ее отцу тоже было то, «что он был другом покойного барина».

- Как две капли воды они были едины душой и телом,- говаривал старый казак.

И по этой причине он был готов на любую жертву ради ее отца, по этой причине без колебания подвергал опасности свою жизнь и свободу, делил с ним грозные невзгоды, слепо отдавался его далеко идущим замыслам.

Суждено ли этим замыслам сбыться?

А если они будут преждевременно раскрыты или расстроены распрей между участниками?

При этой мысли мороз пробежал у нее по коже, она не посмела об этом думать и судорожным усилием воли старалась придать иной поворот, иное направление своим разбуженным мечтам.

И невольно Юлиуш стал перед ее глазами. Сегодня она должна его увидеть, говорить с ним, даже как-то помочь спасти его от грозного удара.

Отец что-то говорил о самопожертвовании, о замужестве… как-то странно расспрашивал ее, говорил о юноше с каким-то особым выражением, так многозначительно…

Тысячи смутных догадок клубились в девичьей голове. И думы текли так легко, свободно, и столько разных струн задевали они в сердце и будили такую блаженную истому, что девушка все самозабвенней отдавалась их течению и стихийно, без всякого участия воли, переносилась в какой-то иной мир, в мир, полный чудесных иллюзий.

Глаза между тем слипались, и головка все ниже клонилась на грудь. И казалось девушке, будто розовое сияние разливается вокруг, а в ушах звенят какие-то небесные голоса, и ангел в серебристых одеждах распростер свои крылья над ее головой, охраняя ее невинные мечты.

Девушка уснула.

И как раз в эту минуту лютый злодей довершил свое страшное дело. И вот уже выстрелил вверх яркий язык пламени и начал распространяться все шире. Небо хмуро и гневно глядело на это с высоты, а вскоре, словно наперегонки со вспышками разгоревшегося внизу огня, сквозь тучи все чаще стала поблескивать молния.

А девушка спокойно дремала, убаюканная своими волшебными и невинными грезами. Ей казалось, что перед ней стоит Юлиуш; в глазах у него блестели слезы, губы дрожали от умиления… Он что-то говорил взволнованным голосом и несмело протягивал руку… Она хотела ответить… сердце бурно забилось… лицо пылало… но не было сил протянуть ему свою руку. Неожиданно появился отец с сияющим от радости лицом, сам соединил их руки… хотел что-то сказать… Но тут, словно по мановению волшебной палочки, чудесная картина исчезла, вокруг воцарился хаос. Девушка почувствовала, что ей трудно дышать, на грудь навалилась свинцовая тяжесть, какие-то черные, зловещие призраки стали возникать один за другим… и вдруг перед ее глазами прямо из-под земли выросло отвратительное чудовище и протянуло к ней страшные перепончатые когтистые лапы, и разинуло пасть, извергающую кровь и огонь… Смертельный ужас охватил девушку, волосы дыбом поднялись у нее на голове, холодная дрожь пробежала по всему телу, кровь застыла в жилах, и дыхание замерло в груди. Собрав все свои силы, девушка рванулась и пронзительно вскрикнула.

И тогда она наконец очнулась от сна.

Страшные чудовища и привидения рассеялись, но смертельный страх, пережитый во сне, не прошел, и по-прежнему не давала вздохнуть та свинцовая духота.

Ядвига вскочила с лавки и протерла глаза. И снова вскрикнула еще громче, еще пронзительнее. В комнате стояла непроглядная тьма, густой горячий чад жег в груди, разъедал глаза, а над головой раздавались зловещие шорохи, странный прерывистый шум ветра, словно там безустанно хлопала крыльями целая стая сов и нетопырей.

- Великий боже! Что это значит? - крикнула девушка.

И, тряхнув головой, снова протерла глаза, как бы не веря самой себе, что очнулась от своего кошмарного сна.

- О нет! Наяву все, я не сплю! - крикнула она, полуживая от страха.

Между тем сверху все ближе и громче раздавался тот пугающий шум разгулявшегося огня, а время от времени уже трещали горящие балки и стропила.

Девушка подбежала к окну.

- Это огонь, пожар, боже милостивый! - воскликнула она, падая на колени.

А жар и чад все усиливались.

Ядвиге не хватало воздуха, кашель душил ее, закружилась голова.

- На помощь! Помогите! - простонала она, задыхаясь.

Но кто мог ее услышать?

Дегтярь в липовой аллее около Бучал ждал Юлиуша, Костя Булий отправился вчера в дальнюю дорогу, а грозная слава Заколдованной усадьбы держала на расстоянии любого прохожего.

На несколько секунд Ядвига потеряла сознание. Затем нечеловеческим усилием заставила себя подняться с колен и ударила кулаком по стеклу. Кровь брызнула из ее белоснежной ручки, стекло разбилось, но ставня не поддалась. Однако сквозь вырезанное в ставне сердечко повеяло свежестью.

Передохнув, девушка попробовала отодвинуть засов на ставне, и ей это удалось. Но ставня, подпертая снаружи, держалась как прикованная.

- На помощь! Помогите… - крикнула девушка как можно громче.

Но тихо было на дворе, только над головой у нее гудело и трещало все сильнее, все страшнее.

- На помощь! Помогите… - повторяла девушка в безумном отчаянии.

Ужасный грохот валившихся стропил был ответом на ее призывы. И снова она без сил рухнула на колени, задыхаясь от нового приступа кашля.

- Смерть! Умираю! - простонала она.

И вновь словно какая-то нездешняя сила подняла ее с земли: она вскочила и бросилась к другому окну, разрывая на груди платье, чтобы легче дышалось.

Окровавленной рукой она в мгновенье ока разбила еще одно стекло, отодвинула на ставнях засов и, напрягая все тело, попыталась протиснуться наружу… Ей показалось, что ставня поддается… еще минута, и она будет спасена… но тут что-то обожгло ей голову.

Как раз над этим окном загорелся карниз и огненный язык, извиваясь точно жало змеи, проник в комнату…

Девушка со стоном отпрянула от окна. Но ужас и отчаяние заставляли действовать. Одним прыжком подскочила она к первому окну и изо всех сил налегла на подпертые снаружи ставни…

А тут снова что-то загудело, затрещало, загрохотало над ее головой. Несчастной показалось, будто среди этого гула и грохота слышны громкие крики людей… Она еще раз налегла на ставни… и с глухим треском эта грозная преграда поддалась.

Но в этот миг раздался ужасающий грохот, ослепительный свет ударил девушке прямо в глаза, почти вышедшие из орбит от страха, и в открытое окно пыхнуло огнем.

Девушка душераздирающе вскрикнула… пошатнулась, хотела что-то прошептать, но лишь короткий стон вырвался из ее груди… силы ее оставили… и она упала как подкошенная.

А тут снова раздался страшный грохот, и сразу заполыхало со всех сторон.

XI

ПРИЗРАК

В то время как в хате Кости Булия происходили эти ужасные события, дегтярь ждал у поворота в липовую аллею, которая вела от Бучал к Жвирову. Как мы знаем, в полночь сюда должен был прийти Юлиуш.

И, видимо, с нетерпением ждал его дегтярь, потому что не мог устоять на месте, все ходил взад-вперед по большаку и все время поглядывал в сторону Бучал и прислушивался.

- Уже за полночь, верно,- прошептал он, останавливаясь.- Неужто не придет!

И задумался, а потом вздрогнул всем телом, как будто ему стало холодно.

- Странное дело! - снова проговорил он вполголоса.- И Костя уезжал с каким-то дурным предчувствием. И Ядзя, провожая меня, чего-то опасалась, тревожилась… да я и сам что-то чувствую, не пойму что, но на сердце тяжело.

Он сжал губы и провел рукой по лбу.

- Предчувствие это? Таинственное указание небес?..- прошептал он в угрюмой задумчивости.

Странная и неразгаданная загадка! Как часто люди, сильные духом, с энергичным характером поддаются роковому предчувствию, неопределенному подсознательному беспокойству, которого не понимают и даже вообразить себе не могут обычные, заурядные натуры. Это какой-то непонятный дар предвидения, высшее напряжение всех чувств, совершенно отличное от непроизвольной раздражительности, которой часто без всякой причины страдают нервные люди. Цезарь в день своей гибели шел в Капитолий со стесненным сердцем. Наполеона перед битвой под Ватерлоо томило какое-то тягостное чувство.

Так и наш дегтярь, обладавший исключительной силой духа и энергией, в чем мы частично уже могли убедиться, находился в эту минуту в беспокойном, непривычном для него состоянии.

- Что за черт! - воскликнул он с неудовольствием.- Эти детские опасения Кости и Ядвиги передались, как вижу, и мне.

И он встряхнулся, словно сбрасывая с себя надоевшую тяжесть.

- Хуже, что приближается гроза,- буркнул он,- а Юлиуша все нет.

Было душно, парило, стояла мертвая тишина, хоть бы листок шелохнулся на дереве, только издалека, со стороны усадьбы, временами доносилось зловещее уханье совы или филина. Небо, затянутое черными тучами, мрачно и грозно смотрело на землю и будто в знак гнева время от времени выстреливало на западе зигзагами молний.

Дегтярь поплотнее завернулся в плащ и сел, прислонившись к стволу развесистой липы.

- Буду ждать, пока не пойдет дождь,- сказал он себе, и, склонив на грудь голову, глубоко задумался.

Видимо, что-то важное занимало его ум и сердце, ибо глаза его сверкали сверхъестественным блеском и казались звездами, заблудшими на землю.

Перед его внутренним взором возникла удивительная, фантастическая картина, лишенная, казалось, всякой связи с действительностью. Большая, гордая, прекрасная птица с белоснежным опереньем и мощными лапами, беспечная в сознании своей силы и величия, спокойно сидит в своем гнезде… А сбоку к гнезду подкрадывается огромный чудовищный паук и начинает тишком-молчком оплетать паутиной крыло и лапу птицы… С каждой минутой растет страшная сеть - сеть из железа, спаянного кровью и слезами!.. Вот одно крыло уже окутано… а на помощь врагу прибывают все новые силы…

Слишком поздно поняла гордая птица грозившую ей опасность… Исступленно отбивается она одним крылом… все крепче оплетает ее мерзкая сеть!.. Напрасно она рвется и мечется… Несмотря на все отчаянные попытки, она не может преодолеть страшного насилия…

Но вот птица снова собралась с силами, еще раз расправила крылья и напрягла когти… И стала лопаться паучья сеть… нить за нитью рвутся с оглушительным грохотом, и из каждой потоком льются слезы и кровь…

Этот странный фантастический образ - обманчивая игра возбужденного воображения, вдруг словно чудом рассеялся, и дегтярь в испуге вскочил на ноги.

С двух противоположных сторон одновременно раздался громкий топот копыт.

С правой стороны галопом скакала целая группа всадников. Дегтярь вздрогнул. Глаза его сверкнули… Он оглянулся - над жвировской усадьбой разливалось зловещее кровавое зарево.

- Измена! Погоня! - воскликнул он и стрелой помчался к жнивью по левую сторону дороги.

Странные опасения Кости и Ядвиги, как и собственное предчувствие, сразу же заставили его осознать грозившую ему опасность, и первой мыслью было: спасаться немедленно!

Но, едва пробежав несколько шагов, он вдруг остановился, потрясенный.

- А Ядзя! - вскричал он голосом, полным боли и отчаяния.

И замер в смятении, не зная, что делать.

Тут с поля донесся глухой топот копыт - это еще один всадник что было мочи скакал с другой стороны.

В глазах дегтяря блеснули радость и надежда.

- Юлиуш! - пробормотал он.- Скачет из Опарок полями, самым коротким путем!

И быстрее молнии дегтярь бросился наперерез всаднику.

- Юлиуш! - крикнул он. Всадник сдержал коня.

- Кто это? Что означает этот огонь? - задыхаясь, спросил юноша.

- Измена! - лихорадочно воскликнул дегтярь,- скачи, спеши, Ядвигу спаси… мою дочь!

Дальше Юлиуш не слушал… Крикнув что-то, он пришпорил коня и как безумный помчался к усадьбе.

На месте пожара уже толпился народ. Прискакала кавалькада всадников, которая так испугала дегтяря. Только это были не кто иные, как славный наш пан Гиргилевич с атаманом, гуменщиком и несколькими парубками на рабочих лошадях, а также почтенный мандатарий со своим штабом - паном Густавом Хохелькой и вооруженным саблей полицейским.

Атаман первым на фольварке увидел огонь в Жвирове и тотчас дал знать об этом эконому. Гиргилевич вскочил как ошпаренный, ибо, надо отдать ему справедливость, он всегда был скор на ногу в подобных случаях. Не раз он несся на пожар за добрых две мили, чтобы тут же зычным голосом начинать командовать спасателями.

Так и теперь он в одну минуту набросил на себя байковую гуню, схватил в руку неизменную нагайку и, добежав до конюшен, вскочил на первую попавшуюся лошадь.

- За мной, вот так-то! - заорал он на протиравших глаза парубков.

И через несколько минут во главе целого отряда уже мчался к Жвирову.

Сначала всем показалось, что горит усадьба, и все стали гадать отчего бы это.

- Может, просто туману напустил покойник! - закричал гуменщик

- Вот так-то! - рявкнул Гиргилевич и пришпорил коня.

- Туману, не туману,- задорно воскликнул атаман,- мы должны быть там, где огонь. Всем сразу покойник головы не свернет.

- Вот так-то! - подтвердил Гиргилевич по-своему и снова пришпорил коня.

На повороте к липовой аллее отряд встретился с мандатарием, который, как только его разбудил часовой, счел нужным собственной чиновной персоной присутствовать на пожаре.

Для пущей, однако, внушительности да и безопасности тоже он прихватил с собой Хохельку и полицейского.

Бедный актуарий, вырванный из объятий Морфея, мертвенно-бледный, в совершенном неглиже, трясся на старой судейской кляче, держась обеими руками за гриву, и так стучал зубами, что лошадь шарахалась.

Полицейский впопыхах натянул мундир на одну руку, а палаш пристегнул с правого бока. Никто из них, однако, не забыл, что в Заколдованной усадьбе, хоть и покинутой, полно разного рода ценных вещей, из которых кое-чем, верно, можно будет и поживиться.

Оба отряда поскакали бок о бок и только в половине липовой аллеи увидели, что усадьба стоит нетронутая.

- Это Костя Булий горит! - закричал атаман.

Мандатарий недовольно поморщился.

- А чтоб его... - буркнул он,- и надо же было мне, дураку, срываться с постели.

- Вперед, вот так-то! - загремел Гиргилевич.

Через несколько минут все гурьбой остановились на месте пожара.

Только несчастный Хохелька не сразу сумел сдержать коня и на несколько шагов опередил своих товарищей; с перепугу он начал орать не своим голосом и, потеряв равновесие, упал с лошади и растянулся во всю длину на земле.

Тем временем Гиргилевич спешился, его примеру последовали остальные. Хата и сарай Кости Булия пылали ярким пламенем. В сарае уже горели стены, на хате со страшным треском догорали стропила кровли. В небо поднималось кровавое зарево, а вокруг одна за другой вспыхивали молнии. И такой страшной, такой странно-торжественной выглядела в эти минуты сама Заколдованная усадьба. На стеклах высоких окон дрожали отблески пожара, серые стены приобрели кроваво-красный оттенок, а грохот и треск валившихся стропил отдавался внутри глухим эхом.

Гиргилевич сначала перекрестился, потом опытным глазом оглядел все вокруг.

- Иисусе, Мария! - крикнул он.- Окна и двери кем-то приперты снаружи.

- Должно быть, внутри кто-то есть,- откликнулся атаман.

- Вот так-то,- подтвердил Гиргилевич, во всех случаях жизни верный своему словцу.

Атаман подскочил к двери и топором, который он с собой захватил, разрубил лыковое перевясло, затем побежал к окну и, попыхтев, отодвинул кол, подпиравший ставню.

И в ту же секунду, освещенная снаружи языками пламени, в окне показалась Ядвига, подобная мадонне в огненном венце.

Единый вопль ужаса вырвался у окружающих, и все протянули к ней руки. Но у девушки уже не было сил выпрыгнуть во двор, она качнулась назад и исчезла в клубах дыма, а за ней, словно рой разъяренных гадюк, в окно со всех сторон заскользили языки пламени.

Толпа, которая за это время еще увеличилась, стояла как вкопанная. Никто не отваживался ворваться внутрь.

Пламя уже пробилось к потолку и лизало стены.

- Нет спасения,- прошептал атаман, заламывая руки.

И тут сзади кто-то громко вскрикнул.

Это Юлиуш, никем не замеченный, прискакал к месту пожара в ту самую минуту, когда в окне, озаренная своим страшным венцом, показалась Ядвига.

Юноша соскочил с лошади и с отчаянным криком бросился без оглядки к горящей хате.

- Барин! - пронесся шепот по толпе.

- Ясновельможный пан! - поправил Гиргилевич.

И, сразу догадавшись о намерении Юлиуша, быстро заступил ему дорогу.

- Уже ни к чему, ясновельможный пан, пропало дело, вот так-то! - закричал он, крепко обхватив его обеими руками.

Но Юлиуш с львинои силой отпихнул его от себя и одним прыжком оказался у окна. Еще мгновенье, и он исчезнет в огне. Но тут кто-то стрелой промчался сквозь пораженную толпу, схватил юношу за воротник и как мяч толкнул его обратно в объятия Гиргилевича.

- Мерзавцы! Держите этого сумасшедшего! - рявкнул вновь прибывший громовым голосом и в мгновение ока исчез в огне.

Снова раздался крик ужаса и удивления.

Это был Катилина.

Утром он собирался покинуть Опарки навсегда, но ночью, словно движимый какой-то таинственной силой, захотел еще раз взглянуть на Заколдованную усадьбу, еще раз приблизиться к своей неизвестной спасительнице, которая, как мы знаем, произвела на него столь сильное впечатление.

И он прибыл как раз вовремя, чтобы увидеть ее в окне и стрелой ринуться спасать ее. Юлиуш отчаянно рвался за ним. К счастью, Гиргилевич дословно понял грозный наказ Катилины, он обеими руками обхватил Юлиуша за талию и, призвав на помощь гуменщика и атамана, раз за разом повторял:

- Не пущу, вот так-то!

Следом за Катилиной с потоком сквозного ветра внутрь ворвалась новая волна пламени и в ту же минуту с ужасающим грохотом рухнула кровля.

Все в страхе перекрестились. Даже мандатарий, забыв о своей ненависти к Катилине, с отчаянием заломил руки. А тут хмурое и, видно, давно уже разгневанное небо решило деятельно вмешаться в ход событий. До сих пор оно лишь зловеще погромыхивало, а теперь заговорило во весь голос. Чудовищная молния разорвала черный над заревом свод, после чего близко и быстро, словно перегоняя друг друга, раздались два оглушительных громовых раската.

Настоящая паника охватила людей, все они сбились в один неподвижный плотный клубок. А почти одновременно со страшным ударом грома раздался еще более страшный, еще более дикий, неистовый голос. У ограды сада будто из-под земли выросла какая-то человеческая фигура.

- Иисус, Мария! - в ужасе возопила толпа, и все, как по команде, упали на колени.

- Всякое дыхание да славит господа,- простучал зубами самый смелый из них, атаман.

- По… по… койник… вот… вот… вот так-то! - простонал Гиргилевич и, выпустив из рук Юлиуша, рухнул на землю рядом с мандатарием.

Все узнали покойного помещика.

Призрак издал еще более ужасающий вопль, и, быстрее молнии, словно по воздуху промелькнув перед глазами зрителей, исчез в пламени.

А тут снова яркая молния разорвала небо, и новый раскат грома потряс воздух, третий, еще более сильный и близкий, чем два предыдущих. Вместе с первыми крупными каплями дико завыла буря.

Хата Кости Булия казалась одной пылающей головней, а внезапно налетевший вихрь превратил ее в бешеный огненный смерч.

Страшная это была минута, минута ужаса и ожидания… В аду не увидишь такой картины! И не позавидуешь людям, которые были ее свидетелями!

Даже Юлиуш стоял как вкопанный, ужас почти лишил его сознания… ноги как будто вросли в землю… волосы дыбом встали на голове.

А буря выла с неистовой яростью, и горящая глыба хаты тряслась точно листок на ветру.

Вдруг кто-то вывалился из этого пекла и упал перед толпой бездыханный.

Это был Катилина с головы до ног в огне.

Один Юлиуш нашел в себе силы броситься к нему на ;юпомощь, но, к счастью, не понадобилось гасить горевшую на нем одежду,- в это как раз мгновенье с неба хлынул ливень…

Те, кто посмелее, понемногу приходили в себя и стали уж было подниматься с земли. Но в ту же минуту в смертельном испуге снова рухнули на колени. Новая молния разорвала небо, новый удар грома раскатился по окрестности, и снова вихри со звериным воем закружились в своей бешеной пляске.

Внезапно догорающий сруб затрясся весь и словно подался вверх, а затем с громоподобным грохотом рухнул и развалился на части.

- Боже милосердный! - стучал зубами мандатарий и бил себя кулаками в грудь.

- Боже, смилуйся над нами! - вторили ему остальные нестройным эхом.

А Юлиуш обеими кулаками ударил себя по лбу и простонал:

- Погибла! Погибла!..

И на лице у него застыло отчаяние, безумие светилось в его глазах.

Тем временем тучи, подхваченные вихрем, умчались вдаль, дождь, как по волшебству, перестал, на горизонте растаяло зарево пожара, а на западном крае неба засияли звезды и месяц.

И так внезапно, в мгновенье ока изменилась вся эта неописуемо страшная картина, что ее можно было принять скорее за сонное видение или игру больного воображения, нежели за подлинную действительность.

Кроме несчастного Хохельки, который со страху потерял сознание, все свидетели недавней безумной игры стихий постепенно опомнились от потрясения. Поднявшись с земли и с ужасом глядя на страшное пожарище, они прошептали, движимые единым чувством:

- Призрак! Погибла!

Юлиуш повторил только последнее слово, но повторил с такой душераздирающей болью и отчаянием, что дрожь пробрала слышавших его.

Катилина лежал на земле, все еще не подавая ни малейших признаков жизни.

XII

КОСТЯ БУЛИЙ

На следующий день почерневшее пожарище стало местом важных и торжественных действий. Мандатарий прибыл сюда для составления доклада властям предержащим с установлением причины пожара. Одновременно прикатил любопытства ради еще один важный свидетель - наш почтенный Гиргилевич с гуменщиком и атаманом.

Все они, должно быть, еще не выспались после вчерашних ужасов; мандатарий был бледен, глаза у него ввалились, губы запеклись, и весь он как-то осел и съежился, а Гиргилевич ходил с посиневшим лицом и вытаращенными сверх обычной меры глазами. Несчастный Хохелька выглядел так, будто его только что сняли с креста сейчас он сидит за столом, который ему приволокли из деревни, и под диктовку мандатария вот уже битый час описывает в подробной реляции вчерашнее происшествие.

Мужики к тому времени самым тщательным образом переворошили пепелище, добыли из-под развалин много всяких обгоревших предметов, но нигде не нашли ни малейшего следа человеческих останков.

- Ладно, покойный пан развеялся с дымом,- ворчали они,- но куда подевались Костя Булий и та молодая дивчина?

В самом деле: все видели в окне какую-то молодую девушку; ради нее Катилина бросился в огонь, ей на помощь устремился, казалось, призрак молодого старосты и все же никто не вынес ее из горящей хаты, когда обрушились под напором вихря стены и кровельные балки.

Так куда же она подевалась?

Обратиться в пепел она не могла, так как огонь, пригашенный внезапным ливнем, не успел охватить низ хаты. Стало быть, ее тело, хотя бы и обгоревшее, должно было сохраниться, как сохранилось много всякой утвари.

Правда, один из парубков утверждал во всеуслышанием что, когда возник вдруг покойный пан и кинулся в пламя, а все, кто был там, упали на колени, он один поднял глаза и отчетливо видел, что призрак среди грома и молний взлетел с девушкой ввысь и в вихре, который гнал бурю, с диким свистом помчался под облака.

Но что-то мало кто ему верил, а Гиргилевич махнул рукой и сказал по-своему:

- Врешь, дурак, вот так-то!

У почтенного эконома было на этот счет свое собственное мнение.

- От покойного пана одна мазь должна была остаться,- с глубоким убеждением говорил он, ссылаясь на многочисленные народные поверия подобного рода.

- А что с дивчиной стало? - спросил мандатарий.

Гиргилевич с состраданием улыбнулся.

- У вас, пан судья, все только дивчины на уме, вот так-то! Потому и привиделось.

- Так ведь все ее собственными глазами видели,- настаивал мандатарий.

- Ерунда! Это злой дух принял образ красивой девки, чтобы кого-нибудь из нас увлечь в огонь, вот так-то.

Крестьянам такое толкование пришлось по душе.

- Да, так, должно быть, и было,- поддержал Гиргилевича старый гуменщик и истово перекрестился.- Я и сам однажды видел черта, когда ночью возвращался из корчмы; шельма принимал всякие обличия, раз даже женой моей прикинулся…

Мандатарий досадливо отмахнулся.

- Как обо всем этом властям донести? - прошептал он.- Пан комиссар Шноферль ничему не поверит, да еще высмеет меня! А ведь поди ж ты - своими глазами и девушку видели, и покойника барина.

- Покойник только что плечом меня не задел,- подтвердил атаман и даже вздрогнул.- Я до сих пор вижу его страшные глаза.

- Да о чем тут говорить,- заключил Гиргилевич, осеняя себя крестным знамением.- Мы все, как один, присягнуть готовы, что видели его, вот так-то!

Мандатарий покачал головой и в раздумье подергал себя за чуприну.

- До сих пор я в философию верил,- заговорил он, помолчав,- но со вчерашнего дня плевать мне на нее.

- И правильно, пан судья, потому как все это шарлатанство, вот так-то.

- Да, но куда Костя Булий-то делся? - вдруг спросил мандатарий.

- Он, кажется, уехал куда-то,- отозвался жвировский войт,- люди видели его с повозкой и лошадьми на большаке.

Мандатарий снова покачал головой и подергал чуприну.

- Пишите дальше, пан Хохелька,- сказал он, продолжая по-немецки свою реляцию.

Но тут его прервал громкий, торжествующий возглас Гиргилевича.

- Есть, есть, вот так-то! - кричал тот во все горло.

- Дивчина?

- А что там дивчина! Мазь, вот так-то!

- Какая мазь?

- Говорил же я, что от покойника одна только мазь должна остаться. Так вот, смотрите, вот так-то.

Бедный эконом никак не мог успокоиться, все искал, искал, землю носом рыл, пока среди углей и пепла на месте сгоревшего сарая не заметил маленькой лужицы дегтя. Рядом лежал обугленный труп лошади и железные части сгоревшей повозки. Читатель, вероятно, помнит, что в сарае за сеном и снопами стояла лошадь и повозка знакомого нам дегтяря.

Гиргилевич был вне себя от радости.

- Вот так-то! Не говорил ли я! - восклицал он снова и снова.

- Мазь, настоящая мазь! - с убеждением и верой повторяли крестьяне.

Но тут все вдруг громко вскрикнули, а Хохелька как ошпаренный выскочил из-за стола и схватился за полу атаманова кафтана. К поваленной изгороди бешеным галопом подскакала пара вороных, и из возка выскочил Костя Булий.

Старого казака словно подменили. Мертвенная бледность покрывала его лицо, глаза сверкали зловещим, безумным каким-то блеском, посиневшие губы конвульсивно дергались.

- Что это? Что тут стряслось? - спросил он хриплым прерывающимся голосом.

Мандатарий попятился, мороз пробежал у него по спине; никто с испуга не мог отважиться на ответ.

- Что случилось? - еще раз просипел старый казак.

- Великая беда случилась! - первым отозвался войт

- Ох, беда и вправду великая! - подхватили крестьяне и, несмотря на свой страх перед старым ключником, несмотря на обиду, участливо закивали головами.

Ни одно бедствие, ни один удар судьбы не вызывает у нашего мужика такого понимания, такого сочувствия, как пожар; огонь, который в одну минуту пожирает его имущество, как бы жестоко глумится над ним, над его тяжким, кропотливым трудом, над напрасно пролитым потом, над всеми теми заботами, тревогами и надеждами, какими он жил и дышал весь год.

Костя Булий дрожал всем телом, безумным взглядом обводя окружающих. Не помня себя он спросил:

- Сгорело что-нибудь?

- Все,- тихо ответил войт.

Старик нетерпеливо мотнул головой и, словно преодолев колебание и решившись, воскликнул с лихорадочной поспешностью:

- А была там… так… никого в хате не было?

Войт пожал плечами.

- Да вроде как была какая-то дивчина…

- Она жива?! - неистово вскрикнул Костя, хватая войта за плечо своей огромной ручищей.

Где там жива,- ответил за войта стоявший в стороне атаман, потому что бедняга войт с перепугу лишился дара речи.- Погибла.

- Погибла! - повторил Костя душераздирающим голосом. И, отпустив войта, обеими руками схватил атамана и стал трясти его, как былинку.

- Говори все как было, говори, говори! - кричал ои и все сильнее тряс свою жертву.

- Караул! Да чего ты от меня хочешь, что ты делаешь, погоди!

- Ты что, спятил? - закричал, в свою очередь, мандатарий.

- Говорите все, как было,- не унимался ключник.

- А что - как было,- вскипел безвинно пострадавший атаман.- Было то, что все прискакали, да поздно, когда уж и стены занялись!.. Ну а тут… показалась в окне какая-то молодая дивчина… И барин хотел спасти ее, но дружок, комиссар этот, не пустил…

- Не пустил! - угрожающе зарычал старик.

- Не пустил, зато сам бросился в огонь… Мы уж думали, что и он сгорит, а тут… ну… как засверкает, как гром загремит за громом… ну… и…

- Говори же,- в исступлении понукал великан.

- Ну… и вдруг появился покойный пан!

- Покойный пан?!

- Ага, он самый! Как закричит, прямо кровь застыла в жилах, и прыгнул в огонь, дружок комиссар вылетел назад, а покойник там остался. Вдруг бах, бах, трах-тарарах - и рухнула хата!

- Обоих погребла?!

- Обоих!

Костя застонал так, что холодная дрожь пробрала людей.

- Где же их тела! - завопил он и с отчаянием ударил себя кулаком по лбу.

- И следа от них не осталось,- проговорил войт.

- Пропали начисто, вот так-то,- отозвался наконец Гиргилевич, который все это время молча стоял в стороне.

- Оба! Оба исчезли из хаты! - воскликнул старый ключник с неописуемым выражением, а в глазах у него вспыхнул загадочный огонь, светлый проблеск надежды.

Он снова ударил себя по голове, а потом замер, словно прислушиваясь к какой-то тайной мысли. И вдруг рванулся с места, дрожа с ног до головы, как осиновый лист. Окружавшие его мужики молча покачивали головами, а Гиргилевич многозначительно покрутил пальцем у лба и буркнул сквозь зубы:

- Вот так-то!

Между тем Костя Булий выпрямился и обвел присутствующих таким грозным и гневным взглядом, что бедный Хохелька присел со страху.

- А вам чего здесь надо? - неожиданно загремел старый ключник.- Это мой дом, мое жилье, кто вас сюда звал?

Мандатарий при всей своей спеси счел нужным объясниться, однако на всякий случай отошел от Кости подальше.

- Мы прибыли, чтобы отыскать тело девушки и составить донесение окружным властям.

- Какой девушки? - накинулся на него Костя.- Не было тут никакой девушки,- кричал он громовым голосом, в мгновение ока изменившись до неузнаваемости.

- Но мы все ее видели,- возразил мандатарий.

- Врешь, негодяй! - рявкнул ключник, давая волю своему гневу.- Красть вы пришли, забрать у меня то, что еще осталось после пожара. Но я проучу вас!

- Вот так-то! - пробормотал Гиргилевич, остолбенев от удивления и возмущения.

Мандатарий, тот даже посинел, так он был оскорблен в своих лучших чувствах, да еще при стольких свидетелях.

- Что ты мелешь? - воскликнул он с угрозой.

Но Костя не испугался. Огромный, с полусумасшедшими глазами и судорожно вздрагивающими губами он сам наводил ужас.

- Эй, не шутите со мной! Вон отсюда, убирайтесь, покуда целы! - орал он, и глаза у него горели диким огнем.

- Бежим! - взвизгнул Хохелька, впервые за время всей этой сцены выразившись толково.

- Пойдемте, это сумасшедший,- буркнул мандатарий, торопливо покидая поле боя.

Гиргилевич и крестьяне испугались не столько сумасшествия, сколько тайных колдовских сил, которые приписывались великану. Все гурьбой поспешили за мандатарием, и в одну минуту усадьба опустела, будто ее под метелку вымели.

Костя Булий остался один; он все еще дрожал как осиновый лист и в каком-то странном беспокойстве или нетерпении метался из стороны в сторону, как одержимый бегал по всему двору.

_ Исчезли! Исчезли! - повторял он время от времени тяжело дыша и потирая лоб.

В какую-то минуту он приостановился и стал прислушиваться к шуму волнующейся толпы. Затем буркнул:

- Еще слыхать их.

И снова заметался, забегал по двору.

- Молодой барин хотел прыгнуть в огонь, а этот… Катилина, не дал ему… сам прыгнул… и все напрасно… - несвязно бормотал Костя, как бы просто повторяя только что услышанные слова.- А потом… потом…

Но тут он резко тряхнул головой, снова повернулся лицом к большаку, прислушался и вдруг раскинул руки, словно сдаваясь. Он подбежал к садовой калитке, внимательно огляделся по сторонам, затем, сунув в рот два пальца, громко свистнул с каким-то особенным присвистом.

И замер с полуоткрытым ртом, весь дрожа от напряженного ожидания. Какое-то время царило гробовое молчание, только слышно было, как бьется сердце в груди старого казака.

Вдруг со стороны сада раздался такой же громкий и заливистый свист.

Костя вздрогнул и упал на колени. Слезы градом посыпались у него из глаз, грудь поднялась в глубоком вздохе, лицо озарилось невыразимой радостью.

- Они там, на острове! - выдохнул он прерывистым шепотом.- Слава богу, слава богу!

Весть об удивительных и страшных событиях в жвировской усадьбе разнеслась по околице с быстротой молнии и к утру успела проникнуть в графские покои в Оркизове. Однако то, что там услышали, показалось таким странным, непонятным и невероятным, что около полудня граф нарочно отрядил одного из своих приказчиков в Опарки за более достоверными сведениями.

Как раз в эту минуту вся графская семья с огромным нетерпением ждет возвращения гонца. Евгения вместе с Артуром смотрит в окно и дрожит от нетерпения; даже холодная, ко всему равнодушная графиня, по-видимому, возбуждена до чрезвычайности.

Чего только не рассказывали люди! В каких только невероятных красках не описывали сам пожар, самоотверженный поступок Катилины и трагическую гибель девушки. Но все это бледнело перед тысячами причудливейших подробностей, которыми оброс рассказ о внезапном появлении покойника.

Покойный Миколай Жвирский, рассказывали, появился под грохот грома и удары молний, выскочил прямо из-под земли и взвился вверх на черном коне с черным перепончатыми крыльями; с минуту он качался и кружился над головами окаменелых от страха зрителей, потом стрелой ринулся в самое пекло пожара и, унося с собой девушку, которую он одной рукой выхватил из огня, с диким посвистом исчез в безграничном воздушном просторе.

Другие еще ярче живописали эту картину, а почтенная Сольчанёва, щедрая душа, на свой страх и риск добавила к ней еще и землетрясение с проливным дождем, состоявшим из серы, крови и огненных метеоров.

Графа всегда приводили в дурное настроение слухи о появлении покойного брата, он и теперь прохаживался по комнате мрачный и злой и подчас слишком резко останавливал детские выходки своей нетерпеливой дочери, которая не могла дождаться отправленного на разведку приказчика.

Наконец спустя полчаса показался желанный гонец!

- Едет, едет,- закричал тринадцатилетний Артур, а семнадцатилетняя Евгения с детской радостью захлопала в ладоши и перебежала от окна к дивану, где сидела графиня.

- Пан Барщик приехал,- объявил вошедший в эту минуту лакей.

- Пусть войдет,- приказал граф.

Через несколько минут открылась дверь и в комнату несмело и неловко проскользнул приказчик Ницефор Барщик, низколобый малый с глуповатой улыбкой, которой явно противоречили хитрые глаза и потешно заостренный кончик носа, изобличавший склонность к любопытству.

- Наконец-то пришел,- сказал граф. - Как себя чувствует пан Юлиуш?

Разумеется, Барщик был отправлен в Опарки единственно за этим известием. Прежде чем ответить на вопрос графа, пан Ницефор как следует откашлялся, проглотил слюну и, то ли давясь, то ли заикаясь, приступил к отчету.

- Пан Юлиуш совершенно здоров; когда я приехал, он как раз беседовал с Костей Булием, ключником.

Граф нетерпеливо махнул рукой - упоминание о старом слуге было ему неприятно.

- А как там приятель барина? - продолжал он спрашивать.

- Ужасно обгорел, ваше сиятельство, но к нему придали двух докторов, и оба не теряют надежды.

- А о самом пожаре вы ничего нового не узнали? - вмешалась молодая графиня, чье любопытство не было удовлетворено.

Пан Барщик покраснел до ушей, снова откашлялся и, преодолев невольное смущение, поспешно ответил:

- Как не узнать, разузнал все в точности. Ваше сиятельство не поверят, чего только люди не напридумывали.

- Ну, так расскажи, что знаешь, только покороче,- сказал граф, усаживаясь.

Снова прочистив дыхательные пути, пан Ницефор рассказал, насколько мог коротко н точно, обо всем, что произошло.

На всех произвели сильное впечатление отвага, энергия и самопожертвование Катилины.

- C’est un diable incarnè,- прошептала графиня.

- C’est un hèros,- поправила ее дочь, в глазах которой недавний авантюрист неожиданно предстал в ореоле романтического героя.

Всем, однако, показался загадочным и удивительным конец рассказа пана Барщика. Судя по всему, на месте пожара в самом деле появилась вдруг как из-под земли какая-то человеческая фигура, которую все присутствующие приняли за призрак покойного помещика. И этот предполагаемый призрак бросился в огонь, а через несколько минут стены хаты рухнули и погребли его под горящими обломками. Однако потом на пепелище не обнаружили ни малейших следов ни его, ни таинственной девушки.

- Куда же они делись оба?

Граф жестом велел Барщику удалиться, затем, обращаясь к жене и дочери, сказал живо:

- Вы помните, Юлиуш недавно упоминал о какой-то молодой девушке, которую он случайно увидел в жвировском парке?

- Ах, это похожая на меня наяда или сильфида! - воскликнула дочь.

- Припоминаю, - прошептала графиня.

- Она-то, видимо, и находилась в хате, а потом таким странным образом исчезла.

- Неразрешимая загадка!

- Надо признать… Юлиуш показал себя dans cette affaire с хорошей стороны.

При упоминании о Юлиуше по лицу графа пробежала легкая тень, а молодая графиня неопределенно повела плечами.

- A propos! - после некоторого колебания промолвила она с умильной улыбкой, подсаживаясь к отцу,- нельзя ли мне наконец узнать, что означает тот странный разговор, какие тайны стоят за ним?

- Какой разговор? - переспросил граф, и новая тень омрачила его лицо.

- Вы так со мной говорили, отец, как будто Юлиуш имел намерение просить моей руки.

- Я только хотел дать тебе понять, что если бы в самом деле ему пришло бы это в голову, то с моей стороны не было бы никаких препятствий.

В ответ Евгения капризно выпятила нижнюю губку. Граф сдвинул брови и быстро сказал, словно хотел скорей покончить с этим:

- Юлиуш один из самых благородных людей, которых я когда-либо знал, а поскольку он носит фамилию Жвирских, он и живя в бедности был не намного ниже нас по положению… Впрочем, через несколько дней ты узнаешь об этом более подробно.

- Через несколько дней! - повторила Евгения.- Что это - новая тайна?

Граф ничего не ответил и стал в задумчивости прохаживаться по комнате; немного погодя он остановился и проговорил как бы про себя:

- Зачем Костя был сегодня у Юлиуша?

В эту минуту дверь отворилась, и в комнату вошел лакей со смущенным и испуганным лицом.

- Ваше сиятельство,- пробормотал он, заикаясь.

- Что случилось?

- Здесь этот… Ко… Костя Булий… ключник Заколдованной усадьбы.

- Костя Булий? - невольно повторил граф, вздрагивая.

- Костя Булий! - воскликнула Евгения, и глаза ее загорелись любопытством.

- Он приехал и хочет увидеться с вашим сиятельством.

- Со мной? - вскричал граф с каким-то особым выражением.

Спустя восемнадцать лет со дня смерти отца и разлуки с братом, графу впервые предстояло увидеть Костю. С того времени он ни разу не встречался с ним. Поэтому, словно не доверяя словам своего лакея, граф переспросил:

- Именно со мной он хочет повидаться?

- С глазу на глаз, говорит.

- Проводи его ко мне в канцелярию.

- Что бы это могло значить? - с любопытством воскликнула молодая графиня.

- Une tète-a-tète, si mystèrieux! - прошептала графиня.

Граф был непривычно взволнован; не говоря ни слова, только кивнув жене и дочери, он выбежал из гостиной и быстро направился к себе в канцелярию.

Вскоре дверь распахнулась и в канцелярию торжественно и важно вошел Костя Булий. Легкая дрожь пробрала графа при виде этой огромной, мрачной, едва ли не грозной фигуры, которая будила в нем миллион воспоминаний и так глубоко врезалась в память.

Лицо старого слуги сохраняло свое обычное выражение, только осанка, все движения были как-то по особому торжественны. Войдя, он низко поклонился и теперь, выпрямившись во весь рост, так что головой почти касался потолка, спокойно ожидал вопроса.

Но, должно быть, один вид Кости был чем-то неприятен графу, потому что он долго стоял не двигаясь, и было заметно, что в нем происходит какая-то борьба.

- Ты хотел видеть меня, Костя,- произнес он наконец изменившимся голосом.

Костя молча поклонился.

- Что же ты мне скажешь?

Костя сунул руку за пазуху. Граф, заинтригованный и слегка встревоженный, следил глазами за его движениями. Костя вынул какой-то пожелтевший листок бумаги и в торжественном молчании подал его графу.

Граф вздрогнул.

- Почерк Миколая!..- прошептал он.

Глаза старого слуги загорелись как два уголька, а брови круто сдвинулись под хмурым лбом. Граф дрожащими руками держал письмо и, очевидно, не отважился прочитать его в первую минуту. Он испытующе вглядывался в лицо старого слуги, вертя в руках выцветший листок. А Костя Булий, казалось, радовался безотчетному страху графа и молчал, как заклятый.

- Что это за бумага? - спросил наконец брат покойного помещика неуверенным голосом.

- Письмо,- лаконично ответил Костя.

- От Миколая! Моего брата!

Старый слуга торжественно кивнул головой.

У графа мурашки пробежали по телу. Он принимал письмо от покойника из рук посланца, в котором в эту минуту и впрямь было что-то нелюдское, что-то дьявольское.

Некоторое время граф стоял молча с широко раскрытыми глазами и дрожащими губами.

- От моего брата? - повторил он.

- Он писал это письмо за несколько часов до своей смерти,- медленно и торжественно произнес старым слуга.

- И ты только теперь приносишь его мне?

- Только теперь.

- Что же это должно означать? -лихорадочно допытывался граф, словно хотел немедленно услышать нечто такое, что успокоило бы его.

- Прочитайте, ясновельможный пан!

Граф рывком развернул письмо. В нем было всего несколько строк.

«Брат!

Если благословение умирающего брата может больше тронуть тебя, чем некогда трогали чувства живущего, то доверься полностью Косте Булию и слепо верь каждому его слову так, как если бы ты слышал мою собственную исповедь из-за гроба. Да хранит тебя бог!

Миколай».

Прочитав письмо, граф застыл на месте, вопрошая взглядом старого слугу

- Что означает это письмо и почему ты передаешь его мне с таким опозданием? - произнес он одними губами.

Костя Булий не торопился с ответом, а когда заговорил, голос его звучал особенно торжественно.

- Я должен открыть ясновельможному пану великую тайну...

- А это письмо…

- …чтобы вы верили и доверяли мне.

Граф без сил опустился в кресло, ноги, казалось, его не держали.

- Что же ты мне скажешь? - спросил он.

По тому, как бурно вздымалась его грудь и дрожали руки, по мертвенной бледности, покрывавшей его лицо, видно было, что он потрясен до глубины души.

- Я могу открыть то, что знаю, только в одном месте,- ответил старый слуга все с тем же значительным выражением.

- Где же?

- В красной комнате жвировского дворца.

Граф вздрогнул. Красная комната с ее торжественным и мрачным убранством, комната, в которой целые дни просиживал его умалишенный отец и охотно проводил время покойный Миколай, была пугалом детских и юношеских лет графа, и такой она осталась в его памяти.

- Боишься, ясновельможный пан? - спросил Костя Булий.

Граф гордо вскинул голову. И в такие минуты и перед такими людьми он не мог и не хотел прослыть трусом.

- Я боюсь только одного: нарушить прямой запрет покойного брата.

- В этом случае ты исполнишь самое горячее пожелание и волю твоего брата, ясновельможный пан.

Граф быстро провел рукой по лбу.

- Когда я должен прийти?

- Сегодня!

- Сейчас?

- В полночь.

- В полночь? Почему в полночь? - воскликнул граф, и невольно его снова будто холодом проняло.

- Такова, ясновельможный пан, была воля твоего умирающего брата. Только в красной комнате и в двенадцать часов ночи я могу раскрыть его тайну.

Граф снова стремительно потер лоб.

- Хорошо,- сказал он быстро,- сегодня так сегодня…

- Я буду ждать в липовой аллее.

- Я приеду верхом!

- Ясновельможный пан ручается своим словом?

- Словом ручаюсь!

Костя Булий низко поклонился.

- Ну, с богом,- промолвил он все тем же торжественным голосом и прямой, серьезный медленно вышел из комнаты.

Граф, весь дрожа, огляделся вокруг, словно человек видевший какой-то дивный сон и неожиданно разбуженный.

XIII

СВИДАНИЕ В УСАДЬБЕ

Быть может, не одна из наших милых читательниц удивится столь близкой развязке всех тех запутанных событий, которые и послужили основой нашему роману. Еще немного - и перед нашими глазами раскроются все тайны, разрешатся загадки; обещанная сцена в красной комнате Заколдованной усадьбы положит конец повествованию.

Вот уже полчаса, как Костя Булий ждет на повороте известной нам липовой аллеи. Ночь после вчерашнего бушевания стихий на диво прекрасна, полна покоя, небо чисто, ни облачка на нем, месяц, окруженный мириадами звезд, озаряет землю почти дневным светом, и хоть бы легчайший ветерок прошумел среди деревьев.

Старый слуга сидит под той же ветвистой липой, под которой вчера дегтярь поджидал Юлиуша. Серебристое сияние месяца освещает Костю с ног до головы и придает его огромной фигуре что-то еще более зловещее, пугающее, фантастическое. Густые мохнатые брови ниже нависли у него над глазами, крепче сжат рот, выражение лица более чем мрачно и таинственно. Видно, невеселы его мысли, временами он в глубокой задумчивости покачивает головой, а не то бросит взгляд исподлобья на пустую усадьбу и бурчит себе под нос что-то невразумительное.

Вот он поднялся с земли и стоит, опираясь на липу; в зыбком свете месяца он кажется неким допотопным исполином.

- Брат с братом… - буркнул он вдруг и с силой потер лоб.

И снова взглянул на угловые окна Заколдованной усадьбы, а затем стал прислушиваться.

- Едет,- прошептал он. И добавил погромче: - Едет брат недостойный! - а глаза его грозно сверкнули.

Не говоря уж о давней неприязни, Костя Булий теперь вдобавок считал графа главным и подлинным вдохновителем процесса, оспаривающего завещание молодого старосты.

- Обидел брата при жизни,- ворчал он про себя,- а после смерти на славу его покусился, из жадности хотел сумасшедшего из него сделать… Но…

Тем временем топот приблизился, и вскоре на повороте показался сам граф. Костя снял шляпу и шагнул вперед.

Граф невольно вздрогнул. Внезапное появление этой гигантской фигуры могло устрашить всякого, даже если он заранее приготовился к встрече.

- Слава господу нашему,- приветствовал его Костя.

Граф коротко кивнул головой:

- Я приехал.

- Поторопимся же, ясновельможный пан,- сказал Костя и без промедления зашагал в глубь аллеи, да так живо, что граф должен был пустить лошадь вскачь, чтобы поспеть за ним.

Наконец они остановились у больших въездных ворот. Костя быстро подошел и, вынув из-за пазухи большой железный ключ, с громким скрипом и треском распахнул обе широкие створки. Граф молча въехал во двор. С тем же треском и стуком Костя снова закрыл ворота.

У графа отчего-то пробежали по спине мурашки. В глухой могильной тишине пронзительный скрип заржавевших петель показался ему поистине зловещим. И, словно разбуженные этим треском и скрипом, в службах в ту же минуту дико заухали совы и филины.

Граф по натуре своей был человеком смелым и свободным от всяких предрассудков и суеверий, и все же странный, безотчетный страх охватил его, даже сердцу стало тесно в груди. Костя Булий подошел к лошади и внезапно схватил ее под уздцы.

- Что это значит? - воскликнул граф.

- Надо спешиться, ясновельможный пан.

- А что будет с моей лошадью?

- Отведу ее к флигелю.

Граф соскочил на землю и бросил Косте поводья. Тот повел лошадь к полуразвалившемуся флигелю.

Граф остался во дворе один, охватившее его тревожное чувство росло с минуты на минуту. Он уже начал упрекать себя за то, что, поддавшись первому побуждению, один одинешенек, явился на свидание в такую пору. И больше всего ему хотелось как можно скорее убраться отсюда!

Он оглянулся, и снова его проняла холодная дрожь. Перед ним высились стены старого, опустелого дома, вокруг которого стаями носились летучие мыши; жуткое, фантастическое зрелище представлял он собой в тусклом свете месяца. Со всех сторон доносилось пронзительное стрекотание сверчков, полчищами заселявших усадьбу, в ближних службах отчаянно ухали совы и филины, а усадьба отвечала на эти звуки глухим зловещим эхом. Старые развесистые липы, лиственницы и ясени, опоясывавшие двор, бросали длинные уродливые тени, как бы заключая все пространство двора в магический круг.

Граф, должно быть, для того, чтобы придать себе бодрости и храбрости, стал быстро прохаживаться по двору.

- Зачем, собственно, я сюда приехал? - тихо пробормотал он.- Какую тайну должен доверить мне Костя! Булий?

И остановился в глубокой задумчивости, опустив голову. Его одолевали те же мысли, которым он отдавался всю дорогу до Жвирова. Он больше не сомневался, что Заколдованная усадьба - недаром она так называлась - скрывает какую-то глубокую и удивительную тайну. Но что это была за тайна?

После утреннего разговора со старым ключником он все раздумывал, в какой мере эта тайна могла иметь отношение к нему. Насколько мы успели узнать, граф и его семья вели будничный и размеренный образ жизни, так что разве только непредвиденный случай мог связать ее с каким-либо чрезвычайным происшествием. Граф, как мы знаем, с первых детских лет не мог поладить со своим старшим братом. Виновата в этом была главным образом его мать, покойная жена старосты Жвирского, которая не любила пасынка и вся отдавалась заботам о собственном единственном сыне.

С годами неприязнь между братьями все росла. Миколай сторонился мачехи и сводного брата и старался держаться поближе к безумному отцу. Зыгмунт, напротив, с отцом виделся редко и ни на шаг не отходил от матери. Разница в воспитании и темпераментах породила резкое различие характеров, склонностей и представлений. Когда оба стали юношами, произошла внезапная катастрофа, после которой детская неприязнь переросла в непримиримую ненависть.

Об этой катастрофе мы знаем отчасти из рассказа мандатария в первой части романа. Она была единственной тенью, омрачавшей всю прежнюю жизнь графа; вспоминая о ней, он и в эту минуту испытывал странный душевный разлад. Он не мог отрицать, что у старшего брата были основания для обиды и в то же время не чувствовал себя перед ним виноватым.

- Миколай так и не дал мне возможности объясниться,- шептал он, углубляясь в воспоминания.

В самом деле, молодой староста после той катастрофы прервал с братом всякие отношения.

Напрасно граф Зыгмунт, спустя несколько лет, не раз обращался к нему. Упрямый и непреклонный в своих решениях, молодой староста и слышать не хотел никаких объяснений, упорно избегал всяких встреч с графом, а все его примирительные письма отсылал обратно нераспечатанными. Надо отдать графу справедливость - его не остановили ни тысячи неудач, ни даже новые оскорбления; он всеми способами старался смягчить гнев старшего брата и горячо желал оправдаться в том, что стало главной причиной враждебности и ожесточения Миколая.

Когда молодой староста после бурной сцены с Микитой Оланьчуком так тяжело заболел, что врачи уже теряли надежду на его выздоровление, граф Зыгмунт поспешил навестить брата, но больной, едва завидев его, весь затрясся, и от гнева, от волнения впал в глубокое беспамятство. После такого приема граф уже не смел показаться в Жвирове, хотя и продолжал каждый день заботливо справляться о состоянии больного.

Как известно, во время этой болезни в Жвирове появился тот таинственный монах, который сумел оказать такое сильное воздействие на ум и нрав молодого старосты. Неожиданная и поразительная перемена, происшедшая в натуре Миколая, внушала надежду, что долголетняя ненависть братьев сменится, по крайней мере внешне, согласием и дружбой.

Граф и тогда первым сделал шаг к примирению, и даже, казалось, что на этот раз его усилия увенчаются успехом, но тут как гром среди ясного неба нагрянуло уже упомянутое строгое расследование, опасаясь которого молодой староста вынужден был бежать за границу.

И с того времени ужо не представилось случая к взаимному сближению. Миколай Жвирский некоторое время провел в Париже, где открыто вступил в отношения с польской эмиграцией, а татем, когда было опубликовано npедупреждение, угрожавшее ему лишением прав австрийского гражданства, буде он не вернется, собирался, по слухам, возвратиться на родину, но в Дрездене неожиданно заболел и умер.

Граф как единственный кровный родственник вступил было во владение всем оставшимся имуществом, но тут приехал Костя Булий с завещанием покойного, после чего положение капитально изменилось. Из этого граф сделал вывод, что Миколай умер непримиренным, что и на смертном одре он сохранил на единственного своего брата обиду, которую питал и всячески подогревал при жизни.

Между тем именно с момента возврашении Кости Булия стали распространяться удивительные слухи о призраках и духах Заколдованной усадьбы, и теперь уже не подлежало ни малейшему сомнению, что в основе подобного рода слухов лежат какие-то таинственные, но реальные события. Граф пропускал мимо ушей тысячи ходивших по околице толков, но рассказ Юлиуша запомнился ему, а тут еще последняя сцена - пожар в хате Кости Булия, подтвержденная многими свидетелями.

Что же это за тайна скрывается в стенах Заколдованной усадьбы, чем и насколько она связана с покойным братом?

Этот вопрос не раз мучил графа, и теперь, более или менее представляя себе цельную картину, он ломал голову, каким образом может эта тайна относиться к нему самому и почему, по какому поводу, с какими намерениями хочет сегодня раскрыть ему эту тайну Костя Булий, в неприязненном отношении которого граф уже давно успел убедиться.

Размышляя обо всем об этом, он дождался Кости Булия.

- Пойдемте, ясновельможный пан,- позвал его старый слуга торжественным голосом.

Граф передернулся, но, быстро преодолев невольное колебание, смело шагнул вперед.

- Веди!

Костя Булий без слов направился прямо к парадному подъезду.

Граф следовал за ним в глубокой задумчивости. «Меня сюда привело загадочное письмо покойного брата,- - говорил он себе,- я приношу дань уважения его последней воле».

Тем временем Костя достал из-за пазухи ключ и с громким треском настежь растворил двери.

- Прошу, ясновельможный пан,- сказал он тихим значительным голосом.

Граф снова заколебался.

- Иди первым,- произнес он наконец и наглухо застегнул сюртук, словно опасаясь выдать себя громким стуком своего сердца.

Костя Булий шагнул к дверям и тут же нагнулся и поднял что-то с пола.

- Что это? - быстро спросил граф.

- Фонарь, ясновельможный пан.

Одновременно с его словами вспыхнула спичка, и через минуту засветилась свечка в фонаре.

Граф сделал шаг вперед, Костя же в это время проворно отступил назад. Этот неожиданный маневр по-настоящему испугал графа. Он отскочил в сторону как ошпаренный и с дрожью в голосе торопливо спросил:

- Что ты? Что это значит?

- Закрываю дверь, ясновельможный пан,- невозмутимо отвечал Костя.

И, вынув ключ с наружной стороны двери, он с тем же громким треском и скрежетом запер замок на два оборота. Графа вновь передернуло.

Странное дело, он не боялся никакой очевидной опасности; будучи по природе человеком отважным, он, наверное, без страха смотрел бы в дуло пистолета, направленного ему в грудь, или на занесенную над его головой саблю, и все же в эту минуту его пронизывал какой-то непреодолимый, таинственный страх. Несмотря на это он твердым шагом ступил вслед за ключником на широкую мраморную лестницу с полуразрушенными ступенями, которая вела на второй этаж дворца.

Каждому шагу ночных посетителей сопутствовало глухое, пугающее эхо. Граф дрожал как осиновый лист, но теперь уже не только от безотчетного ужаса. Эта лестница вызвала в нем многочисленные трогательные воспоминания детских лет. Сколько раз он ребенком спускался по ней с матерью, бонной или гувернером и как часто получал строгие замечания за то, что перескакивал через две ступеньки, подражая Миколаю, для которого и пять, и шесть не представляли серьезного препятствия. Однажды при такой попытке он упал и в кровь разбил себе голову, и как же ласкала его мать, пока не унялась невыносимая боль.

Более восемнадцати лет не ступала здесь его нога - посетив брата во время болезни, он побывал только на первом этаже. Старый слуга, словно отгадав душевное состояние графа, вдруг обернулся и, посветив вокруг фонарем, спросил:

- Вы хорошо видите, ясновельможный пан?

- Вижу. Только иди быстрее.

Костя Булий поспешил вперед и вскоре остановился на верху лестницы.

Отсюда в обе стороны вел широкий коридор, а прямо напротив находилась великолепная дверь. Здесь Костя не стал доставать ключа, он только нажал на дверную ручку, и дверь распахнулась настежь.

Граф вздрогнул и попятился.

Он знал, что дверь ведет в красную комнату, о которой с детских лет не мог вспомнить без дрожи. Красная комната сразу напомнила ему о безумном отце, о том, как, худой, изнуренный страданием и неподвижный, как мумия, сидел он здесь в своем кресле с подлокотниками и глухим, замогильным, словно идущим из-под земли голосом беспрерывно восклицал: «Не позволю! Протестую!»

Когда отец бывал в таком состоянии, граф посещал его ребенком очень редко и только в особо торжественных случаях. Покойная мать боялась внезапных приливов ярости мужа, когда тот, как мы знаем, выхватывал кривую саблю и, точно одержимый, рубил дубовый стол, мстя таким образом Потоцкому, Понинскому и Браницкому за их измену…

Костя Булий, видно, заметил, что граф взволнован, ибо временами поглядывал на него исподлобья с насмешливой полуулыбкой на губах.

- Мы пришли, ясновельможный пан,- торжественно произнес он наконец и, пройдя через просторную прихожую, обставленную по стенам кожаными скамьями, в которой мы уже побывали вместе с Катилиной, распахнул дверь в красный портретный зал.

- Я сейчас зажгу свечи, ясновельможный пан,- сказал ключник и поставил фонарь на пол, а сам подошел к знакомому нам бюро красного дерева, зажег в обоих двусвечных канделябрах восковые свечи и поставил их на большом дубовом столе посреди зала.

Свечи слабо освещали помещение. Дальние ряды семейных портретов едва различались, а стоявшие по углам военные доспехи и оружие приобретали в полумраке чудовищные, фантастические очертания.

Граф чувствовал, что сердце у него бешено бьется, а по телу время от времени пробегают холодные мурашки. В полночный час он находился в покинутом зале своих предков в обществе человека, каждое движение которого и каждый взгляд действовали на него ошеломляюще.

С той минуты, как они вступили в красную комнату, Костя Булий казался еще более суровым и торжественным, чем прежде. Лицо его приобрело удивительное, не поддающееся описанию выражение. Он вдруг встал на месте как вкопанный и, скрестив руки на груди, неподвижно вглядывался в один из углов зала.

Граф обвел глазами увешанные портретами стены и, несмотря на тайный страх, который пронизывал его, вдруг приосанился, и его смущенное лицо даже прояснилось счастливой улыбкой.

Вид стольких покрытых славой предков, видимо, исполнил его бодростью и отвагой; сразу позабыв о своих опасениях, он схватил один из канделябров и, быстро подойдя к стене, стал блестящими глазами вглядываться в фигуры и лица своих благородных пращуров.

Костя Булий продолжал молча стоять на месте; лишь спустя несколько минут он оглянулся на своего спутника и с каким-то особенным выражением начал следить за каждым его шагом. Граф быстро переходил от портрета к портрету. Он уже миновал целую вереницу магнатов в кармазиновых жупанах, воевод, каштелянов, старост и вдруг остановился перед портретом отца.

На портрете отец не был еще тем седовласым старцем с длинной, седой и неряшливой бородой, с тоскливым бессмысленным взглядом и побледневшим, болезненным лицом, каким граф его запомнил с детских лет. Постигшие родину несчастья не только помутили его разум, но одновременно подсекли и его физические силы.

Художник изобразил его в полном расцвете сил, с гордым челом, с живыми сверкающими глазами. Это был могущественный магнат, сторонник Барской конфедерации, еще не отчаявшийся спасти родину, не сломленный жестоким разочарованием и сомнениями. Граф несколько минут вглядывался в благородные значительные черты отца, и грудь его вздымалась все более бурно.

Но вот он сделал еще шаг и остановился перед портретом брата. Слегка вздрогнув, он с тихим вздохом покачал головой.

У Кости Булия сверкнули глаза. Он весь напрягся, грозно насупил брови и, положив одну руку на грудь, а другую торжественно подняв вверх, промолвил глухим голосом:

- Приглядитесь хорошенько, ясновельможный пан, ведь это портрет брата, которого вы обидели при жизни, и хотите обидеть и после смерти.

Граф, никак не ожидавший подобного обращении, отскочил от стены и с перепугу едва не выпустил из рук канделябр.

- Что ты сказал? - крикнул он.

Костя, все с тем же грозным и торжественным видом, сделал шаг вперед.

- А то и говорю, ясновельможный пан,- продолжал ключник, подчеркивая каждое слово,- что вы столько страданий доставили моему пану, пока он был жив, что могли бы хоть мертвого оставить в покое.

Граф так и задергался весь.

- Что это все значит? Не понимаю! - вскричал он, остолбенело уставившись на старого слугу.

Тот злобно сжал зубы.

- Может, это неправда? - прошипел он.

Бледное до этого лицо графа побагровело от гнева и возмущения.

- Эй, приятель… - начал он повышенным тоном.

Костя Булий тихо рассмеялся.

- Неприятно вам вспоминать об этом, ясновельможный пан, верю…

Тут к вельможе, уязвленному в его гордости, вернулась присущая ему самоуверенность, и он грозно выпрямился.

- Ты что себе думаешь, мерзавец,- крикнул он громко и шагнул вперед.

Старый слуга не двинулся с места, а глаза его засверкали еще более сурово.

- Потише, потише, ясновельможный пан,- ответил он с ударением.- Сдержите свой гнев, приберегите его к концу, когда услышите всю правду.

Зловещее выражение глаз и лица, с которым ключник произнес эти слова, заставило графа вздрогнуть, но он тут же овладел собой и сделал еще один шаг вперед.

- Ты, стало быть, заманил меня в западню, негодяй! - быстро сказал он.

Костя Булий снова как-то странно усмехнулся.

- Ха! - буркнул он с издевкой.- Это ясновельможный пан ставит ловушки, охотясь за чужим имуществом, а ведь пословица говорит: «Кто другому яму роет, сам в нее попадет».

Это было уже слишком для гордого магната, к тому же задетого несправедливо. По лицу его разлилась смертельная бледность, он был возмущен до глубины души.

- Мерзавец! - крикнул он и сделал движение, словно хотел кинуться на противника.

Костя Булий злобно расхохотался.

- A-а, вам, ясновельможный пан, неприятно это слышать, а ведь все правда, святая правда! Разве не причинили вы своему старшему брату зла при его жизни? - продолжал он, все более распаляясь,- а теперь разве не покушаетесь вы на имущество, которое он завещал другому; разве не хотите из подлой алчности выставить его имя на посмешище всему миру, не называете его сумасшедшим и недоумком?..

Графа от гнева трясло, как в лихорадке, губы его дрожали.

- Замолчи! - крикнул он, не помня себя от возмущения.

Старый слуга насмешливо и пренебрежительно покачал головой.

- Только ошиблись вы, ясновельможный пан, ошиблись! - снова заговорил он, не меняя тона.

Граф скрипнул зубами и сунул руку в карман сюртука.

Но Костя Булий невозмутимо продолжал:

- Вы хотели отдать на посмешище имя своего брата, а опозорите свое собственное.

Граф топнул ногой и с громким нечленораздельным возгласом подскочил к Косте Булию.

Тот невольно отступил, протянув вперед руку, он крикнул с угрозой:

- Ясновельможный пан!

В руке у графа блеснуло дуло пистолета.

- Негодяй! Ты думал поймать меня безоружным, - прокричал он, прицеливаясь.

Костя Булий скрестил на груди руки и разразился диким смехом.

Граф умолк и дрожа замер на месте. Страшен был смех, в нем звучало что-то нечеловеческое.

- Плохо вы обеспечили себя, ясновельможный пан, - насмешливо сказал Костя Булий,- у вас есть пуля для живого, но чем будете вы стрелять в мертвых?

Слово «мертвых» старый слуга произнес столь многозначительно, что у графа волосы поднялись дыбом на голове. А Костя Булий, как будто для того, чтобы усилить впечатление, помолчал, затем поднял руку и медленно, торжественно произнес:

- Ясновельможный пан! Бывает, покойники встают из гроба!

В ту же минуту в углу комнаты глухо и зловеще стали бить старые часы.

- Двенадцать! - многозначительно произнес ключник.

И в тот же миг раздался какой-то странный шум… В одном из углов с глухим лязгом сотряслись военные доспехи и оружие… внезапный порыв ветра пронесся по комнате… загасил на столе три свечи и заколыхал во все стороны оставшийся четвертый огонек.

Граф невольно обернулся, и крик смертельного ужаса вырвался у него из груди.

Он опустил пистолет, пошатнулся и без сил упал в стоящее рядом кресло.

Ключник разразился пронзительным хохотом.

XIV

REDIVIVUS

В противоположной стене с шумом отворилась потайная дверь, и на пороге появилась человеческая фигура.

- Миколай! - прошептал беззвучным голосом граф, полуживой от страха.

- Покойник! - радостно и торжествующе выкрикнул старый слуга.

В самом деле, стоило только взглянуть на висевший на стене портрет и на стоящую в дверях фигуру, чтобы ни на миг не усомниться в том, кто это. Это был воскресший из мертвых молодой староста или его заклятая тень с того света. Он стоял неподвижно, как статуя, только глаза в глубоких глазницах горели странным огнем. И по этим сверкающим глазам, по благородному выпуклому лбу, по носу с широкими ноздрями и красиво очерченному, плотно сжатому рту мы, если присмотримся поближе, узнаем в нем таинственного человека, который в личине дегтяря оказывал такое большое и важное воздействие на ход и развитие нашего романа.

Только теперь мы можем себе объяснить, почему обожаемый всюду и везде крестьянами и жителями окрестных городков кум Дмитро неизменно появлялся с вымазанным дегтем лицом, почему, разъезжая по всей округе, он, казалось, умышленно избегал деревень жвировского поместья, а когда его привели к мандатарию, прикрыл платком все лицо, хотя была на нем всего лишь небольшая царапина. Одновременно становятся понятными и та безграничная привязанность, то рабское преклонение, какие всегда оказывал ему Костя Булий.

Но граф, который никогда не видел дегтяря и свято верил в смерть брата, принял его, когда он появился, за мираж, за привидение, за призрак с того света и, окаменев от страха и ужаса, вглядывался полубезумным взором в зловещую фигуру.

Староста Миколай Жвирский еще с минуту постоял на пороге неподвижный, как скала, потом сделал шаг вперед и промолвил тихим, торжественным, но одновременно суровым и жестким тоном:

- Брат мой! Зыгмунт!

В суеверном страхе граф вытянул перед собой руки.

- Всякое дыхание да славит господа! - пробормотал он, совершенно потеряв мужество.

По лицу старосты промелькнула улыбка.

- Успокойся, Зыгмунт, я живой,- спокойно и решительно сказал он.

- Живой? - недоверчиво пролепетал остолбеневший граф.

Ему вдруг показалось, что его мучит кошмарный сон. Он резко задвигался в кресле и обеими руками стал тереть глаза. Тем временем Миколай Жвирский неторопливо подошел к нему и медленно положил руку ему на плечо.

Граф вздрогнул и вскочил на ноги. В смертельном испуге он хотел позвать на помощь, искать спасения. Он поспешно оглянулся, но в другом углу комнаты высилась лишь огромная фигура Кости Булия и мерцали из-за густых бровей его мрачные глаза.

Задыхаясь от ужаса, граф рухнул бессильно в кресло; в первый момент ему показалось, что он теряет рассудок. Пан Миколай снова положил руку на плечо брата, и лицо его постепенно теряло то гневное и суровое выражении с каким он появился в зале.

- Я жив, брат,- повторил он намного мягче.

- Ты… ты… ты… живой? - произнес, заикаясь, граф.

- Если не веришь, дотронься до моей руки!

Граф, все еще в полубеспамятстве смотрел на мнимый загробный призрак широко открытыми глазами.

- Ты жив! Ты не умер! - вскричал он наконец, понемногу приходя в себя и начиная постепенно понимать положение вещей.

- Успокойся же! - сказал староста.

- Ты жив, жив! И это ты, ты, Миколай! - снова и снова повторял граф.

- Это я, Зыгмунт, твой единственный брат.

- А как же твоя смерть?

- Инсценирована.

- А останки, погребенные в склепе?

- Не мои.

- Не твои?!

- Вы похоронили труп Олексы Паньчука.

- Твоего второго слуги. А ты жив и вернулся?

Миколай Жвирский с улыбкой покачал головой

- Ты спрашиваешь, вернулся ли я к прежней жизни,- заговорил он, немного помолчав. - К сожалению, для мира и для самого себя я умер.

- Но ведь ты живой? - с простодушной поспешностью спросил граф.

- Я живу ради великой благородной цели,- возразил староста, и в глазах его вспыхнул дивный огонь.

Граф обеими руками схватился за голову.

- По правде говоря, я не знаю, сплю я или бодрствую. Ты для меня неразрешимая загадка.

Миколай сдвинул брови, на лице его появилось прежнее мрачное и суровое выражение.

- Я велел привести тебя, брат,- сказал он, помолчав,- чтобы обстоятельно поговорить здесь с тобой.

- О, я давно жаждал этого! - ответил граф.

Словно темная туча набежала на чело пана Миколая.

- Костя по-своему уже подготовил тебя к содержанию нашего разговора.

- Как!- живо воскликнул граф.- Упреки, которые он посмел мне делать только что…

- Это и мои упреки.

- Твои, говоришь!

Миколай Жвирский выпрямился, все такой же хмурый, угрюмый.

- Поговорим откровенно, брат,- сказал он, подвигая к себе одно из кресел и садясь рядом с братом.- Поговорим впервые за восемнадцать лет,- добавил он спустя минуту.

- Я слушаю тебя, Миколай,- ответил граф, и в его голосе слышалось сильное волнение.

Староста опустил голову и некоторое время сидел молча…

- То, что я сразу открыл тебе тайну своей смерти,- заговорил он наконец,- есть лучшее доказательство моего доверия. Не думай, что, ослепленный злобой и ненавистью, я бросаю тебе обвинение перед портретами наших предков, здесь, где жива еще память о нашем с тобою отце.

Граф опустил глаза и нахмурился.

- Но ты позволишь мне, наконец, оправдаться пред тобою? - сказал он более твердо.

На губах старшего брата появилась горькая улыбка.

- Оправдаться! - проронил он и замолк.

Граф Зыгмунт торопливо продолжал:

- Я не хочу и не мыслю снимать с себя вину, но столь сильного гнева с твоей стороны я все-таки не заслужил.

Горькая улыбка вновь промелькнула на устах старосты, а Костя Булий, который с самого начала этой сцены ретировался в противоположный угол зала, громко и горестно вздохнул.

- Что ж, попробуем объясниться,- сказал старший брат.

- Я слушаю твои обвинения, Миколай.

На угрюмое лицо Миколая Жвирского набежала печальная тень.

- Ты прости меня, Зыгмунт,- проговорил он, слегка запинаясь,- но чтобы стало более понятно, мне придется задеть еще одну дорогую тебе особу.

- Мою мать! - воскликнул граф.

- Мою мачеху,- прошептал его брат и склонил голову на грудь.

Вся кровь бросилась графу в лицо.

- Вот уже десять лет, как она покоится в могиле,- проговорил он тихим и дрожащим голосом.

- И вот уже десять лет, как я простил ее и совсем не хочу оскорблять ее память. Без обиды и неуместных упреков я упомяну лишь о том, чего нельзя избежать!

- Я тебя слушаю,- ответил граф, сдаваясь.

Миколай потер лоб и задумчиво покачал головой!

- Тебе не надо напоминать, как проходили мои детские годы,- начал он, помолчав.- Ты знаешь, что я потерял мать еще грудным ребенком, а через год у меня уже была мачеха. Не знаю, по каким причинам, по каким злосчастным приметам я в первые же младенческие годы прослыл среди людей совершенным идиотом, существом от рождения умственно отсталым.

- Так казалось всем,- поспешил граф стать на защиту матери.

- И поэтому никто не счел нужным всерьез заниматься моим воспитанием. Я, как животное, был отдан во власть слепых инстинктов,- с горечью продолжал старший брат.

- Миколай, Миколай,- мягко прервал его граф.

Но Миколай Жвирский, не обратив на это внимание, продолжал:

- Отец уже тогда временами терял рассудок, а вскоре и вовсе обезумел; другие же не чувствовали себя обязанными заботиться о развитии несчастного недоумка; так я и рос, едва умея читать и писать, темный и неотесанный, дикий, несдержанный, все меня презирали, отталкивали, в частности ты, мой брат.

- Миколай! - снова прервал его граф, неприятно взволнованный.

Тот тряхнул головой.

- Еще пока с нами жила славная пани Тончевская, была хоть одна душа на свете, которая занималась мною, моим развитием, но когда она покинула усадьбу, я был брошен совершенно.

- Но помилуй, у нас с тобой были одни и те же гувернеры,- возразил граф.

- Они заранее видели во мне неуча и недоумка, тем самым оскорбляли мою гордость и вызывали отпор. Нарочно, назло им я отказывался от учения. Отталкиваемый всеми, я тоже всех от себя отталкивал; некрасивый, неуклюжий, дикий, глуповатый Миколай нигде не находил для себя убежища милее, чем в красной комнате, около отца, которого страстная любовь к родине лишила здоровья и разума.

При этих словах глубокое волнение отразилось на его лице и слезы блеснули в глазах.

- И знай, что отец при всем своем безумии научил меня большему, чем все твои гувернеры при всем их уме.

Он вдруг прервал свою речь и стремительно провел рукой по лбу.

- Но нет… не об этом я буду сейчас говорить,- снова начал он.- А о том, как, темный, дикий, неистовый, я тогда впервые испытал чувство, о котором прежде не имел никакого представления.

- Ксенька,- прошептал граф и невольно опустил голову.

- Ксенька,- горячо подтвердил Миколай.- Да, о ней буду я говорить. Зыгмунт, я искренне любил ее.

- Простую девку! - прошептал граф, не поднимая головы.

Миколай горько рассмеялся.

- Ты говоришь, простая девка, - вскричал он, распаляясь гневом.- А ты помнишь, кем был я тогда, всеми пренебрегаемый, заброшенный? Чем отличался я от нее, какое у меня было перед ней превосходство? Я был ровня ей в понятиях и разуме, а в привилегии своего рождения я инстинктивно никогда не верил.

Он снова замолк, устремив на брата испытующии взгляд, но тот сидел не двигаясь с опущенной головой.

- Зыгмунт,- произнес наконец староста на диво проникновенным тоном,- знаешь ли ты, какую боль причинил мне, какую бурю чувств поднял во мне?

Зыгмунт задрожал всем телом и, поднимая голову, заговорил с лихорадочной поспешностью.

- Но почему ты ни разу не позволил мне оправдаться в этом моем поступке, почему ты с тех пор не хотел голоса моего слышать?

Старший брат горько усмехнулся.

- Ты пленился простой девкой, увлекся слепо, самозабвенно, до полной потери сознания,- быстро продолжил граф,- ты с презрением отбрасывал все наши доводы, советы и предложения… У нас не было другого средства вывести тебя из состояния безумия.

Миколай Жвирский нахмурил брови, и глаза его грозно сверкнули. Он приподнялся и сказал резким, суровым тоном:

- Вот как, даже перед собственной совестью ты прикрываешься фарисейской маской. Чтобы вылечить меня oт воображаемого безумия, ты готов был свести меня с ума по-настоящему. Самовольно взяв на себя обязанности вершителя моей судьбы, ты сделался палачом, исполнителем своих собственных приговоров и, нанося мне вероломный, лицемерный и подлый удар, полагал оказать мне благодеяние. Позорный и мерзкий поступок ты хочеши считать своей заслугой!

- Миколай! Брат мой! - промолвил дрожащим голосом граф и бледный, как мертвец, тоже приподнялся в кресле.

Миколай с горечью скривил губы.

- Ты не только опорочил, оплевал, ногами растоптала мое чувство, самое благородное, самое высокое, до какого я в то время только мог подняться, но… - прибавил он и скрипнул зубами.

- Но… - машинально повторил граф.

- Ты заставил мою дочь вечно стыдиться матери!

- Твою дочь! - пробормотал пораженный граф.

- А кем же была та Ядзя, которую ты в добавление к приданому ее матери отдал тому кузнецу, немцу из Подлужа?

- Как? Ты… ты… знаешь, что я сделал с Ксенькой? - пролепетал граф в страшном смущении.

- Ты постарался выдать ее замуж за кузнеца из Подлужа и оставил в их руках мою дочь, мое единственное дитя…

- Но ты нашел ее? - быстро перебил его граф.

- Нашел! Нашел, к твоему несчастью…

- К моему несчастью? - повторил ошеломленный граф.

Миколай вновь с горечью скривил губы.

- Теперь ты можешь смело объявить ее отца сумасшедшим, безумцем… Умерев для мира, для самого себя, он не поднимет голоса в свою защиту… Но когда ты протянешь свою алчную руку к его достоянию, которое завешано не тебе, а другому, тогда выступит она, моя дочь, признанная и удочеренная, хотя и тайно, но по закону, и одним словом своим расстроит все твои недостойные махинации.

Граф выпрямился, его взгляд выражал огорченье и боль.

- Брат! - вскричал он прочувствованным голосом, закрывая лицо руками.- Я не заслужил последнего упрека.

Миколай Жвирский слегка вздрогнул, словно ему вдруг жаль стало брата.

- Жахлевич, стало быть, действует на свой страх и риск? - быстро спросил он.

Граф с минуту молчал, стараясь, видимо, справиться со слишком сильным волнением, а потом заговорил искренне и с глубоким раскаянием.

- Верно, я провинился перед тобой, когда был легкомысленным, опрометчивым юношей. Но неужели ты считаешь меня способным к одному недостойному поступку присовокупить и другой? О нет, никогда, ни за что на свете,- воскликнул он и содрогнулся от отвращения.

И когда оба они успокоились, граф чистосердечно рассказал, как, питая иллюзорные надежды, вызванные раздутым честолюбием, он позволил вовлечь себя в этот злосчастный процесс, однако вовсе не имел намерения пускать в дело какие-либо сомнительные средства, а, напротив, удачный для себя исход хотел оплатить, выдав замуж за Юлиуша свою дочь.

При последних словах Миколай Жвирский вздрогнул.

- Ты предназначил ее Юлиушу? - спросил он со странной поспешностью.

- Только приняв такое решение, я позволил себе поддаться гнусным уговорам моего мошенника управляющего.

- А что, Юлиуш любит твою дочь?

- Так мне кажется, вернее, так мне казалось в начале нашего знакомства.

Миколай облегченно вздохнул.

- А твоя дочь? - спросил он снова.

- Евгения очень хорошо воспитана,- быстро и многозначительно ответил граф.

Миколай Жвирский с иронической улыбкой махнул рукой.

- Тогда есть еще надежда.

С минуту он молча вглядывался в лицо взволнованного брата, затем, отступив на шаг, тряхнул головой, как бы сдерживая собственное волнение, и вдруг широко раскинул руки.

- Брат! - воскликнул он.- Забудем прошлое.

- Миколай! - со слезами на глазах ответил граф и бросился в его объятия.

Долго обнимались братья, нежно и сердечно. Впервые сердца их бились родственным чувством, и строптивые души слились в братском согласии.

- Зыгмунт!

- Миколай! - воскликнули они одновременно и вновь заключили друг друга в сердечные объятия.

А старый слуга, который до этого держался в стороне, на вид холодный и равнодушный, вдруг начал обеими руками утирать слезы и, подбежав к примирившимся братьям, растроганный, обнимал их колени.

- Слава богу! Слава богу! - шептал он с глубоким благоговением. И, подняв на графа глаза, сказал дрожащим от волнения голосом:

- Простите меня, ясновельможный пан, я слишком сурово осуждал вас.

И тут растворилась потайная дверь, и на пороге, словно небесное видение, посланное, чтобы скрепить братский союз, словно ангел-хранитель благородной семьи, появилась чудная женская фигура.

- Моя дочь! - воскликнул Миколай Жвирский.

- Ядзя! - вскричал граф и протянул к ней руки.

Ядзя, во всем белом и страшно бледная, выглядела болезненно. Одна рука ее была перевязана шелковым шарфом.

- Отец! - воскликнула она своим ангельским звонким голосом и подошла ближе.

Миколай Жвирский схватил ее за здоровую руку.

- Это твой дядя, Ядвига,- сказал он, подводя ее к брату.

Граф с чувством прижал девушку к груди.

- О нет, не только дядя,- с силой сказал он.- Николай! Я понял тебя, я отгадал причину твоей мнимой смерти и твоей нынешней маскировки! Живи спокойно, я буду опекуном, отцом для твоей дочери!..

И братья снова сердечно обнялись. В волнении, поглощенные собой, они не заметили, что в эту минуту во дворе раздался громкий свист, и Костя Булий выбежал из комнаты.

Ядзя не до конца была посвящена в тайну своего отца, и теперь она удивленными, даже немного испуганными глазами вглядывалась в его взволнованное лицо. Отец коротко разъяснил ей то, что оставалось неясным.

- Я и есть Миколай Жвирский, тот мнимый покойник, о котором ты неоднократно слышала! - сказал отец, а дядя прибавил еще некоторые подробности.

- Но пожар! Ваше спасение! - вдруг воскликнул граф, вспомнив об этом удивительном происшествии.

Миколай Жвирский вновь стал серьезным.

- Мы только чудом избежали смерти,- сказал он, поднимая глаза к небу.- Меня задержали необоснованные мои подозрения, и я слишком поздно прибежал на пожар. Дом уже догорал, но, видно, сам бог чудесным образом охранял мою дочь. Она лежала на полу без сознания, но пламя не тронуло ее. Отчаяние стократ умножило мои силы. Бросившись в огонь, я одной рукой вытолкнул в окно задыхавшегося Катилину, а другой поднял и вынес Ядвигу…

- Вынес? Куда? Каким путем? - нетерпеливо стал расспрашивать пылавший любопытством граф.

Легкая улыбка тронула губы Миколая.

- Ты, наверное, помнишь,- сказал он,- что под старым жилищем садовника был обширный погреб, предназначенный для хранения цветочных луковиц и клубней.

- Верно, верно! - отозвался граф.

Брат продолжал с улыбкой:

- Когда там поселился Костя Булий, он соорудил в первой комнате, в углу за широкой лежанкой новую внутреннюю дверь, а кроме того прокопал из погреба укрытый среди кустов ход в сад.

- Для чего это? - невольно спросил граф.

Пан Миколай многозначительно улыбнулся.

- В хате Кости Булия,- сказал он, понизив голос я устраивал

Боясь измены и внезапной облавы, мы приготовили себе путь к бегству.

- Ах! - вскрикнул граф, хлопнув себя по лбу.- Этим путем вы и исчезли.

- К неописуемому ужасу всех мужиков и Гиргилевича,- весело докончил Миколай.

Граф вдруг задумался и покачал головой.

- Теперь я понимаю, откуда эти странные слухи о Заколдованной усадьбе.

Миколай Жвирский грустно улыбнулся.

- К сожалению, теперь они уже мало мне помогают. Мое появление на пожаре при стольких свидетелях наверняка навлечет комиссию, начнется расследование, поиски… Сегодня же ночью я должен покинуть эти места.

- Навсегда? - дрогнувшим голосом спросила Ядзя.

- Дитя мое,- возразил ей отец с грустной улыбкой,- умершие себе не принадлежат, сердечные привязанности, любые земные узы - это уже не для них.

- Я не понимаю тебя, отец,- испуганно пролепетала девушка.

Миколай Жвирский выпрямился во весь рост, лицо его приняло удивительное выражение - грустное и торжественное, глаза загорелись странным огнем.

- Я уже сказал вам, мои дорогие,- твердо и с сильным ударением заговорил он, помолчав,- что я умер для света, для самого себя, для вас и для всех, кто меня знал. Староста Миколай Жвирский мертв. Лучшая часть его души, его истинной сущности возродилась к новой жизни, посвященной, преданной одной-единственной идее. На могиле молодого старосты был миропомазан кум Дмитро.

Эта торжественная речь была прервана громким возгласом. На пороге уже добрую минуту стоял никем не замеченный Юлиуш, а вместе с ним Костя Булий, который, как мы знаем, услышав во дворе свист, вышел из комнаты. Все обернулись к ним.

Ядзя затрепетала, как пойманная пташка, и бледное лицо ее залилось румянцем. Юлиуш стоял как вкопанный.

- Покойный староста,- пробормотал он в изумлении.

Миколай Жвирский подбежал к нему и, схватив за руку, воскликнул, как бы продолжая свою речь:

- Да, покойник! Покойник в полном смысле этого слова. Будучи живым, Миколай Жвирский пришел к убеждению, что вся и единственная надежда на наше возрождение зиждется на согласии и единении с народом. Но чтобы вдохновить народ единой идеей, чтобы указать ему единую цель и единый путь к этой цели, нельзя говорить с ним, принадлежа к сословию, к которому он испокон веков относился с неприязнью и недоверием. Если мы хотим, чтобы народ нас услышал и послушался нас, надо спуститься к народу, усвоить его нравы и образ мыслей и обращаться к его сердцу на понятном ему языке. Староста Миколай Жвирский, душой и телом отдавшись идее возрождения отчизны, хотел собственным примером доказать правоту своего убеждения. В прежней своей ипостаси он умер, но ожил в новой, более полезной людям.

Забудьте о старосте Жвирском, сохраните только память и привязанность к куму Дмитро, который вскоре покинет вас, но снова явится в вашем кругу.

Все в глубоком молчании окружили дегтяря и с благоговейным восторгом вглядывались в его лицо, озаренное высоким светом вдохновения.

- Отец! - вскрикнула Ядзя и бросилась ему на грудь.

- Брат! - воскликнул граф с сияющими глазами,- ты превзошел наших великих предков.

Юлиуш, дрожа как в лихорадке, стоял сбоку. Лицо у него пылало, глаза горели благородной решимостью.

- Пан Миколай,- произнес он взволнованным, но твердым, уверенным голосом,- твои великие замыслы требуют и средств немалых! Узнав о целях твоих, я ни в коей мере не могу принять твой дар. Возвращаю его тебе, пусть он лучше послужит победе твоей идеи.

Миколай Жвирский посмотрел на юношу с радостным и теплым чувством. Он сердечно пожал ему руку и, заметно растроганный, сказал:

- Оставь его себе, благородный юноша, и распоряжайся им в сфере своей деятельности. Средств у меня достаточно. Кроме значительной суммы наличными, которую я себе оставил, есть у меня и другой богатый источник. В одну из своих светлых минут покойный отец мой доверил мне тайну: оказалось, что в усадьбе спрятаны фамильные сокровища,- золото, которое еще мой дед предназначал исключительно для общественного блага. Как в свое время мой отец деду, так и я должен был поклясться отцу, что никогда не трону эти сокровища, разве только pro publico bono! И, кажется мне, что, распорядясь ими теперь, я не нарушу присяги.

Юлиуш покачал головой, отнюдь не убежденный.

- Но помилуйте, я вам совсем чужой, а у вас дочь!

В глазах Миколая Жвирского зажегся загадочный огонек. Он быстро взглянул на юношу, который в это время с восхищением и обожанием пожирал глазами юную красавицу. Лицо старосты посветлело, и странная улыбка тронула его губы. Одной рукой он обнял Ядвигу, другой притянул к себе Юлиуша.

- Да, у меня есть дочь, единственная, обожаемая; брат мой Зыгмунт обещал быть ей отцом, а ты, Юлиуш, сын мой, кем ты хочешь стать для нее!… Братом или мужем? - добавил он после краткого молчания.

Ядзя вскрикнула и дрожа спрятала зардевшееся личико на груди отца.

В первую минуту Юлиуш онемел, внезапное счастье оглушило его, казалось, он вот-вот лишится сознания.

- Отец мой! - воскликнул он наконец, почти обезумев от радости, и, приникнув устами к его руке, не слишком понимая, что делает, опустился на колени перед девушкой.

И какую дивную группу вдруг увидела в своих стенах эта мрачная, тускло освещенная комната! Как прекрасен был наш «дегтярь», его вдохновенное, озаренное как бы неземным сиянием лицо, между двумя юными пригожими существами, трепетавшими от прилива взволнованных чувств и надежд! Сбоку стоял граф, серьезный, осанистый и тоже взволнованный, у него блестели слезы на глазах, а за ним старый слуга на коленях, заливаясь счастливыми слезами и сложив на груди руки, шептал в простоте своей славной и благородной души:

- Боже! Дай им то, чего они достойны!

XV

ПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА

Узнав тайну Заколдованной усадьбы, мы подошли к концу романа. Почти обо всем, что осталось еще сказать, читатель и сам мог бы догадаться.

Верный своим планам, Миколай Жвирский, помирившись с братом и убедившись, что судьба его дочери в надежных руках, на следующий же день навсегда покинул родные места. Несмотря на тщательное расследование, так и не удалось установить, каким образом появился на пожаре покойник; тайна смерти старосты Жвирского осталась нераскрытой. Благодаря счастливому стечению обстоятельств он сумел очень ловко ввести всех в заблуждение; его смерть в Дрездене была подтверждена многочисленными неопровержимыми свидетельствами.

Проезжая через Германию после длительного пребывания в Париже, Миколай Жвирский для вящей осторожности обменялся платьем со своим слугой Олексой Паньчуком. Так они прибыли в Дрезден. И тут переодетый слуга неожиданно заболел и, несмотря на усерднейшие старания врачей, вскорости умер. Тогда-то, видимо, по наитию свыше, старосте и пришел в голову его удивительный план. Он сохранил свое инкогнито, а под своим именем велел похоронить, соблюдая все формальности, Олексу Паньчука.

Теперь нам совершенно ясно, откуда взялись те удивительные сведения, которые Жахлевич раздобыл в Дрездене. Мнимый староста Жвирский в самом деле мог казаться людям если не сумасшедшим, то во всяком случае странным дикарем и мужланом без всякого обхождения и образования, тем более что он всегда и во всем слепо, беспрекословно подчинялся воле своего слуги, правду о котором знал один только Костя Булий.

После мнимой своей смерти и похорон в Дрездене Миколай Жвирский вместе с Костей Булием вернулся на родину; дальнейшую его историю и деятельность мы уже узнали по ходу романа.

О том, что с ним стало в дальнейшем, мы, несмотря на искреннее наше желание, можем рассказать очень немного.

Как известно, действие нашего романа происходит в 1845 году. Следующий год, столь памятный в истории нашей родины, предоставил Миколаю Жвирскому широкое поле деятельности, но и поглотил его наряду с многими иными жертвами. Так что, хотим мы этого или нет, нам придется, ограничившись этими краткими сведениями, расстаться с нашим героем.

Граф Зыгмунт сдержал обещание, данное брату при их последней встрече. Получив у Кости Булия метрику и свидетельство об удочерении, он взял Ядвигу под свою опеку. Разумеется, Жахлевич при первом же известии о Ядвиге поспешил отказаться от процесса. Появился прямой наследник, куда более близкий, чем граф, и Жахлевичу выигранное дело не принесло бы ни малейшей пользы

Спустя месяц Юлиуш по собственной воле разделил свое нечаянное имущество с настоящей его наследницей, в упоении ведя ее к алтарю, и Катилина, излечившийся, с зажившими ожогами, впервые в своей жизни предстал в черном фраке, выступая в роли шафера.

У Ядвиги подружкой была Евгения, которая через несколько месяцев сама последовала примеру двоюродной сестры и отдала руку уже известному нам графу Августу Виклицкому, своему кузену. Со временем фамильное сходство между сестрами не только не исчезло, а наоборот, стало еще явственней.

Граф прогнал Жахлевича на все четыре стороны и с помощью толковых управляющих весьма поправил свои дела. В настоящее время Зыгмунт Жвирский,- магнат в полном смысле слова, уважаемый и почитаемый во всей Галиции представитель того небольшого круга польских аристократов, чьи достоинства составляют в равной мере заслуги их предков, личные их добродетели и горячая привязанность к родине. Он редко показывается во Львове и как огня боится соприкосновения с так называемой галицийской аристократией,- бывшими экономами, спекулянтами и прочими ловкачами, которые золотой мишурой прикрывают еще свежие следы своих недавних грязных делишек.

Молодой Артур Жвирский изрядно повзрослел, ровесники иронически называют его савантом так как он знает наизусть всего Мицкевича и принимает деятельное участие в развитии отечественной литературы. Некоторые даже опасаются, чтобы он, упаси боже, сам не заделался польским литератором, что в кругах галицийской аристократической молодежи, плохо знающей польский язык, посчитали бы чем-то неслыханным.

Граф Зыгмунт свято хранит в своем сердце память о брате и соблюдает его тайну даже после его действительной смерти.

Прочих главных героев нашего романа мы оставим себе под самый конец, а здесь надо еще упомянуть о нескольких второстепенных фигурах.

Микита Оланьчук, совершив поджог, пропал без вести, и никто не знает, что с ним стало. Одни говорят, что он скитается где-то по Подолью, другие, будто он умер в военном госпитале в Самборе, а какой-то нищий странник наперекор и тем и другим утверждал, что Микита повесился на придорожном дереве где-то около Дрогобыча.

Почтенный наш мандатарий, Бонифаций Гонголевский, скомпрометировав себя сделкой с Жахлевичем, вынужден был уйти со своего поста, занимаемого им более двадцати лет. Некоторое время он околачивался без дела, потом нашел себе должность в восточных областях. Там ему жилось не так хорошо, как в Жвирове, однако он всячески старался утешиться. Вскоре в Галиции наступила реорганизация административной власти, и мандатарий переехал на постоянное жительство в маленький городок.

В городке дражайшей его половине захотелось пожить в свое удовольствие, несчастливая сделка с обанкротившимся евреем поглотила весь собранный по грошику капиталец старого мандатария, словом, неприятности градом сыплются на его почтенную, достойную голову.

- Пропади все пропадом,- часто со вздохом говорит бывший мандатарий.- Не было и не будет ничего выше мандатариев! Благослови господь прежние времена! Что мне из того, если какой-нибудь жид, шельма, препираясь с другим жидом, к набору известных всем ругательств неизменно прибавлял: «Ах ты, такой-сякой, ах ты, мандатар!» Или если глупый мужик не находил худшего проклятья для шкодливых и непослушных поросят, гусей, кур и уток, кроме как: «Хоть бы мандатор тебя слопал!» Посмеяться и только, что с того, если человеку это не мешало и весом пользоваться, и каждый день набивать карман… А теперь…

Не диво, что в такие минуты кислого настроения бывший мандатарий входит в необычный раж, желчь его заливает, и он так и сыплет сарказмами. Добряк продолжает жить в убеждении, что без мандатариев миру не обойтись и не сегодня-завтра перед ним откроется прежнее поле деятельности.

- Галиция без мандатариев это все равно, что часы без колесиков,- говорит он.

И первый вопрос его, когда он случайно встретится со старым знакомым, всегда один и тот же:

- А не слышно ли там чего о мандатариях?

Разве не умилительна такая искренняя, сердечная привязанность к своему прежнему сословию?

Однако прежде чем покинуть почтенного представителя уже минувшей у нас правовой эпохи, мы должны сделать оговорку. Характеризуя Гонголевского, мы никогда не имели в виду всего сословия мандатариев в Галиции, среди них, как нам хорошо известно, было много честных и благородных людей, искренне преданных своему отечеству. Бонифация Гонголевского следует считать типичным представителем той худшей части мандатариев, увы, преобладавшей, которую породила и сформировала их ненормальная должность. При этом мы глубоко убеждены, что, набрасывая его портрет, мы пользовались если не самыми бледными, то наверняка и не самыми яркими красками.

От мандатария легче и уместнее всего перейти к Густаву Хохельке. Неоценимый сочинитель любовных стихов и обладатель саженных ног и пышных бакенбардов сделал, говорят, неслыханную карьеру: он стал внештатным чиновником при налоговом управлении.

- Только благодаря счастливому случаю,- скромно говорит он сам.

Разными путями обретают люди счастье! С течением времени Хохельке удалось излечиться от романтических порывов, но в свою умную голову и в чары своих бакенбард он верит по сей день.

Самой трагической оказалась судьба почтенного Гиргилевича. Юлиуш простил ему участие в заговоре Жахлевича, но бесчеловечного обращения с крестьянами простить не мог. К концу года Гиргилевич предпочел оставить службу, чем изменить свой образ действий.

- Хамам кланяться не стану, вот так-то,- повторял он упрямо.- Я знаю, кто чего стоит, а хам стоит только нагайки, вот так-то. Да и в конце концов к чему мне ломать на службе свои старые кости,- добавлял он,- тридцать лет просидел на одном месте, скопил тысчонку-другую, ну и ладно.

На самом же деле не одну-другую, а более ста тысяч скопил Гиргилевич за время своего тридцатилетнего управления Бучалами; сперва этому способствовала халатность молодого старосты, а потом воцарившийся после его мнимой смерти беспорядок.

Когда Гиргилевич собрал и сосчитал все, что столько лет откладывал в кубышку, он даже закричал со страху а схватился обеими руками за голову. А тут еще подходит его добрейшая половина и высыпает на стол целый чулок одних только дукатов. Это она насобирала от продажи свиней, поросят, гусей, кур и уток, которых в течение тридцати лет откармливала остатками с господского стола.

- Есть с чего начать, вот так-то! - вскричал Гиргилевич, потирая руки.

И на следующий же день он вместе с дрожайшей своей половиной что было духу помчался во Львов.

- Еду приторговать парочку фольварков, вот так-то,- шептал он на ухо своим знакомым.

И торговался, торговался нещадно и наконец добился-таки своего. Теперь у него было свое собственное недвижимое имущество.

Но как коварна бывает судьба! Едва он начал хозяйствовать в своем имении, входить во вкус нового звания и, самое главное, наслаждаться бесконтрольной властью над подневольными мужиками, как вдруг - о дьявол! - вдруг отменяют панщину, и ни тебе крепостных, ни вельможного пана!

Для Гиргилевича это было громом среди ясного неба. Ему стеснило грудь, у него потемнело в глазах и в голове образовался хаос.

- Конец света, вот так-то! - пробормотал он только.

С той минуты он изменился до неузнаваемости, неожиданный удар лишил его давней энергии, превратил в руину. На лице его застыло похоронное выражение, взгляд был полон скорби и отчаяния. Весь мир казался ему пустыней, дикой и мрачной как преддверие ада. Ничто его не занимало, ни веселило, печальный, угрюмый, с побледневшим лицом, запавшими глазами и запекшимися губами, бродил он, будто привидение с того света.

- Нечего мне делать на этом свете, вот так-то,- повторял он без конца.

Все прежние представления старого эконома рассыпались в прах, а создавать новые не было ни желания, ни сил. Он не ел, не пил, не спал и вскоре высох как козья нога, служившая рукояткой его излюбленной нагайки.

- Конец света, вот так-то,- неустанно повторял он с тяжелым жалобным вздохом.

И не прошло и полугода после отмены крепостного права, как он без сожаления, без грусти расстался с этим миром.

Последние слова его были:

- Вздор все это, без крепостного права никуда! Вот так-то!

В своем завещании он поручил сто раз отслужить обедню в том случае, если вернутся старые отношения и хам снова станет хамом. «Вот так-то»,- приписал он собственной рукой.

Его единственный сын получил в наследство имение, а сверх того еще и недурную сумму, выплачиваемую правительством за земли, которые во время крепостной реформы были переданы крестьянам. Сынок постоянно живет во Львове и принадлежит к нашей так называемой золотой молодежи. Он каждый день гарцует вдоль городских валов и по аллеям «Высокого замка», абонирует кресло в опере… Прямой потомок трактирного сторожа Юрека Герголы, родной сын эконома Онуфрия Гиргилевича, окрещенный при рождении попросту Войтеком, он ныне именует себя: le chevalier Adalbert de Gergolicki, что и удостоверяется его визитной карточкой.

Да здравствует родовая галицийская аристократия!

А что же стало с Заколдованной усадьбой, что с Юлиушем, Ядзей, Костем Булием и прежде всего с Катилиной? Ведь они главные герои романа! - воскликнет, быть может, моя нетерпеливая читательница.

Признаюсь, что, вопреки принятым писательским правилам, я умышленно рассказываю о них под самый конец, единственно для того, чтобы твое любопытство, милая читательница, не ослабевало до последней строки. Заколдованная усадьба реставрирована, прекрасно отделана и теперь служит резиденцией Юлиушу и его прелестной жене. С тех пор, как она перестала быть тайным убежищем дегтяря, отпал и тот пункт завещания, который тяготел над усадьбой.

Костя Булий отстроился на старом месте и поддерживает с усадьбой самые тесные отношения. Юлиуш и Ядвига любят и чтут его как самого верного друга покойного Миколая Жвирского, а старый слуга отвечает детям той же безраздельной любовью, той же безграничной преданностью, какие некогда питал к их отцу.

Он поседел как лунь, стал еще более неразговорчивым и ни за что не может поверить, что его господин умер на самом деле.

- Он придет, придет, пусть только пробьет его час,- твердит старый слуга, и никто не в силах его переубедить.

Что еще осталось сказать о Ядвиге и Юлиуше?

Молитва Кости Булия была, видимо, услышана и господь благословил их, дал им счастье, какого заслуживали их благородные души и любящие сердца. Трое прелестных детишек скрепили их союз и беспредельную взаимную любовь, и есть надежда на дальнейшее увеличение семейства. Оба продолжают свято хранить память о Миколае Жвирском, а Юлиуш неизменно верен своим непоколебимым принципам. Воодушевленный идеей возрождения отчизны, он своим достоянием и личным участием поддерживает каждое дело, направленное к общенациональной пользе, каждое проявление национального духа и неустанно заботится о просвещении народа, видя в этом путь к единомыслию.

Почему же это такое редкое явление среди нашей шляхты, которая, правда, любит отчизну, но не хочет, а может быть, не умеет доказать свою любовь… делом и самоотверженностью?

Катилина, которого последние события облагородили и возвысили духом, не избавился от своей любви к рискованным авантюрам, но теперь он всегда подчиняет свои страсти какой-нибудь благородной цели, умеет дать им достойное направление…

Три недели пролежал он в постели с ожогами, и это тяжкое испытание немало способствовало тому, чтобы очистить его душу, от природы благородную, его редкое сердце и единственный в своем роде характер от застарелых недостатков, от губительных склонностей, которые со временем могли бы испортить его совершенно.

Катилина навсегда сохранил свой веселый нрав, сердечную, искреннюю прямоту, неуемную энергию и смелость, но научился тоньше чувствовать и тоньше понимать обязательства чести. Смягчилось даже выражение его лица, всегда такое вызывающее и насмешливое, а уж в характере и следа не осталось неистребимого, казалось, цинизма.

- Наконец-то я покрыт лаком светских приличий и упиваюсь фимиамом светской благосклонности,- говаривал он о себе.

Как видно, прежняя манера речи не изменила Катилине.

Однако впечатление, которое произвела на него таинственная нимфа Заколдованной усадьбы, было, видимо, более глубоким и сильным, чем казалось сначала, потому что он сразу же после свадьбы приятеля покинул его дом.

- Зачем мне, уцелевшему от огня, играть с другим огнем, более опасным! - высказался он с откровенной прямотой.

Юлиуш никогда не забывал о самоотверженном поступке Катилины и мольбами принудил его взять в аренду Шипаловку, один из самых отдаленных фольварков жвировского поместья. Но недолго просидел в нем страстный любитель приключений и бурных схваток с жизнью. Заразившись идеями Миколая Жвирского, он вмешался в события следующего года и принял в них столь деятельное участие, что после подавления восстания был приговорен первой судебной инстанцией к смертной казни, замененной затем двадцатилетней каторгой.

Общая амнистия, объявленная двумя годами позже, вернула его в родные края, но снова ненадолго. Катилина душой и телом отдался тогдашним событиям. Но после всяких превратностей судьбы он через несколько месяцев очутился в Турции, принял вместе со своим полководцем ислам и остался на службе у турецкого султана, осыпаемый ежегодно все новыми почестями.

Более счастливый, чем его полководец, он дожил до Крымской войны и как турецкий подданный принял в ней участие.

А теперь, мой снисходительный или не снисходительный читатель, рады мы этому или нет, придется нам с тобой распрощаться. Если я по ходу изложения слишком часто заставлял тебя самого догадываться о том, о сем, то ты должен понять, что повинен в этом предмет романа, а не бедный его автор.

Content

Лозинский Валерий Заколдованная усадьба