Пётр Азарэль

Две жизни Пинхаса Рутенберга

Книга I. Предназначение

Часть I

Глава I. Революция, которая не состоялась

Ромны

1

Маленький уездный город Ромны Полтавской губернии на живописных берегах речки Ромен славился своими ярмарками, особенно Ильинской, привлекавшей сюда сотни тысяч людей. Расположенный в черте оседлости, он притягивал немало торгового еврейского люда. Еврейское население особенно выросло после строительства магнатом Карлом фон Мекк Либаво — Роменской железной дороги, соединившей левобережную Украину с портами Балтийского моря.

Многодетная семья купца II гильдии Моше Рутенберга селилась в еврейском квартале города в приземистом каменном доме. Моше был достаточно богат, чтобы купить место в синагоге. В общине его уважали и нередко приглашали читать Тору. Ни свет, ни заря он уходил в магазин, оставляя Батью-Малку с детьми, которых нужно было разбудить, накормить и отправить на учёбу. Мальчиков в хедер и реальное училище, а девочек — в школу. Дочь кременчугского раввина Пинхаса Марголина, она умело вела хозяйство большого дома, и, как и принято было у евреев, исправно рожала и воспитывала детей. Ей везло на мальчиков, которых было пятеро, ну а две дочки тешили сердце Моше. Одному из сыновей супруги дали имя отца Малки, как было принято среди ашкеназов.

В три года, после «проводов» в синагоге, где Пинхасу читали десять заповедей, его отвели в дом учителя, меламеда, в хедер, частную школу, где мальчики учили азбуку и чтение еврейских текстов. Потом, с пяти лет, Пятикнижие с комментариями Раши, а с восьми — Талмуд. Когда ему исполнилось одиннадцать, он взбунтовался и отказался учиться в хедере: меламеды не могли ответить на его вопрос, почему Всевышний повелел евреям истребить в Ханаане целые народы вместе с женщинами и безгрешными детьми. Отец забрал его оттуда, и он поступил в реальное училище. Идти до него было минут пятнадцать. Пинхас учился с большим интересом, и каждый раз энергичным шагом преодолевал весь путь. Училище находилось на широкой центральной улице города. Это было двухэтажное здание с протяжённым треугольным фронтоном над тонкой зубчатой полосой карниза, чуть выступающей вперёд центральной частью с большими деревянными дверями посредине, большими окнами и хорошо отштукатуренными стенами фасада.

Процентная норма, введённая правительством Александра III, касалась только высших учебных заведений, поэтому в училище попадали в конце восьмидесятых — начале девяностых немало отпрысков из еврейских семей.

В старших классах преподавали больше алгебру, геометрию, а потом тригонометрию. Пинхас любил математику и никогда не отказывал в помощи ребятам из его класса. Высокий симпатичный юноша внушал уважение соучеников и не один раз он гасил конфликты, разгоравшиеся в классе между еврейскими и русскими парнями.

Ему уже исполнилось семнадцать лет, и могучий зов природы не обошёл и его. Неведомая прежде сила толкала его к женской гимназии, средоточию ещё не познанных им существ, отличавшихся от него таинственной плотью и нежностью. Две его сестры были в силу привычки просто девицами, отношениями с которыми регулировались родителями и соответствующими законами Галахи и в его семье строго соблюдались. Но там, куда влекла его природа, он чувствовал пьянящую власть свободы. Гимназия находилась не по пути домой, и ему, выждав, пока разойдутся его однокашники, приходилось делать петлю. Стоя за стволом столетнего дуба, он смотрел на выходящих из дверей учениц, высматривая особу, которая тронет его сердце. Дважды он уже уходил ни с чем, и сегодня в полутени огромного дерева его снова ждало разочарование. Он уже порывался уйти, когда дверь открылась и на крыльце появилась девушка, показавшаяся ему привлекательной. Она прошла мимо него по тропинке, и он сумел рассмотреть её получше. Связанные на затылке чёрные волосы, благородный овал лица, волнующая воображение грудь, длинные ноги под платьем, оставлявшим неприкрытыми лишь нижнюю часть голени и лодыжки. Он выждал минутку и последовал за ней. Через четверть часа она подошла к добротному дому, поднялась по каменным ступенькам, и только теперь повернулась, чтобы рассмотреть человека, всю дорогу шедшего за ней. Он не успел отвернуться и уйти, и она увидела статного симпатичного юношу. Она по-девичьи улыбнулась и кивнула ему и закрыла за собой дверь. Он постоял ещё несколько минут и, взволнованный девичьим вниманием, побрёл домой. Бурная тёплая весна покрыла город маслянистой зелёной листвой, и воздух приятно щекотал ноздри и наполнял грудь свежим целительным потоком. Теперь ему уже не нужно было дожидаться её у дверей гимназии. На следующий день он поторопился выйти из училища и, подойдя к её дому, сел на скамейку возле ворот. Она, увидев его, не была удивлена. Интуиция знающей себе цену еврейской девушки подсказывала ей верные шаги. Она видела красивого еврейского парня, явно заинтересованного в знакомстве. И она не стала противиться этому. Она подошла к нему и взглянула в его глаза. От неожиданности неискушённый молодой человек, поражённый блеском её карих глаз, не смог вымолвить ни слова. Она поняла причину его замешательства. Она знала силу своей столь явной и органичной красоты, что очаровывала и волновала мужчин.

— Почему ты вчера шёл за мной от самой школы? — спросила она на идиш.

— Извини меня, я не должен был, — попытался он объясниться.

— А тебе не в чем извиняться. Как тебя зовут?

— Пинхас.

— А меня Хана. А где ты учишься?

— В реальном училище.

— Я слышала, что это очень хорошая школа.

— Да, очень.

— А сколько тебе лет?

— Восемнадцать будет зимой.

— А мне шестнадцать, а в августе исполнится семнадцать.

Она потупила взор, потом бросила на него пронзительный взгляд.

— Что будем делать, Пинхас?

— Не знаю.

— Я же не могу стоять с тобой здесь. Еврейской девушке не пристало так себя вести. По нашим обычаям нас должны познакомить родители.

Она вздохнула, усмехнулась и сделала шаг навстречу своему чувству.

— Приходи завтра в пять часов в рощу возле реки. Там есть клён, а возле него полянка. Ты знаешь это место?

— Знаю.

— До свиданья, Пинхас.

Он был настолько поражён её смелостью, что в ответ не сумел вымолвить ни слова. Да она и не нуждалась в этом. Она знала, что он придёт.

На другой день он ждал её в роще на поляне, мягко спускающейся к речке Сула. Вскоре он увидел её в голубом ситцевом платье, идущую навстречу ему. Пинхас остолбенел от охватившего его обаяния девичей красоты и не мог проронить ни слова. Она приблизилась к нему, и он ощутил исходящий от неё аромат цветущей молодости. Здесь не было никого, но ему казалось, что за ним наблюдают множество глаз. Как и вчера, Хана, поняв причину его смятения, сказала:

— Пинхас, пойдём к реке. Я люблю смотреть на воду, на её тихое и плавное течение.

— Хорошо, Хана, — с трудом преодолев немоту, вымолвил он.

Он взял девушку за руку, и они медленно спустились к Суле. Уже месяца два, как её берега очистились от снега, подсохли и под тёплыми лучами солнца покрылись мягкой зелёной травой.

— Правда, красиво? — спросила она, бросив на него стремительный взгляд.

— Я с братьями летом хожу купаться. Наше место недалеко отсюда, вон там.

— Я знаю, но я туда не иду. Мама против того, чтобы я смотрела на обнажённых мальчишек в трусах.

— Всевышний создал нас разными, чтобы мы находили свою половинку и становились единым целым, — сказал Пинхас.

Хана рассмеялась, её очаровательную головку озарила мысль, что стоящий возле неё юноша образован и умён и не лишён достоинства.

— А ты нашёл уже свою половину? — спросила она.

— Ещё два дня назад я бы не ответил на твой вопрос утвердительно.

— А сегодня?

Хана приблизилась к нему, и он ощутил не пережитое прежде влечение к этой прекрасной девушке, которая с природным кокетством и игривостью ловила его, неискушённого в сентиментальных играх, в свои ласковые сети.

— Сегодня я почти готов ответить иначе.

— Почему почти?

— Потому, что боюсь оказаться смешным, не получившим взаимности.

— А почему ты думаешь, что она не ответит тебе взаимностью? Ты её спрашивал?

— Нет. И даже если она ответит утвердительно, у неё есть родители, которые могут думать иначе.

— Про родителей ты прав. Но у евреев есть обычай сватовства, — сказала она, смотря ему в глаза своими восхитительными глазами, и он осознал, что так на мужчину может смотреть только любящая женщина.

Они встречались в этой роще почти каждый день и уже не могли сдержать своих чувств. Пинхас целовал её, прижимая к стволу берёзы, и обнимал её стройное упругое тело. Однажды он повалил её на траву, но она в последний момент оттолкнула его.

— Не можем мы пока с тобой, Пинхас, предаваться любви, — всхлипнула Хана, смотря на него горящими от страсти глазами. — Я сегодня поговорю с мамой он нас.

Она стремительно поднялась с земли и пошла к выходу из рощи. Он тоже поднялся, стараясь унять возбуждение, и смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду.

Прошло несколько дней. Приближалось время экзаменов. Он старался погрузиться в ученье, но мысли о ней не давали ему возможность сосредоточиться. И когда он вновь появился возле её дома, она вышла к нему.

— Пинхас, я поговорила с мамой. Она поддержала меня, поверила в нашу любовь и отправилась говорить с отцом. Он выслушал маму и позвал меня. Отец сказал мне, что знает твоего батюшку, но не готов выдать меня замуж за тебя. Ты же понимаешь, он купец первой гильдии. Он хочет для меня богатой, красивой жизни, которую ты не можешь мне дать. Я умоляла его, твердила, что главное любовь, что я не готова выйти замуж за человека, который мне противен.

Хана говорила, не в силах сдержать слёзы, льющиеся по смуглым щекам, и ему стало невыносимо жалко её и себя.

— А потом он сказал, — продолжила она свой рассказ, — что он знаком с одним богатым господином, управляющим большим здешним заводом. У него есть сын, который очарован моей красотой и хочет свататься. Отец мой его поставщик, он не может ему отказать.

Теперь она уже рыдала в голос, присев на скамью у соседских ворот. Он стал её гладить и успокаивать, но она взяла себя в руки, вытерла ладонями слёзы и сказала:

— Пинхас, любимый мой. Нам не суждено быть вместе. Но если когда-нибудь судьба мне улыбнётся, я найду тебя. А сейчас, прошу тебя, уходи.

Он с трудом оторвал от неё свои руки, поднялся со скамейки и быстрым шагом двинулся домой. Он знал, что она смотрит ему вслед, и новое важное решение всё сильней и настойчивей стало пробивать путь в его голове. Теперь ему было очевидно, что для того, чтобы получить согласие отца Ханы, он должен стать успешным, богатым человеком. А это означало вырваться из Ромен в столицу и получить там высшее образование.

2

Отец возлагал на него большие надежды и, когда Пинхас сдал экзамены и успешно завершил семь лет обучения, Моше посчитал, что на этом его учёбу следует закончить. В шабат, святой для евреев день отдыха, вся семья собралась на завтрак в гостиной комнате вокруг длинного деревянного стола. Сегодня Батья-Малка поставила на стол большое блюдо с гречневой кашей, а в другом подала фаршированную рыбу, которую мастерски делала из карпов, которых ещё живыми покупала на рынке. Дочери помогали ей расставить тарелки и рюмочки, и разложить ножи и вилки. Приятно пахли халы, разложенные на блюде в центре стола. Их пекла сама Батья-Малка в добротной печи, выложенной местным печником Ициком лет двадцать пять назад, когда Моше с молодой женой строили этот дом. Он сам поставил на стол стеклянный графин с вином и разлил его по рюмкам, чтобы совершить кидуш для утренней субботней трапезы. Моше бросил взгляд на сидящих за столом и, чуть наклонившись над рюмкой, произнёс: «Помни день субботний, чтобы освящать его. Шесть дней работай и занимайся всяким делом твоим. А седьмой день — суббота Господу, Б-гу твоему, не занимайся никаким делом ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни чужеземец, что в воротах твоих. Ибо шесть дней созидал Господь небо и землю, море и всё что в них, а в седьмой день пребывал в покое. Потому благословил Господь день субботний и освятил его. Благословен ты, Господь, Б-же наш, царь вселенной, который творит плод виноградной лозы».

Моше был человеком религиозным и носил бархатистую чёрную кипу, длинные неподстриженные спадающие с висков пейсы и уже тронутую сединой бороду. На голове его всегда топорщились спутанные полуседые волосы, которые он приводил в порядок лишь по большим еврейским праздникам. Роста немного выше среднего, худощавый, сегодня, на утренней трапезе он был одет в белую рубашку, тёмно-серые брюки и чёрные ботинки. Закончив молитву, он обвёл взглядом притихших домочадцев, поднёс рюмку ко рту, одним глотком выпил, потом протянул руку и отломил кусочек халы. Батья-Малка и дети последовали за ним. Пинхас ел, с некоторой тревогой поглядывая на отца. Серьёзный разговор с ним был неизбежен и в его голове роились доводы, которые, он надеялся, должны были убедить родителей. Он любил их, всегда следовал их советам. Но сейчас решалась его судьба, а значит, ему придётся разорвать пуповину, до сих пор связывавшую его с домом.

Все поднялись вместе с Моше, ушедшим к себе в комнату. Батья с дочерьми принялись выносить со стола посуду в кухню, а мальчишки вышли во двор. Постояв на крыльце, Пинхас вернулся в дом и вошёл в комнату отца.

— Папа, мне нужно с тобой поговорить, — подавляя волнение, сказал он.

— Я уже несколько дней это чувствую, — вздохнул Моше. — Ну, что у тебя?

— Я хочу учиться дальше, папа.

— В твоём классе тридцать два ученика, Пинхас. Почти все решили закончить учёбу и начать работать. Они что, глупее тебя?

— Нет, папа. Но у каждого из них свои причины. Не все они сыновья богатых родителей.

— А у тебя отец купец второй гильдии, — заметил с иронией Моше. — Пинхас, ты получил хорошее образование. С божьей помощью, ты станешь одним из моих наследников, владельцем двух магазинов. Мне нужна твоя помощь.

— А Симон и Иосиф не помощники?

— Они хорошо работают, Пинхас. Но поверь моему опыту, сынок. У тебя есть качества, которых не достаёт им.

— Папа, они ещё тебя удивят. Да и Яков и Абрам, я уверен, закончат учёбу и присоединятся к тебе.

— Сейчас ни в чём нельзя быть уверенным, сынок. После убийства Александра II всё пошло не так, стало хуже. Да и новый император Николай после смерти его батюшки-антисемита ничего хорошего для нас делать не собирается.

— Ты мне сам рассказывал, папа, о погроме в Ромнах. Тогда мне было три года и я, конечно, ничего не помню.

— Тогда меня предупредил Осип, и я спрятал вас у него в подвале. В магазине выбили окна, влезли туда, всё порушили, а товары унесли. Но я взял ссуду, и мне с божьей помощью удалось всё отремонтировать и возобновить торговлю. Иначе мы бы уехали в Америку.

Батья, узнавшая о разговоре мужа с сыном от дочери, вошла в комнату и остановилась у двери.

— Поэтому, папа, я хочу получить высшее образование. Оно позволит мне стать самостоятельным человеком, работать и жить там, где захочу.

— Власть не любит евреев. Иначе она бы не допустила погромы и выселение десятков тысяч евреев из городов центральных губерний. Я не уверен, сынок, что тебя оттуда не вышвырнут. А процентная норма? Ты сумеешь её преодолеть?

— Я хочу попробовать, папа. Не получится, вернусь домой.

— Я смотрю, Пинхас, ты настроен решительно.

— Мойшеле, позволь мне сказать, — попросила Батья.

— Говори, Батья. Тут непростое дело. Сын наш, наша надежда, желает уехать отсюда.

— Я поняла, Мойшеле. Но не погрешим ли мы, если не дадим ему строить свою жизнь и судьбу? Я не хочу, чтобы он проклял нас за это. Если у него получится, разве мы не будем счастливы?

— Хорошо, Батья, — сказал Моше, потом посмотрел на Пинхаса. — Ладно, сынок, записывайся на «дополнительный» год. Торговля сейчас идёт неплохо. Думаю, нам с мамой удастся тебя прокормить.

Моше протянул руку и взял с прикроватной тумбочки Тору в теснённой серой обложке, давая понять, что разговор окончен. Пинхас, а за ним и Батья, молча вышли из комнаты.

3

Заканчивался последний год учёбы, называемый «дополнительным». В классе осталось

только семеро из тридцати двух учеников, зачисленных в него восемь лет назад. Кроме Пинхаса, евреев было ещё двое. Реалисты не имели права поступления в университет, и те, кто желали получить высшее образование, поступали в высшие технические учебные заведения. Но для этого нужно было выдержать серьёзные конкурсные экзамены. Главным предметом на них была математика, письменный и устный экзамен, и ещё предстояло написать сочинение по русской литературе.

Занятия отвлекали его от мыслей о Хане, да и сестра Рахель рассказывала о слухах, бытовавших в женской гимназии, где она тогда училась, и о пышной свадьбе и медовом месяце молодожёнов. Он уже спокойно и трезво оценивал свои чувства к ней и произошедший не по их вине разрыв, и только во время своих коротких прогулок по городу изредка вспоминал о прежней любви.

Сегодня в последний день учёбы он поднялся по широкой лестнице на второй этаж и вошёл в класс вместе со Степаном Тимошенко, высоким крепким парнем, приехавшим в реальное училище из села Шпотовка Черниговской губернии. С самого начала они симпатизировали друг другу, но этот последний год сблизил их ещё больше тем упорством, которое проявляли они в подготовке к экзаменам. Математику у них вёл Лев Львович Ужицкий. Человек нервозный, но прекрасный преподаватель, он всегда был одет немного старомодно в костюм, который ученики ошибочно принимали за униформу учителей школы. На уроках он выбирал для решения задачи из учебников и сборников задач, которые приобретал в Киеве или Полтаве. А через некоторое время, блестя очками и подёргивая небольшую бородку, вызывал кого-нибудь к доске для разбора задачи и давал весьма дельные советы.

Произведения Пушкина, Гоголя, Тургенева, Гончарова, Толстого, Достоевского и других писателей, необходимые для сочинения, были прочитаны и отложились в памяти Пинхаса. Он получал книги в училище, но некоторые приходилось доставать в городской библиотеке, куда он был записан все последние годы. Он читал их и передавал Степану, который права пользования библиотекой не имел.

В конце дня в класс зашёл директор школы. Он поздравил их с окончанием «дополнительного» года и пожелал успеха в конкурсных экзаменах. Когда уже расходились, его подозвал к себе Ужицкий.

— Рутенберг, ты хорошо учился все годы. Я верю, ты поступишь. Не разочаруй меня.

— Спасибо, господин учитель, но, вы-то понимаете, не всё зависит от меня.

— Я знаю, Пинхас, о процентной норме для евреев. Это кощунство. Но через мой класс прошли сотни, если не тысячи учеников. Таких, как ты, у меня было совсем немного. — Ужицкий окинул его пытливым взглядом. — Ты уже решил, куда поедешь поступать?

— Да, в Санкт-Петербург, в Технологический институт.

— Трудно тебе будет. В столицах норма три процента и туда поедут самые лучшие. Но я тебя понимаю. Это один из лучших технических институтов страны. Желаю тебе удачи. И мой тебе совет: не расслабляйся, каждый день решай несколько задач.

Ужицкий повернулся и вышел из класса. Пинхас смотрел на его удаляющуюся худощавую фигуру и вновь поразился полному отсутствию у него антиеврейского душка, которым в той или иной степени были заражены почти все роменские гои. Тимошенко ждал его на выходе из школы.

— Пинхас, завтра за мной заедет отец, и я уезжаю, — с некоторым оттенком грусти сказал Степан. — Отдохну в селе, наберусь сил, а потом на поезд и в столицу.

— Восемь лет промчались, приятель. Теперь нам нужно доказать, чего мы стоим. Между прочим, наш математик приличный человек. Он поговорил со мной и пожелал удачи.

— Да, у него есть сердце, он болеет за нас. Ну ладно, Пинхас. Жаль, что мне в другую сторону. Все эти годы ты был мне хорошим товарищем. Даст Б-г, ещё увидимся.

Они крепко обнялись и разошлись. Не знали они ещё тогда, что один из них станет революционером, а потом знаменитым сионистом и электрификатором Эрец-Исраэль, а другой великим учёным.

Прошёл июль. Пинхас отдыхал, гуляя по живописным роменским рощам, но по совету Ужицкого каждый день решал задачи из сборника конкурсных задач. Билеты на поезд были заранее куплены на десятое августа, и началась неспешная подготовка к отъезду. Мама с затаённой грустью вздыхала, смотря на сына, и подкладывала ему в тарелку блинчики со сметаной и творогом или кусочки гефилте фиш, которую она делала превосходно. Отец, пытавшийся было прежде отговорить сына от «авантюры», смирился с его выбором и принялся подсчитывать возможные петербургские расходы на жильё, пропитание и оплату учёбы в институте. За несколько дней до отъезда Пинхас начал собираться в дорогу и укладывать вещи в чемодан. Отец накануне подошёл к нему и передал связанную в носовой платок небольшую пачку денег, которых должно было хватить на первое время.

Десятого августа вся семья проводила его на вокзал. На перроне было много народа. Уезжали ещё несколько выпускников училища, которых Пинхас хорошо знал. Они приветствовали его, и он ответил им взмахом руки. Подошёл поезд, он обнял сестёр и братьев, заплаканную мать и отца, предъявил проводнику билет и поднялся в вагон. Обернувшись, он вдруг увидел стоявшую поодаль Хану. Она смотрела на него, и, чтобы он её заметил, держала над головой правую руку. Он остановился на мгновение, кивнул ей и прошёл в коридор вагона. Он понял, что её чувства к нему не остыли, да и он, как ни пытался, не смог её забыть. Пинхас нашёл своё место, положил чемодан наверх на багажную полку, потом вышел в коридор и подошёл к открытому окну медленно тронувшегося поезда. Он опять попрощался с родителями, сёстрами и братьями, и, увидев Хану на том же месте, подумал, что её появление на вокзале не останется незамеченным.

Технологический институт

1

Витебский вокзал, где Пинхас сошёл с поезда, был старейшим в Санкт-Петербурге и

России вокзалом, построенным в 1837 году при Николае I. Прежде он назывался Царскосельским, так как обслуживал царскую семью и двор на первой в стране железнодорожной линии, соединяющей столицу и Царское село. На большой привокзальной площади он осмотрелся и, увидев рослого в мундире городового, подошёл к нему.

— Не подскажешь, служилый, как пройти к Технологическому институту? — спросил он.

— Повезло, тебе, парень. Он недалеко, в конце этой улицы он. — Полицейский усмехнулся в ус и указал направление распростёртой рукой. — Идти тебе отсюда с километр будет.

Пинхас поблагодарил городового и побрёл вдоль улицы. Набитый вещами и книгами тяжёлый чемодан оттягивал руку, но он был молод и полон сил и желания поступить в этот институт и завоевать столицу.

Здание построенного в стиле классицизма института выходило своим роскошным фасадом на огромную площадь, приобретшую благодаря ему форму треугольника. Ряд арочных окон на третьем этаже придавал ему торжественность и законченность. Пинхас бросил взгляд на широкий нависший над центральным входом чугунный козырёк и вошёл в вестибюль. Там он спросил у швейцара, где принимаются документы, и направился к указанной ему двери.

2

Харлампий Сергеевич Головин вошёл в кабинет, отдёрнул штору на окне, чтобы пропустить в комнату больше света, и устало опустился на стул. Блики света упали на его высокий лоб, миндалевидные глаза за стёклами очков и рассеялись в пышной окладистой бороде. Встреча с попечителем Санкт-Петербургского учебного округа по поводу конкурсных экзаменов всякий раз выбивала его из колеи. В беседе он опять пытался убедить его в том, демонстративный отказ талантливым еврейским юношам в получении образования наносит серьёзный вред стране. Но попечитель беспомощно разводил руками и грустно улыбался в ответ. Что мог он сделать против воли царя, не пожелавшего отменить процентную норму, введённую его отцом Александром III, слывшим ярым антисемитом. А что позволено ему, директору института, действительному статскому советнику? Он лишь может отобрать для себя самых достойных из них для своего инженерно-строительного факультета. Ученик Густава Кирхгофа и Генриха Гельмгольца, а теперь знаменитый профессор, он понимал, что Россия для своего движения вперёд нуждается в умных образованных специалистах. Проходя мимо абитуриентов, он ловил на себе взгляды парней, лица которых отличались от славянских особыми семитскими чертами. Он знал, что молох бесчувственного закона отбросит большинство из них от стен института, многие из которых лучше и сильнее тех, кого он вынужден принять. Он запретил в своём институте специально их «отсеивать», но чему это могло помочь. Только усилить негодование тех, кто по результатам конкурсных оценок могли бы быть зачисленными в институт.

Экзамены завершились вчера и все находятся в напряжённом ожидании списков, вывешиваемых в вестибюле. Харлампий Сергеевич ещё вчера просил Кирилла Семёновича, начальника приёмной комиссии, занести ему в кабинет особый еврейский список. Для поступления евреев письменный и устный экзамен по математике должны быть на «отлично», а сочинение не ниже, чем «хорошо». Для всех других категорий конкурсантов критерии приёма были значительно ниже, и это весьма удручало профессора. На огромном обтянутом зелёным сукном письменном столе перед ним стоял сделанный из малахита письменный прибор со встроенными в него часами и ручкой с позолоченным стальным пером, лежали книги и папки. Он протянул руку, взял и открыл верхнюю из них и сразу же увидел приготовленный ему список, напечатанный на хорошей финской бумаге. В нескольких колонках справа помещались оценки, а последняя из них предназначалась для него. Там он должен был, как всегда после экзаменов, написать о зачислении в студенты. Для каждого факультета был свой список. Харлампий Сергеевич сразу нашёл «свой» список и начал читать.

«Фрадкин, Левит, Браверман, Витебский, Фельцман, Ческис…».

Фамилии явно принадлежали этому несчастному, гонимому племени. Он уже привык к ним, и они не вызывали у него неприятных ощущений. Все они проходили по баллам, но дамоклов меч был в его руках. И он должен обрушиться на этот список и разрубить его на части. Он продолжил читать.

«Рутенберг, отлично, отлично, хорошо. Жаль, норма выполнена, но оценки его высокие. По всем требованиям этот юноша должен быть принят, — подумал профессор. — Рука не поднимается его вычеркнуть».

Он откинулся на высокую спинку стула и оглянул кабинет. Справа высокое окно, слева шкаф с книгами и папками, кожаный диван и несколько стульев возле стола. Его высокий социальный и профессиональный статус и известность в научном мире давали ему некоторую свободу действий. Он не опасался административных санкций, не боялся окрика свыше. Он думал о судьбе этого парня, который по прихоти высочайших особ вынужден будет вернуться домой и пропасть в провинциальной глуши огромной страны.

«Возьму-ка я грех на душу, — решил Харлампий Сергеевич. — Не ради своей прихоти, а ради великой России».

Он взял ручку из письменного прибора, обмакнул перо в чернильницу и с решимостью и удовлетворением принялся писать «зачислить» в колонке, с самого начала списка. Он сделал то же самое по всем факультетам и, где пожелал, добавил ещё двух.

«Если спросят, я найду, что сказать».

Закончив работу, он позвонил в колокольчик, стоявший на углу стола. Дверь открылась, и в кабинет вошёл секретарь, моложавый мужчина среднего роста в тёмно-сером костюме.

— Тимофей, отнеси-ка, голубчик, эту папку Кириллу Семёновичу и попроси его передать всё в печать. Скажи ему, что я проверил и утвердил.

— Будет выполнено, Харлампий Сергеевич, — сказал тот и вышел из кабинета.

«Теперь можно и отдохнуть», — подумал профессор и закрыл глаза.

Через минут пять он поднялся, подхватил портфель и, довольный собой, направился к выходу.

3

Найдя своё имя в списке зачисленных в институт студентов, Пинхас испытал заметное облегчение. Напряжение ожидания держало в своих невидимых путах и его, казавшегося другим людям твёрдой и холодной скалой спокойствия. Он оглядел вестибюль медленным взглядом и увидел группу евреев, стоящих поодаль. Одного из них, Наума, он знал. Тот сидел с ним за одним столом на письменном экзамене. Движимый какой-то врождённой солидарностью, Пинхас подошёл к ним.

— Как дела, парни? — спросил он.

— Ничего хорошего, приятель, — сказал черноглазый юноша с курчавыми рыжеватыми волосами. — Столица империи нас отвергла. Евреи ей не нужны. Из нас только Наум поступил. А ты, я вижу, тоже счастливчик?

— Не расстраивайтесь, парни. Не думаю, что образование сделает нас счастливыми. Вы откуда приехали?

— Из Могилева и Гомеля.

— А я из Ромен. Это под Полтавой.

— «Но близок, близок миг победы. Ура, мы ломим; гнутся шведы» — съязвил один из них.

— Никогда не стоит терять чувство юмора и человеческое достоинство, — улыбнулся Пинхас. — Когда уезжаете?

— Завтра. Прогуляемся по городу, поедим в харчевне, а утром на вокзал, — сказал Наум. — Я побуду дома до начала занятий.

— Тогда прощайте. Я, наверное, останусь здесь. Надо обживаться, знакомиться с людьми, — произнёс Пинхас. — Зай гезунд, парни.

Он пожал всем руки, повернулся и двинулся к выходу. Западный ветер принёс в город прохладу Балтийского моря, и на улице стало свежее. Пинхас запахнул пиджак и застегнул его на все три пуговицы. Нужно было пойти на почту и отправить домой письмо. Он не был уверен, что сообщение о том, что его приняли и теперь он студент известного в России института, обрадует отца. Возможно, тот мечтает о его возвращении домой. Папа мудрый человек, умеющий предвидеть и понимающий суть вещей. Он не может желать сыну плохого. Мать, конечно, будет рада. Наверное, просто тому, что любимый сын жив-здоров и сумел сделать то, о чём мечтал. Пинхас перешёл на другую сторону проспекта и вошёл в небольшое почтовое отделение. Он купил конверт, попросил у служащего ручку и чернильницу, сел за столик возле окна, вынул из портфеля лист бумаги и начал писать. Закончив письмо, он заклеил конверт и бросил его в почтовый ящик. «Пожалуй, за неделю дойдёт», — подумал Пинхас.

Голубое с утра небо теперь затянулось облаками, закрыв собой тёплое северное солнце. Комнату он снимал в доходном доме, каких было множество в Санкт-Петербурге. Оттуда до института рукой подать, и многие иногородние студенты селились в таких домах по соседству. Завтра заканчивался срок аренды, и ему следовало зайти в контору и заплатить за месяц вперёд. А сейчас он просто пошёл к себе, поднялся на третий этаж и, ощутив усталость последних дней, с наслаждением растянулся на кровати.

4

— Лекция закончена, господа, — произнёс профессор и, задхватив с кафедры папку с бумагами, спустился с возвышения.

Студенты зашумели и задвигались в промежутках между рядами, ступеньками поднимающимися к задней стене аудитории. Послышались реплики и обрывки разговоров. Пинхас, занимавший с первых дней место в выбранном им ряду в середине зала, поднялся и стал пробираться к выходу. Большой перерыв давал возможность хорошо поесть и поговорить со знакомыми, которых с каждым днём становилось всё больше. В коридоре его уже ждал Дмитриев, парень крепкого телосложения, пышной гривой соломенных волос и белой косоворотке под тёмно-серым пиджаком. Сын зажиточного крестьянина, успешно торговавшего в столице галантереей, он имел петербургскую прописку и обширные связи и не раз оказывался Пинхасу хорошим советчиком в его делах и знакомствах.

— Хороший мужик Юрий Иванович, предмет свой, механику, знает и умеет преподать, — сказал Пинхас и по-дружески шлёпнул Николая по плечу.

— И ведёт себя с нами без апломба и высокомерия, — заметил тот. — Я голодный, как волк. Пошли-ка в столовку.

Недавно построенная большая столовая, заставленная множеством покрытых белыми скатертями прямоугольных столов, ещё сияла белизной стен и чистотой полов. Из широких окон в зал проникал тусклый свет пасмурного осеннего дня. Они стали в очередь к окошку раздачи. В кухне хозяйничали две уже немолодые женщины и повар, деловито колдующий над огромными, душащими жаром и запахами котлами с едой. Друзья получили тарелки со щами, пшеничной кашей и куском говядины и сели за свободный стол в дальнем углу. С первых дней Николай присматривался к этому высокому симпатичному парню из провинциального южного городка. Время от времени он прощупывал его, пытаясь понять его образ мыслей и всё более проникаясь уважением и доверием к нему. Он чувствовал его недовольство существующим положением и уже был готов начать с ним откровенный разговор.

— Пинхас, как ты думаешь, что нужно сделать в России, чтобы изменить к лучшему жизнь народа? — спросил Николай и внимательно посмотрел на друга.

— Уверен, что-то необходимо сделать, но не знаю, что, — задумался Пинхас.

— О народовольцах ты слышал?

— А кто они?

— «Народная воля», так называлась революционная организация. Она стремилась принудить правительство к демократическим реформам и использовала террор, как средство достижения этой цели. Народовольцы хотели подтолкнуть политические преобразования убийством императора Александра II.

— Я помню, отец мне рассказывал однажды об этом. Я тогда был ещё маленьким, когда в городе прошёл погром. Мы спасались у русского мужика, с которым отец дружил.

Он взглянул на Николая, с аппетитом глотающего кусочки мяса, и спросил:

— Неужели нет других методов борьбы?

— Народ живёт в рабстве и нищете. И ты при этом будешь заниматься демагогией и убеждать царя и его правительство, что так делать нехорошо? Тогда тебя арестуют и сошлют. И ничего не произойдёт, и не изменится. Всё останется таким, как было. Без кровопускания мы ничего не достигнем.

— Наверное, ты прав.

— Я тебе дам кое-что почитать. Только никому. Это запрещённая литература.

Николай огляделся, потом наклонился, вынул из стоящей возле стола сумки книжку с истёртой многими читателями обложкой и протянул её Пинхасу. Тот взял её и, пытаясь не привлекать внимание, положил в портфель.

Придя домой, Пинхас сразу принялся за чтение. Больше часа читал, не отрываясь. Закончив, он положил книгу на стол, потом подумал и сунул её под матрас. Несдобровать, если кто-нибудь увидит её у него. Она была как озаренье, осветившее тусклые закоулки сознания. Прежние его представления о жизни и общественном устройстве теперь казались ему наивными. Ему пока ещё не всё было понятно, но для него стало ясно, что преступная государственная власть и есть главный виновник экономического и политического рабства народа и против неё все средства хороши.

Пинхас потянулся, походил по комнате, и остановился возле окна, выходившего на глубокий, как колодец, двор. Он вспомнил тех еврейских парней из Гомеля и Могилева, которых видел в вестибюле после экзаменов, вынужденных вернуться восвояси ни с чем. И многих роменских приятелей и знакомых, которые даже не пытались вырваться из гетто черты оседлости, сознавая бессмысленность и обречённость своих попыток. Процентная норма и раньше виделась ему несправедливой незаслуженной карой. Но сейчас она логично связалась с преступной политикой по отношению к его народу, которую царь не желал отменить. Да и весь русский народ страдает от притеснения государства, держащегося только на насилии. А наверху фигура царя, олицетворяющего эту систему. Следовательно, «тираномахия», цареубийство неизбежно и целесообразно. А орудием переворота является учредительное собрание, которое проведёт необходимые реформы и передаст власть народу.

Он впервые прочёл ранее незнакомое ему слово «социализм», который должен стереть все национальные различия. Значит, подумал он, уничтожение самодержавия приведёт к освобождению и еврейского народа.

Вечерело и стало прохладно. Ему захотелось есть. Он накинул на плечи плащ и направился в находящуюся неподалеку харчевню.

5

На другой день по окончании лекции Пинхас вернул книжку Николаю.

— Давай-ка выйдем. Не хочу, чтобы нас здесь видели вместе, — предложил тот.

На улице было ещё светло, но серые тучи собирались к дождю и с моря дул свежий, напоённый влагой ветер. В такую погоду вряд ли кто-нибудь из охранки потянется за ними.

— Ну что, понравилась книжонка? — заинтересованно спросил Дмитриев.

— Порядок в голове навёл. Умный человек писал, Лавров.

— Да, он главный идеолог. В начале восьмидесятых годов, оказавшись за границей, он продолжал писать и издавал журнал «Вестник Народной Воли».

— А где они сейчас? — спросил Пинхас.

— Лет десять назад партия объявила о самороспуске.

— Почему?

— С самого начала они стали готовить покушение на Александра II. Попытки подрыва поезда, в котором царь возвращался из Крыма, не удались. Сработала только третья мина, которую взорвали под Москвой. Но вопреки обычному порядку царский поезд шёл первым, и подрыв произошёл под багажным вагоном. Потом Степан Халтурин, работавший в Зимнем дворце столяром, взорвал помещение под столовой, где должен был находиться царь. Но он задержался и остался в живых. Тогда погибло множество караульных.

— Всегда страдают простые люди, — сочувственно произнёс Пинхас.

— Ничего не поделаешь: «лес рубят — щепки летят». Правительство предприняло решительные меры. Народовольцев начали хватать. Один из арестованных дал показания, и полиция арестовала ещё людей. Организовали процесс шестнадцати. Двоих приговорили к смертной казни, остальных отправили на каторгу. Казнь товарищей заставила революционеров ускорить подготовку покушения на царя. Наконец, 1 марта, после множества неудач, провалов и арестов, покушение удалось. Первой бомбой были ранены казаки и прохожие. Бомбиста схватили, Александр подошёл к нему, спросил его о чём-то и вернулся к месту взрыва. И тут второй боевик, Гриневицкий, незамеченный охраной, бросил вторую бомбу и смертельно ранил царя, да и сам подорвался. После этого большинство активистов схватили. Был процесс над шестью, Желябовым, Перовской, Кибальчичем, Михайловым, Рысаковым и Гельфман. Пятерых казнили, а беременной Гельфман смертную казнь заменили каторгой.

Рутенберг с интересом слушал друга. Жизнь народовольца, о которой он мечтал, оказалась полной испытаний и опасностей. Не все были готовы умереть за идею, некоторые не выдерживали пыток и допросов и сдавали своих товарищей.

— Чего они достигли, убив царя? — спросил он.

— Рассчитывали, что это вызовет народные волнения и революционную ситуацию. Увы, ничего такого не произошло.

— А погромы по всей стране? — допытывался Пинхас. — Сколько евреев убитых и покалеченных, разорённых и разрушенных домов.

— Я понимаю твою обиду и возмущение. Видишь ли, среди арестованных и осуждённых революционеров были и евреи. Что сделало царское правительство? Чтобы не допустить бунтов, оно натравило заражённый антисемитизмом народ на вас, и это ему удалось. Для него евреи всегда будут инструментом большой политики.

— Прости, я не подумал и усомнился. Теперь я уверен, эту власть нужно уничтожить. Что же произошло потом?

— По стране прошла волна арестов. Партия потеряла много рядовых членов и большинство исполнительного комитета. Под ударами секретных служб и полиции она изменила тактику и, ведя пропаганду среди офицеров, принялась создавать военные организации. С помощью них планировался широкий государственный переворот, захват власти, учреждение временного правительства. «Народная воля» отказалась от покушений, расшатывающих власть, и поплатилась за это. Полиция завербовала члена офицерской организации Дегаева, который выдал множество людей. Потом один за другим прошли судебные процессы. Большинство приговорили к длительным каторжным срокам и ссылке в Сибирь. Так завершилась их борьба.

— Жаль, — вздохнул Рутенберг. — И ничего не сделано. Государство разгромило организацию и стало ещё сильней.

— Не отчаивайся. Свято место пусто не бывает.

Они медленно шли по улице, продолжая бесконечный разговор. Стемнело, и стал накрапывать дождь. Малочисленные прохожие торопились укрыться от ненастья и исчезали в освещённых тусклым светом заведениях, тёмных подворотнях или садились на проезжавшие мимо пролётки с откидным верхом.

Они попрощались. Дмитриев пошел в сторону Обводного канала, и Пинхас смотрел ему вслед, пока опрокинувшаяся на город тьма не поглотила его. Постояв минуту в раздумье, он вспомнил, что курсовой проект по механике давно висит над ним дамокловым мечом, и быстрым шагом двинулся домой.

Боевое крещение революционера

1

В начале ноября выпал снег, покрывший дороги и тротуары тонким хрустящим настилом. Серое небо висело над городом, стиснутым невидимыми объятиями первых морозов. Однажды Дмитриев остановил Рутенберга после лекции на выходе из аудитории.

— Поговорить надо, Пинхас.

Они отошли к большому окну, выходящему на проспект. Николай посмотрел на друга испытующим взглядом.

— Я рассказал о тебе товарищам. Они выразили желание с тобой познакомиться. Ты готов?

— Да.

— Тогда в воскресенье в десять часов утра буду ждать тебя на углу Невского и Литейного. Увидев меня, не подходи, а следуй за мной на некотором удалении.

— Хорошо, Николай.

Дома на Владимирском проспекте стояли ровными немыми рядами. Брички и пролётки с запряжёнными в них лошадьми, надрывно дышащими белым туманом, проносились по обеим сторонам улицы.

Пинхас расплатился с извозчиком и спустился с обитого чёрной изрядно потёртой кожей скрипящего на скаку кресла на заснеженный тротуар. Ему открылась роскошная панорама Невского, застроенного большими четырёх-пятиэтажными домами. Но и Литейный, который начинался здесь, на этом перекрёстке, не уступал ему. Всё было по-имперски красиво и гармонично, и Пинхас, переходя улицу, не без труда перевёл взгляд на угловое здание перед ним. Он сразу же увидел знакомую фигуру Дмитриева. Тот сделал ему знак и пошёл впереди. Так они двигались друг за другом по многолюдному тротуару минут двадцать. Кроличья чёрная шапка и серое суконное пальто в отдалении маячили перед его глазами. Николай вдруг исчез из поля зрения. Пинхаса охватило некоторое беспокойство. И тут справа от себя за высокой решёткой он увидел арочный проход и стоящего внутри него Дмитриева. Он прошёл через калитку в ограде и продолжил идти за ним. Во дворе Николай повернул налево, вошёл в первый подъезд и остановился возле высокой двери. Пинхас приблизился к нему, и они один за другим вошли в тускло освещённый коридор. Молодой мужчина ростом ниже среднего с густой чёрной бородой и блестящими карими глазами пожал Дмитриеву руку и посмотрел на незнакомца.

— Пинхас, студент Технологического института, — сказал Николай. — Борис просил привести его.

— Проходите, все уже собрались.

В большой комнате, окнами выходящей на улицу, сидели на диване, креслах и стульях семь человек, негромко переговариваясь между собой. При появлении хозяина квартиры Евдокимова с двумя пришедшими они замолкли и стали внимательно рассматривать Пинхаса. Навстречу ему в этот момент поднялся мужчина лет двадцати. Он подошёл к нему и крепко пожал руку. Он был ниже Пинхаса и смотрел на него, чуть задрав подбородок. И тот успел рассмотреть чуть волнистые каштановые волосы над высоким лбом, усы под прямым носом, маленькую аккуратную бородку и умные маслянистые глаза.

— Полку прибыло, — бодро произнёс он и, положив руку на его спину, посадил возле себя.

— Рутенберг, — представился Пинхас.

— Савинков Борис, — негромко ответил мужчина. — Дмитриев о тебе высокого мнения. Такие люди нам очень нужны.

— Сегодня мы зачитаем важный документ и обменяемся мнениями, — произнёс хозяин квартиры. — Всё идёт к тому, что партия будет создана. Сегодня в Петербурге и многих городах России существуют и работают кружки и группы, разделяющие общие взгляды. Документ отпечатан на гектографе несколько лет назад и называется «Наши задачи. Основные положения программы социалистов-революционеров».

В комнате наступила напряжённая тишина. Закончив чтение, Евдокимов обвёл взглядом слушателей, приглашая к обсуждению. С дивана поднялся мужчина лет тридцати в тёмном в светлую полоску пиджачном костюме с жилеткой.

— Господа, то, что мы сейчас услышали, очень напоминает идеи народовольцев. Ничего не имею против них, сам находился под их влиянием. Но жизнь идёт вперёд, напряжённость в обществе растёт. Надо бы серьёзно обновить идеологию.

— Позвольте мне разъяснить ситуацию, — высокий худощавый человек деликатно вступил в дискуссию. — Партия только организуется и набирает силу. Программа ещё не составлена. Понятно, что идейно она связана со своей предшественницей, с народничеством, сущностью которого являлась идея возможности перехода к социализму некапиталистическим путём. Но есть немало аспектов новизны. Это демократический социализм, выражающийся в широкой хозяйственной и политической демократии. Это социализация земли, которая должна стать народным достоянием. Они обеспечат мирный, без социалистической революции, переход к социализму.

Пинхас внимательно слушал, но выступить не решился. Слишком мало опыта и пока было чему поучиться.

Расходиться стали по одному, так диктовали правила конспирации. С Дмитриевым Пинхас попрощался ещё на квартире. Он вышел после Бориса Савинкова и увидел его в арочном проходе со двора на проспект.

— Ну, что скажешь? — спросил тот.

— Я не склонен к политическим дискуссиям, Борис. Я люблю действие, активное организованное выступление.

— Не беспокойся, на твой век работы хватит. Сегодня ты узнал основные принципы, которыми будет руководствоваться партия.

— В принципе я с ними согласен. Хотя кое-что нужно ещё обмозговать, — признался Пинхас.

— Это правильно. Кроме того, раз ты вступил в подпольную организацию, ты должен подобрать себе псевдоним. Охранка у нас вездесущая. Кличка твоя будет известна только узкому кругу лиц.

— Хорошо, я подумаю.

— Тогда всё, будем прощаться, на следующей встрече обсудим.

— Ладно.

Савинков прошёл через полуоткрытые железные ворота и двинулся по Литейному. Пинхас шёл на некотором удалении от него в ту же сторону. На перекрёстке Борис свернул на Невский, а Пинхас сел на подъехавшую по его зову пролётку.

2

Савинков был студентом юридического факультета Санкт-Петербургского университета

и не без труда выкраивал время для встреч. Поэтому, когда это удавалось, они встречались в городе, заранее оговаривая время и место. Часто просто ходили по улицам или забегали погреться и выпить кофе с булочкой в кафе на Невском. Подпольную кличку Мартын Иванович, которую предложил Пинхас, Борис принял сразу и не без удовольствия, посмеявшись над необычной его изобретательностью. И после этого не без иронии так и называл его.

Отец Савинкова Виктор, товарищ прокурора окружного военного суда в Варшаве, был уволен со службы за либеральные взгляды. Раньше Пинхас не всегда понимал мотивы присоединения обеспеченных и интеллигентных русских людей к антиправительственным партиям и кругам. Но знакомство его с некоторыми из них в студенческом кружке, на редких встречах на конспиративной квартире постепенно привело его к мысли о существовании какого-то особого мировоззрения. Однажды в воскресенье, сидя с Савинковым за столиком в кафе, он спросил его об этом.

— Мартын, ты глубоко мыслишь. Да, русская интеллигенция заражена такой болезнью.

Она называется нигилистическим морализмом. Мой отец, я тебе рассказывал, из-за этого серьёзно пострадал.

— Как же, Борис, такое могло случиться с тысячами людей?

— На самом деле с десятками тысяч. Всё началось с Писарева, Добролюбова, Бакунина, Кропоткина. Слышал о них?

— О Бакунине слышал. Он один из теоретиков анархизма и народничества.

— Верно. Так вот, они оказали сильное влияние на умонастроение людей. В своих трудах они писали, что жизнь не имеет никакого объективного смысла, кроме материальной обеспеченности. Поэтому высшая и единственная задача человека — служение человеку и народу и непримиримая борьба с тем, что этому препятствует. Такова глубочайшая черта духовности русского интеллигента.

— Борис, я в последнее время именно так чувствую и понимаю.

— Без этого внутреннего смысла, Мартын, ты не можешь быть в России революционером.

Они расплатились с официантом и вышли на проспект. Было морозно, но небо очистилось от облаков, и солнечные лучи осветили фасады дворцов и заиграли на оконных стёклах.

3

Увы, вскоре их встречи прервались на года полтора. Этому предшествовали февральские события 1899 года. Построенное по велению Петра I итальянским архитектором Доменико Трезини на Васильевском острове здание 12 коллегий вначале предназначалось для важнейших учреждений государственного управления. Потом там расположился Главный педагогический институт, готовивший преподавателей для высших и средний учебных заведений империи.

Санкт-Петербургский университет 8 февраля должен был отмечать своё восьмидесятилетие. Заранее было вывешено объявление, подписанное ректором Сергеевичем, предупреждающее студентов об ответственности за нарушение общественного спокойствия после юбилейного акта. Сергеевич был знаменитым учёным в области истории русского права, и Савинков с увлечением слушал его лекции. Но как один из влиятельных студенческих лидеров, он настаивал на решительном ответе. Сходка посчитала тон объявления оскорбительным и проголосовала за то, чтобы устроить ректору обструкцию.

Во время торжественного заседания, когда ректор начал своё выступление, в зале послышались свист, хлопки и выкрики. Высокий седовласый профессор Сергеевич в течение минут пятнадцати пытался восстановить тишину, но оценив положение, покинул кафедру.

Студенты стали расходиться из университета небольшими группами. Когда часть студентов прошла через Дворцовый мост, полиция перекрыла его. На этот день у неё был заготовлен план, который отрабатывался многие годы. Цель его состояла в том, чтобы не допустить прорыва в центр города большого количества студентов и предотвратить их массовые шествия по Невскому проспекту, нередко переходившие в столкновения с полицией. Переходы через Неву по льду были разрушены заранее. Толпа по набережной прошла до Румянцевского сквера. Там произошла стычка с отрядом конной стражи, демонстрация была жестоко разогнана нагайками.

На другой день студенты собрались вновь. Зал гудел от гнева, молодые люди делились впечатлениями вчерашнего дня.

— Нас отстегали, как крепостных. Сатрапы царя унизили наше человеческое достоинство, — обратился к толпе крепко сбитый парень. — Это не совместимо с самыми элементарными правами человека. Предлагаю бастовать.

— А я требую прекратить занятия и закрыть университет до тех пор, пока правительство не даст нам гарантии личной неприкосновенности.

— Верно, Савинков, — поддержали его коллеги с юридического факультета.

— Тогда предлагаю за это проголосовать. Кто за закрытие университета?

Вверх взметнулось множество рук.

— Подавляющее большинство. Нет смысла проводить расчёты.

— А кто будет руководить стачкой? — выкрикнул кто-то из зала.

— Нам нужно избрать организационный комитет, — предложил тот же крепко сбитый парень.

Из зала послышались фамилии, которые он сразу же стал записывать на листке бумаги, облокотившись на кафедру. Воодушевлённые успехом и полные ощущения грядущих перемен, студенты медленно покидали зал.

4

Газеты широко освещали события в университете. Напряжённость в городе росла, и эсеровские группы приняли решение распространить стачку по учебным заведениям всей страны. Дмитриев сообщил об этом Рутенбергу, и в Технологическом институте объявили сходку.

— Господа студенты, мы не можем оставаться в стороне, когда власть подвергает жестокому насилию наших братьев, — отрывисто и чётко заговорил Пинхас, поднявшись на сцену аудитории. — Я предлагаю присоединиться к ним, прекратить занятия и объявить стачку.

— Правильно, Рутенберг. Пора положить конец полицейскому произволу, — кричал кто-то из возбуждённой толпы.

Студенты выбрали оргкомитет, куда единогласно ввели Николая и Пинхаса, и собрались в главном вестибюле. Дмитриев подошёл к Рутенбергу и, оглянувшись по сторонам, произнёс:

— По достоверным сведениям в университет введена полиция. Хотят прекратить стачку. Боюсь, что нас ждёт та же участь.

— Если мы ступили на путь борьбы, Николай, столкновение с репрессивным государственным аппаратом неизбежно.

— Это верно. Но сейчас я не об этом. В этой массе людей, которые нас поддержали, есть и те, кто являются осведомителями и агентами полицейского управления.

— Ты прав. Поэтому нас с тобой рано или поздно заметут.

— Хорошо, что ты это понимаешь, Пинхас.

В университете вскоре начались аресты. Иногородних выслали, живущих в столице задержали, а потом отдали на поруки. А в начале марта всем было разрешено вернуться в университет. По высочайшему указу царя Николая II была создана комиссия, которая приступила к расследованию событий. В докладе, составленном по результатам её работы, резко критиковались действия полиции и министерства народного просвещения. Всё шло к успокоению и примирению, и занятия возобновились. Однако происходящее в Московском и Киевском университете вернуло студентов к прежним требованиям. Но и полиция активизировала свои действия. Один за другим был арестован Первый, Второй и Третий организационные комитеты, руководившие стачкой. К концу апреля было арестовано и выслано около трети студентов петербургского университета.

5

Для ректора Технологического института Головина студенческие волнения стали нежданным откровением. Преданный царю и отечеству, желающий стране процветания и любящий своих учеников профессор понимал, что система народного просвещения требует улучшения, а отсутствие академических свобод неприемлемо для прогресса России. Он осуждал жёсткие действия полиции, но сознавал их необходимость и неизбежность.

А сегодня перед ним лежало письмо, подписанное начальником Охранного отделения Санкт-Петербурга полковником Владимиром Михайловичем Пирамидовым. Его принесли ещё вчера во второй половине дня, но Харлампий Сергеевич не стал его читать сразу. Для него были очевидными его содержание и смысл, требовавшие решений, принимать которые он не желал. Он внимательно пробежал письмо взглядом.

«Рекомендую принять неотложные административные меры против студентов…», — пробежал он опять эту строчку письма. За ней шёл список фамилий и имён студентов, которых предлагалось исключить из института, как наиболее активных участников последних событий. Харлампий Сергеевич вновь взглянул на список. «Рутенберг Пинхас». Он вспомнил, что несколько лет назад принял его в свой институт и потом ни разу об этом не пожалел. Это был блестящий студент, которого ожидало прекрасное будущее инженера-механика. А сегодня он вынужден принять решение, избежать которое невозможно.

Головин вынул из папки чистый лист бумаги и, скрупулёзно подбирая слова, набросал текст. Закончив писать, он тяжело вздохнул и взял в руку колокольчик. На звон дверь открылась, и секретарь энергичной походкой подошёл к столу ректора.

— Подготовь-ка, любезный, этот приказ. Когда будет готов, принеси его мне. Я подпишу.

— Слушаюсь, Харлампий Сергеевич, — сказал Тимофей и, повернувшись, вышел из кабинета.

«Через год всё забудется и можно будет дать им возможность закончить учёбу», — подумал Головин и, закрыв натруженные глаза, устало откинулся на спинку стула.

Ольга

1

Летом 1900 года Рутенберг вернулся в Санкт-Петербург. Город встретил его солнцем, зеленью парков, праздной публикой на Невском, и белыми ночами. Омытые зимними и весенними дождями фасады дворцов и тротуары блестели чистотой, а сияющий позолотой купол Исаакиевского собора был виден издалека.

За минувшие полтора года многие его связи были утрачены и забыты, и ему потребовалось время, чтобы выйти на прежних знакомых. Один из них привёл его на встречу группы «Рабочее знамя». Там он и увидел Савинкова. Друзья тепло обнялись. Им было о чём поговорить, они были молоды и голодны и вскоре уже сидели в трактире на соседней улице.

— Ну, рассказывай, Мартын, о своих приключениях. Я помню, ты поднял технологов на стачку, за это тебя тогда выгнали из института.

— Да, меня выслали из города, и я оказался в симпатичном южном городе Екатеринославе.

— Слышал о таком, — произнёс Борис. — Григорий Потёмкин его строил, и показал Екатерине Великой во время их поездки по Новороссии. Ей очень понравилось.

— А ты неплохо знаешь историю, — улыбнулся Пинхас. — Так вот, мне помогли устроиться чертёжником на Александровский Южно-Российский металлургический завод. Потом меня заметил один либерал и порекомендовал на Екатерининскую железную дорогу. Там сблизился с социал-демократами, но их «катехизис» большое впечатление на меня не произвёл. Они больше склонны к легальным ненасильственным методам борьбы. Но я уже убедился, что самодержавие этим не сломить. Списался с Дмитриевым, приятелем из Технологического, и он позвал меня сюда. А ты чем занимался всё это время, тебя ведь тоже арестовали?

— Меня и многих моих товарищей отчислили тогда из университета. Я уехал в Германию. Пригодилось знание немецкого, и год я проучился на юридическом в Берлине и Гейдельберге. Но не мог я сидеть без дела в эмиграции и участвовать в пустопорожних дискуссиях. Потому вернулся и поселился у старшего брата. Всё идёт к тому, что все группы и кружки скоро объединятся в партию.

Они насытились мясной солянкой и кулебякой и с видимым удовольствием предались воспоминаниям.

— Образование не хочешь закончить? — спросил Борис.

— Думаешь, меня восстановят после бунта, который я с товарищами у них учинил?

— Попытайся, я слышал, некоторых приняли обратно.

— Пожалуй, стоит попробовать, — сказал Пинхас.

Друзья расплатились с трактирщиком и вышли на улицу.

— Рад был встрече, Мартын Иванович.

— Я тоже, Борис.

— Ну, пока. Я должен ехать. У меня свидание с прекрасной дамой.

Приятель поднял руку и вскоре сел в остановившуюся пролётку. Пинхас махнул ему на прощанье и остановился в задумчивости. Потом перешёл на другую сторону улицы и вызвал пролётку.

— Подбрось-ка меня, любезный, к Технологическому институту, — сказал он ямщику.

— Извольте, барин, — кивнул тот, натянул поводья, и лошадь проворно побежала по залитой солнцем улице.

К большому удивлению, в институте его восстановили. Сказались его значительные успехи в учёбе, и, возможно, отсутствие у полиции серьёзного компромата на него за время пребывания в Екатеринославе.

2

На следующий год Рутенберг окончил институт и получил диплом с отличием. Теперь у него было право проживания в городе, которое приобрёл благодаря полученному им высшему образованию. Молодой инженер, ещё не обременённый семьёй, вскоре нашёл работу и погрузился в манящую, но полную опасностей подпольную жизнь.

Идеи социал-демократии не убедили его в том, что они указывают верный путь для России. Большинство людей, с которыми он сейчас сотрудничал, были социалистами-революционерами. Он уже ощущал себя космополитом, человеком мира, забылись его прежние переживания горестей и страданий соплеменников и всё больше и сильнее чувствовал он духовную связь с русской интеллигенцией. И не важно, какой национальности были люди, освобождению которых от гнёта государства он посвятил свою жизнь. Революция, думал он, сметёт все национальные различия и это будет уже другой, единый народ, имя которому человечество.

Однажды на собрании он увидел миловидную молодую женщину, принесшую с собой большую связку книг. От них ещё пахло свежей краской и конторским клеем. Она разложила их на столе и предложила всем присутствующим купить. Пинхас присмотрелся к ней и вспомнил. Да, это она вступилась за студентов, которых он и Дмитриев вывели на площадь возле Технологического института. Рутенберг подошёл к столу и взял книгу.

«Г. В. Плеханов. О социальной демократии в России», — прочёл он про себя и посмотрел на неё.

— Я куплю, — сказал он. — Сколько она стоит?

— Двадцать копеек, — ответила она и окинула его острым изучающим взглядом.

— Меня зовут Пинхас.

— А меня Ольга.

— Очень приятно, Ольга. Я хотел бы предложить Вам свою помощь. Книг-то много, боюсь, продать их все не удастся.

— Хорошо. Подождите меня на выходе.

Осень нагрянула стремительно, и порывистый ветер вздымал полы пальто и гнал по небу рваные клочья серых облаков. Она появилась в полушубке и лисьей шапке. Он протянул руку и подхватил тяжеловатую связку книг.

— Спасибо, Пинхас. Моя контора недалеко отсюда. Я оставлю книги там.

— Я узнал Вас, Ольга. Вы помните событие весной два года назад возле Технологического института? Вы бросились защищать нас от полиции.

— Так Вы там были? А я увидела, как вас бьют шашками и нагайками, и возмутилась. Меня тогда арестовали, как «нарушительницу» общественного порядка, отвели в участок и возбудили дело о «сопротивлении властям при исполнении ими служебных обязанностей». Меня осудили на полгода тюремного заключения. Дело удалось передать на пересмотр в Судебную палату. Защитником был приглашён знаменитый адвокат Оскар Грузенберг. Благодаря ему приговор смягчили, и я отсидела только две недели.

— Мы, Ольга, выбрали такую жизнь, что нам могут потребоваться хорошие адвокаты, и не один раз.

— Да, это верно, Пинхас.

Пока они шли, Ольга рассказала, что является владелицей издательства «Библиотека для всех», специализирующегося на выпуске просветительской и революционной литературы. Ветер дул им в лицо, и он увидел, как у неё зарделись щёки и лоб, и это придавало ей в его глазах особую симпатию.

— Подождите меня здесь, — сказала она.

Ольга открыла дверь, взяла у него книги и скрылась в полутьме. Через пять минут она вернулась.

— Ну, давайте прощаться. Мне пора.

Он молча пожал её руку и стоял в нерешительности, пока она не остановила пролётку и не поднялась в неё. Когда оцепенение прошло, и он пришёл в себя, лошадка побежала, оставив его одного на тротуаре.

«Уж не влюбился ли я? — подумал Пинхас. — Давно со мной не случалось ничего подобного. И мне всё равно, что она русская, а я еврей, если мы занимаемся одним общим делом».

Он брёл по улице, размышляя о зарождающемся в нём чувстве и замечая пробиравшего его озноба. Он теперь знал, где её найти. Это приободрило его и, неся в себе давно уже не испытываемое ощущение влюблённости, он зашагал быстрее.

3

Он стал ждать её после работы и провожать домой. Она с готовность принимала ухаживания этого большого симпатичного человека, болеющего, как и она, идеями свободы и справедливости. Ольга была образована, знала, что такое скорость света и геометрическая прогрессия, читала Лаврова и Кропоткина, жертвовала деньги на революционные нужды и симпатизировала эсерам. Однажды они стояли неподалеку от дома, где он арендовал квартиру. Выпавший несколько дней назад и лежащий плотным настилом на тротуаре снег хрустел под ногами прохожих.

— Я живу на этой улице, — сказал он. — Здесь холодно. Хочешь согреться?

Она внимательно посмотрела не него и улыбнулась.

— А чаем не угостишь?

— Конечно, чаем «Высоцкий».

Они поднялись на второй этаж. Он щёлкнул ключом, и тяжёлая деревянная дверь заскрипела и открылась. Он пропустил её вперёд, снял пальто и принял полушубок у Ольги. Потом деловито затопил камин, и большая гостиная постепенно наполнилась теплом. Он поставил греться чайник, сел на диван рядом с ней и накрыл её холодную ручку своей большой тёплой ладонью.

— Я люблю тебя, Ольга, — не без труда произнёс Пинхас.

— Я тоже люблю тебя, Пинхас, — сказала Ольга.

Она повернула голову и потянулась к нему своими мягкими ещё не целованными губами. Он обхватил её грудь руками и поцеловал. Его вдруг охватило давно не испытуемое возбуждение.

— Я боюсь, Пинхас, — остановила она его. — У меня никогда ещё не было мужчин. И я на семь лет старше тебя.

— Разве это имеет какое-то значение, если мы любим друг друга? Выходи за меня замуж.

— Но ты не можешь жениться на христианке. Наш брак не зарегистрируют.

— Я посоветуюсь с моим другом. Он юрист и хорошо разбирается в брачных законах.

Теперь Ольга уже не противилась своему желанию. Пинхас почувствовал происшедшее в ней изменение, легко поднял её на руки и понёс в спальню. Когда он вошёл в неё, она вскрикнула от короткой боли, которая вскоре исчезла, сменившись овладевшей их молодыми телами страстью.

4

Чем сильнее была влюблённость Рутенберга в Ольгу, тем больше был он озабочен вопросом женитьбы. Пинхас стал интересоваться семейными союзами в своём кругу и не без удивления обнаружил у его коллег немало смешанных браков. Он понял, что за этим стоит весьма распространённое среди революционеров стремление поколебать казавшиеся им устаревшими социальные и национальные предрассудки. Так же, как и Рутенбергом, ими двигало представление о единении всех наций в один народ, живущий по законам демократии и свободы.

С Савинковым он виделся в дни, когда проходили собрания организации, членами которой они являлись. Пинхас как-то остановил его на выходе, и Борис почувствовал, что тот чем-то удручён.

— Что случилось, Мартын?

— Борис, хочу поговорить с тобой, как с юристом. Я встретил женщину, с которой желаю связать судьбу.

— Говори прямо. Ты собираешься жениться?

— Да. Но есть проблема — она христианка.

— Я вижу, ты в курсе дела. В России, да и в других странах, браки заключаются в церкви. А она не повенчает, если молодожёны принадлежат к разным конфессиям.

— Следовательно, мне потребуется принять христианство, или ей пройти гиюр и стать иудейкой?

— Выбирайте, другого пути у вас нет. В России гражданских браков не заключают. Ещё при Николае I министр народного просвещения граф Сергей Уваров изобрёл триаду: «Православие, самодержавие, народность».

— Похоже на девиз Великой французской революции «Свобода, равенство, братство».

— Верно, наш глубокомысленный девиз в противовес ему. С тех пор под ним и живём.

— Я думаю, главное в этой формулировке «самодержавие». И чтобы сломать эту триаду, нужно его уничтожить.

— Правильно мыслишь, Мартын Иванович.

— Спасибо, Борис.

— Будь счастлив, Мартын, — улыбнулся Савинков. — Извини, я тороплюсь.

Он на прощанье махнул рукой и исчез в проёме двери. Небольшой зал, где проходило собрание, опустел. Рутенберг минуту постоял в задумчивости и направился к выходу. Решение, которое смутно виделось ему прежде, обрело ясные очертания.

5

На следующий день они с Ольгой встретились после работы.

— Чему ты улыбаешься, милый? — спросила она.

— Я решил принять православие. Иначе нас не повенчают. Оленька, у нас нет другого выхода.

— Но ты же не веришь в Б-га? Хотя я тоже не очень.

— Ради нашего счастья я готов поверить. Кстати, у меня есть начальное религиозное образование. Я знаю Библию и умею молиться. Мне бы только почитать Евангелие.

— Пожалуй, ты прав, — произнесла Ольга. — В моём приходе поп весьма добродушный и порядочный человек. Я с ним поговорю.

— Может быть, мне пойти с тобой?

— Хорошо, пойдём вместе — согласилась она. — Ты знаешь Андреевский собор на Васильевском острове?

— Конечно. Недалеко от университета, на Большом проспекте. Я, Оленька, весь Петербург пешком обошёл.

Пинхас обнял её, и они двинулись по улице, обсуждая, где они встретятся.

В воскресенье он ждал её на набережной Невы возле сфинкса напротив академии художеств. Она немного опаздывала. Человеколев смотрел на него своей загадочной улыбкой, словно что-то хотел сказать. Но Пинхас принял решение — он женится и ради своей возлюбленной готов на всё. Подошла Ольга и они, пройдя мимо дома Трезини, свернули направо. Улица, по обе стороны застроенная дву-трёхэтажными похожими друг на друга жилыми домами, вывела их на проспект, за которым уже хорошо просматривался красивый увенчаный крестом купол собора, окружённый главками с крестами, и высокая двухъярусная шатровая колокольня. Та сторона проспекта была почти незастроенной, и он открылся Пинхасу во всём своём великолепии. Они поднялись на паперть, миновали большую резную дверь, над которой два золоченых ангела держали знак ордена Святого Апостола Андрея, и вошли в большой полутёмный зал.

Воскресная служба ещё шла, и они стали у входа, прислушиваясь к молитве и пению.

— Знаешь, кто это? — прошептала Ольга и, не дожидаясь ответа жениха, произнесла, — настоятель собора, протоиерей Иоанн Покровский.

— У него хороший голос, — оценил Пинхас.

— Разве в этом дело? Он выдающийся писатель и добрейший человек.

Когда молебен закончился, прихожане потянулись мимо них к выходу. Они направились к алтарю, ограждённому от нефа резным трёхъярусным иконостасом. Он сиял позолотой и великолепием, и Пинхасу показалось, что Иисус, богоматерь, апостолы и пророки взирают на него своими глубокими пытливыми глазами. Священники о чём-то говорил с дъяконом, стоя на солейе перед «Царскими вратами». Богатые одеяния на Иоанне сияли чистотой, отражая падающий из высокого окна купола свет. Он заметил Ольгу и поняв, что она хочет его о чём-то спросить, сделал ей знак рукой. Старик излучал спокойствие и добродушие.

— Ваше преосвященство, — произнесла Ольга, когда он приблизился к ним. — Я не посмела бы обратиться к Вам, если бы не нужда, которая беспокоит меня и моего избранника.

Протоиерей окинул взглядом Пинхаса.

— Что вас заботит, молодые люди? — спросил он.

— Мой избранник пожелал стать христианином.

— Это серьёзный вопрос. Надо поговорить.

Он спустился со сцены, повёл их за собой в боковой придел и остановился возле большого арочного окна.

— Как вас зовут? — спросил священник.

— Пинхас, ваше преосвященство.

— Вы иудей?

— Да, я еврей. Правда, уже давно не соблюдаю традиции, — произнёс Пинхас.

— Недели две назад у меня проходил обряд один весьма достойный молодой человек. Он тоже венчался с одной русской барышней, просто красавицей. И я не мог ему отказать, — вздохнул протоиерей и снова посмотрел на Пинхаса. — Никто не будет Вас крестить, если Вы не верите в Б-га.

— Я верю, иначе бы не пришёл. Ведь Б-г он один.

— Верно. Я вижу, Вы человек серьёзный. Не буду Вас отговаривать.

— Для нас с Ольгой, святой отец, это очень важно. Мы хотим повенчаться.

— Вам, молодой человек, нужно прочесть «Катехизис». В нём изложены основные положения нашего вероучения. И выучите наизусть «Символ веры». Когда будете готовы, приходите. Я поговорю с Вами, и мы назначим время церемонии.

— Спасибо, Ваше преосвященство, — сказал Пинхас.

— И ещё одно. Вы должны сменить имя.

— Мы об этом уже подумали. Имя Пётр подойдёт?

— Конечно. Это хорошее православное имя, — одобрительно кивнул протоиерей.

Ольга дала ему свой «Катехизис», и он начал читать. Многое в нём напоминало ему пройденные в детстве еврейские книги и молитвенники. Миновал месяц упорных занятий, перемежающихся свиданиями с Ольгой, во время которых они предавались любви, целовались и увлечённо обсуждали вопросы богословия.

— Пётр, по-моему, ты уже готов, — сказала она.

— Пожалуй, ты права, — усмехнулся он. — Всё равно, умней Иоанна Гавриловича я не стану.

В воскресенье они снова отправились в Андреевский собор. Шла воскресная служба и множество прихожан заполняли расписанный фресками и украшенный иконами зал. Когда служба закончилась, он подошли к алтарю. Иоанн их заметил.

— Вы прочли книгу? — спросил протоиерей.

— С большим интересом. И не только её. «Новый завет» тоже.

— Я не буду Вас экзаменовать. У меня только один вопрос. Как Вы думаете, почему иудеи не признали Христа ни мессией и ни пророком и не пошли за ним?

— Это очень трудный вопрос, святой отец. Перед восстанием против Рима взаимоотношения между евреями и римским прокуратором в Палестине были очень напряжёнными. Наверное, их священники и старейшины в Синедрионе боялись раскола и вражды среди евреев. А может быть, он не отвечал их представлениям о том, каким должен быть мессия.

— Благодарю Вас, Пётр, за честный ответ. Не сомневаюсь, что Вы готовы. Приходите через неделю. Да, обязательно приведите двух свидетелей, крёстных.

— Я могу привести одного, святой отец.

— Ладно. Я обеспечу тебе второго.

— Спасибо, Ваше преосвященство.

Пинхас и Ольга поклонились и направились к выходу.

— Всё в порядке. Крещенье через неделю. Он даст мне и одного крёстного.

— Крёстных, Пётр, я бы тебе обеспечила.

— Оленька, я думаю, так лучше. Ты приведи их на наше венчание.

Она засмеялась, и он обнял её за плечи.

В следующее воскресенье собор как обычно был полон народу. Иоанн читал с амвона молитву, и прихожане дружно подпевали ему. По окончании её он обратился к присутствующим.

— Сегодня у нас особенный день. Мы принимаем в нашу общину человека, который пожелал быть нашим братом и делить с нами наши беды и радости.

Люди в зале одобрительно зашумели. Но слышались и другие голоса: «Этот еврей хочет быть ровней с нами». «Им что, своей религии не хватает?» — сказал кто-то недалеко от него. Пинхас, стоявший у массивной колонны вместе с Ольгой, понимал, что не все прихожане добрые самаритяне. То, что антисемиты есть и среди присутствующих, не было для него новостью. Да он и не собирался участвовать в богослужениях и молебнах. Просто для того, чтобы соединиться с любимой женщиной, он вынужден был заплатить эту цену. Он пробился между ожидающими ритуал прихожанами к алтарю и подошёл к протоиерею. Недавно купленный костюм с жилеткой хорошо сидел на нём, подчёркивая его ладную мужскую фигуру.

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа», — торжественно произнёс священник.

— «Аминь», — послышалось из зала.

Он возложил на него руку, назвал его по имени Пётр, и началось таинство крещения. В нужный момент Пинхас произнёс молитву «Символ веры» и наклонил голову. Протоиерей трижды окропил его освящённой до этого водой, надел ему на шею серебряный крестик и перекрестил. Неожиданно для себя Пинхас почувствовал прилив сил, и тяжесть, и волнение, сковывавшие его во время священнодействия, исчезли, растворившись в захлестнувшем его тёплом потоке.

Через две недели в полупустом храме они повенчались. Шафером согласился быть Николай Дмитриев, товарищ по партии эсеров, которого в Технологическом институте так и не восстановили. А свидетелем со стороны Ольги стала её родная сестра.

Гапон

1

О крещении и браке с христианкой Рутенберг родителям не сообщил. Он понимал, какой взрыв негодования это вызовет у религиозного отца и матери, дочери раввина. Да и родственники Ольги не слишком были рады этому браку. Но неодобрение брака с иудеем изменить их решение связать свои судьбы не могло. Они любили друг друга, и Ольга Николаевна стала для Петра Моисеевича женой, другом и человеком, разделявшим его взгляды, мысли и желания. В день венчания они посетили фотографа на Невском и сделали снимок, который поместили в чёрного цвета картонную овальной формы паспарту. Потом он многие годы висел в рамке в их квартире в Санкт-Петербурге. Невеста в белом платье и белой шляпке канотье с невысокой цилиндрической тульей и прямыми узкими полями, с которой свисала белая фата. Она добродушна и естественна и достойно несёт ту красоту молодости, которой не требуется особых украшений. Жених рядом с ней крупный коротко остриженный мужчина с усиками в белой рубашке с высоким воротником, чёрном галстуке, серой жилетке и тёмном пиджаке. Его взгляд из-под толстых очков выражает спокойствие и уверенность в себе.

Ольга Николаевна вскоре забеременела и весной родила первенца, которого счастливые родители назвали Женей. Её мать и сестра стали частыми гостями в доме и нередко оставались с мальчиком в дни, когда дела требовали её присутствия в издательстве. Чтобы обеспечивать семью Рутенберг стал искать более высокооплачиваемую работу. Огромный город с сотнями промышленных предприятий предоставлял такую возможность. Друзья по революционным кругам всё же посоветовали ему устроиться на Путиловский завод, один из самых больших в России машиностроительных и металлургических предприятий с почти тринадцатью тысячами рабочих. Он передал документы в управление предприятия, и через некоторое время Пинхаса пригласили на интервью. Предложение от дирекции пойти на должность младшего инженера-технолога в инструментальную мастерскую он принял, не раздумывая. Рутенберг сразу же нашёл общий язык с сотрудниками и подал несколько рационализаторских предложений, которые весьма понравились администрации. Серьёзный и представительный инженер проявил и хорошие организаторские способности, и через несколько месяцев его назначили заведующим мастерской.

В то время в Санкт-Петербурге в кружках социалистов-революционеров много говорилось о священнике Георгии Гапоне. Однажды после совещания, нередко проводимого на квартире, принадлежавшей известной артистке театра Яворской, сочувствующей нелегалам, как и немало других либеральных деятелей искусства, Борис Савинков остановил собиравшегося уже уйти Рутенберга. Пинхас был тогда активистом партии эсеров. О её создании объявила в январе 1902 года центральный орган партии газета «Революционная Россия». Рутенберг уже успел познакомиться с некоторыми членами Центрального комитета и знал, что Борис Викторович стал одним из её руководителей.

— Мартын Иванович, задержись, пожалуйста. Нужно обсудить один вопрос.

— Ольга просила прийти сегодня пораньше. Сынок приболел, — он взглянул на Савинкова и добавил, — минут пятнадцать у меня есть.

— А больше и не потребуется. Давай-ка присядем.

Они сели на диван возле большого, выходившего на проспект окна. Обставленная модной мебелью комната, оклеенная красивыми яркими обоями, уже опустела и лишь в коридоре ещё раздавались шаги и хлопала вслед за уходящим входная дверь.

— От нашего агента в полиции к нам поступила информация, что начальник Особого отдела департамента полиции Сергей Зубатов поссорился с министром внутренних дел Плеве. Тот отправил Зубатова в отставку и выслал из Петербурга.

— Занимательно, — произнёс Пинхас, — но какое это имеет к нам отношение?

— Не торопись, Мартын. К тебе самое прямое. С ним лично был знаком Гапон, но они разошлись в вопросе о рабочих союзах. Зубатов занимался созданием легальных подконтрольных полиции рабочих организаций. Его целью было парализовать влияние на них революционной пропаганды. Он весьма преуспел в этом в Москве, Минске и Одессе, а в прошлом году попытался сделать это в столице. Гапона привлекли к этому делу, как популярного среди рабочих священника. Он пользовался покровительством градоначальника Клейгельса, у которого считался своим человеком. Тот поручил Гапону изучить постановку дела в зубатовских организациях. Гапон написал доклад, где раскритиковал зубатовские общества и предложил основать новое по образцу независимых английских профсоюзов. По его мнению, зубатовские союзы слишком тесно связаны с полицией и это компрометирует их в глазах рабочих и парализует их деятельность. Доклад был одобрен градоначальником и митрополитом.

— То есть, создание общества поручили Гапону, — заметил Пинхас.

— Совершенно верно, Мартын Иванович. Но с ним есть проблема. Он не любит интеллигенцию.

— Наверное, считает нас болтунами и демагогами, не знающими жизнь простых людей.

— Именно так. Мне мои парни достали их устав. Главный принцип общества — рабочая самодеятельность и взаимопомощь. Членами «Собрания русских фабричных и заводских рабочих Санкт-Петербурга», так оно будет называться, могут быть только рабочие.

— В таком случае, мы ничего не сможем сделать, Борис.

— Но ты работаешь на крупном предприятии, рабочие хорошо к тебе относятся. Может быть, через них тебе удастся найти подход к Гапону. Согласно уставу, он станет единственным руководителем и наставником этой организации.

— Я слышал, Гапон окончил духовную академию. Следовательно, он сформировавшийся человек, на мировоззрение которого трудно повлиять.

— Поживём-увидим, Мартын. У России сейчас множество проблем. Промышленный спад, неурожай и огромный государственный долг ещё со времён Русско-турецкой войны. А сейчас война с Японией, которую Россия, по-видимому, проигрывает. При этом бедность большинства народа, отсутствие элементарных гражданских свобод. Рано или поздно этот нарыв созреет и прорвётся. Поэтому нам очень важно контролировать и вести агитацию в этом весьма многочисленном обществе.

— Хорошо, Борис. Я поговорю с рабочими. Хотя, по-моему, ещё слишком рано. «Собрания» ведь пока нет.

— Главное, ты всё понял, Мартын Иванович. Чернов, Гоц и Азеф очень рассчитывают на тебя.

Савинков поднялся с дивана, повернулся, пожал руку Пинхасу и вышел из комнаты. Через несколько минут Рутенберг в раздумье последовал за ним.

Дома он сразу же был вовлечён в бесконечный круг забот. Мальчика беспокоили какие-то боли, и он плакал, отказывался есть и не мог уснуть. Пинхас взял его на руки и ребёнок, почувствовав заботу отца, успокоился и вскоре уснул. Он положил его в колыбель и вышел в гостиную. Беременная жена, носившая под сердцем уже второго ребёнка, поцеловала его и предложила поесть.

— Пётр, мама сварила обед. Я тебе сейчас здесь накрою.

— Спасибо, Оленька. С удовольствием. Я проголодался. Как ты себя чувствуешь?

— Неплохо. Только очень устала. Я отпустила маму домой. Ей тоже нужно отдохнуть. Женечка нас просто опустошил. А ты молодец, быстро его угомонил.

— Новичкам всегда везёт. Он, наверное, сразу понял, что со мной ему не справиться.

Ольга засмеялась и ушла на кухню, а Пинхас переоделся в домашнюю одежду и вымыл руки. Обед уже ждал его на столе.

2

В феврале 1904 года министерство внутренних дел утвердило устав профсоюза. Вскоре он под названием «Собрание русских фабрично-заводских рабочих» был торжественно открыт. Ещё за полгода до этого на Выборгской стороне начала работать чайная. Она стала клубом и центром нового общества. Туда иногда заходил один из рабочих инструментальной мастерской. Потом он рассказывал Пинхасу о том, что слышал в чайной. Рутенберг понимал, что у Гапона всё идёт не так легко, как хотелось. Первое время численность членов «Собрания» не превышала нескольких сотен. Но с весны рабочие стали вступать туда массами. Один из товарищей по партии сообщил Пинхасу, что Гапону удалось привлечь влиятельную группу рабочих с Васильевского острова, согласившихся на сотрудничество. Их подкупили его заверения объединить рабочих всей страны сетью клубов, которые будут созданы в больших городах. Они поняли, что он не видит целесообразность в подпольной деятельности и считает правильной легальную, рассчитывает объединить в рабочем обществе десятки, а может быть и сотни тысяч, и таким образом, создать пролетарскую армию, с которой власть вынуждена будет считаться. Они вступили в Собрание и заняли в ней руководящие посты. Благодаря им численность членов профсоюза стала стремительно расти и вскоре достигла нескольких тысяч.

Когда Рутенберг узнал, что в их районе создаётся отделение «Собрания», он попросил Клима Иванова, своего рабочего, пойти на церемонию открытия и стать его членом.

Он рассказал потом, что Гапон явился не один, а с градоначальником Иваном Фуллоном. Тот явно благоволил отцу Георгию, облачённому в шёлковую рясу. Гапон произнёс речь, которая вдохновила многих собравшихся.

— Я слышал, он прекрасный оратор. На его проповеди собираются тысячи людей.

— Верно, Пётр Моисеевич, говорит он хорошо. Я записался в профсоюз, как почти все, кто там был.

— Спасибо, Клим. Я в долгу не останусь.

К концу года на заводе произошёл инцидент, последствия которого стали роковыми для всей Российской империи. Мастер деревообрабатывающего цеха уволил четырёх рабочих. На заводе распространился слух, что их уволили из-за принадлежности к «Собранию». Рутенберг узнал от приятеля, служащего администрации, что дирекция весьма обеспокоена стремительным ростом Нарвского отдела профсоюза и опасалась, что все рабочие станут его членами. Об этом он при встрече сообщил Савинкову и стал ожидать ответных действий Гапона, до сведения которого было доведено, что рабочие уволены незаконно. «Собрание» должно вступиться за своих членов, заявил тот. На заседании руководителей отделов было решено послать депутации к градоначальнику Фуллону, к директору завода Смирнову и фабричному инспектору Чижову с требованием восстановить уволенных рабочих и уволить мастера Тетявкина. Фуллон, который с Гапоном был в хороших отношениях, принял депутацию вежливо и обещал помочь. Директор и инспектор решительно отказались удовлетворить эти требования. Тот же служащий рассказал Рутенбергу о визитах Гапона, который, похоже, вёл единоличные переговоры со Смирновым и Чижовым, стараясь убедить их пойти на уступки и угрожая стачкой. Но те оказались непреклонны.

На Новый год день выдался на удивление погожий. Небо очистилось после длительного снегопада и сияло непогрешимой голубизной. Город словно накрылся чистым белым покрывалом, чтобы поразить людей своей удивительной красой. И казалось, что он своим величием зовёт всех жить в мире и согласии и не нарушить его высшую гармонию. Рутенбергу по выходу из дома удалось сразу поймать пролётку, и уже через минут двадцать он оказался на Лиговке, где его ждал Савинков.

— Здравствуй, Мартын Иванович.

— Здравствуй, Борис.

— Я пригласил тебя сегодня, так как по сведениям, полученным от наших агентов, нас ожидают чрезвычайные события.

— Гапон в последнее время часто бывает на Путиловском, — сказал Пинхас. — Увы, ему пока не удалось достичь компромисса с администрацией. Казалось бы, что стоило принять четверых и уволить мастера, которому сам директор, я уверен, и поручил выгнать этих бедолаг. Но она почему-то не боится идти на конфронтацию.

— Скорей всего, потому что правление видит в «Собрании» большую опасность и желает покончить с ним. Оно хочет поставить его в безвыходное положение, показать всем его бессилие даже в этом, казалось бы, простом деле, — рассуждал Савинков. — Но оно вместе с правительством, я думаю, очень ошибаются. Гапон демонстрирует сейчас неожиданное упорство.

— Хотелось бы с ним познакомиться, — вздохнул Рутенберг.

— Постарайся через своих рабочих — членов профсоюза выйти на него, — сказал Савинков. — Я слышал, Гапон с товарищами готовит петицию с политическими и экономическими требованиями, которую хочет преподнести царю. Кроме того, он угрожает всеобщей стачкой и конечно обратится к нам и социал-демократам за поддержкой. Значит, у тебя есть повод говорить с ним и помочь ему.

— Рабочие не вооружены, Борис. Не представляю себе, как такую петицию он передаст царю.

— Гапон поэтому хочет решить вопрос мирным путём и петицию не предъявлять. Скорей всего правительство посоветует Николаю не принимать её и ввести войска. Но я слышал, что у Гапона в «Собрании» сильная оппозиция. Она толкает его на конфликт.

— Поэтому, будет жарко, Борис. Несмотря на мороз.

— «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые!» Так писал Фёдор Тютчев.

— Не уверен, Борис, что блажен. Но ничего не поделаешь, самодержавие и народ рано или поздно должны будут столкнуться, слишком непримиримы их интересы.

— Возможно, ты прав, Мартын. Хочешь зайти ко мне? Выпьем чаю или что-нибудь покрепче. Когда ещё увидимся?

— Спасибо, Борис. Но я обещал Ольге вернуться домой и покатать Женю на санках. Смотри, какая прекрасная погода!

— Ладно, Мартын. Будь здоров!

Савинков протянул руку для пожатия и окинул друга взглядом. Рутенберг улыбнулся, молча пожал руку и окликнул кучера проезжавшей пролётки.

3

Гапон, надеясь на мирное разрешение конфликта, был уверен, что правительство окажет давление на администрацию завода. Он надеялся на градоначальника Фуллона, который пытался договориться с председателем совета министров Сергеем Витте. Увы, требования профсоюза не были удовлетворены. На собрании Нарвского отдела приняли решение о забастовке и 3 января Путиловский завод стал. В тот же день состоялось совещание предпринимателей. Министр финансов составил доклад на имя императора, в котором утверждал, что требования рабочих незаконны и невыполнимы, а исполнение их нанесёт тяжёлый урон российской промышленности. Введение восьмичасового рабочего дня на Путиловском заводе, получившем ответственный заказ для Маньчжурской армии, писал министр, может привести к непоправимым последствиям и поражению в войне.

Рутенберг видел всю стихийность развертывавшихся событий, бессилие революционных партий и интеллигенции оказать какое бы то ни было влияние на них, и не мог понять позиции правительства, допускавшего все это на свою погибель.

На заводе Рутенберга уважали и приглашали во время стачки посещать заседания Нарвского отделения «Собрания». В тот вечер, после бесплодных усилий и хождений по власть имущим, Гапон произнёс свою пламенную речь. Под возгласы одобренья толпы он спустился со сцены в сопровождении ближайших товарищей. Группа рабочих-путиловцев подошла к Гапону. Семёнов, один из них, обратился к нему:

— Отец Георгий, познакомься с нашим другом.

— Пётр Моисеевич, — сказал Рутенберг и пожал ему руку.

Гапон с интересом оглядел молодого высокого господина с немного вьющимися тёмными волосами и глазами, поблёскивающими через толстые стёкла очков.

— Рабочие мои не очень любят интеллигентов, — произнёс священник. — Тем более удивительно, что они приняли тебя за своего.

— Для меня их нужды и чаяния понятны и очевидны, Георгий Аполлонович. Я ведь работаю с ними уже несколько лет.

— Хорошо, что ты сумел найти с ними общий язык.

— Ты, отец Георгий, сейчас верно сказал, что на рабочего не обращают внимания, не считают его за человека, он нигде не может добиться правды и его нещадно эксплуатируют. А после того, что ничего не удалось добиться ни у Смирнова и ни у министров, у него нет другого выбора, как идти к царю.

— Так ты поддерживаешь мой призыв? — спросил Гапон.

— Да. Но тогда необходимо составить обращение к царю.

— Сегодня я напишу петицию. Прощай, Пётр.

— Прощай, Георгий Аполлонович.

Стоявшие рядом с ними рабочие с интересом слушали разговор. Когда Гапон удалился, один из них сказал Рутенбергу:

— Отец Георгий тебя уважает, Пётр Моисеевич. Значит, мы в тебе не ошиблись, ты наш.

— Любой разумный человек сегодня понимает, что нужно добиться того, чтобы с вами считались, — ответил Пинхас.

От своих рабочих он узнал, что после выступления в Нарвском отделении Гапон, наконец, составил петицию, от написания и подачи которой прежде отказывался. В следующие три дня он зачитывал её и давал толкование во всех отделениях «Собрания». И собирал десятки тысяч подписей. Рутенберга рабочие пригласили на один из таких митингов. Он слушал речь священника и был захвачен её простотой и искренностью. Он понял, что в этом и состоял секрет его ораторского таланта — он говорил на понятном рабочим языке и выражал их чувства и желания. В конце речи, когда он предлагал им поклясться, что они выйдут в воскресенье на площадь и не отступятся от своих требований, люди плакали, топали ногами, стучали стульями, били о стены кулаками, и клялись явиться на площадь и умереть за правду и свободу. В «Собрании» царила атмосфера мистического, религиозного экстаза. Пинхас знал об уважении и авторитете среди рабочих завода. А сейчас понял, что может оказаться нужным им и поэтому должен идти вместе с ними к Зимнему дворцу.

В субботу Рутенберг слышал, что Гапона хотели арестовать, но это не удалось, так как он был окружён плотной толпой рабочих.

4

Гапона Рутенберг увидел только утром 9 января среди рабочих, бледного и растерянного.

— Отец Георгий, я пойду с Вами.

— На богоугодное дело идём, Пётр Моисеевич, — сказал Гапон. — Нас там будет более двухсот тысяч.

— Есть у Вас какой-нибудь план?

— Нет, милый. Но мы всё равно пойдём.

— Войскам раздали боевые патроны. Они отрезали окраины от центра города. Войска, отец Георгий, будут стрелять.

— Не думаю, — неуверенно ответил Гапон. — Я написал письма министру внутренних дел и царю с призывом избежать кровопролития.

— Вы получили от них ответ?

Священник беспомощно развёл руками. Пинхас вынул из кармана пальто лист с планом города, где он заранее сделал отметки, и передал его Гапону.

— Отец Георгий, я предлагаю для процессии такой путь.

Гапон посмотрел на план и согласно кивнул.

— Если войска будут стрелять, нужно забаррикадировать улицы и взять из ближайших магазинов оружие, — сказал Пинхас. — С ним будем обязательно прорываться к Зимнему дворцу.

— Дельное предложение. Я принимаю.

Священник даже несколько приободрился. Плохо скрываемый страх, сковавший его тело и терзавший душу, ушёл, сменившись покоем, который всегда настаёт, когда появляется человек со здравым смыслом и уверенностью в себе.

— Мы с тобой пойдём во главе пятидесятитысячного шествия, Пётр, — произнёс он. — Нужно взять из часовни хоругви, иконы и кресты.

Посланные рабочие принесли ещё царские портреты и епитрахиль, в которую тут же облачился Гапон. Во дворе Нарвского отделения «Собрания» было уже много народа. Прежде, чем двинуться в путь, надо было объяснить людям, на что идут.

— Скажи им, Пётр, — попросил священник.

Пинхас вышел на крыльцо и поднял руку. Толпа смолкла в ожидании.

— Отец Георгий попросил меня сказать вам, что солдаты могут открыть огонь и к дворцу не пропустят. Хотите вы всё-таки идти?

Толпа одобрительно зашумела, и послышались крики: «Пойдём и прорвёмся на площадь». «Нам нечего терять».

Он объяснил, какими улицами идти и что делать в случае стрельбы. И назвал адреса ближайших оружейных лавок.

— С богом, — произнёс Гапон и дрогнувшая толпа, стиснутая было у ворот, вылилась на широкую улицу.

«По-бе-еды бла-аго-вер-ному импе-ра-то-ру на-ше-му Ни-ко-ла-ю Алек-сан-дро-ви-чу…» — звенело фанатической уверенностью заклинание, которое должно было отвести от неё всякое зло.

Нарвские триумфальные ворота с шестёркой коней скульптора Клодта, холодно блестели камнем и железом. Через их высокий пролёт девяносто лет назад прошли возвращавшиеся из Европы русские войска — победители Наполеона. Но сегодня эти войска стояли возле них с заряженными винтовками перед шедшим с челобитной к царю народом. Увидев за поворотом ряды солдат, запели ещё громче и пошли твёрже и уверенней. Шедшие впереди рядом с Рутенбергом хоругвеносцы хотели было свернуть на боковую улицу, но толпа сзади напирала и все двинулись прямо. Неожиданно у Нарвских ворот появился кавалерийский отряд с шашками наголо и разрезал процессию надвое по всей её длине.

— Вперёд, товарищи! — прохрипел шедший рядом с Пинхасом Гапон, почувствовав смятение толпы.

Процессия сомкнула ряды и двинулась дальше. Кавалерийский отряд опять пропорол толпу, но уже в обратном направлении, и помчался к Нарвским воротам. Один казак пронёсся рядом с Рутенбергом, шашка просвистела над его головой, и он ощутил запах взмыленного коня. Но теперь это его уже не беспокоило: впереди перед огромными воротами две шеренги солдат ожидали приказа. И в этот момент он услышал голос офицера, за которым последовал резкий треск залпа. Рядом с ним падали скошенные пулями люди, раздавались предсмертные стоны и проклятья. Солдаты стреляли три раза, долго и беспощадно. И каждый раз те, кто не успел бежать, падал на снежный наст, укрываясь от пуль. Когда прекращали стрелять, живые поднимались и убегали, но пули доставали и их. После третьего раза никто не поднялся.

Через несколько минут после третьего залпа Рутенберг поднял уткнутую в снег голову. Рядом с ним валялись хоругви, кресты, портреты царя и окровавленные трупы людей, среди которых он узнал ближайших соратников Гапона Ивана Васильева и Филиппова. Отец Георгий стонал слева от него. Пинхас толкнул его, и голова священника показалась из-под шубы с одетой на неё епитрахилью.

— Батюшка, ты жив?

— Жив, Пётр. Но меня в руку ранили.

— А ползти сможешь?

— Смогу.

— Тогда давай.

И они поползли через дорогу к воротам ближнего двора. Рутенберга потрясло количество корчившихся, мечущихся и стонущих от боли и ужаса раненых и здоровых людей.

— Нет больше бога, нет больше царя, — прохрипел Гапон, сбрасывая с себя шубу и шитую золотом епитрахиль, и Пинхас ещё раз поразился способности священника выразить в нескольких словах суть происходящих событий.

Рутенберг сразу же понял, что грядущая революция станет делом не кучки интеллигентов, а всего народа, утратившего веру в бога и царя. Гапону перевязали куском нижней рубахи кровоточащую рану на руке. Какой-то рабочий протянул ему шапку и пальто и он, кивнув ему в знак благодарности, надел их. Небольшой группой по задворкам и канавам добрались до дома, населённого рабочими. Один из них стал стучаться в двери квартир, но ни одна после коротких переговоров не открылась. Пинхас понял, что все боятся и надо спасать Гапона.

— Батюшка, отдайте мне всё, что у Вас есть, — решительно произнёс Рутенберг. — Если Вас станут обыскивать, ничего не найдут.

Гапон безропотно, повинуясь воле товарища, вынул из внутреннего кармана пиджака два листа бумаги. Один был доверенностью от рабочих, а второй петицией — их он нёс царю. Рутенберг сунул их в карман пальто и окинул священника взглядом.

— Вас узнают, если Вы попадётесь на глаза полиции. Нужно изменить внешность. Я думаю, нужно остричь волосы.

Гапон согласно кивнул. Рутенберг вытащил взятый утром на всякий случай перочинный нож, в котором были встроены маленькие складные ножницы. Отец Георгий покорно нагнул голову, и Пинхас стал обрезать бороду и пряди длинных волос на голове. Рабочие стояли вокруг с обнажёнными головами, очарованные этим великим постригом, и с благоговением получали в протянутые руки из его рук остриженные волосы Гапона. Теперь он был неузнаваем. Рутенберг предложил пробираться в город. На перекрёстках и переездах они наталкивались на группы солдат и жандармов. Гапона в этом случае била нервная лихорадка — он панически боялся ареста. И каждый раз Рутенбергу приходилось с трудом успокаивать его. Наконец через Варшавский вокзал им удалось преодолеть кордоны окружавших пригороды войск. Рутенберг повёл его вначале к одним знакомым, потом, заметая следы, к другим.

Вечером их проводили к Горькому, работавшему в своём кабинете. Тот, увидев Гапона, подошёл к нему, обнял и предложил ему сесть.

— Что теперь делать, Алексей Максимович? — спросил Гапон.

Горький подошёл, посмотрел ему в глаза и, стараясь ободрить сидевшего перед ним совсем растерянного человека, ласково и в то же время сурово произнёс:

— Что ж, надо идти до конца. Всё равно. Даже если придётся умирать.

В этот момент в кабинет вошёл Рутенберг. Он пожал руку писателю, с интересом разглядывавшему его, и повернулся к Гапону.

— Довольно, батька, вздохов и стонов! Рабочие ждут от тебя дела.

— Мартын, поедем к ним.

— Нет, батька, я против. Надо сказать рабочим, что ты занимаешься их делом.

— Мартын, — воскликнул Гапон, — садись, пиши! Надо скорей!

Пинхас сел на диван и, опершись на стол, не торопясь написал записку, и протянул её Гапону. Тот прочёл, одобрительно кивнул и вернул её Рутенбергу. Пинхас поднялся и вышел из кабинета. В гостиной он подошёл к ожидавшему его рабочему Семенову.

— Передай это, милый, в Нарвское отделение. Успокой людей. Скажи, отец Георгий готовит послание народу.

— Хорошо, Пётр Моисеевич, — сказал Семенов и скорым шагом вышел из квартиры.

Горький предложил отправиться в Вольно-экономическое общество, где собралась левая интеллигенция. Все ожидали выступления Гапона. Взволнованный он поднялся на трибуну.

— Братья! У меня в руках документы, которые я хочу зачитать.

Он вынул из кармана пиджака листы, переданные ему Рутенбергом, и начал читать. Закончив, оглянул аудиторию.

— Теперь мы знаем, что инициаторами расстрела являются Владимир Александрович и Сергей Александрович — дядья царя Николая. На их руках кровь сотен погибших и тысяч раненых. Я призываю вас поддержать народное восстание и помочь рабочим добыть оружие.

После выступления ему предложили написать прокламацию. Гапона увели и спрятали на квартире литератора Батюшкова. Утром Рутенберг явился к нему.

— Как дела, отец Георгий?

— Написал, как мы договорились, — сказал Гапон и протянул Пинхасу исписанный лист бумаги.

Рутенберг пробежал его глазами и взглянул на священника.

— Нужно кое-что изменить. Не возражаешь?

Гапон беспомощно развёл руками. Рутенберг переписал прокламацию, оставив нетронутыми лишь несколько фраз, и дал священнику новый текст.

«Родные. Братья товарищи-рабочие.

Мы мирно шли 9 января к царю за правдой, мы предупредили об этом его опричников-министров, просили убрать войска, не мешать нам идти к царю. Самому царю я послал 8 января письмо, в Царское Село, просил его выйти к своему народу с благородным сердцем, с мужественной душой. Ценою собственной жизни мы гарантировали ему неприкосновенность его личности. И что же? Невинная кровь все-таки пролилась. Зверь-царь, его чиновники-казнокрады и грабители русского народа сознательно захотели быть и сделались убийцами наших братьев, жен и детей. Пули царских солдат, убивших за Нарвской заставой рабочих, несших царский портрет, прострелили этот портрет и убили нашу веру в царя. …Так отметим же, братья, проклятому народом царю и всему его змеиному отродью, министрам, всем грабителям несчастной русской земли. Смерть им всем. Вредите всем, кто чем и как может. Я призываю всех, кто искренно хочет помочь русскому народу свободно жить и дышать, — на помощь. Всех интеллигентов, студентов, все революционные организации (социал-демократов, социалистов-революционеров) — всех. Кто не с народом, тот против народа. Братья-товарищи, рабочие всей России. Вы не станете на работу, пока не добьетесь свободы. Пищу, чтобы накормить себя, и оружие разрешаю вам брать, где и как сможете. Бомбы, динамит — все разрешаю. Не грабьте только частных жилищ, где нет ни еды, ни оружия. Не грабьте бедняков, избегайте насилия над невинными. Лучше оставить девять сомнительных негодяев, чем уничтожить одного невинного. Стройте баррикады, громите царские дворцы и палаты. Уничтожайте ненавистную народу полицию. Солдатам и офицерам, убивающим невинных братьев, их жен и детей, всем угнетателям народа — мое пастырское проклятие. Солдатам, которые будут помогать народу добиваться свободы, — мое благословение. Их солдатскую клятву изменнику-царю, приказавшему пролить невинную кровь, разрешаю. Дорогие товарищи-герои. Не падайте духом. Верьте, скоро добьемся свободы и правды; неповинно пролитая кровь тому порукой. Перепечатывайте, переписывайте все, кто может, и распространяйте между собой и по всей России это мое послание и завещание, зовущее всех угнетенных, обездоленных на Руси восстать на защиту своих прав. Если меня возьмут или расстреляют, продолжайте борьбу за свободу. Помните всегда данную мне вами — сотнями тысяч — клятву. Боритесь, пока не будет созвано Учредительное Собрание на основе всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права, где будут избраны вами самими защитники ваших прав и интересов, выставленных в вашей петиции изменнику-царю.

Да здравствует грядущая свобода русского народа!

Священник Георгий Гапон

12 час ночи 9 января 1905 г.»

— Хорошо, Пётр Моисеевич! — удовлетворённо произнёс Гапон. — Хочу предложить тебе писать ещё, когда найдёшь нужным.

— Ладно, батюшка, как тебе будет угодно, — согласился Пинхас.

Гапон подписал десятка полтора чистых листов бумаги и протянул их Рутенбергу.

5

В первые дни после расстрела Гапон надеялся на подъём народного восстания и готов был встать во главе его. Но вопреки его ожиданиям восстания не последовало, лидеры «Собрания» были арестованы, и он утратил всякую связь с рабочими. Пребывание Гапона в городе стало опасным. Рутенберг встретился на Лиговке с Савинковым.

— Мартын Иванович, Центральный комитет партии благодарит тебя за мужество и умелое руководство Гапоном и рабочими 9 января и последующие дни, и за спасение Георгия Аполлоновича.

— Спасибо, Борис. Я делал то, что считал правильным и необходимым.

— Чернов, Аргунов и Гоц считают, что следует вывезти Гапона из Санкт-Петербурга.

— Я тоже так думаю. Полиция, конечно, ищет его.

— У одного из членов партии есть имение под Петербургом. Там он будет в полной безопасности. Поговори с Гапоном. Если он согласится, позвони мне. Тогда пусть он

будет готов. За ним заедет наш человек. Ты поедешь с ним. Он, я знаю, человек своенравный, с амбициями. Его надо контролировать.

— Конечно, я поеду с ним.

— Тогда всё. Будь здоров, Мартын Иванович.

— До свидания, Борис.

Вернувшись на квартиру Батюшкова, Рутенберг рассказал священнику о предложении эсеров. Гапон сразу же согласился и пошёл к себе в комнату укладывать вещи в саквояж. На следующее утро возле дома их уже ждала пролётка. Молодой возница всю дорогу до окраины с любопытством поглядывал на одетого в медвежью шубу Гапона. Рутенберг поблагодарил Тимофея, и они направились в условленное место, где поднялись на дроги. Через два часа повозка вкатилась во двор одноэтажного здания усадьбы. Иван Николаевич Хвостов, хозяин имения, увидев их через окно, вышел на крыльцо и, спустившись по невысокой лестнице, подошёл к ним. Меховая шапка над высоким лбом, моложавое лицо, добротное суконное пальто и кожаные сапоги говорили о его статусе и интеллигентности.

— Большая честь принимать Вас у себя, — сказал он и протянул Гапону руку.

— Спасибо за приют, Иван Николаевич, — поклонился ему Гапон. — Надеюсь, моё пребывание у Вас не будет долгим.

— Наш друг через меня просил поблагодарить Вас, — произнёс Рутенберг.

Хвостов улыбнулся и пожал ему руку. Он знал, что «друг» — это Савинков.

— Отец Георгий, мы сообщим Вам о настроении рабочих, — сказал Рутенберг. — Если начнётся подъём, Вы вернётесь в Петербург и продолжите свою работу. Если это не произойдёт, Вы уедете за границу. Дожидайтесь от меня известий. Уход отсюда возможен только в случае, если возникнет опасность ареста или арестуют меня. Адреса и пароли для перехода через границу и явки за рубежом я Вам передал. Деньги у Вас есть.

— Спасибо тебе, Пётр Моисеевич. Прими моё благословенье.

— Ну, давай прощаться, батюшка.

Он обнял Гапона, дружески потрепав его по спине, и взгромоздился на дроги. Извозчик натянул поводья, и лошадь двинулась к воротам двора.

После устроенной правительством бойни руководители «Собрания» были арестованы, а социал-демократы и эсеры оказались не готовы воспользоваться сложившейся ситуацией. Вскоре нужда заставила рабочих вернуться на работу, затаив злобу на министров и царя.

Рутенберг находился дома и помогал беременной вторым ребёнком Ольге, когда услышал стук во входную дверь. Мать Ольги пошла открывать. На пороге стоял одетый в жандармский китель молодой человек.

— Здесь проживает Пётр Рутенберг? — спросил он.

— Да, — испуганно произнесла Варвара Михайловна.

Рутенберг вышел в коридор и, увидев жандарма, подошёл к нему.

— Что Вам угодно?

— Вас просят явиться в жандармское управление на беседу. Мне приказано Вас сопроводить.

Пинхас не ожидал, что полиция начнёт расследование так скоро и так быстро выйдет на него. «Значит, не обошлось без филеров, или осведомителей среди рабочих», — подумал он.

— Подождите, я сейчас оденусь.

Через несколько минут вместе с жандармским офицером он вышел из подъезда. Пролётка ожидала их возле дома. Город уже успел опомниться от происшедших несколько дней назад трагических событий, похоронив сотни погибших, и прежняя привычная жизнь словно вернулась в него. Были открыты все магазины, и на тротуарах центральных улицах и проспектах появилось множество прохожих.

В большой комнате, куда его ввели, Рутенберг увидел пожилого жандарма за столом, покрытым множеством папок и бумаг. Тот поднялся и пригласил его сесть на стул.

— Господин Рутенберг, — произнёс жандарм, пытливо смотря на него, — я хочу задать Вам несколько вопросов.

— Я слушаю, подполковник.

— Пётр Моисеевич, расскажите, что вы делали 9 января?

— Путиловский завод не работал, и я был дома с женой и ребёнком.

— А утром? Прошу Вас говорить правду. Вас видели вместе с Гапоном на демонстрации.

Рутенберг понял, что догадки, которые пришли в голову ещё дома, верны и за ним следили.

— Утром рабочие позвали меня послушать выступление Гапона в Нарвском отделе профсоюза. Я пошёл, так как мне, заведующему мастерской, было интересно, чем живут мои рабочие. Там они меня познакомили со священником. А когда толпа во главе с Гапоном двинулась в центр города, я оказался рядом с ним, так как оттуда невозможно было выбраться.

— По моим сведениям Вы перед выходом демонстрации выступили перед рабочими. Вы подстрекали их идти к Зимнему дворцу и к действиям против правительства, — не унимался жандармский офицер.

— Ничего подобного, рабочие выходили на мирную демонстрацию. Они доверили Гапону передать царю петицию. Никаких намерений выступить против правительства у них не было.

— Но вы призывали рабочих строить баррикады, грабить оружейные магазины и оказывать вооружённое сопротивление.

— Господин подполковник, я честный человек. Я видел по всему городу войска, которым раздали боевые патроны. Мне ещё накануне стало ясно, что мирное шествие кончится большой кровью. Что мне оставалось сказать моим рабочим, чтобы они как-то могли защитить себя. Да их лидеры и так понимали, и знали, что придётся делать в случае расстрела.

— Достаточно, господин Рутенберг. Признаюсь, у полиции есть достаточно оснований для обвинения против вас. Если потребуется, мы Вас вызовем ещё раз. А пока Вы свободны.

— Надеюсь, так и будет, господин подполковник.

Рутенберг поднялся, сопровождаемый пытливым взглядом жандарма, и вышел из комнаты. Он понял, что никаких серьезных доказательств у полиции, как видно, нет, иначе его бы арестовали.

Но угроза ареста не миновала. Он стал в эти дни слишком заметной фигурой революционного движения, о нём говорили не меньше, чем о Гапоне. Руководство партии эсеров рекомендовало ему выбираться из России. Рутенберг решил ехать за границу вместе с Гапоном. У него самого были документы, но необходимо было обеспечить ими Гапона. Через несколько дней он взял билет на поезд и выехал из Санкт-Петербурга. В Москве он встретился с Савинковым, который передал ему для Гапона два паспорта, один российский, а другой заграничный. Рутенберг переслал ему их в деревню и указал места встречи с ним. Увы, в имении Хвостова его уже не было. Он оставил убежище, не дождавшись вестей от Рутенберга. По дороге Гапон разминулся с ожидавшими его лицами. Прибыв в Таурогген, он заключил сделку с контрабандистами и в конце января один без документов, перешёл русско-германскую границу на день раньше Рутенберга. В него стрелял пограничник, но промахнулся. Гапон ушёл невредимым.

Глава II. Страсти по Гапону

Первая эмиграция

1

Рутенберг прибыл в Женеву в начале февраля и остановился на квартире, ожидая прибытие Гапона. Но священник туда не явился, и он принялся сразу же расспрашивать знакомых о нём. На следующее утро он отыскался у Плеханова. Чувствующий свою ответственность за Гапона Рутенберг сразу отправился к нему.

Георгий Валентинович радушно поздоровался с Рутенбергом.

— Друг моего друга и мой друг, — сказал он, пожимая Пинхасу руку. — Вы послушайте, как он нашёл меня.

Гапон поднялся с кресла и подошёл к Рутенбергу. Они по-мужски обнялись, трепля друг друга по спине.

— Георгий Аполлонович, почему Вы не пришли по адресу, который я вам дал? — спросил Пинхас.

— Я не смог его найти. Я не знаю языка и два дня ходил по городу беспомощный и измученный. А до этого пересёк всю Европу, опасаясь быть узнанным и арестованным, — начал свой рассказ Гапон.

— А как ты оказался здесь?

— Шатаясь по Женеве, я случайно увидел надпись на русском языке и зашёл внутрь. Оказалось, что это русская библиотека. Я подошёл к библиотекарю и назвал своё имя. Он вдруг обрадовался и, закрыв библиотеку, проводил меня сюда. А Георгий Валентинович встретил меня очень тепло и обо всём расспросил.

— Он рассказал, что своим спасением и бегством из России обязан Вам, Пётр Моисеевич, — сказал Плеханов.

— Отец Георгий создал первый профсоюз «Собрание русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга», объединивший десятки тысяч членов, а потом повёл сотни тысяч к Зимнему дворцу, — произнёс Рутенберг. — Он стал истинным вождём будущей революции. Разве я мог его оставить у Нарвских ворот среди раненых и убитых?

Гапон улыбнулся и коснулся рукой его плеча.

— Я обязан Петру Моисеевичу своей жизнью. Он помогал мне организовать людей. Он шёл со мною в первом ряду в тот кровавый день. Он настоящий друг.

Они сидели и беседовали в гостиной, когда в комнату вошла высокая миловидная женщина лет пятидесяти в длинном шёлковом платье и пригласила всех на обед. Они сели в столовой вокруг покрытого льняной скатертью стола, на котором уже были поставлены тарелки.

— Познакомьтесь, товарищи. Моя жена Розалия Марковна. Она родом из еврейской земледельческой колонии Добренькая Херсонской губернии. Училась в этом благословенном городе Женеве в университете на медицинском факультете, а потом вернулась в Россию. Познакомились мы однажды в компании народовольцев в Санкт-Петербурге, где она работала в больнице. Теперь мне не о чем беспокоиться — у меня дома свой врач.

Жена Плеханова, сдержанно улыбаясь и орудуя половником, наполнила тарелки борщом.

— Спасибо, уважаемая Розалия Марковна, — произнёс Гапон. — Вы просто кудесница. Я помню, как моя матушка по воскресеньям варила борщ с мясом. Это было объеденье.

— Так мы почти все за этим столом родились и жили на Украине, — парировала она. — И с молоком матери впитали борщ и не только его.

— Скажи, батюшка, ты ведь уехал из России не прогуляться по Европе? — спросил Рутенберг. — Когда там всё всколыхнулось и ждёт продолжения, что ты думаешь делать?

Гапон посмотрел на него пытливым взглядом, ожидая подвох. Он помнил, что они, добираясь на дрогах из Петербурга в деревню, принадлежащую Хвостову, говорили и о действиях, которые предстояло предпринять в Европе.

— Я хочу заняться подготовкой восстания. Мои рабочие горят желанием отомстить царю за пролитую кровь. Но для этого народ нужно вооружить.

— Прекрасно, Георгий Аполлонович, — воскликнул Плеханов. — Кстати, Пётр Моисеевич, сегодня вечером у меня соберётся цвет социал-демократической партии. Будем чествовать нашего друга.

— Только Вы, пожалуйста, его не перехвалите, уважаемый Георгий Валентинович, — с некоторой долей сарказма произнёс Рутенберг.

— Не беспокойтесь, мы знаем меру, Пётр Моисеевич.

Потом Розалия Марковна подала на большом блюде утку с рисом и грибами и мужчины принялись вновь наслаждаться едой и расхваливать её достоинства.

Вечером, когда в квартиру Плеханова стали приходить его коллеги меньшевики, Рутенберг попрощался с Гапоном и гостеприимными хозяевами. Плеханов предложил ему остаться и принять участие в приёме, но он отказался, понимая, что его присутствие, как активного члена партии эсеров, будет весьма двусмысленно. На пороге дома он столкнулся с давними приятелями по Санкт-Петербургу Дейчем и Аксельродом в период его увлечения идеями социал-демократии.

2

Роман Гапона с меньшевиками продлился недолго. Они, действительно, «не прочь были иметь его в своих рядах, но при условии, что он усвоит марксистское мировоззрение, и не будет претендовать на роль большую той, на какую дадут ему право его знания и способности». Но Гапон не проявил стремления к учёбе и высказал желание сблизиться с эсерами, которых считал «практическими» людьми. Рутенберг поведал об этом Савинкову и привёл его на квартиру своего знакомого Леонида Шишко, одного из основателей партии социалистов-революционеров. На следующий день у него собрались руководители партии. Гапон рассказал о январских событиях и призвал к революционному выступлению и вооружённому восстанию, во главе которого видел себя. Это им импонировало, они видели в нём единомышленника, и Гапон сразу же почувствовал их искреннее уважение. С ними было легко, они окружили его почитанием, за всё хвалили и, прощаясь, крепко жали ему руки. Виктор Чернов и Михаил Гоц подсказали ему идею объединения всех революционных сил России в борьбе с самодержавием, и Гапон с восторгом поддержал её. Когда через несколько дней Рутенберг зашёл к нему, он протянул ему исписанные листы бумаги.

— Посмотри-ка, Пётр, — произнёс Гапон.

— «Открытое письмо к социалистическим партиям России», — прочёл Рутенберг и взглянул на полного энергии священника. — Ты не терял время зря.

Он принялся читать, понимая, что текст нужно переработать.

— Толково и сильно, Георгий, — закончив чтение, сказал он. — Я бы только сделал несколько поправок.

— Хорошо, Пётр. Ты же знаешь, что прежде, чем публиковать что-нибудь, я всегда обращаюсь к тебе за советом.

— Дай-ка мне ручку и чернила.

Он присел на стул возле письменного стола, взял протянутую священником ручку и стал вносить коррективы. Потом, взяв листы в руки, прочитал исправленное письмо. Гапон восторженно обнял его.

— Как ярко и логично! Ну, Пётр! Я тебе очень благодарен. Пошлю его в международное социалистическое бюро и всем заинтересованным организациям.

Через несколько дней Гапон получил приглашение от Ленина. Гапон с удовольствием согласился. Рутенберг поддержал его. Встреча состоялась в кафе, где часто собирались российские эмигранты. Внимание Рутенберга привлёк молодой господин с высоким лбом и крупной лысеющей головой, сидевший за столом возле окна рядом с молодой миловидной женщиной. Увидев человека в светском костюме, они сразу узнали его — портретами Гапона пестрела вся левая европейская пресса, и приподнялись со стульев навстречу ему.

— Владимир Ильич. Рад с Вами познакомиться, — представился мужчина. — Вся Европа о Вас только и говорит. А это моя жена Надежда Константиновна Крупская. Она после нашей свадьбы предпочла остаться на фамилии отца, человека достойнейшего.

— Очень приятно. Я Георгий Аполлонович, священник, — поклонился Гапон. — Со мной мой друг Пётр Рутенберг.

Рутенберг взглянул на Ленина и поймал его ответный сверлящий взгляд.

— Я с интересом прочёл Ваше письмо и горячо поддерживаю идею объединения. Знаете басню Крылова о лебеде, раке и щуке. Если все революционные силы не согласуют свои действия, то воз самодержавия нам не сдвинуть. Я об этом буду говорить на ближайшем съезде социал-демократической партии.

— О необходимости объединения я подумал, когда после того жестокого расстрела в России не оказалось ни одной партии, которая бы подхватила начатое мной и моими рабочими движение, — горячо заговорил Гапон. — Негоже сегодня враждовать друг с другом. Нужно всем объединиться для великого дела свободы.

Он кипел наивным негодованием на царя и его правительство, говорил, что народ потерял веру в царя, созрел для революции, и он готов её возглавить.

Попрощались по-дружески тепло. На прощанье Ленин посоветовал Гапону не поддаваться разнузданной и бьющей через край лести и учиться марксизму.

3

Теперь Рутенберг всегда сопровождал Гапона. Начались переговоры с представителями разных партий. Он вскоре понял, что священник не разбирается в смысле и значении партий, их программах и различиях между ними. К нему подходили как к революционному вождю, и он рассказывал о событиях 9 января и своей программе объединения. Но непредвиденные вопросы ставили его в тупик, и Рутенбергу приходилось помогать Гапону выходить из неловкого положения.

Продолжительные переговоры окончились решением собрать конференцию из представителей разных партий. На ней должно быть рассмотрено предложение Гапона объединить все революционные партии и организовать боевые силы в России. Рутенберг уже в самом начале посоветовал ему не присоединяться ни к одной партии.

— Чтобы достичь цели, которую ты ставишь, нужно быть независимым политическим авторитетом. Иначе руководство той партии, к которой бы ты принадлежал, не позволит тебе стать во главе нового объединения.

— Умён ты, Пётр Моисеевич. Да мне и самому не хочется становиться рядовым членом. Когда я оказываюсь в обществе образованных людей, я теряюсь, я чувствую себя невеждой, мне нечего им сказать.

— Владимир Ильич и Георгий Валентинович тебе правильно советовали учиться, постигать марксистскую теорию. Они видят в тебе будущего вождя.

— Не нравится мне эта схоластика и фарисейство. Я люблю реальное дело, люблю вести людей за собой.

Чем больше Рутенберг узнавал Гапона, тем ясней становилось, что ему не хватает авторитета и компетенции, чтобы стать во главе предлагаемого им политического объединения. Он постепенно терял интерес к конференции и уже не видел возможности осуществить её решения. В Женеву продолжали прибывать активисты партий, бежавшие от усиливающейся угрозы ареста. В середине февраля приехал Савинков, и через несколько дней в квартире Азефа состоялось заседание Центрального комитета партии.

— Мы оказались не готовы к событиям 9 января, — сказал Чернов. — Я согласен с мнением Гапона: ни одна революционная партия на деле не присоединилась к его движению. Оно опередило нас и наши действия. Прежде всего, мы не обеспечили рабочих оружием, когда уже стало ясно, что мирным шествие не будет.

— Полностью согласен с Виктором, мы опоздали с вооружением народа, — подключился к разговору Савинков. — В Санкт-Петербурге напряжённая тишина, все притаились и ушли в подполье, ожидая реакции противной стороны. Пора начать работу, иначе нам не поднять ни рабочих, ни крестьян.

— Что ты предлагаешь? — спросил Евно Азеф.

— Следует незамедлительно учредить особую организацию для боевой подготовки масс. Начать, полагаю, нужно со столицы — Санкт-Петербург — оплот самодержавия. Потом распространим это по другим городам России. Назовём её, предположим, Петербургским боевым комитетом.

— Поддерживаю это предложение, — заявил Чернов. — У тебя, Борис, есть план работы комитета и перечень его задач?

— Над этим нужно ещё поработать. Но очевидно, что он должен будет заниматься доставкой, хранением и распределением оружия. Но самое главное организацией дружин и обучением дружинников военному делу.

— Предлагаю назначить главой комитета Петра Моисеевича, — сказал Азеф. — Он знает обстановку в городе, известен среди рабочих и партийцев и, главное, уже понюхал пороху.

Все посмотрели на молчавшего всё это время Рутенберга. Он не являлся членом руководства, но его влияние и авторитет уже были настолько велики, что многие лидеры партии охотно поддерживали с ним дружеские отношения.

— Я, безусловно, за, — произнёс Савинков. — Пётр, ты готов?

— Да. Давно пора перейти от слов к делу. Но мне нужны помощники.

— Они у тебя будут, — заявил Чернов. — Мы обсудим этот вопрос и сведём тебя с ними.

Через несколько дней Савинков пришёл к нему на квартиру со списком кандидатов в боевую организацию.

— Мартын Иванович, я тут подобрал тебе людей. Познакомься с ними. Это Александра Севастьянова, Борис Горинсон и Хаим Гершкович. У каждого хорошие рекомендации. Здесь их адреса.

— Спасибо, Борис. Завтра я их соберу у себя.

— Мартын, у тебя есть право подключить ещё людей на месте. Работы будет много.

— Есть ещё уточнения целей комитета?

— Конечно. Вам предстоит приготовить квартиры для складирования оружия, найти возможность приобретения оружия в России, получить от армян, членов партии «Дашнакцутюн», транспорт бомб, нам ими уступленный, наконец, выяснить возможность экспроприации в армейских арсеналах.

— А когда решено отправляться в Россию?

— Азеф и Чернов считают, что выезжать нужно как можно быстрее.

— Ладно, Борис. Завтра закажу билеты.

Третьего марта они сели в поезд до Стокгольма, а через два дня на пароходе отплыли в Гельсингфорс. Там на явочной квартире их уже ждали. Финны помогли им с паспортами и с билетами на поезд до Санкт-Петербурга.

4

Документы, оформленные на вымышленные имена, не гарантировали их от ареста и преследования, но давали возможность подпольной работы.

Попрощавшись с соратниками на Финляндском вокзале и условившись о встрече на следующий день, Пинхас поехал домой. Дверь открыла Ольга Николаевна и, увидев мужа, принялась его обнимать.

— Дорогой мой, как я счастлива! Ты жив, ты вернулся.

— Я жив-здоров, Оленька.

Он поцеловал жену и вошёл в гостиную.

— Как ты ушёл, я всё время боялась, что тебя больше не увижу.

— Где Женечка?

— Он у мамы. Ему там хорошо. А меня вчера только отпустили из полиции, допрашивали.

— В чём дело, Оля?

— Не хотела тебя волновать тогда, но теперь расскажу. Девятого января я беспокоилась, что тебя долго нет, и пошла к Александровскому скверу. Там были гвардейцы. Они стреляли по людям. Меня окрикнул какой-то офицер. Я находилась в сильном нервном напряжении и крикнула ему в ответ: «Убийца!».

— Ты правильно ему сказала.

— А они меня привлекли к суду по обвинению в оскорблении должностного лица при исполнении служебных обязанностей.

— Его служебной обязанностью было убивать, — с долей сарказма сказал Пинхас.

— Вчера я обратилась к адвокату Оскару Осиповичу Грузенбергу. Помнишь, я тебе рассказывала, пять лет назад он помог обжаловать приговор.

— Помню. Он сократил срок с полугода до двух недель. Я думаю, Оленька, тебе нечего бояться.

— Прости, Пётр, мне нечем тебя кормить.

— Свари что-нибудь, я подожду. В Европе я немного поправился. Мне бы не мешало похудеть, — усмехнулся он.

Ольга разожгла печь и принялась готовить еду. Пётр тем временем расспрашивал её о сыне.

— Женя уже большой мальчик, всё понимает и любит читать. У нас, Петенька, замечательный ребёнок.

Она повернулась к нему и подошла поближе.

— Дорогой, я хочу ещё детей.

Он молча прижал её к себе и поцеловал дрожащие от желания губы.

— Я тоже этого хочу, — прошептал он.

Потом была полная страсти и нежности ночь любви, а через три недели Ольга почувствовала, что зачала новую жизнь.

На Санкт-Петербург в марте ещё накатывались морозы и жгучие ветры с Финского залива, но в апреле скованная белым панцирем Нева заскрежетала расколотым льдом и понесла его в море.

Энергия и сила природы словно передались Рутенбергу и его помощникам. С раннего утра до позднего вечера они носились по городу, искали квартиры для складов оружия и боеприпасов, связывались с рабочими предприятий, производящих вооружение. Пригодились связи Рутенберга на Путиловском заводе, и ему удалось приобрести там винтовки и патроны, сделанные по заказу для российской армии, воюющей в Порт-Артуре. Бомбы, полученные от армян, приняла боевая организация эсеров. Они пошли на исполнение террористических актов, число которых в 1905 году стало заметно больше. Кое-что удалось получить и из армейских арсеналов. Помогли сочувствующие эсерам офицеры и солдаты. Но для вооружённого восстания оружия не хватало.

«Джон Графтон»

1

В мае Рутенберг вернулся из России в Париж и оказался втянутым в историю, которая могла бы оказаться чрезвычайно болезненной для российской власти.

Война с Японской империей была необходимой России для усиления своего влияния и контроля в Манчжурии, Корее и Жёлтом море. Министр внутренних дел и шеф Жандармов Вячеслав Константинович фон Плеве подталкивал командование армии и флота к началу военных действий. Военный министр Алексей Куропаткин обвинил его в содействии развязыванию войны. Плеве ответил: «Чтобы удержать революцию, нам нужна маленькая победоносная война». Он был по-своему прав, но в июле 1904 года его убил член Боевой организации эсеров Егор Созонов. К войне Россия ещё не была готова, план военно-стратегической подготовки к кампании против восточного соседа оказался неосуществлённым до конца. Она терпела поражения на суше и на море. Пал Порт-Артур, сражение под Мукденом было проиграно, русская эскадра потерпела жестокое поражение в Японском море у острова Цусима.

В Европе эти события широко освещались прессой. Рутенберг каждое утро выходил на улицу к ближнему киоску, покупал газеты и с интересом читал о событиях далёкой войны. Ещё год назад Путиловский завод работал над крупным заказом военного ведомства, и он и его мастерская были заняты производством и ремонтом необходимых инструментов. И теперь в его сознании всё соединилось в одну картину. Он видел, что неудачи Российской империи на Дальнем Востоке вызвали в стране революционную ситуацию. Как профессиональный революционер, стремящийся к уничтожению самодержавия, от поражений царской армии он испытывал явное удовлетворение. Но Рутенберг и не мог предполагать, что эта война своим крылом коснётся его опять.

Через несколько дней после возвращения из России он получил письмо от хорошо ему знакомого Михаила Гоца, члена Центрального комитета партии эсеров. Он назначал встречу, важность которой, писал приятель, очень велика. Встретились они в кафе на бульваре Бомарше и, заказав кофе и круассаны, сели за столик на тротуаре.

— Не будем растекаться мыслью по древу, Пётр Моисеевич, — сказал Гоц, подчёркивая ещё раз серьёзность разговора. — Товарищи попросили меня дать тебе важное поручение.

— Я внимательно слушаю, Михаил Рафаилович.

— Ты знаком с Конни Циллиакусом?

— Нет, но слышал о нём от Бориса Викторовича.

— Его зовут Конрад Виктор, но он с некоторых пор представляется другим как Конни. Так вот, от нашего друга Конни нам поступило предложение закупить оружие на деньги «американских миллиардеров» и переправить его в Россию.

— Мне это нравится, — заметил Рутенберг.

— Но мы через наших людей в Финляндской Партии активного сопротивления знаем, откуда деньги. Они пожертвованы на русскую революцию японским правительством. Их предоставляет нам бывший японский атташе в России полковник Мотодзиро Акаси.

— Представляю себе, насколько сильно японцы хотят вывести Россию из войны, — не без удивления произнёс Рутенберг. — И какова сумма?

— Миллион франков.

— Ого. Это много оружия, Михаил.

— Но у жертвователей Циллиакуса есть условия, которые он хочет оговорить с представителем нашей партии. Чернов и Русанов предложили послать к нему для переговоров тебя. Конечно, все с ними согласились.

— Эти условия известны?

— Смысл их в том, что не все деньги достанутся нам. Твоя задача взять у него как можно больше.

— Надеюсь, я с ним договорюсь.

Мимо них текла праздная толпа, привлечённая тёплой погодой и приятными запахами французской кухни, доносившимися из высыпавшихся на улицы ресторанов и кафе. Они сидели за столиком и наслаждались кофе и негромким разговором, предчувствуя большие тектонические сдвиги, начало которых было сейчас в их руках.

2

В Лондон на переговоры Рутенберг уехал через два дня. Знаменитый писатель, один из создателей и руководителей Партии активного сопротивления Циллиакус проживал в роскошной гостинице в центре города, где всегда останавливался, когда дела приводили его в британскую столицу. Конрад встретил его в фойе. Рутенберга сразу поразили его гигантский рост и богатырское телосложение, сочетавшиеся неожиданно для него с доброжелательной улыбкой. Он представился, крепко пожал ему руку и пригласил следовать за ним. Номер люкс, куда они вошли, был обставлен в викторианском стиле и отличался не бросающейся в глаза роскошью. Циллиакус предложил ему дорогой шотландский виски и кофе с сухим печеньем, они по-дружески поговорили о лондонской погоде, настраиваясь на предстоящую беседу. Конрад говорил на ломаном русском с акцентом, но правильно и живо.

— Не скрою, Пётр Моисеевич, Вы мне импонируете своим романтическим прагматизмом.

— Я тоже рад нашему знакомству. Так каковы условия жертвователя?

— Его план заключается в том, чтобы привлечь к вооружённому восстанию все революционные силы России, — продолжил Конни. — Поэтому он не желает класть все яйца в одну корзину. Так, мне кажется, говорят русские.

— Да, Конни. У Вас хороший русский язык.

— Благодарю Вас. Так вот, он хочет поделить деньги между всеми партиями, поддерживающими идею свержения монархии.

— Этот подход в принципе правилен, но всё же следует принять во внимание, что их удельный вес и влияние на русское общество далеко не одинаковы.

— С этим нельзя не согласиться. Поэтому я, прежде всего, обратился с предложением к партии эсеров и сегодня говорю с Вами, её видным представителем.

— Спасибо за комплимент, но моя партия, действительно, самая многочисленная, влиятельная и активно действующая в России.

— Социал-демократы, особенно большевики, тоже поднимают сейчас голову.

— Не возражаю, — парировал Рутенберг. — Но реально они, кроме агитации, пока ничего не сделали. А эсеры только за несколько последних месяцев совершили множество акций. Главным образом, они в феврале ликвидировали дядю царя Сергея Александровича, главного виновника в принуждении Николая II к насильственным действиям против мирной демонстрации, а недавно убили московского градоначальника графа Шувалова. Уж Вы-то понимаете, что эти меры сильней расшатывают царский режим, чем любая агитация.

— Вы правы, Пётр Моисеевич. Но что мне делать? Требования жертвователя я должен исполнить.

— Моя партия готова провести всю основную работу по покупке и доставке оружия. Поэтому самую большую сумму нужно предоставить ей.

— Но для приёмки и перевозки его по городам у неё недостаточно возможностей. Поэтому придётся привлечь к делу Гапона с его рабочими.

— Но и сам Гапон сейчас член нашей партии.

— Приходится с Вами согласиться, — вздохнул Конни. — Поэтому эсерам я попрошу перевести около двухсот тысяч франков. Это пятая часть всего пожертвования.

— Буду Вам очень благодарен, — сказал Рутенберг. — Хотелось бы узнать, как Вы собираетесь доставить в Россию такое огромное количество оружия?

— Я давно уже занимаюсь помимо прочего также его контрабандой и хорошо изучил все возможные пути доставки оружия. По железной дороге это невозможно — ширина колеи европейских дорог меньше, чем российских. У нас не будет возможности перенести такой груз из вагона в вагон. Это сразу будет замечено пограничной полицией и всех арестуют.

— Таким образом, остаётся только один путь — по морю, — произнёс Рутенберг.

— Именно, уважаемый. Я уже начал подыскивать в Англии подходящее нам судно, которое мы зафрахтуем.

— Если оставшиеся средства будут распределены между остальными партиями, это обяжет их самим находить поставщиков оружия, закупать и перевозить его в Россию. На мой взгляд, такой принцип создаст большую неразбериху.

— Пожалуй, Вы правы, — задумался Циллиакус. — Закупать и погружать оружие на судно должна одна организация. Но тогда и делить деньги нужно другим способом.

— Передайте все деньги нашей партии для приобретения оружия. А разделение их, что требует жертвователь, будет производиться путём пропорционального распределения оружия после его доставки в порт назначения.

— У Вас, Пётр Моисеевич, хорошее воображение и трезвый практический ум. Так мы и сделаем. В зависимости от количества оружия, которое удастся достать и погрузить на борт, я сообщу всем участникам сделки о размерах их доли.

— Могу ли я сообщить ЦК партии, что мы получим все деньги для закупки оружия, и нам достанется его на сумму двести тысяч франков? — спросил Рутенберг.

— Так и сообщите, — ответил Циллиакус. — Кажется, мы всё оговорили. Расскажите Вашим товарищам о нашей беседе.

Рутенберг понял, что достиг желаемого и почувствовал заметное облегчение. По просьбе собеседника он рассказал о январских событиях, о Гапоне и его «Собрании русских фабрично-заводских рабочих», о своих встречах в Европе. Циллиакус с интересом слушал, подливал виски и кофе, весело шутил и рассказывал анекдоты нескромного содержания. Он вспоминал о своей жизни в Японии и Китае, о приключениях в Африке и Южной Америке. По природе своей авантюрист, он везде чувствовал себя как дома.

Покинув Лондон, Рутенберг сразу же отправился в Женеву. Руководство ждало результатов переговоров. Заседание Центрального комитета состоялось на квартире Евгения Азефа. Рутенберга выслушали с интересом и соглашение с Циллиакусом одобрили.

— Хочу поблагодарить Петра Моисеевича и отметить его успешную работу, — сказал Чернов. — Теперь нам предстоит за довольно короткое время осуществить задуманное. Вооружённое восстание следует начать в августе, как только оружие будет распределено среди боевиков.

— Но Боевой организации деньги нужны уже сегодня, — произнёс Азеф. — Мы всё время планируем и ведём подготовку террористических актов. По моим оценкам, нам необходима сумма в сто тысяч франков.

— Думаю, деньги Боевой организации надо выдать, — поддержал его Савинков. — Люди всё время находятся в смертельной опасности и несут большие расходы. Предлагаю за это проголосовать.

Просьба Азефа была поддержана подавляющим большинством. Остальные деньги решили передать на приобретение оружия. Руководство этой операцией поручили вести старейшему члену ЦК Николаю Васильевичу Чайковскому.

3

Когда Циллиакус зафрахтовал пароход «Джон Графтон» водоизмещением триста пятнадцать тонн, руководство поручило Рутенбергу отправиться в Россию, чтобы на месте организовать приёмку оружия. «Музыкальные инструменты», так по принятой в целях конспирации аллегории называлось оружие, предполагалось постепенно выгрузить на прибалтийских берегах и в Финляндии.

Прибыв в Санкт-Петербург с двумя подложными паспортами: одним бельгийским — на имя архитектора Бартелеми, другим русским — на имя Черненко, он сразу принялся за дело, собрав у себя на квартире остававшихся в городе Бориса Горинсона и Хаима Гершковича. Нужно было перевезти с берега и спрятать в конспиративных квартирах предназначенное для эсеров оружие.

На следующий день он встретился со старым знакомым Татаровым, пожелавшим принять участие в этом деле. Тот предложил встретиться снова через два дня на одной из квартир, предназначенных для эсеровских собраний. Рутенберг уехал в Гельсингфорс и в день назначенной встречи вернулся на поезде в Санкт-Петербург и с вокзала заехал к своему товарищу, у которого хранился его чемодан. Там он переоделся, взял ключ от чемодана и в условленное время прибыл на встречу. В квартире Рутенберг никого не застал. Он вышел на улицу и тут заметил, что дом окружён полицией. Желая уйти от преследования, он плутал по хорошо знакомым ему улицам. Ему даже показалось, что он смог замести следы. Перейдя Фонтанку по Пантелеймоновскому мосту и миновав Летний сад, он по набережной Мойки вышел на Марсово поле, чтобы ещё раз убедиться, что ему удалось уйти от погони. И в это время, словно из-под земли возле него появились двое одетых в штатское людей. Один из них умелым стремительным движением схватил его за запястье правой руки, а другой вынул из подмышки «браунинг».

— Господин Рутенберг, Вы арестованы, — возгласил тот, направив на него оружие.

— Хотелось бы знать, какие у вас основания.

— Вам в участке всё объяснят, — произнёс державший его за руку.

Его обыскали и нашли во внутреннем кармане пиджака бельгийский и русский паспорта. Рутенберг понял, что сбежать ему не удастся — эти хорошо знают своё дело. Они прошествовали по Марсовому полю, мимо памятника Суворову, по Троицкому мосту и через Петровские ворота в Петропавловскую крепость. На входе в тюрьму Трубецкого бастиона, ограждённом высокой чугунной решёткой, жандармы окликнули охранника.

— Позови командира, — сказал один из них, наверное, старший, подёргивая усами.

Одетый в тёмно-серую форму с двумя перекрещивающимися на груди белыми широкими лентами тюремщик вышел из заграждения и скрылся за деревянной арочной дверью. Минут через пять появился младший офицер и двое солдат с винтовками.

— Забирайте нового постояльца, — произнёс старший жандарм.

— Простите, на каком основании меня сюда привели? — едва сдерживая праведный гнев, спросил Рутенберг.

— Это следственная тюрьма политических заключённых. Вам всё объяснят, — ответил жандарм.

Его провели через двор, и он вошёл в длинный коридор со сводчатым массивным потолком и арочными окнами, перекрытыми снаружи металлическими решётками. Его остановили напротив одной из многочисленных массивных дверей. Офицер вынул из кармана гимнастёрки связку ключей и нашёл подходящий. Замок лязгнул, и дверь со скрипом отворилась. Рутенберг вошёл в камеру и осмотрелся. Изголовьем вплотную к левой стене стояла прибитая к бетонному полу железная кровать, шестью ножками опирающаяся на пол. На ней лежали матрас, подушка и суконное одеяло. Рядом с кроватью находился прикреплённый к стене железный стол на косой, упирающейся в пол ножке. У двери по правую сторону от неё в полу зияло очко, над которым на стене висел сливной бочок, а рядом торчал из стены кран рукомойника. Закрытое железной решёткой окно располагалось высоко, и невозможность смотреть из окна на маленький островок внешнего мира по плану строителей тюрьмы ещё более усиливало чувство одиночества.

— Раздевайся, заключённый, — сказал офицер. — Сейчас тебе принесут другую одежду.

Он вышел из камеры, закрыв дверь на замок. Рутенберг в раздумье сел на кровать. Он вспомнил настойчивое желание Татарова увидеться ещё раз, пустую квартиру, где Татаров условился с ним о встрече, окружённый полицейскими дом, арест на Марсовом поле, который пытался избежать. Ещё не сталкивающийся с предательством в среде революционеров, он отвергал упрямую и назойливую мысль о том, что всё расчётливо подстроено его товарищем. Если это всё же предательство, то департаменту полиции известно о готовящейся операции. Теперь, когда он в одиночке, как о своей догадке ему сообщить на волю и этим помочь своим не подставиться и уйти от опасности. Он с трудом освободился от невесёлых размышлений и стал раздеваться.

Опять лязгнул ключ в замке и в камеру вошли те же двое солдат, сопровождавших его по тюрьме. Один из них подошёл в кровати, вытряхнул из мешка тюремную одежду, впихнул в него снятые Рутенбергом рубашку, костюм и тюфли и вышел, сопровождаемый лязгом закрываемой вторым солдатом двери. В камере, несмотря на летнее время, было прохладно. Он почувствовал лёгкий озноб и стал одеваться. Кальсоны, нижняя рубашка, арестантский халат, парусиновые туфли. Он немного согрелся и прилёг на кровать. Напряжение текущего дня вызвало усталость, и он незаметно для самого себя провалился в сон.

Его разбудил стук в дверь и скрип открывающегося окошка для подачи еды под щелью, через которую надзиратели наблюдали за заключённым. Он подошёл к двери и принял две металлические тарелки, одну с какой-то баландой, а другую с ячневой кашей и куском мяса и горбушкой хлеба. Окошко сразу же захлопнулось, и он понёс тарелки к столику. Голод сразу же заявил о себе. Он с аппетитом поел и принялся ходить по камере. Потом подошёл к двери и постучал. В прорези показались глаза надзирателя.

— Что стучишь-то?

— Я требую обеспечить меня сегодняшними газетами и книгами. Список я передам.

— Я скажу командиру.

— Скажи. И ещё. Почему со мной никто не говорит?

— Спроси командира.

На следующее утро после завтрака его вывели из камеры. Пройдя по коридору, Рутенберг оказался в комнате, примыкающей к помещению тюремных надзирателей. За деревянным столом у окна он увидел человека в форме жандармского офицера.

— Вы хотели встретиться с нами. Мы — тоже, — сказал тот и, усмехнувшись в бороду, указал на стул. — Присаживайтесь, господин Рутенберг.

— Почему меня держат здесь без суда и следствия? — спросил он.

— Вы здесь для следствия-то и находитесь. Хотя наше ведомство уже многое о Вас знает. Кстати, в тюрьме почти все камеры заняты. А в них немало людей, которые с Вами знакомы.

Жандарм пытливым взглядом окинул одетого в арестантский халат Рутенберга.

— По достоверным сведениям Вы находитесь в стране для подготовки антиправительственных акций. Вы занимаетесь приобретением оружия и обучением людей боевому делу.

— Эти обвинения беспочвенны, — произнёс Рутенберг.

Он вдруг вспомнил разговор с Татаровым. Они говорили о складах оружия, но он не сказал ему, где они находятся. «Значит, у следователя нет никаких фактов против меня, и он просто пытается вытянуть информацию» — подумал Пинхас.

— Я предлагаю Вам сотрудничество. Оно облегчит Вашу участь и смягчит наказание. Вы же понимаете, что от приговора Вам не уйти и Вас ждёт тюрьма или каторга, — стараясь быть убедительным, сказал жандарм.

— Мне нечего Вам сказать и не в чем признаваться, — ответил Рутенберг.

— Жаль, очень жаль. Уведите заключённого, — крикнул следователь и раздражённо постучал по столу ручкой, которая сегодня ему не понадобилась.

Рутенберг не мог знать, что зафрахтованный пароход с оружием до берегов Санкт-Петербурга так и не дошёл. Не ведал он и о том, что чиновник по особым поручениям Иван Фёдорович Манасевич-Мануйлов, собирая информацию, связанную с деятельностью Акаши и Циллиакуса, телеграфировал, из Парижа в Петербург о груженном оружием пароходе. «Джон Графтон» был нанят Циллиакусом на имя норвежского купца. Он принял на борт закупленные эсерами винтовки, револьверы, патроны, материал для «адских машин» — взрывчатый желатин, детонаторы, бикфордовы шнуры и прочее и с командою, набранной главным образом из шведов и латышей, вышел в море. А в конце августа пароход сел на мель в Ботническом заливе у острова Кемь. Корабельной команде не оставалось ничего другого, как выгрузить часть оружия на острове, а судно взорвать. Оружие впоследствии было найдено пограничной стражей. Рутенбергу об этой истории стало известно только после освобождения из тюрьмы.

Рутенберга ещё несколько раз вызывали на допрос, но следствию не удалось продвинуться ни на йоту. Однажды следователь для устрашения рассказал ему, что десятки узников, людей волевых и сильных, сходили с ума, когда их подвергали строгой изоляции, а народоволка Мария Ветрова совершила самосожжение в камере. Но он не падал духом и требовал от следователя завершения расследования и вынесения обвинения. Ему в камеру приносили книги и газеты. Они помогали ему выживать психически. Из газет он узнавал, что происходит в стране. В начале октября в Москве началась забастовка, превратившаяся к середине месяца в политическую стачку, охватившую всю страну.

17 октября в камеру занесли холщовый мешок с его одеждой.

— Переодевайся, — бросил надзиратель.

— А что происходит? — с недоумением спросил Рутенберг.

— Император объявил амнистию. Всех освобождают.

Когда за ним закрылись ворота Петропавловской крепости, он, наконец, ощутил всем своим истосковавшимся по воле телом, что свободен.

4

Он тосковал по семье и сразу же отправился домой, где его ждали сын и беременная жена. Четыре месяца заключения, допросов и одиночества позади. Ольге за это время ни разу не разрешили свидание с ним. На его стук дверь открыл Женя. Узнав отца, он стал с ребяческим пылом тянуться к нему и обнимать ноги.

— Мама, папа пришёл! — воскликнул он. — Мама, мама!

Ольга Николаевна вышла из комнаты в коридор и, подойдя к мужу, поцеловала его в заросшее бородой лицо. Она уже была на восьмом месяце беременности и с трудом носила большой живот.

— Я тебя ждала с самого утра, как был опубликован манифест.

— Оля, это победа. Недаром я шёл с Гапоном в то воскресенье.

— Пётр, я несколько раз пыталась добиться свидания с тобой, — произнесла она. — Но им было не до меня. Ты так вовремя пришёл. Малыш уже стучится, скоро буду рожать.

— Ты в больницу записалась?

— Да, дорогой. С мамой ходила. Бабье дело не хитрое. Идём, я тебя покормлю.

Она накрыла ему в гостиной, и он впервые после долгих четырёх месяцев с аппетитом поел борща с капустой и гуляш с картошкой и говяжьим мясом.

— Тебе, Петя, письмо их Финляндии, — вспомнила Ольга.

Она протянула ему залежавшийся в комоде конверт. Пинхас сразу узнал почерк Циллиакуса.

Через несколько дней он на поезде отправился в Гельсингфорс. Конни встретил его на пороге своей большой квартиры в богатом районе города. Он привычно шутил и держался рачительным хозяином. Пока они обсуждали манифест, экономка поставила на стол роскошный сервиз, и запах свежеприготовленной еды привёл их в столовую.

— Я не думаю, Конни, что ты вызвал меня сюда только для того, чтобы накормить вкуснейшим обедом.

— Верно, Пётр Моисеевич, не только ради этого, — на ломаном русском произнёс Циллиакус. — У меня есть, что тебе, социалисту-революционеру, рассказать.

— А мне хотелось бы послушать, что случилось с пароходом и нашим предприятием. Мы о нём в Лондоне так хорошо поговорили!

— Начну с того, что после соглашения с тобой, были переговоры и с другими партиями, — сказал Конни. — В один прекрасный момент я понял, что без организации рабочих ничего не получится. Я связался с Гапоном, и мы встретились. Идея вооружённого восстания привела его в восторг.

— Георгий Аполлонович очень честолюбивый человек, — заметил Рутенберг. — Он всегда хотел быть во главе революции.

— Именно. Он явился ко мне с парнем по фамилии Петров. Тот совершенно очумел от любви к своему идолу и сказал мне, что питерцы готовы к восстанию и им не хватает только оружия, — продолжал Циллиакус. — Гапон решил сам отправиться в Россию принимать оружие. Замысел его был таков: десять или двадцать тысяч рабочих захватывают одну из морских пристаней; в это время он подходит на корабле, оружие выгружают на берег и раздают рабочим, и он во главе их идёт на Петербург.

— Он, уважаемый, всегда был склонен к авантюризму, — усмехнулся Рутенберг.

— А я ему объясняю, что оружие не только для него. Он понял и обещал поделиться со всеми.

— Я, между прочим, прибыл в Санкт-Петербург по заданию ЦК эсеров, чтобы принять оружие, — произнёс Пётр. — Если бы меня не посадили, я должен был бы как-то состыковаться с Гапоном.

— Конечно, Пётр Моисеевич. Я бы тебя предупредил, — убедительно заявил Конни. — На это дело я дал ему пятьдесят тысяч франков и свою яхту. На ней он должен был переплыть Балтийское море.

— Он его переплыл?

— Тут-то и произошла первая странность. Яхта утонула возле наших берегов, а Гапон чудом спасся. Благодаря физической силе и характеру добрался до суши. Ну, мы его приняли и укрыли от полиции.

— Я читал, корабль с оружием затонул, — сказал Рутенберг.

— А это другая странность. Он сел на скалу. Какими же идиотами нужно быть, чтобы забраться на скалу! — воскликнул Циллиакус. — Команда была подобрана, вроде бы, опытная? И ничего другого не оставалось, как взорвать этот плавучий склад оружия. Какое-то количество снесли на берег, но большая часть затонула. В Петербург ничего не попало. А вот водолазы вскоре нашли корабль и подняли оружие.

— Да, странная история. Уму непостижимо, как могли совпасть эти две случайности?

— Почему две? Три. Твой арест. Уверен, Пётр, не случайности это. Всё умело подстроено. Знаешь, я подозреваю Азефа. Он был в курсе всего, знал все подробности. Он использовал все возможности, чтобы внести неразбериху и безответственность, а в крайнем случае, организовать масштабную полицейскую акцию и сорвать наш беспрецедентный проект.

— Евно? Глава Боевой организации эсеров? Знаешь, сколько терактов он в последние годы подготовил и осуществил? — изумился Рутенберг.

— Знаешь, почему я так думаю? Кто-то на меня стал доносить полиции два года назад. Потом я выяснил через друзей, что это мог быть только Азеф. Факты, Пётр, упрямая вещь.

— Это ещё не факты, Конни. Просто предположения.

— Сообщи твоему ЦК обо всём. Пусть решают.

— Конечно, конечно, Конни, — задумавшись, произнёс Рутенберг.

На другой день он попрощался с гостеприимным финном и вернулся в Санкт-Петербург. Он сидел в купе вагона и смотрел на несущиеся мимо него воды залива. Услышанное от Циллиакуса будоражило его голову и не давало покоя.

5

Вскоре ему представился случай встретиться с Савинковым. В то время он являлся заместителем руководителя Боевой организации, а планирование и исполнение связанных со смертельным риском операций требовало от него постоянного присутствия в России. Савинков, как и прежде, жил на Лиговке недалеко от особняка князя Владимира Барятинского, считавшего себя социал-демократом, куда иногда наведывался. Рутенберг рассказал другу об аресте. Борис внимательно его выслушал, а потом подтвердил его догадку.

— Меня это не удивляет, Пётр. Ты же помнишь, как в марте взяли всю Боевую организацию, шестнадцать человек. Тогда же арестовали и инженера Моисея Новомейского. Он обещал достать нам несколько пудов динамита. Его посадили в Петропавловскую крепость, а потом перевели в Кресты.

— А его не освободили по амнистии? — спросил Рутенберг.

— Конечно. Недавно я с ним встретился. Он предприниматель, и очень неглупый человек. Так он мне рассказал, что единственный, с кем он говорил перед арестом о динамите, был Татаров. А потом при опознании в тюрьме находился человек, который по фигуре оказался очень на него похож.

— Нужно отдать должное политическому сыску, — произнёс Рутенберг. — Они вербуют провокаторов из нашей среды. Я по приглашению Циллиакуса ездил в Гельсингфорс. Конни поделился со мной своими соображениями, почему провалилась операция по доставке оружия. Он уверен, что без доноса тут не обошлось.

— И кого он подозревает?

— Евно. Лишь он был осведомлён обо всех деталях.

— Это невозможно, Пётр, — возмутился Савинков. — Я в нём совершенно уверен.

— Тогда как объяснить арест членов Боевой организации и неудачу с транспортировкой оружия? Не слишком ли много случайностей?

— С Тартаровым партийный суд разберётся. А за Азефа я ручаюсь.

Пошёл дождь, и они укрылись в кофейне. Савинков рассказал о неудаче с приручением Гапона.

— Твой протеже, Пётр, нас разочаровал. Как только мы его приняли в партию, он пожелал войти в Центральный комитет, а потом вознамерился возглавить партию.

— Он — человек с большими амбициями, Борис, — вздохнул Рутенберг.

— Но работать по-нашему и учиться не захотел. Мы с ним расстались.

— Ну и правильно сделали. Жаль, конечно, что не удалось воспользоваться его огромным влиянием на рабочих.

— Между прочим, он сейчас в Петербурге, — произнёс Савинков, — живёт в конспиративной квартире. Он восстановил связи с рабочими и ведёт переговоры об амнистии. Его так и не реабилитировали за девятое января.

— Я хорошо его знаю, Борис. Он органически нуждается в энергии, которую получает от массы. Иначе не выживет и погибнет. А рабочие тоже нуждаются в нём. Это какой-то симбиоз.

— Поговори с ним, Пётр. Боюсь, он своим самовластием натворит таких дел, что нам не расхлебать.

— Я обязательно с ним встречусь.

Они выпили кофе с баранками и, открыв зонты, вышли на улицу и попрощались. Рутенберг остановил пролётку и поднялся на неё. Лошадь проворно покатила по мостовой, подстёгиваемая ударами ямщика.

Рутенберг обратился к рабочему Петрову и тот привёл его к Гапону. Георгий Аполлонович даже обрадовался ему. Отлучённый от церкви Синодом, он потерял сан священника, но роль вождя и лидера от этого только стала в нём более выразимой и значительной. Пребывание в Европе сделало его более либеральным, он приобрёл вкус к элегантной гражданской одежде, стригся коротко и имел маленькую аккуратную бороду. А сейчас на нём был красивый халат и мягкие кожаные тапочки на босых холёных ногах.

— Рад тебя видеть, Пётр Моисеевич. От кого узнал о моём приезде?

— От Петрова.

— Ты, наверное, знаешь, что я здесь нахожусь нелегально.

— Напрасно, Георгий, ты приехал. Тебя могут арестовать и посадить.

— Не могу я, Пётр, бездельничать. Такой я человек. Предпринял кое-какие меры для легализации. Подключил журналистов. Они навещают чиновников и министров и просят за меня и за открытие отделов моего «Собрания».

— У тебя, я помню, всегда были неплохие отношения с господами, Зубатовым, Фуллоном, Лопухиным.

— Увы, всё в прошлом. Другие люди у кормила власти. Теперь мы по разные стороны баррикад.

Они ещё долго сидели, попивая чай с печеньем и вспоминая о праздной и беспечной жизни в Европе.

Предательство Гапона

1

Председатель совета министров граф Сергей Витте являлся фактическим автором манифеста 17 октября. Ему удалось убедить императора Николая II преобразовать Россию в конституционную монархию по типу многих европейских стран. Но прибытие Гапона могло помешать его планам. Он хотел было арестовать и судить его, но подумал о значительном влиянии его в народе и решил не усложнять положение вещей. Выслать же его за границу незамедлительно было совершенно необходимо. После заседания правительства он поговорил об этом с министром внутренних дел Петром Дурново. Министр обратился к главе Департамента полиции Герасимову. Тот вызвал в кабинет чиновника особых поручений Манасевича-Мануйлова.

— Иван Фёдорович, граф Витте хочет дать вам одно пикантное поручение. Надеюсь, Вы меня не подведёте. Речь идёт о Гапоне.

— Постараюсь Вас не подвести, Александр Васильевич.

— Идите к нему, он Вас ждёт.

Секретарь в канцелярии приветствовал его и подтвердил, что председатель совета министров у себя. Мануйлов в большом кабинете оказался впервые, но его зоркий взгляд сразу нашёл граф Витте за большим дубовым столом в дальнем конце комнаты.

— Здравствуйте, господин премьер-министр.

— Проходите и садитесь, Иван Фёдорович, — сказал Витте и, подождав, пока тот займёт место по другую сторону стола, продолжил. — Я хочу обсудить с Вами весьма важный для страны вопрос. Видите ли, в столицу нелегально прибыл опасный политический авантюрист Георгий Гапон. Вокруг него объединяются десятки тысяч петербургских рабочих. Он в это напряжённое время может стать их сильным вожаком.

— Сергей Юльевич, наш департамент ведёт за ним постоянное наблюдение, как в России, так и за рубежом, и мы готовы в любой момент его задержать.

— Это, Иван Фёдорович, вызовет серьёзные общественные протесты. Я прошу Вас встретиться с ним и убедить его на некоторое время покинуть страну. Когда мы сумеем понизить накал противостояния, он вернётся.

— Господин премьер-министр, я приложу все свои силы и умения.

— Я не сомневаюсь в Вашей преданности России. Мне Пётр Николаевич передал адрес Гапона. Возьмите.

Граф Витте протянул лист бумаги. Мануйлов положил его во внутренний карман пиджака.

— Желаю Вам успеха, Иван Фёдорович, — произнёс премьер-министр и поднялся из-за стола, показывая этим, что беседа окончена.

Вечером Мануйлов отправился к Гапону на квартиру. В результате долгих часов переговоров ему удалось добиться его согласия. Он уедет на полтора месяца при условии, если граф Витте обязуется возобновить деятельность закрытых отделов «Собрания», возместить профсоюзу убытки, связанные с их закрытием, амнистирует его и позволит вернуться к участию в делах «Собрания». С этим Мануйлов вернулся на другой день в канцелярию председателя совета министров. Сергей Юльевич его сразу принял.

— Гапон стремится восстановить деятельность своего профсоюза и вновь возглавить рабочих, — произнёс Витте, выслушав своего посланника. — Его желание столь велико, что он готов будет пойти на большие уступки.

— Возможно, господин премьер-министр, предложить даже сотрудничество с Департаментом.

— Это было бы замечательно. Я поговорю об этом с господином Дурново. Но сейчас мне важно другое. Вы же знаете, что в городе с октября месяца действует Совет рабочих депутатов.

— Конечно. И там главную роль играют социал-демократы, Хрусталёв-Носарь и Лев Троцкий. Они выступили с призывом к вооружённому восстанию.

— Я предлагаю, Иван Фёдорович, вернуть «Собрание» к жизни и настроить его против Совета рабочих депутатов.

— Но как это сделать? — спросил Мануйлов. — Ведь сам Гапон хочет быть во главе восстания. По нашим сведениям, он активно участвовал в операции по доставке оружия на корабле.

— Но, по-моему, он с тех пор изменился, — произнёс Витте.

— Я это тоже почувствовал во время нашего разговора. Он не сблизился с социал-демократами, вышел их партии социалистов-революционеров.

— Главное, Иван Фёдорович, чтобы он отказался от вооружённой борьбы. Постарайся его убедить в неспособности кровопролития решить проблемы рабочих. Манифест даёт им почти всё, что они желали получить.

— Нужно прийти к соглашению с ним, — заметил Мануйлов. — В нём как бы две части: что даём ему мы, и что хочет от нас он.

— Я думал об этом и утром сделал наброски программы, — сказал Витте и передал собеседнику исписанный им лист бумаги. — Познакомьтесь с ней и предложите ему. Если он напишет воззвание к рабочим в этом духе, значит, он принял наши условия и заинтересован в нашем сотрудничестве.

Гапон согласился с программой графа Витте и в воззвании к рабочим написал об отказе от вооружённого восстания и противостоянии революционным партиям. Рутенберг его прочёл и не без сожаления понял, что Гапон изменил своим прежним воззрениям.

Он решил как можно раньше с ним встретиться. Георгий Аполлонович согласился, хотя и без большого желания, и Рутенберг это почувствовал.

— Георгий, что с тобой? Твоё воззвание отвергает многое из того, к чему ты призывал своих людей.

— Это просто игра. Я в последнее время всё больше склоняюсь к мысли, кажется, Макиавелли, что для достижения цели все средства хороши.

— Но ты отвергаешь вооружённую борьбу с самодержавием, не желаешь идти вместе с нами.

— Пётр, меня вынуждают идти на это обстоятельства. Мне угрожают арестом и судом, закрыли «Собрание». Меня вынуждают уехать из страны. Я больше так не могу.

— Жаль, Георгий. Неужели, ступая на этот путь, ты не понимал, что жизнь революционера — это тюрьмы и каторга, это изгнание и борьба с невзгодами.

— В Европе, Пётр, я увидел и другую жизнь. Наши революционеры там неплохо проводят время. А многие идут на соглашение с властями и не желают никаких революций.

— Там эти революции уже давно произошли! — вспылил Рутенберг. — А в России самодержавие и гнёт.

— Кстати, манифест даёт нам многие свободы, — произнёс Гапон. — Почему мы должны от них отказываться?

Рутенберг вздохнул и посмотрел на сникшего Гапона.

— Ладно, пойду я, Георгий. У меня Ольга скоро рожает.

— С божьей помощью, всё будет хорошо, — пожелал Гапон. — Буду за неё молиться.

Он вскоре провёл объединительный съезд бывших отделов «Собрания» и сумел убедить рабочих отказаться от насильственных действий и поддержать выборы в Государственную Думу. Гапон уехал в конце ноября. Граф Витте дал ему на это тысячу рублей из своих личных сбережений.

2

Прошло несколько дней в беспокойном ожидании родовых схваток у жены. Вечером Ольга застонала от болей внизу живота. Рутенберг помог ей спуститься на улицу и посадил в экипаж. В больнице, где Ольгу уже ждали, её сразу положили в палату для рожениц. Ночью она родила мальчика. Они назвали его Толей. Пинхас был счастлив, он хотел ещё мальчика, и судьба ему благоволила.

По поручению ЦК Рутенберг продолжал возглавлять Петербургский боевой комитет. По его предложению, город разделили на районы. В каждом из них организовалась своя боевая дружина. Рутенберг руководил Нарвской, в которую он собрал знакомых ему заводских рабочих. От Бориса Горинсона, одного из помощников, он уже знал, что летом Хаима Гершковича арестовали и казнили. Мало-помалу они добывали и прятали оружие, но его для вооружения всех рабочих всё равно не доставало.

Однажды в декабре Савинков сообщил Рутенбергу, что желает встретиться с дружинниками.

— В Москве началось вооружённое восстание, Пётр, — сказал он. — Я хочу лично убедиться в их боеспособности. Нам с тобой нужно проверить их готовность с оружием в руках защищать завоёванные свободы.

— Хорошо. Я позову людей, — ответил Рутенберг.

В маленькой накуренной комнате собралось человек тридцать. Рутенберг выступил с короткой речью. Он сказал, что в Москве восстание, что не сегодня-завтра оно начнётся и в Петербурге, и призвал товарищей приготовиться к боевым действиям. Рутенберга уважали и внимательно слушали. Когда все разошлись, друзья вышли на улицу. Недавно выпавший снег хрустел под ногами, на город опустились сумерки, и звёзды тускло светили в просветах рваных облаков.

— Ничего у нас не получится, Пётр, — вздохнул Савинков. — У тебя несколько десятков человек, в других районах та же картина. Всего наберётся, может быть, тысяча на весь огромный город.

— Потому что не хватает оружия, Борис. Я бы привёл ещё сотни людей.

— А у генерал-губернатора в гарнизоне десятки тысяч солдат, и они вооружены и прекрасно обучены. Пётр, одного пыла мало, нужно ещё и умение.

— Мы каждую неделю проводим стрельбы в нашем тире.

— Знаешь, Пётр, что я сегодня понял? Рабочие уже не пойдут умирать за свободу. Они сникли и утратили боевой дух. Я их понимаю, у многих есть семьи, которые надо кормить. А большинство просто боится.

— И Гапон перед отъездом успел охладить желание рабочих своими примирительными речами, — заметил Рутенберг. — Увы, нам осталось только одно — террор.

— Согласен с тобой, — произнёс Савинков. — Но нужно смотреть правде в глаза — Боевая организация разгромлена.

— Борис, это война. Придётся искать людей и создавать её заново. У тебя это получится.

На проспекте они простились. Дома Рутенберга ждал ужин. Тёща приготовила и подала на стол ячневую кашу со свининой. Женя сидел рядом с ним и ел с аппетитом, ему нравилась бабушкина еда. Потом пили чай с вареньем и блинами. Ольга кормила Толю грудью. Поев, Пётр помог жене запеленать мальчика и уложить его в колыбель. По просьбе жены он подбросил поленьев в печку. Она разгорелась ещё сильней, и её мягкое тепло разлилось по квартире.

Вооружённое восстание в Москве и других городах было жестоко подавлено властями. В Санкт-Петербурге арестовали главарей Совета рабочих депутатов, и он прекратил свою деятельность. Это укрепило позиции «силового блока» в правительстве, возглавляемого министром внутренних дел Петром Дурново. По его распоряжению градоначальник фон дер Лауниц запретил заседания в недавно открытых отделах «Собрания». Витте пытался исполнить свои обещания и позволить Гапону и его профсоюзу действовать. Но Дурново составил доклад на имя царя о нежелательности легального рабочего движения и «Собрание» было окончательно закрыто. В начале 1906 года в прессе началась кампания против Гапона и его соратников. Поводом к ней стало письмо бывшего сторонника Гапона Петрова, которое он опубликовал в газете «Русь». В своём письме он рассказал о получении Гапоном тридцати тысяч рублей от правительства Витте. Публикация вызвала скандал в обществе, который не удалось погасить даже опровержением руководства «Собрания», что деньги предназначались для компенсации убытков, связанных с закрытием его отделов. Возмущённый Гапон попросил рабочего Черёмухина убить предателя и даже дал ему для этого свой револьвер. Кампания против него и его организации приобрела характер подлинного преследования. Гапон, предчувствуя покушение на его жизнь, теперь всегда брал с собой револьвер и перемещался по столице с телохранителями. Одновременно он обратился в газеты с открытым письмом, в котором выразил готовность предстать перед общественным судом. Ему удалось получить поддержку от известных политических деятелей, согласившихся на участие в таком суде. В то же время неодолимое стремление Гапона вернуть себе своё детище — «Собрание» со всеми его отделами — подтолкнуло его к роковому решению пойти на сотрудничество с политической полицией.

3

Рутенберг в начале февраля нелегально проживал в Москве, спасаясь там от полицейского преследования, возобновившегося после укрепления позиций министра внутренних дел и его «силового блока». От Савинкова ему было известно о подготовке Боевой организацией покушения на Дурново.

Появление у него на квартире Гапона удивления не вызвало: Ольга Николаевна, знавшая об особых отношениях между ними и доверявшая ему, рассказала, как его найти. Рутенберг следил в последнее время за его травлей в прессе и даже сочувствовал другу, попавшему в жесткий и умело управляемый сверху переплёт. Добротный костюм на нём находился в явном конфликте с его бросающимся в глаза состоянием — Гапон был подавлен и угрюм.

— Сегодня утром приехал из Петербурга повидаться с тобой, — начал он разговор. — Хочу сообщить тебе нечто очень важное.

— Я тебя внимательно слушаю, Георгий.

— Нет, вечером поедем в «Яр», там и поговорим, — заявил Гапон.

— Но там нас выследят и арестуют. Любой сыщик тебя узнает и меня из-за тебя раскроет.

— Верь мне, Пётр. Никто нас не арестует. Кроме того, я уже пригласил в ресторан хозяйку твоей квартиры и моего ученика-семинариста с женой.

— Я не желаю туда ехать, — произнёс Рутенберг. — Да и при гостях поговорить мы не сможем.

Гапон был взволнован и удручён, искоса поглядывал на него и избегал встретиться с ним взглядом. Договорились, что они встретятся сегодня вечером ещё раз.

— Мы всё-таки поедем в «Яр», Пётр. Ты же видишь, настроение у меня хуже некуда. Хочется хоть немного развлечься. И перед людьми неудобно, я ведь их уже пригласил.

— Ладно, там будет видно.

В девять часов вечера Гапон появился у него на квартире снова. Он уже успел немного успокоиться и настроиться на трудный для него разговор.

— Из всех твоих товарищей я ценю только тебя одного, — сказал Гапон. — Они на всё смотрят слишком узким взглядом. Поклянись, что всё, что будет сказано, останется между нами.

— Я обещаю, — произнёс Рутенберг.

Он не ожидал подвоха. Он ещё не знал, что ему откроется ящик Пандоры и что новые обстоятельства вызовут драматические последствия, которые оставят глубокий след в его судьбе.

Гапон начал свой рассказ с переговоров, которые вёл через Мануйлова в ноябре, окончившихся его отъездом из страны. Вернулся он раньше оговоренного срока из-за усиленной слежки, которой подвергся в Париже, и недобрых известий из России. Оказалось, что отделы «Собрания» закрыты и выплачено только 7000 рублей, обещанных Витте. Выяснилось, что много хлопотавший по его делам журналист-либерал Матюшенский скрылся, увезя с собой оставшиеся 23 000 рублей. Гапон продолжал встречаться с Мануйловым, пытаясь вновь добиться открытия отделов профсоюза.

— Когда Витте потребовал от Дурново снять запрет, тот пригрозил отставкой, — сказал Гапон. — Его влияние в кабинете весьма велико. И вот на очередной встрече Мануйлов мне заявил, что со мной хочет поговорить Рачковский, доверенный человек министра.

Эта фамилия показалась Рутенбергу знакомой. Он вспомнил, что однажды в разговоре его товарищ упомянул о нём, как об инициаторе и участнике создания знаменитых «Протоколов Сионских мудрецов».

— На тебя, Георгий, крупная рыба клюёт. Был Зубатов, теперь эта акула, вице-директор Департамента полиции, — произнёс Рутенберг. — И что ты ему ответил?

— Я согласился. Мне важно любой ценой достучаться до Дурново, хоть через сатану. Свидание было в отдельной комнате ресторана. Пётр Иванович выразил большую радость оттого, что увидел меня. Он считает меня талантливым человеком. Трепов и Дурново тоже, но опасаются, что я опять устрою им революцию. Я стал объяснять, что мои взгляды на рабочее движение изменились, и я сожалею о своих прежних призывах.

— Полицейский чиновник так тебя расхвалил, наверное, неспроста, — заметил Рутенберг. — Что он хотел от тебя?

— Рачковский заявил, что верит мне, но нужно убедить в этом хозяина, правительство желает получить от меня гарантии. Он предложил мне написать Дурново письмо.

— Ты согласился?

— Я отказался, — произнёс Гапон. — Тогда он заявляет, что без такого письма нечего даже надеяться на открытие отделов. На государя мои прокламации навели такой ужас, что во всём происходящем в России он винит меня. Поэтому для доклада царю по моему делу Дурново необходимо такое письмо. Пётр, мне пришлось согласиться. Я написал ему.

— Прижали тебя сильно, Георгий. Это очень умные и опасные люди. У тебя черновик остался?

— Да, он в гостинице.

— Покажи мне его завтра.

— Конечно, — подтвердил Гапон. — И тут, к концу нашего разговора Рачковский просит разрешения прийти на следующее свидание с весьма интересным человеком Герасимовым.

— Ого, он начальник Петербургского охранного отделения, — заметил Рутенберг. — Ещё одна акула.

— Пётр, что мне оставалось делать? Пришлось дать добро.

Было поздно, и синий вечер уже опустился на Москву. Гости, которых Гапон пригласил в ресторан, были в сборе и время от времени стучали в дверь. Рутенберг вначале ехать отказался. Гапон обиженно настаивал, и он понимал, что Георгий что-то недоговаривает, а ему очень нужно было во всём разобраться. «Почему ему так нужно, чтобы я поехал?» — подумал Рутенберг.

Сели на тройку и покатили в «Яр». Ехали через Пресню среди разрухи и пепелищ. По обеим сторонам дороги высились остовы домов без крыш и окон, от которых остались обломки продырявленных пушечными ядрами стен. Попутчики рассказывали, откуда стреляли пушки, где было больше всего убитых. Рутенберга пронзила нервная дрожь. Он слушал и смотрел на молчавшего, много курящего и унылого Гапона, которого постоянно пытались растормошить дамы.

В ресторане он предложил пойти в зал, но Рутенберг запротестовал. В кабинете посидели несколько минут, и Гапон снова стал настаивать на своём, заявив, что в зале музыка, женщины и веселье. Такое заявление заинтересовало Рутенберга и, махнув рукой на конспирацию и филеров, он согласился. В общем зале они расположились справа от входной двери около оркестра. Гапон был удручён, часто клал голову на руки, разложенные на столе, потом одевал пенсне и вглядывался в зал. Рутенберг понял, что он видел там не только «женщин», но и кого-то ещё.

— Ничего, Мартын, всё будет хорошо, — вдруг говорил он, а затем обращался к сидящей рядом даме, — Александра Михайловна, пожалейте меня.

Рутенберг всеми силами пытался скрыть всё более овладевающие им отвращение и раздражение к человеку, который был ещё недавно его другом. Причины такой неожиданной метаморфозы были ему пока непонятны.

4

На следующий день встретились вновь. Гапон прочитал черновик письма, о котором говорили накануне. «На донос не похоже, — подумал Рутенберг. — Честно изложено. Немного напоминает исповедь кающегося грешника».

Гапон продолжил прерванный накануне рассказ.

— Свидание на этот раз произошло в отдельном кабинете ресторана. С Рачковским пришёл жандармский полковник Герасимов. Господин, одетый в штатский костюм. Он тоже начал с того, что польстил мне, и выразил своё восхищение и удивление. Выпили и закусили стоя. Полковник изловчился и, как бы выражая приятельские чувства, обшарил мои карманы и даже похлопал по пояснице.

— Это повадки бывалого сыщика, Георгий. Он проверил, нет ли у тебя револьвера.

— Очевидно, Мартын Иванович. Потом я спросил о моём письме. Рачковский ответил, что Витте опасается, что я его обманываю. А Дурново рассвирепел, когда дошёл до места, где я написал, что особа государя для меня священна, как и интересы народа.

— Они тебе не доверяют и боятся. Напугал ты их, Георгий.

— Тут они говорят: докажите нам, что у Вас нет намерения призывать людей к революции. Рачковский сказал, что он уже стар, а заменить его некем. Нет, мол, талантливых людей, России нужны такие люди, как я. И предложил мне занять его место.

— Не ожидал я от них такой прыти! — воскликнул Рутенберг, начиная сознавать глубину омута, в котором оказался Гапон.

— Я, Мартын, конечно, возмутился. Тогда они стали говорить о высоких окладах и чинах, о моей полной легализации и открытии отделов. И тут же просят меня им помочь и осветить положение в лагере противников режима. Предлагают доказать правительству, что оно может мне доверять.

— То есть, они подталкивали тебя донести на своих коллег.

— Что-то в этом роде. Я ответил им, что давно с ними не общался и ничего не знаю. А они мне: это немыслимо, ведь Вы сталкиваетесь за границей и в России с множеством людей, докажите Вашу искренность. И просят меня рассказать, что я делал в Европе и с кем встречался.

Гапон ещё раз испытующе посмотрел на Рутенберга, и тот почувствовал, что наступает, наконец, тот переломный момент, к которому шёл его собеседник.

— Ты понимаешь, надо шире смотреть на вещи, — вдруг сказал Гапон. — Надо дело делать. Народовольцы тоже там служили. Лес рубят — щепки летят. Если кто и пострадает, это пустяки.

Рутенбергу теперь всё стало ясно. «Он предатель, — осенило его. — Жаль, что не могу выразить ему сейчас, что я об этом думаю. Игру нужно продолжить».

— Возможно, Георгий. Никогда об этом не думал.

— А ты подумай. Это даёт огромные преимущества. Наше положение таково, что мы обязаны использовать их предложение. Я вот раньше был против террора. Теперь я за то, что Витте и Дурново надо отомстить.

— Видишь, и до тебя дошло, Георгий Аполлонович. А о ком они тебя спрашивали?

— О Бабушке и Чернове. Сказал, что знаю их, но мне нечего о них рассказать.

— А ещё о ком?

— О тебе.

Гапон нервно ходил по комнате, поглядывая на сидящего за столом друга.

— Что же спрашивали?

— Понимаешь, за Нарвской заставой тебя все знают. Кто-нибудь из рабочих тебя и выдал. Между ними ведь много провокаторов.

— Так что они сказали?

— Сказали, что знают, ты занимался боевыми дружинами. Да изловить не могут, дважды арестовывали, но нет достаточно улик. О наших отношениях спросили.

— И что ты ответил?

— Что ты мой первый друг. Тебя уважают, говорят, ты серьёзный человек.

— Про кого ещё спрашивали?

— Про Павла Ивановича и Ивана Николаевича ничего не спрашивали, — будто спохватился Гапон.

Павел Иванович была подпольная кличка Савинкова, а Иван Николаевич — кличка Азефа. Это хорошо знал Рутенберг. Теперь он был уверен, что и про них Гапон тоже рассказал всё, что мог. Он не сомневался, что тот сообщил Рачковскому немало секретных сведений о партиях и их руководстве.

— Когда я им ответил, что мы с тобой в близких отношениях, они мне говорят: «Вы бы нам его соблазнили», — ухмыльнулся Гапон. — Про Боевую организацию расспрашивали. Сказал, что ничего не знаю. И тут им говорю, что для этого большие деньги нужны, не меньше ста тысяч.

— Они купились на это? — продолжая игру, спросил Рутенберг.

— Даже торговаться не стали, — заверил его Георгий. — Сразу согласились. Тогда я ставлю свои условия и заявляю, чтоб делали то, что я скажу. Обещали тебя не арестовывать. Поэтому ты, Мартын, можешь возвращаться в Петербург.

Рутенбергу стало ясно, что его друг взял на себя поручение узнать о подготовке покушений на царя, Витте и Дурново. «Для этого ему нужно „соблазнить“ меня к сотрудничеству с охранкой: батюшка уверен, что я — член Боевой организации». В дальнейшем Гапон признался в желании встретиться с Павлом Ивановичем и Иваном Николаевичем и войти в состав Боевой организации.

— И ты должен повлиять на них, чтобы они мне поверили. Ведь это всё делается во имя революции. А чтобы получить обещанные деньги, нам с тобой нужно повидаться с Рачковским и Герасимовым.

— Ты им сказал, что меня зовут Мартын? — спросил Рутенберг.

— Боже сохрани, конечно, нет.

Гапон рассказал, что, взяв на себя поручение завербовать Рутенберга, он отправился к Ольге Николаевне, узнал у неё, как его найти в Москве и позвонил Рачковскому. «Значит, в „Яре“ находился агент полиции, — подумал Рутенберг. — Он засвидетельствовал, что свидание состоялось. То-то Георгий нервничал: ему нужно было отчитаться за работу».

Использовав все средства «соблазнения», Гапон, наконец, прибег к самому болезненному.

— Хочешь, я освобожу твоего брата?

Авраам, брат Рутенберга, тогда сидел в Крестах. Оказалось, что Гапон знает и об этом. Все карты открыты.

— Он молодой ещё. Ему полезно посидеть в тюрьме, — неожиданно для друга отказался Рутенберг.

— Знаешь, хорошо бы потом взорвать Департамент полиции, — сказал Гапон.

— Зачем?

— Там ведь много документов на революционеров. А так у суда не будет ничего против них.

— Я знаю, в жандармском управлении и в прокуратуре хранятся копии всех таких дел, — уверенно произнёс Рутенберг.

Гапон опять попросил никому не рассказывать.

— Я не могу скрыть это от товарищей, Георгий.

— Не говори им, умоляю тебя. Они станут думать, что я провокатор.

Гапон осознал, наконец, что попался. Пот градом струился по лицу Гапона, он волновался и нервно ходил по комнате.

— Так ты пойдёшь к Рачковскому? Скажи прямо сейчас. Ему нужно знать, — настаивал Гапон.

— Я подумаю, Георгий. Вернусь в Петербург и дам ответ.

Рутенберг был измучен трудным разговором, не в состоянии был ни слушать, ни говорить.

— У меня дело, — сказал он. — Я должен уйти.

— Останься, Мартын, мне очень тоскливо, — взмолился Гапон.

— Не могу сейчас. Если освобожусь раньше, приду, — попытался успокоить его Рутенберг.

Он решил ночевать там же, чтобы не раскрыть другую квартиру. Он уже знал и видел, что за домом и за ним началась слежка. Вернувшись туда, он с температурой свалился на диван. Вечером позвонил Гапон.

— Ты не едешь ко мне? — спросил он.

— Не могу, я заболел.

— Тогда я приеду сам.

В его голосе прозвучало что-то угрожающее. Вскоре он был уже у Рутенберга. Александра Михайловна, хозяйка квартиры, ухаживала за ним.

— Что произошло?

— Накануне простудился, наверно.

Гапон опять принялся уговаривать его ничего не говорить товарищам.

— Георгий, я болен, ничего не соображаю.

— А где сейчас Павел Иванович и Иван Николаевич? — вдруг спросил Гапон.

— Не знаю.

— Ты меня не е…, — произнёс он раздражённо.

Очевидно, Гапон усвоил лексикон, который слышал в Департаменте полиции. Зашла хозяйка и напомнила, что он может опоздать к поезду. Они попрощались.

— Лучше бы я тебе ничего не рассказывал, — обречённо произнёс Гапон и вышел из комнаты.

«Жалеет, что открылся мне», — подумал Рутенберг и провалился в целительный сон.

У Рутенберга были теперь все причины вернуться в столицу как можно быстрей. Он сознавал чрезвычайную важность предупредить об опасности, которую представлял теперь Гапон. Он принял меры, чтобы добраться из Москвы без хвоста. В Санкт-Петербурге никого не застал. Узнав, что Азеф в Гельсингфорсе, утренним поездом отправился туда.

Казнь

1

Азефа он увидел в квартире, в которой не раз бывал прежде. Евно встретил его радушно, но сразу же своим животным инстинктом почувствовал, что приезд товарища по партии не случаен. Он предложил ему чаю с брусничным вареньем и печеньем и внимательно посматривал на нежданного гостя.

— Иван Николаевич, — начал свой рассказ Рутенберг, — уверен, тебя озадачил мой несогласованный с тобой приезд.

— Не скрою, это так. Что случилось? Ты, я вижу, чем-то озабочен.

— Меня привели к тебе чрезвычайные обстоятельства, — стараясь быть сдержанным, произнёс Рутенберг. — Гапон предатель. Он в связи с Департаментом полиции, с Рачковским и Герасимовым. Пытался завербовать и меня. Предложил работать вместе с ним и сдать Боевую организацию. За это они обещали большие деньги — сто тысяч рублей.

Я решил, что должен незамедлительно сообщить об этом Центральному комитету.

— Это возмутительно. Его нужно уничтожить, как гадину, — яростно заговорил Азеф и тут же принялся импровизировать. — Ты должен вызвать его на свидание, поехать с ним вечером на извозчике нашей Боевой организации в Крестовский сад. Там остаться ужинать, дождаться, пока все разъедутся. Потом поехать на том же извозчике в лес, ткнуть Гапона в спину ножом и выбросить из саней.

— Не получится, Иван Николаевич. За мной следят. Еле скрылся от них в Петербурге. Кроме того, Рачковский передал через Гапона, что хочет со мной встретиться. Он ждёт ответа.

— Погорячился я, Мартын. Нужно посоветоваться с товарищами. Чернов здесь.

В тот же день вторым утренним поездом из Санкт-Петербурга приехал Савинков и сразу появился в квартире Азефа.

— Гапона нужно убить, — сказал Савинков, когда Рутенберг повторил ему свою историю.

— Мы такого же мнения. Но мы не можем решить без Чернова, — заявил Азеф.

Евно зашёл к нему после обеда, сообщил о приезде Рутенберга и рассказал о предательстве Гапона. Чернов стал в раздумье ходить по гостиной.

— Значительное число рабочих слепо верит Гапону, — сказал, наконец, Чернов. — Они могут подумать, что революционеры убили его из зависти. Он им якобы мешал, и они выдумали, что он предатель. Мы не можем предъявить доказательств его сотрудничества с полицией, кроме показаний Рутенберга о разговоре, проходившем с глазу на глаз.

— И что ты предлагаешь?

— Ликвидировать его на месте преступления. Во время встречи с Рачковским.

Вечером они вчетвером собрались на той же квартире.

— Мартын должен принять предложение Гапона стать тайным агентом охранки, пойти вместе с ним на свидание с Рачковским и в ресторане в отдельной кабинке убить их обоих.

— Я за предложение Виктора, — произнёс Азеф. — Как руководитель Боевой организации я уже давно подумывал о покушении на Рачковского, но не мог найти способ подобраться к нему.

— Такое двойное убийство желательно, но оно сложное и трудное в исполнении, — заявил Савинков. — Поэтому я за ликвидацию Гапона. Нам нечего бояться, у нашей партии достаточно авторитета, чтобы заставить поверить, что он предатель.

— Мы имеем дело с очень опытным полицейским, — поддержал его Рутенберг, — Он считает меня террористом и не подпустит к себе только на основании рекомендации Гапона.

Обсуждение затянулось на несколько дней. Савинков настаивал на своей точке зрения, но будучи лишь кандидатом в члены ЦК, он не имел права решающего голоса. Предлагавшийся план включал три свидания. Но в нём что-то не клеилось, и покушение казалось всё менее реальным.

Рутенбергу было поручено принять предложение Гапона, согласиться на сотрудничество с полицией и идти на встречу с Рачковским. По плану Азефа он должен был вместе с извозчиками, членами Боевой организации, симулировать подготовку покушения на министра внутренних дел Дурново. По мнению Евно это убедило бы Рачковского, установившего на Рутенберга полицейское наблюдение, в том, что он один из руководителей Боевой организации и подтолкнуло бы его искать с ним встречи. Одновременно предполагалось прекратить всякие контакты Рутенберга с ЦК и партийными организациями, чтобы не навести на них полицейских ищеек. Он должен был нанять несколько извозчиков и ездить с ними в определенные часы на определенных улицах, там, где обычно проезжал Дурново. Азеф заявил, что готов предложить кому-либо из членов организации действительно стать извозчиком и находиться в контакте с Рутенбергом. Этот извозчик обрекался почти на верную гибель, но убийство Рачковского было столь важно, что организация пожертвовала бы для него и не одним, а многими своими членами. Ведь Рачковский фактически держал в своих руках все нити политического сыска. Бомбу для Рутенберга должен был приготовить Зильберберг.

2

Савинков и Чернов уехали, и Рутенберг, закончив обсуждение плана с Азефом, возвратился в Петербург. Он сразу же нашёл Гапона, который начал беспокоится из-за отсутствия друга. Его болезненная заинтересованность в согласии Рутенберга была понятна: от этого зависела связь Гапона с влиятельными людьми в правительственных кругах и их финансовая поддержка его общественного движения. Он не скрывал радости от предстоящей встречи на его квартире, где он проживал со своей гражданской женой, на даче в Териоках, курортном посёлке на северном берегу Финского залива. В этом посёлке, облюбованном петербургской знатью и интеллигенцией, купцами, промышленниками и чиновниками, находились конспиративные квартиры социал-демократической партии, социалистов-революционеров и других революционных партий и организаций. Здесь проводились их конференции и совещания.

Гапон упрекнул Рутенберга за долгое отсутствие.

— Не мог я, Георгий, раньше. Были важные дела.

— Что может быть сейчас важней этого дела? — вспылил Гапон.

— Скажи, с Рачковским виделся по приезде из Москвы? — спросил Рутенберг.

— Да, один раз, дней шесть тому назад.

— Как ты его позвал?

— По телефону.

— Он тебя хорошо принял?

— Конечно.

— Но он убеждён, что теперь от тебя никакой пользы, — поддел его Пинхас. — Зачем ему с тобой встречаться?

— Он уговаривает меня стать у него чиновником особых поручений.

— Если с Рачковским иметь дело, то лишь для того, чтобы деньги получить, — стараясь успокоить собеседника и перевести разговор на практическую основу, сказал Рутенберг.

— Верно, Мартын. Я об этом тебе и раньше говорил.

— Сколько он даст, если я приду к нему отобедать?

— Ну, три тысячи даст.

— За то, что я с ним пообедаю, он должен дать мне не меньше двадцати пяти тысяч, — уверенно произнёс Рутенберг.

— Десять тысяч даст, пожалуй, — сказал Гапон, желая поставить точку на искусно навязанном ему торге. — Ты в воскресенье иди прямо к Кюба. Знаешь этот ресторан?

— Да. Но он меня не примет, ведь он тебе больше не верит.

— Если придёшь, поверит. Только принеси ему что-нибудь. Планы какие-нибудь, шифрованные письма.

— Пусть вперёд даст деньги. А то расскажу, а он меня арестует.

— Что ты! Он этого не сделает.

Рутенберг тянул время. Надо было закончить приготовления, а член Боевой организации Иванов ещё не успел получить справку извозчика и стать в условленное место. Да и подумать надо было. Поэтому сказал Гапону, что в воскресенье он не придёт и вызовет его в другой день. Через два дня он связался с Гапоном и подтвердил, что готов встретиться с Рачковским. В ответ получил от него записку: «Завтра ресторан Контан 9 часов вечера. Спросить г. Иванова». В ресторане Рутенберг Рачковского не нашёл. Вице-директора Департамента предупредил о готовящемся двойном покушении Герасимов. А Пётр Иванович был готов пойти на встречу уверенный в её успехе. Герасимов, искушённый в сыскных делах полицейский, послал туда сильный наряд, наблюдавший Гапона и Рутенберга, входящих в заказанный кабинет ресторана.

Чем больше Рутенберг занимался подготовкой к осуществлению задуманного плана, тем ясней становилась ему невозможность осуществления задания в многолюдном ресторане и его роль сакральной жертвы в этой убийственной игре. То, что Рачковский не явился на свидание, стало для Рутенберга последним доводом, высветившим очевидную нереальность плана Азефа. Симуляция подготовки к покушению на министра внутренних дел Дурново всё более казалась ему легковесной, и возможность провала становилась очевидной. Он нуждался в его поддержке и разговоре с ним и, с трудом оторвавшись от слежки, выехал в Гельсингфорс. Увы, Азеф обвинил его в нарушении инструкций, неумении организовать и исполнить в деталях разработанный план. Слова товарища по партии казались ему несправедливыми и обидными. Рутенберг оставил ему записку, в которой выразил нежелание видеться с ним ещё раз и сообщал, что возвращается в Петербург продолжить дело на основании полученных распоряжений. Осуществить двойное убийство он не мог, а на устранение одного Гапона без подходящего умонастроения близких им рабочих он не решался. Азеф и Савинков молчали, ответа на его записку не поступало. Почва уходила из-под ног Рутенберга, нервы были напряжены, и он даже подумывал бросить всё и уехать в Бельгию. Он поручил телефонировать Азефу. Но никакого ответа не последовало. Рутенберг расценил это молчание, как упрёк в том, что струсил и потому не выполнил данное ему поручение.

Мало-помалу он сумел преодолеть депрессию и уныние и взялся за дело. Он не мог не исполнить приговор ЦК. Он также прекрасно сознавал, что ему не удастся использовать Рачковского как свидетеля против Гапона. Да и Азеф усомнился в успехе двойного убийства и на его вопрос дал понять ленивым кивком головы, что можно убрать и одного Гапона. Следовало отыскать другой путь. И он нашёл его. Рутенберг решил обратиться к боготворившим священника рабочим и предъявить им явные доказательства его преступления. На сей раз Азеф одобрил его план, способствовал его осуществлению и даже предоставил ему для этого своего боевика студента Дикгофа-Деренталя. В соответствии с этим планом, Рутенберг завербовал трёх рабочих — членов Боевой организации и рассказал им о связях Гапона с охранкой. Они хорошо знали близкого к их лидеру эсера, доверяли ему, но не могли поверить и примириться с тем, что Гапон, ведший их год назад к Зимнему дворцу, провокатор. После короткого обсуждения решили, что Рутенберг предъявит обвинения в их присутствии. Но для этого нужно было подготовить ещё одного свидетеля.

3

В двадцатых числах марта Рутенберг договорился встретиться с Гапоном в дачном посёлке Озерки, расположенном к северу от Петербурга. Появились первые признаки весны, но было ещё холодно. Гапон приехал в шубе, и он сразу нашёл его среди прибывших поездом людей.

— Здравствуй, Георгий, — приветствовал Рутенберг, стараясь показать другу своё душевное расположение.

— Мартын, неужели мы не могли увидеться в Петербурге? — выразил Гапон в ответ своё недовольство.

— Здесь нас труднее выследить, — объяснил Рутенберг.

— Да брось! Я же сказал, что тебе нечего бояться.

— Смотри, как здесь красиво, батюшка! Озёра, лес, воздух какой! Надоело мне в том каменном мешке.

Рутенберг оглянулся и увидел стоящий неподалеку экипаж.

— Давай-ка проедемся, устал я что-то, — предложил он.

Они поднялись на сани, и лошадь резво побежала по мёрзлому грунту.

Гапон опять настаивал на скорейшей встрече с Рачковским, утверждал, что тот заплатит двадцать пять тысяч за выдачу покушения на Дурново. Рутенберг спрашивал, куда потрачены деньги, которые Циллиакус летом дал Гапону на рабочих.

Извозчиком был один из рабочих. Его выбрали, чтобы он тоже стал свидетелем против Гапона. Пока они ехали, он, сидя на козлах, слышал их разговор.

Вдруг Гапон насторожился и долго и испытующе посмотрел на собеседника. Потом, обеспокоенный, спросил:

— Мартын, не нравится мне, что ты, опытный конспиратор, вздумал говорить о секретных делах при незнакомом человеке?

Он предложил Рутенбергу пройтись, и они спустились на дорогу. Гапон внимательно взглянул на извозчика, но ничего подозрительного в нём не нашёл.

Рассказ «извозчика» поразил ожидавших его рабочих. Они решили арестовать и разоружить Гапона, носившего всегда с собой револьвер, и потребовать объяснений.

Наняли дачу госпожи Звержицкой в Озерках на имя Путилина и потребовали её убрать. Чтобы отвести подозрения, Рутенберг послал Гапону записку:

«Получи завтра определенный ответ. Не меньше 50 000. 15 000 авансом через тебя. В крайнем случае, 10 000. Тогда и деловое свидание назначим».

Гапон ответил запиской, и они договорились увидеться с Рачковским в ресторане Кюба, а перед этим ещё раз обсудить предстоящее свидание. Рутенберг встретил его в Озерках на главной улице. Он сразу увидел двоих, следивших за ними, и сказал о них Гапону. Тот вначале возразил, но потом вынужден был это признать.

— Зайти бы куда посидеть, выпить чего-нибудь? — предложил он.

— У меня тут одна из моих конспиративных квартир, — сказал Рутенберг.

— Там никого нет? — спросил Гапон.

Рутенберг успокоил его, и они направились на дачу. Заранее договорились, что рабочие должны ждать в боковой маленькой комнате на втором этаже за дверью с висячим замком. Гапон первым поднялся наверх и, убедившись, что в доме пусто, сбросил шубу и уселся на диван. Он неожиданно заговорил цинично и откровенно. Его уже не смущало, что участники готовящегося покушения на Дурново будут казнены, если Мартын раскроет Рачковскому это дело. Рутенберг узнал также, что его лицо известно полиции, и он будет схвачен при первом удобном случае.

Рабочие слушали, затаив дыхание, и, когда Рутенберг открыл дверь, за которой они находились, бросились на него. Увидев лицо знакомого ему товарища из «Собрания», Гапон понял, что попался.

— Дорогие товарищи! Всё, что вы слышали — неправда, — взмолился он.

Но рабочие были неумолимы. Они связали его верёвками, вывернув руки за спину. Он отчаянно вырывался. Рутенберг вышел из комнаты и спустился вниз на крытую стеклянную террасу. Он поднялся наверх лишь тогда, когда ему сказали, что Гапон мёртв, и увидел его на крючке вешалки в петле. Дикгоф-Диренталь, один из участников суда, попросил дать ему что-нибудь острое. Рутенберг вынул из кармана складные ножницы. «Этими самыми ножницами я ему обрезал волосы тогда, 9 января… а теперь ими же…», — с глубокой печалью сказал он. Этими ножницами и обрезали веревку. Его так и оставили висеть, только развязали и накрыли шубой.

Конфликт с руководством партии

1

На следующее утро Рутенберг приехал в Гельсингфорс, сообщил о своём прибытии и попытался составить заявление для газет. Вечером появился представитель от ЦК Зиновьев. Рутенберг рассказал ему о случившемся накануне и передал заявление. С нетерпением ждал отклика два дня. Наконец пришёл тот же Зиновьев с просьбой от члена ЦК Натансона предоставить товарищам самим отредактировать обращение в печать. Он также предложил ему немедленно выехать за границу. Рутенберг согласился с первым предложением, но уехать отказался.

В деревне, где его спрятали финские товарищи, он постепенно пришёл в себя, успокоился, полагая, что всё образуется и партия оценит его решительные действия. Первые признаки весны заявляли о предстоящем обновлении природы, которое ждали лес и поля вокруг. Он дышал напоённым влагой воздухом и пускался в недалёкие любимые им с детства прогулки.

Приезд через неделю члена Боевой организации Борисенко заставил его трезво взглянуть на своё положение. Посланник вернул ему переданные ранее вещи Гапона.

— Мартын Иванович, мне поручил Иван Николаевич сообщить Вам о решении руководства. Центральный Комитет отказывается заявлять о смерти Гапона. Он считает это Вашим частным делом. Поступайте, как хотите.

— Это несправедливо, — едва сдерживая гнев, произнёс Рутенберг.

— Увы, я лишь выполняю поручение. Ещё он удручён неудачами организации и арестом Савинкова в Москве. Он полагает, что произошло всё из-за того, что Вы нарушили правила конспирации.

Рутенберг вернулся в Гельсингфорс удручённым и ошеломлённым. Он нуждался в немедленном свидании с Азефом и сразу же ему позвонил. Тот жёстко отверг требование о встрече и заявил, что все вопросы уполномочен решать Борисенко. Он не мог уснуть всю ночь. Утром его позвали к телефону. Он услышал голос Савинкова, доносившийся, словно из преисподней. Он уже сжился с мыслью, что его друг арестован.

— Привет, Мартын.

— Павел Иванович! Мне сказали, что ты арестован.

— Всё в порядке. Только сейчас примчался из Москвы.

— Приходи, у меня столько всего накопилось. Надо бы поговорить, — обрадовался Рутенберг. — И очень скоро. И не один, с Иваном Николаевичем!

В телефонной трубке послышался гудок, извещавший об окончании разговора.

Их приход стал для Рутенберга невыразимой радостью. Товарищи по партии обнимали и целовали его, и он был уверен, что его мытарствам наступил конец.

— Я полагаю, что мы должны признать смерть Гапона партийным делом, — сказал Савинков.

— А я утверждаю, что ЦК это не сделает, — заявил Азеф. — Я категорически настаиваю на том, что в сообщении о нём не должно быть ни слова о причастности к его смерти партии или Боевой организации.

— Но такого рода заявление не соответствует правде, — удивлённый неожиданной настойчивости Азефа, произнёс Рутенберг. — Даже при моём согласии составить его крайне трудно. Но если кто сумеет, я подпишу.

— Павел Иванович, напиши-ка, — попросил Азеф.

Савинков нехотя согласился и отправился выполнять поручение, но то, что от него требовалось, ему написать не удалось.

— Пойдём к Натансону, — вздохнул Азеф, пробежав глазами наброски заявления.

Они вышли из дома и побрели по ещё заснеженному городу, жадно пьющему зыбкое тепло весеннего солнца. Марк Андреевич их уже ждал. Он прохаживался по квартире, опять и опять обдумывая щекотливую ситуацию, в какой оказалась партия, одним из основателей которой он был. Савинков, стремясь помочь другу, сразу же обратился к нему.

— Я не член ЦК, но хотел бы выразить своё мнение.

— Говори, Павел Иванович, — поощрил его Натансон.

— Марк Андреевич, ЦК рано или поздно придётся взять на себя дело Гапона. Поэтому лучше сейчас, а не тогда, когда он будет принужден к этому обстоятельствами.

— Пока я жив, с этим не соглашусь! — сказал Натансон, ударив кулаком по столу. — Сейчас не следует ничего публиковать. Мало ли у революции тайн. А через год — два ЦК заявит о нём.

— Ты думаешь, что Гапон погиб невинно? — спросил Рутенберг.

— Нет, я так не считаю. Но моральное право на казнь имел только ты, — ответил Натансон.

— А приговор ЦК? — не унимался Рутенберг.

— Когда ты написал, что свёртываешь дело и уезжаешь за границу, мы выразили согласие участвовать в общественном суде над Гапоном, — объяснил Марк Андреевич. — Назначили нашего представителя, чтобы через него предъявить суду твои показания о его предательстве.

Он посмотрел на огорчённого Мартына и продолжил:

— Центральный Комитет не может одновременно судить и приговаривать к смерти. Поэтому, участвуя в публичном суде над изменником, он не может заявить, что убил его.

— В таком случае я от своего имени опубликую подробное изложение дела, — предложил Рутенберг.

— Но только без упоминания ЦК и Боевой организации, — согласился Азеф.

Натансон и Савинков не возражали.

Вернувшись к себе, Рутенберг принялся составлять заявление от имени суда и приговора рабочих. Закончив, поставил для освидетельствования свою подпись. Но отправить его почтой или нарочным посчитали невозможным. ЦК настаивал уехать за границу и послать заявление оттуда. Зарубежные и российские газеты вдруг вспомнили о Гапоне и начали писать о его пропаже. Рутенберг не соглашался на эмиграцию, так как это осложняло его двусмысленное положение, но, в конце концов, ему пришлось поторопиться.

2

Оказавшись в Берлине, Рутенберг захотел встретиться с Михаилом Гоцем. Внук знаменитого чаеторгового предпринимателя Вульфа Янкелевича Высоцкого, он был одним из основателей партии эсеров и член её ЦК. Рутенберг знал о его фатальном диагнозе — опухоли спинного мозга и, движимый подсознательным чувством и не отдавая себе в этом отчёта, шёл к нему, чтобы проститься.

Тяжело больной, Гоц уже не вставал с постели. Увидев Пинхаса, он в знак приветствия махнул рукой.

— Здравствуйте, Михаил Рафаилович.

— Рад тебя видеть Пётр Моисеевич. Теперь весь мир для меня эта комната и жена.

— Не падай духом, Михаил, всё будет хорошо. Тебя вылечат. Здесь в Берлине сегодня лучшие в мире врачи.

Он старался держаться весело и беззаботно, полагая, что это придаст приятелю сил. Но Гоц только грустно улыбался. Он лежал в подушках, блестя своими чёрными юношескими глазами, и расспрашивал Рутенберга о жизни в России.

— Я прочитал в здешней газете о загадочном исчезновении Гапона, — не без иронии сказал он. — Я слышал, ты занимался им в последнее время.

Гоц хорошо знал священника. Гапон был какое-то время и членом партии, и они не раз встречались в Женеве и Париже. Возможно, приятель не слышал о последнем периоде его жизни.

— Мне Гапон очень доверял, Михаил Рафаилович. Поэтому, когда он попался в сети охранки, ему поручили завербовать меня. Я рассказал всё товарищам. Они разработали

план его ликвидации вместе с Рачковским.

Гоц с интересом выслушал Рутенберга. Потом взял протянутый ему конверт, вынул оттуда заявление и прочитал.

— К сожалению, товарищи запутались, задание они дали тебе практически невыполнимое, лишь при счастливом стечении обстоятельств оно могло завершиться для тебя благополучно, — взвешивая каждое слово, проговорил Гоц. — Разоблачённый Гапон уже ни для кого не был опасен. Достаточно было лишь сообщить в газеты, что он предатель. Его можно было пощадить из-за его несомненных заслуг перед революцией. И не подвергать риску тебя и других людей.

— Ни Азеф, ни Чернов не остановили меня, а могли.

— К сожалению, они оказались в плену своих принципов. Errare humanum est, Пётр, — задумчиво произнёс Гоц. — Написал ты всё правильно. Я бы только посоветовал тебе убрать свою фамилию. Анонимность делу не повредит.

На прощанье они обнялись. В последний раз.

Он передал пакеты с заявлением ехавшей в Россию Зильберберг. Она разослала их по газетам.

3

В апреле в «Новом времени» были опубликованы статьи «Маски». В них говорилось об отношениях Рутенберга с Гапоном, его согласии предать Департаменту полиции Боевую организацию эсеров, о деньгах, которые он желал получить за выдачу подпольщиков. О том, что он вызвал Гапона в Озерки для переговоров и убил, как «демона-искусителя». Потом появился ответ ЦК партии эсеров. Он не отверг обвинения в связи Рутенберга с политической полицией и не заявил, что его отношения с Гапоном пред его смертью происходили по поручению и указанию ЦК. В течение долгого времени партия не желала заявить об этом, чтобы рассеять возникшее в рабочей среде подозрение, что народный защитник Гапон был убит Рутенбергом, правительственным агентом.

Рутенберг решил требовать от ЦК следствия и суда. Через недели две ему передали телеграмму от Азефа, которой он назначал ему свидание в Гейдельберге. Из Берлина Рутенберг приехал утром. Он хотел прогуляться по Старому городу, по старейшему в Германии университету, посмотреть на возвышающийся над Гейдельбергом замок, бывшую резиденцию курфюрстов. Он с аппетитом пообедал в ресторанчике на длинной пешеходной улице, рассматривая проходящих мимо изысканно одетых дам и чопорных сопровождающих их мужчин.

За полчаса до назначенного времени Рутенберг отправился к месту встречи. Азеф был одет в дорогой модный костюм, его немного навыкате глаза отражали свет фонарей, возвестивший наступление тёплого июльского вечера.

— Здравствуйте, Иван Николаевич, — приветствовал его Рутенберг.

— Здравствуйте, Мартын Иванович. Как добрались?

— Прекрасно. И прекрасно провёл здесь полдня. Этот город создан для неги и покоя.

— Я вижу, Вы настроены романтично. Предлагаю пройтись по набережной.

— С удовольствием. Я читал, что речка Неккар очень живописна.

Они прошли по застроенным средневековыми домами улицам и вышли к реке.

— Здесь нас никто не услышит и нам можно поговорить, — произнёс Азеф.

— Меня до сих пор удивляет и возмущает молчание ЦК. Почему он не заявил о деле Гапона в печати?

— А что, по-вашему, ЦК должен сказать? — парировал Азеф.

— Прежде всего, что моя честь вне всяких подозрений.

— Странный Вы человек, Мартын Иванович! Можно, конечно, заявить, что Гершуни вне всяких подозрений. Но разве можно сказать, что честь Павла Ивановича, Ваша или моя не вызывает никаких сомнений?

С бывшим руководителем Боевой организации Григорием Гершуни Рутенберг знаком не был. Три года назад его арестовали в Киеве, и он отбывал пожизненное заключение в Шлиссельбургской крепости, а потом в Акатуйской каторжной тюрьме. Рутенберг слышал о недавно организованном эсерами побеге: его вынесли оттуда в бочке с капустой.

— Вы мне скажите, поручал я Вам убийство Гапона? — вдруг спросил Азеф.

— Конечно.

— Вы лжёте, Мартын Иванович!

Готовые к удару руки напряглись, но Рутенберг с трудом сдержался.

— Нам не о чем больше говорить, Иван Николаевич. Только передайте ЦК, что я требую следствия и суда.

— Я передам Ваше заявление. Но как член ЦК буду против, так как это означает суд между мной и Вами. Поэтому Вам надо возвращаться в Россию и работать.

— В Россию не поеду, — твёрдо заверил его Рутенберг.

Он воспринял предложение Азефа как очевидное намерение передать его в руки охранки и таким образом избавиться от него.

— Как знаете! Ну, будем прощаться.

Азеф потянулся к нему и коснулся щеки своими влажными губами.

Рутенберг не удовлетворился заверениями Азефа передать его требование. Вернувшись из Гейдельберга, он написал письмо в ЦК и заявление для печати, которые были отправлены в Петербург. К этому времени он уже составил и переслал все отчёты руководству партии, открывающие историю его взаимоотношений с Гапоном. Он просил также жену поговорить с кем-нибудь. Ольге Николаевне добиться встречи с членом ЦК удалось с большим трудом. Им опять оказался Азеф. Она видела его впервые и написала мужу, что он произвёл на неё отталкивающее впечатление, и убеждена, что говорила с провокатором. Ответа ЦК на письмо мужа она ждала долго. Получив его и письмо Чернова, сразу переслала ему. Постановление Центрального Комитета Рутенберга разочаровало. ЦК не считал возможным назначение партийного суда и подтверждал прежнюю позицию в отношении ликвидации Гапона: Рутенберг действовал «самостоятельно и независимо от решения ЦК».

Желание поговорить с товарищами по партии и как-то продвинуть вопрос суда привели его на Иматру, живописному финскому посёлку на берегу реки Вуоксы. Отдалённость от Санкт-Петербурга, позволявшая не подвергаться назойливому полицейскому надзору, придавала ему привлекательность, как месту встречи революционеров. Он не знал, что в октябре 1906 года там должен был пройти Совет партии. Формально Рутенберг имел право обратиться к нему и потребовать решения досаждавшего ему вопроса. Чернов, с которым он виделся, о собрании Совета его не предупредил. Рутенберг почувствовал некоторую напряжённость, возникшую между ними.

В тот же день в газете «Партийные Известия» было опубликовано такое заявление:

«Ввиду того, что, в связи со смертью Гапона, некоторые газеты пытались набросить тень на моральную и политическую репутацию члена партии социалистов-революционеров П. Рутенберга, Центральный Комитет П. С.-Р. заявляет, что личная и политическая честность П. Рутенберга стоит вне всяких сомнений».

Он понял, что Чернов опасался осложнений, которые могут возникнуть на Совете, если бы кто-нибудь предложил Рутенбергу воспользоваться его правом. Его непредвиденным появлением на Иматре объяснялась и поспешность этого сообщения в печати.

С тяжёлым чувством бессилия он вернулся в Германию. Он сознавал, что ему не удастся победить в нравственном противостоянии с руководством партии. Моральные проблемы усугублялись большой материальной нуждой. Мысли о самоубийстве стали посещать его всё чаще. Не раз в это время он думал о том, что порой легче умереть, чем жить. Да и угроза ареста за убийство до выяснения обстоятельств дела тоже не миновала и вызывала постоянное напряжение. Но каждый раз его останавливало глубокое убеждение в неправоте ЦК и нежелание дать повод усомниться в виновности Гапона.

Пребывание в Европе без дотации партийных денег заставляло его соглашаться на любую работу. Однажды ему повезло. Друзья известили его, что одна французская ремонтно-строительная компания ищет инженера. Он сразу же послал свои документы, и его пригласили на собеседование. Элегантно одетый господин изучающе смотрел на сидевшего напротив него высокого молодого человека плотного телосложения. Его французский оставлял желать лучшего, да и профессионального опыта ему явно не доставало. Но его диплом с отличием известного в Европе Санкт-Петербургского Технологического института и очевидная харизма убеждали управляющего в том, что его стоит взять на работу.

— Надеюсь, у Вас хорошая еврейская голова, — произнёс он. — Я готов дать Вам шанс.

— Я Вас не подведу, — едва сдерживая радость, ответил Пётр.

— Вам следует незамедлительно переехать в Париж.

— Вернусь в Берлин и сразу же займусь этим вопросом.

— В понедельник жду Вас в компании, — сказал господин, давая понять, что разговор окончен.

Наконец, думал Рутенберг, он может отвлечься работой от мрачных мыслей о казни провокатора и нежелании вождей признать свою ответственность в ней. Упорное нежелание Азефа подтвердить его санкцию на ликвидацию Гапона и двусмысленные действия руководства партии, отвергавшего его требование провести расследование по этому вопросу, вызывали у него незаживающую душевную травму. Опальный революционер Рутенберг решил отойти от активной политической деятельности. Этому способствовало и его положение отступника, нарушителя партийной дисциплины, подменившего самостоятельными действиями точные указания высшего партийного органа. Каждый раз он наталкивался на несогласие опубликовать в зарубежных газетах и журналах его записки, которые откровенно и точно, но нелицеприятно для вождей партии, освещали всю эту историю, ссылаясь на несвоевременность такой публикации. Порой возникала мысль, что члены ЦК, спасая честь мундира, пытались освободиться от этого неприятного положения, и избрали его в качестве искупительной жертвы за свои ошибочные решения.

4

Работа в Париже и ближней провинции отвлекла его от мыслей о несправедливости Центрального Комитета, членов которого всегда считал искренними друзьями и верными товарищами. Она дала ему также возможность неплохо зарабатывать и вырваться из пут жестокой нужды. Он даже сумел переслать жене немного денег через отъезжавшего в Петербург товарища. Возвращение в Россию в атмосфере газетной травли, называвшей его провокатором и агентом Рачковского, было чревато арестом. Да и рабочие, не верящие в предательство их вождя Гапона, могли бы учинить расправу над организатором его убийства. Ему хотелось увидеть жену и детей, и в переданной нарочным записке Ольге Николаевне он просил её недели на две выбраться с ними в Париж. Через некоторое время она собралась к нему в Париж, и он встречал её на вокзале.

— Хорошо, что ты приехала, — сказал он, обнимая жену. — Жаль, что без детей. Я так по ним соскучился.

— Не смогла я их взять с собой. Женечка и Толечка простудились перед отъездом. Я даже думала вернуть билеты. Мама мне очень помогла и в последний день они стали поправляться.

— Я сегодня взял отпуск, чтобы тебя встретить. Завтра нужно выйти на работу. Управляющий волнуется, что мы не сдадим объект вовремя.

— Петенька, ты же никогда не занимался строительством?!

— Жизнь, Оленька, научит чему угодно. Этьен надеется на мои мозги. И, кажется, не прогадал. Ты себе не представляешь, в каком бедственном положении я был в Берлине.

— Спасибо за деньги. Лучше бы ты оставил их себе. У меня же издательство. И оно неплохо функционирует.

Рутенберг остановил экипаж и помог жене подняться в него. Они говорили о детях, друзьях, и Ольга Николаевна с радостным изумленьем смотрела на проплывающий по обе стороны Париж. Она ценила красоту Санкт-Петербурга, видела немало европейских городов, но этот поразил её своей необычной гармонией. Рутенберг снимал небольшую квартиру в квартале Монпарнас, в эти годы ставшим популярным местом проживания художников, скульпторов и писателей. Оставив вещи дома, они отправились пообедать в один из многочисленных кабачков. Ольга взяла с собой сделанные недавно фотографии.

— Пётр, посмотри на детей. Какие они милые.

— В тебя, Оля.

— Это тебе фотографии, дорогой. Как заскучаешь, достань из тумбочки и смотри на нас.

— Спасибо, милая.

— Ты, наверное, будешь меня упрекать, но ты же знаешь какая у нас промозглая погода зимой. Да и здесь сейчас очень холодно. Не время, Петя, возить детей за границу.

— Согласен, я проявил малодушие, Оленька. Ты не представляешь себе, какие у меня проблемы с ЦК партии. Меня просто растоптали, сделали изгоем. Да ещё тяжёлое материальное положение. С трудом нашёл эту работу.

— Не представляла я, что в цивилизованной Европе ты окажешься в таком бедственном положении, — вздохнула она. — А ты поплачь, Петя. Говорят, помогает.

— Мне уже лучше, Оленька. Когда собираешься обратно?

— Наверное, дня три побуду. Маме ведь очень трудно с тремя.

Они вкусно и дёшево поели и вышли пройтись по бульвару. Вернулись домой пораньше, чтобы он мог нагреть воду для купания. Ольга помылась и разложила вещи в шкафу. Скоро наступил вечер. Они попили кофе с купленными в кондитерской круассанами и легли в постель. Не получавший почти год женских ласк Рутенберг с неожиданным для него наслаждением отдался любви и неге. Утром он проснулся, полный сил и энергии и, поцеловав спящую жену, отправился на работу. Только через месяц после возвращения в Санкт-Петербург Ольга сообщила ему, что носит под сердцем их третьего ребёнка.

Строительство здания в пригороде Парижа, которое он вёл, завершилось вовремя. В начале января его вызвал к себе управляющий компанией. Высокий одетый в модный элегантный костюм Этьен поднялся навстречу ему.

— Господин Рутенберг, я вызвал Вас, чтобы поблагодарить за хорошую работу. Рад, что не ошибся в Вас и желал бы продолжить наше сотрудничество.

— Для меня Ваша компания, господин Дюбуа, стала хорошей школой. Я многому научился.

— Я это знаю. К сожалению, для компании настали не самые лучшие времена. Я вынужден сообщить Вам об окончании контракта и распорядился выплатить Вам помимо зарплаты также и бонус за умелое руководство строительством объекта.

— Я Вам очень благодарен, господин Дюбуа.

Он брёл по праздному Парижу, вдыхая прохладный воздух свободы. Трудный год сменился на 1907. Но он понимал, что для него, православного русского еврея, ни один год не будет лёгким. Время шло и ставило перед ним новые экзистенциальные вопросы.

Глава III. Прекрасная Италия

У Горького на Капри

1

Рутенберг вновь оказался на перепутье. Он любил прекрасный Париж, ему нравилась спокойная жизнь провинциальной Франции. Полученные в ремонтно-строительной компании деньги позволяли ему остановить, наконец, бесконечные поиски материального достатка. Он давал себе ясный отчёт, что возвращение в Россию, где его ждут виселица или каторга, невозможно, и Европа должна стать теперь его домом. Отстранённый от политической деятельности опальный революционер не желал сейчас и общества политических эмигрантов, и всерьёз задумался о стране, где он мог бы найти себе пристанище. Рутенберг, не раздумывая, откликнулся на приглашение Максима Горького и в погожий день конца января сошёл с маленького парохода, курсировавшего один раз в сутки между Неаполем и островом, на уютной пристани Капри.

— Villa Blaesus! — громко произнёс он, приблизившись к группе возниц.

На его возглас откликнулся мужчина, стоявший на набережной возле сожжённой южным солнцем повозки с нависающим над сиденьем верхом. Договорившись о цене, Рутенберг поднялся на экипаж. Лошадка долго тянула повозку своим привычным извилистым путём, и он с интересом рассматривал белые, покрытые колючим кустарником, скалы и обрывистые берега, лазурные дали Неаполитанского залива, скользящие недалеко от каменистого берега рыбацкие лодки. Экипаж въехал в поднимающийся в гору посёлок, застроенный одно-двухэтажными домиками, и вскоре остановился. Он расплатился с возницей, взял свой увесистый чемодан и по лестнице поднялся к вилле. Во дворике он обратился к одному из слуг и тот деловито указал ему рукой в сторону вестибюля. И в этот момент на входе появился Алексей Максимович. Раскрыв руки для объятия и сияя улыбкой, он подошёл к Рутенбергу.

— Дорогой мой! Мы с твоей «сестрой» Марией Фёдоровной тебя заждались, — воскликнул он, положив ладони на мощные плечи гостя.

— Скоро только сказка сказывается, Алексей Максимович, — произнёс Рутенберг. — Пока билет на пароход купил, пока до Неаполя добрался.

Горький знал от своей гражданской жены Андреевой, что после убийства Гапона Рутенберг перешёл на нелегальное положение, чтобы избежать преследования зарубежной агентуры российской полиции. Её «братом» он стал ещё в Гельсингфорсе, когда, потеряв связь с руководством партии и однажды находясь у Горького в гостях, обратился к ней за помощью в получении новых документов. Он слышал о её нужных знакомствах, о способности войти во многие начальственные кабинеты. Тогда она, уже знавшая о Гапоне и о том, что приятель её мужа вынужден бежать заграницу, предложила Рутенбергу стать её «двоюродным братом» и через несколько дней протянула ему паспорт на имя Василия Фёдоровича Фёдорова.

Горький и Андреева познакомились в Севастополе в апреле 1900 года, куда МХАТ выезжал показать жившему в Ялте Чехову его «Чайку». Она играла в его пьесах, читала его книги и её очаровала, и захватила мощь дарования Горького. А на него она произвела особое впечатление в роли Наташи в пьесе «На дне». Он пришёл весь в слезах, жал руки, благодарил. Андреева — одна из самых красивых и талантливых актрис русского театра, примадонна МХАТ, в создании которого принимала деятельное участие, светская дама, хозяйка и посетительница избранных салонов. Её портреты писали Крамской и великий Репин. Он это прекрасно понимал. Он также сознавал, что он женат, а она замужем за действительного статского советника Андрея Желябужского, богатого чиновника, инспектора железных дорог. От него у неё двое детей: сын Юрий и дочь Екатерина, и сценический псевдоним Андреева. В ответ на измены мужа у неё бурный роман с женатым миллионеров Саввой Морозовым. И вот в конце 1903 года Мария уходит от Желябужского и становится гражданской женой Горького. Он же прекращение своего брака официально не оформлял, поэтому зарегистрировать свои новые отношения не мог. В мае 1905 года из Ниццы приходит известие о загадочном самоубийстве бывшего любовника Саввы Морозова, и она получает завещанные им по страховому полису 100 000 рублей. 60 000 рублей унаследованного капитала она отдаёт большевикам. Ведь она убеждённая революционерка, выполняющая особые поручения Ленина, член РСДРП, в которую вступила на год раньше Горького. Потом на сцене МХАТ она играла Лизу в его новой пьесе «Дети солнца», написанную в Трубецком бастионе Петропавловской крепости.

Всемирно известный писатель, Алексей Максимович жил на широкую ногу и мог позволить себе зарубежные путешествия. Слава его была велика. На пристани Неаполя, куда пришвартовался корабль, на котором они плыли из России, его встречала многочисленная толпа. Через два дня возле гостиницы, где он остановился с Андреевой, состоялся митинг. Восторженные почитатели называли его «символом русской революции» и борцом за свободу. Горький ответил, зачитав им приветствие «товарищам итальянцам». Встревоженные власти попросили их перебраться на Капри, где в те годы уже появилась русская колония. Горький был состоятельным человеком и крупным издателем, чему весьма способствовала Мария Фёдоровна, бывшая его литературным секретарём и обладавшая незаурядными организаторскими и коммерческими способностями. Поэтому им не составляло труда сначала остановиться в роскошной гостинице «Квизисана» а потом арендовать дорогую виллу «Блезус», расположенную в одном из самых живописных мест острова.

Мария Фёдоровна вышла во двор и, увидев Рутенберга, подбежала к нему.

— Дорогой «брат», я так рада! — воскликнула она. — Мы с Алексеем Максимовичем так хотели, чтобы ты приехал. Мы тебя любим.

— У меня сейчас не самый радостный период жизни, «сестра». Центральный Комитет отвергает все мои доводы и не желает взять ответственность на себя за убийство Гапона. Просто не с кем разговаривать. Настроение хуже некуда.

— Василий Фёдорович, уверяю тебя, «Всё проходит и это пройдёт» — так было написано на кольце царя Соломона, — попытался успокоить его Горький. — Пойдём, я покажу тебе твою комнату. Поживёшь пока у нас.

Это была одна из комнат для гостей, которых приглашало семейство Сеттани, владелец виллы, когда оно прибывало сюда отдохнуть. Рутенберг даже про себя усмехнулся, увидев двуспальную кровать: это так расходилось с его душевным дискомфортом, не допускавшим сейчас никаких романтических переживаний. Но добротная мебель, стол и кресла, тишина и пейзаж за окном не могли не понравиться ему.

— Спасибо, Алексей Максимович. Замечательная комната.

— Ну, прекрасно. Располагайся. Ждём тебя к ужину.

— Когда?

— В семь — половине восьмого.

— Хорошо, я буду.

Горький вышел и дверь, едва скрипнув, закрылась за ним. Времени было вполне достаточно, чтобы разложить и развесить вещи в шкафу, принять душ, и даже немного поваляться в постели в халате и отдохнуть. К назначенному времени он вышел из комнаты в твидовом костюме и направился в столовую, ведомый звуками голосов. Там за большим столом собралось уже несколько незнакомых ему людей. Он приветствовал присутствующих и сел возле хозяйки.

— Познакомьтесь, друзья, — с приятной улыбкой сказала Мария Фёдоровна. — Мой двоюродный брат Василий Фёдорович. Он прибыл к нам сегодня из Парижа.

— Этот человек — тайна, которую нам предстоит ещё раскрыть, — интригующе дополнил Горький.

— Леонид Николаевич, — представился красивый мужчина с тонкими чертами лица. Рутенберг кивнул ему в ответ и с интересом стал его рассматривать, пока бойкая официантка накладывала ему в тарелку приятно пахнущую пасту с грибами и пармезаном. Длинные чёрные волосы, открывающие высокий чистый лоб, аккуратная бородка и усы, прямой нос, карие глаза говорили о благородном происхождении и воспитании.

— Тебе, Василий, легко будет запомнить его фамилию, — заявила Мария Фёдоровна. — Андреев, талантливый писатель.

— Я читал Ваш рассказ, если не ошибаюсь, он называется «Жили-были», — вспомнил Рутенберг. — И ещё один, «Губернатор». Мне понравилась их экспрессия и красочность.

— А Вы, Василий Фёдорович, очень наблюдательны, — произнёс Андреев. — Писатель живёт, как пчела. Она летает по полю или саду и собирает пыльцу и нектар, и из них делает мёд. Так и я, ищу интересных мне людей, нахожу в них то, что может стать предметом литературного анализа и творчества.

— Я понял Вас, Леонид Николаевич. Вы ждёте от меня истории, которая может захватить читателя. Меня соблазняет сейчас лишь то, что мой сюжет даст мне возможность стать скромным участником истории русской литературы.

— Очень точно заметили, — сказал писатель. — Буду Вам очень признателен.

— Я ценю талант моего друга, но смею предупредить — у него богатая фантазия, — попытался вразумить Рутенберга хозяин. — Леонид приехал сюда с замыслом книги, которую он обещал моему издательству.

Максим Горький уже давно заметил молодого автора Андреева. Его необычный стиль привлекал своей новизной и яркостью красок и образов. А в декабре умирает от послеродовой горячки жена Леонида, и гостеприимный и добросердечный Горький приглашает друга погостить и поработать в тиши у него на Капри.

— Да, сегодня нередким явлением среди революционеров стало предательство, — пояснил Андреев. — Я пытаюсь осмыслить психологические мотивы, движущие этими людьми, строй их мысли и самооправдание, основанное на корысти и страхе.

— Даже у Иисуса Христа, человека выдающегося и дружелюбного, нашёлся среди апостолов такой, Иегуда, — пришло в голову Рутенбергу.

— А что? Пожалуй, этот герой весьма символический. Спасибо, Василий Фёдорович, за подсказку. «Иуда Искариот» — яркое привлекательное название, — поблагодарил Андреев.

— Хорошо звучит, Леонид Николаевич, — поддержал Горький. — Только прошу Вас, не тяните с книгой. Я уже начинаю компоновать сборник.

— А мы с Максимом сегодня хотели подготовить к печати ещё одну главу его повести, — напомнила о себе Мария Фёдоровна.

— О чём она, если не секрет? — спросил Рутенберг.

— Всё о том же, только тема немного другая, о политических сыщиках. Максим хочет назвать её «Жизнь ненужного человека».

— И Вы, Василий Фёдорович, надеюсь, поможете мне. Я знаю, Гапон желал Вас с ними познакомить.

— Мне такое знакомство не доставило много радости, Алексей Максимович, — горько усмехнулся он. — Один из них в газете «Новое время» удостоился написать, что я был готов по уговору с Гапоном за подобающую плату выдать охранке Боевую организацию эсеров. Подписавшийся под статьёй «Маски» Манасевич-Мануйлов — чиновник по особым поручениям главы правительства Сергея Витте.

Слуги убрали со стола тарелки и расставили чашки и блюдца для чая и кофе. А в середине стола поставили большое блюдо с украшенным ленточками заварного крема тортом. Столовая сразу задышала изысканными запахами шоколада и ванили.

— Это я заказала у моего кондитера, Василий, — сказала Мария Фёдоровна. — Хотела как-то отметить твой приезд.

— Спасибо, «сестра». Давно не пробовал такую вкусноту. Моя жизнь в Европе была весьма скудной, порой даже голодной, и не располагала к праздникам.

Рутенберг вышел на террасу. На остров спустился вечер, и прохладный бриз с моря коснулся его разгорячённого кофе и разговорами лица. Январь даже в этом субтропическом районе всё равно оказался холодным зимним месяцем. А ему хотелось тепла и солнца, которые, думал он, согреют ему душу и сердце. Он услышал за спиной лёгкие шаги и обернулся. Андреев стал возле него и посмотрел в сторону моря.

— Я Вам не помешаю, Василий Фёдорович?

— Нет, Леонид Николаевич.

— Вам повезло сюда сегодня добраться. В январе здесь часто бывают штормы. В такие дни пароходик из Неаполя в море не выходит и остров несколько дней остаётся в плену одиночества.

— Сегодня ехал по острову сюда от пристани. Это какой-то кусочек рая.

— Здесь очень хорошо работается, Василий Фёдорович. Поэтому я не разделяю мнения Алексея Максимовича, что мне помешает послушать необычные истории людей, понюхавших пороху.

— А Вас самого не коснулось пламя революции?

— Не только коснулось, но и обожгло, — усмехнулся, вспомнив что-то, Андреев. — У меня в квартире в прошлом году прошло заседание Центрального Комитета РСДРП. А на следующий день меня арестовали и посадили в Таганскую тюрьму. Мария Фёдоровна обратилась к Савве Морозову с просьбой об освобождении. Меня выпустили под внесённый им денежный залог.

— Я тоже успел посидеть, в Петропавловской крепости.

Рутенберг взглянул на стоящего рядом Андреева. Ему вспомнился один случай из жизни, который мог заинтересовать писателя.

— Давайте встретимся после завтрака. Возможно, у меня будет для Вас кое-что.

— Буду очень рад, Василий Фёдорович.

Они попрощались и Рутенберг, почувствовав лёгкий озноб, вернулся к себе в комнату.

2

На следующее утро перед завтраком он снова вышел на террасу и стоял заворожённый видом на море и бухту Марина Пиккола. Небо очистилось от облаков и лучи солнца, поднимавшегося с востока, преломляясь в толще воды, окрасили её чистейшими цветами аквамарина и лазури. В столовой уже сидели за столом Горький и Андреев, обсуждая готовящийся сборник. Возле них суетилась прислуга, черноокая девушка из ближнего посёлка, накрывая на стол.

— Доброе утро, Василий Фёдорович, как спалось? — спросил Алексей Максимович.

— Просто замечательно. Наверное, немного устал от дальней поездки. Как прилёг, так и провалился в царство Морфея.

— Я вижу, Вы не преминули полюбоваться нашим божественным пейзажем.

— Не скрою, я даже подумал вызвать сюда жену и детей.

— Знаете, дорогой Василий Фёдорович, своим здесь пребыванием я обязан жене. После поездки в Америку для сбора пожертвований для партии мы вернулись в Петербург. Едва закончил начатый в Америке роман «Мать», как у меня случилось обострение болезни лёгких. Мария тут же собрала меня, и мы приехали сюда. Здесь прекрасный климат.

— Чехов поселился в Ялте, но, бедняга, не сумел поправиться, — сказал Андреев. — Одолел его туберкулёз.

Появилась Мария Фёдоровна и, поприветствовав всех, села рядом с мужем. Прислуга поставила на стол большое блюдо с салатом, тарелки с пиццей и лазаньей, и столовая наполнилась приятным запахом специй и овощей.

— Я думаю, у революционеров всегда есть в запасе экстраординарные истории, с которыми сталкивает их судьба, — красноречиво намекнул Леонид Николаевич и призывно взглянул на Рутенберга.

— Ну, ты змей-искуситель! — догадался Горький. — От тебя, Леонид, невозможно спастись.

— Алексей Максимович, наши беседы обогащают нас знанием жизни и новыми идеями. Разве это плохо? Мы же писатели.

— Расскажи что-нибудь, Василий, — поддержала Андреева смущённого Леонида Николаевича.

— Ладно, — произнёс Рутенберг. — Если женщина просит. Несколько лет назад поздним вечером я обнаружил за собой слежку. Филеры неотвязно следовали за мной уже около часа. Заметая следы, я оказался в районе, мало мне знакомом. В тёмном переулке, воспользовавшись случаем, когда преследователи на минуту упустили меня из виду, я открыл дверь и оказался в зале, вокруг которого в юбках и коротких платьях на стульях, креслах и диванах сидели женщины. Тапёр в углу что-то наигрывал на пианино. Я понял, что убежище своё я по воле судьбы нашёл в публичном доме.

— Это очень интригует, — заметил Андреев.

— Женщины оживились в предвкушении клиента, — продолжил Рутенберг. — А я оказался в затруднительном положении, так как нужно было сделать выбор и не разочаровать отверженных. Одна из них молодая девица смотрела на меня без вожделения, изучающе. Каким-то непостижимым образом она поняла, что сюда я зашёл не ради того, ради чего этот дом навещают мужчины. Она подошла и, взглянув мне в глаза, повела в свою комнату. Мне сразу же бросились в глаза большая кровать, простая мебель и выходящее в глухой двор окно. Я устало опустился на стул и посмотрел на неё. «Ладно уж, сиди и отдыхай. Революционер, небось? Загнали тебя, милый. Хочешь что-нибудь выпить?» «Спасибо, от чаю не откажусь». Она вышла в коридор и через несколько минут принесла стакан. «Знаешь, что, ты разденься и ложись под одеяло. Тебя ведь видели одетым, а голым тебя не узнают, — резонно произнесла она. — А девочки не выдадут, не беспокойся». «Ты не беспокойся, я заплачу, — решил успокоить её я. — Ты же не хочешь упустить свой заработок? Скажи только сколько. Я думаю, мне придётся просидеть здесь всю ночь». Она подошла ко мне и вдруг резким движением ударила меня по щеке.

— А девица молодец, — восхищённо произнёс Горький. — Правильно она тебя шлёпнула.

— Я сразу понял бестактность моего поведения, — не стал оправдываться рассказчик. — Я обидел в ней женщину, которая отнеслась ко мне по-матерински. А я беспардонно давал понять, что она проститутка. Мне стало настолько стыдно за то, что эта падшая женщина проявила душевную чуткость, которой не обладал я, человек с высшим образованием и борец за её свободу от рабства. Я взял руку, которой он влепила мне оплеуху, и поцеловал её. «Прости меня, дурака. Ты хороший человек. Я благодарен тебе за то, что ты, зная, что я скрываюсь от полиции, дала мне приют». Раздеваться я не стал, а просто она закрыла дверь на ключ, и я просидел у неё на стуле всю ночь. Она рассказывала о своей жизни, а потом легла и уснула. Родители умерли, оставив на неё сестёр и братьев. Она, как старшая сестра, должна была содержать семью. Потому и пошла в публичный дом. Я тоже провалился в сон. Когда утром проснулся, она ещё спала. Я оставил ей несколько банкнот на столе и тихо вышел из комнаты. Мне удалось пройти по коридору, потом через зал, никого не потревожив, и незамеченным выйти на улицу, — закончил он свой рассказ.

— Вот ты возвращаешься утром домой. Что сказала на это твоя жена? — поинтересовалась Мария Фёдоровна.

— Она понимает, чем мне приходится заниматься. И ничего не спрашивает, — ответил Рутенберг.

— Виктор Фёдорович, это же такая история! Я в полном восторге! — воскликнул Андреев.

— Леонид, не воспаряйте свою фантазию, пожалуйста. Я жду от Вас «Иегуду Искариота».

— Безусловно, Алексей Максимович.

— Сегодня Господь одарил нас хорошей погодой. Давайте спустимся к морю и погуляем по берегу, — предложила Мария Фёдоровна.

Всем это понравилось. Собрались быстро и вскоре уже шли по сбегающей вниз дороге. Горький и Рутенберг шли рядом, обмениваясь впечатлениями о красоте острова.

— Я, дорогой мой, когда впервые оказался на Капри в октябре, написал Андрееву, что здесь сразу, в один день, столько видишь красивого, что пьянеешь, балдеешь и ничего не можешь делать…, — вспомнил он слова из письма Леониду Николаевичу. — Но потом привык и приступил к работе. Тебе бы тоже стоило написать что-нибудь.

— Я, Алексей Максимович, чувствую себя девицей на сносях. Болит, рожать страх берёт, но деваться некуда.

— Я тебя понимаю. Тебе обидно, что ты сделал грязную работу за партию, а она тебя отвергла и обвинила в несанкционированных действиях.

— Ты верно всё сформулировал. Это так влияет на моё душевное состояние, вгоняет в такие переживания, что я с тех пор не могу от этого освободиться. Мои честь и достоинство просто втоптаны в грязь.

— Хватит плакаться, Василий Фёдорович. Поразмысли обо всём и начни писать тоже. Работа лечит. А мы твои воспоминания ещё и опубликуем.

Они вышли на берег. Веющая с бухты Марина Пиккола прохлада приятно освежала их лица, лёгкий бриз играл тёмно-каштановыми волосами Андреевой и Рутенберг невольно залюбовался ею. В свои тридцать восемь лет она ещё пленяла и очаровывала своей красотой и грацией. Она перехватила его взгляд и ответила «двоюродному брату» дружеской улыбкой.

— Думаешь, только мы здесь такие умные? — поддел его Горький. — Здесь много нашей пишущей братии, Новиков-Прибой, Бунин, Вольнов. Хочу организовать здесь семинар молодых писателей.

— Чем дольше знаю тебя, тем больше удивляюсь твоему радушию, Алексей Максимович.

— Дорогой мой, отсюда всё лучше видится. Наша несчастная страна Россия, её прекрасные люди. Как можно не помочь ей, поддержать и наставить тех, кто может стать достойной частью её культурной элиты.

К разговору присоединился Андреев. Они долго говорили о великой русской литературе, о том, что благодаря Кровавому воскресенью в России, наконец, начались долгожданные перемены, в которых она очень нуждалась. Рутенберг в основном слушал, порой высказывая своё мнение. Потом, медленно одолевая подъём, они вернулись и разошлись по комнатам.

У Рутенберга теперь не осталось сомнений, что нужно сесть и писать. Постоянно возвращаясь беспокойной памятью в недавнее прошлое, он каждый раз пополнял её новыми подробностями и ощущениями. Пришла пора освободиться от этого тяжкого груза. Слишком трудны для него вызываемые им тяжёлые душевные состояния. Он сел за стол, открыл тетрадь, купленную ещё в Париже, и на первом листе написал: «Предательство и смерть попа Гапона».

3

Миновало два месяца. На вилле «Блезус» стало многолюдно и суетно. Весной сюда съехались молодые люди, слетевшиеся к их кумиру Максиму Горькому, словно мотыльки на свет лампы. За большим кухонным столом стало тесно. У хозяев появилось немало связанных с ними забот, и они отдавались этому со всей страстью предназначенья. Рутенберг нашёл для себя расположенную на соседней улочке недорогую квартирку и перебрался туда. Мария Фёдоровна попрекнула за это, но он обещал приходить к ним на обед и показываться ежедневно. Она его тепло обняла, и он почувствовал приятный запах дорогих французских духов.

Его воспоминания успешно продвигались, и во второй половине апреля он передал рукопись Горькому и попросил его взять на себя сношения с издателем, а вырученные деньги послать ЦК. Алексей Максимович прочитал, одобрил и готов был переслать её Ладыжникову, владельцу берлинского издательства, специализировавшегося на выпуске марксистской литературы, его произведений и книг писателей его круга. В письме к нему он на другой день написал: «На днях вышлю Вам рукопись Рутенберга… Пока держите это в секрете — история большая и громкая». Её проталкиванием занимался помощник Ладыженского Аврамов. Уже в конце мая Роман Петрович сообщил Рутенбергу о результатах своих поездок в Лондон и Париж, где он вёл переговоры с редакторами солидных газет «Times», «Daily Mail» и «Matin». Аврамов писал, что они советуют дополнить брошюру кратким предисловием, объяснить, кто эти лица, о которых идёт речь, и сделать ещё правки и примечания, чтобы удовлетворить их требованиям. Гонорар, на который он рассчитывал, посчитали недоразумением, и максимум он может получить до 7000 марок.

Увы, у Рутенберга не оказалось ни сил, ни терпения удовлетворить требования издателей. Он уже исторгнул из своей души и тела болезненные воспоминания и выплеснул их на бумагу. И теперь у него не было настроения к этому возвращаться, что не могло не испортить отношений с Горьким. Причиной этого являлся отказ следовать его плану публикации из-за неистребимого желания забыть эту кровавую историю и начать новую страницу своей жизни. Но время лучший лекарь душевных ран, и он тогда не мог себе представить, что настанет пора и он вновь захочет довести дело до конца.

За месяцы, проведённые на Капри, он переосмыслил свою жизнь и осознал, что некоторые ценности и принципы, которым следовал прежде, потеряли теперь для него свою значимость. Вместе с ощущением предательства вождей партии, которым безгранично доверял, пришло чувство разочарования в революционной деятельности и желание посвятить себя работе, дающей заработок и моральное удовлетворение. Прогулки по острову, которые он предпринимал один или с кем-либо из гостей Горького, постепенно укрепляли его тело и дух. Безграничная даль неба, просторы моря, то спокойного, то мятежного, примиряли его с жизнью и давали недолгое успокоенье и снимали напряженье, с которым жил весь прошедший год.

Между тем деньги, заработанные в Париже, кончались, да и жить нахлебником он себе не позволял, считая недостойным и неприличным. Несколько раз выбирался на судёнышке, курсировавшем между Капри и Неаполем, на большую землю в поисках работы. Со временем понял, что ему нужно перебраться на богатый промышленный север и что на аграрном патриархальном юге шансы устроиться по специальности невелики. Знакомства во влиятельных мафиозных кланах, на которые ему намекали сотрудники муниципалитетов Неаполя и ближайших к нему городов, Рутенберг решительно отвергал. Мария Фёдоровна всякий раз спрашивала его после поездки и по-дружески успокаивала, говоря, что у него всё будет хорошо. Неудачи поправить своё материальное положение неизменно накладывались на нескончаемый конфликт с руководством партии. Горький не мог не заметить, что по вечерам Рутенберг с Андреевым заводили собравшихся на вилле предложениями выпить за его здоровье. Однажды после обеда он пригласил Рутенберга на террасу подышать воздухом.

— Василий Фёдорович, не замечал я раньше за тобой пагубную страсть к алкоголю, — лукаво заметил он.

— Прости меня, Алексей Максимович. К этому я вообще не склонен.

— Я, кажется, начинаю понимать, у тебя проблемы, — по-доброму произнёс Горький.

— Да. А когда выпьешь, забываешь их на какое-то время, — усмехнулся Рутенберг.

— Ты можешь жить у меня, пока они не решатся. Заодно поможешь в издательстве.

— Я тебе искренно благодарен. Но мне пора выбираться отсюда. Иждивенцем никогда не был и не желаю быть. Я, дорогой Алексей Максимович, инженер. У меня диплом с отличием. Ради чего я учился? В России я ещё трудился на Путиловском заводе. А два года назад поменял профессию и стал революционером. А сейчас мне нужно зарабатывать и содержать двоих детей.

— Василий Фёдорович, делай то, что считаешь нужным. Я тебе в этом не советчик. Но свои записки всё же напечатай. И тебе сразу станет легче.

— Я это когда-нибудь обязательно сделаю. А сейчас хочу начать работать. Говорят, на севере Италии я быстрее решу этот вопрос.

— К сожалению, в этой сфере деятельности у меня нет полезных знакомств, — вздохнул Горький.

— Вы и Мария Фёдоровна мне уже и так очень помогли. Но всегда приходит момент, когда нужно сделать шаг.

— Мы тебе устроим весёлые проводы, Василий Фёдорович.

Они обнялись и вернулись в гостиную.

Рутенберг собрался быстро. Накануне отъезда он расплатился со священником местного прихода за комнату. Мария Фёдоровна распорядилась накрыть стол и купила в посёлке в магазинчике у винодела хорошего вина «Капри».

— Василий Фёдорович, всегда помни, что выгравировано на кольце царя Соломона, — сказал Горький.

— Я это никогда не забуду, Алексей Максимович. Конечно, всё проходит. Только нужно набраться терпения и что-то делать.

— Это правильно. За тебя, дорогой друг.

Все выпили, а Леонид Николаевич иронично произнёс:

— Василий, в твоём лице я потерял надёжного собутыльника и свидетеля революционных бурь.

— Я свою роль уже сыграл. Если я вернусь в Россию, меня ждёт виселица или каторга. Как говорится, «Мавр сделал своё дело, мавр может уйти».

— А знаете, откуда эта фраза? — спросил Горький.

— Это из драмы Фридриха Шиллера «Заговор Фиеско в Генуе». Её произносит мавр, оказавшийся ненужным после того, как помог графу Фиеско поднять восстание против диктатора Генуи.

— Василий, ты же в Геную как раз и плывёшь, — засмеялась Мария Фёдоровна. — Прошу тебя, не поднимай там восстание.

— Для этого нужны деньги. Много денег. Поэтому я пока что буду просто зарабатывать.

— Верно, Василий Фёдорович, — поддержал его Горький. — Кроме того, революции в Европе давно уже прошли. Это Россия несколько задержалась.

Потом они погрузились в две повозки и поехали на пристань. Ветер с Тирренского моря крепчал и гнал волны. Бухтя паровыми машинами, причалило судёнышко. Рутенберг тепло попрощался с «двоюродной сестрой», Горьким и Андреевым и поднялся на борт. С кормы он ещё долго смотрел на них, машущих ему вслед. И на островок, подаривший ему несколько месяцев покоя и красоты.

Генуя

1

Вечером по пути из Неаполя в Геную корабль зашёл в Ольбию. На берег Сардинии

спустилось десятка полтора курортников и поднялось на борт несколько пассажиров. Рутенберг стоял на палубе и смотрел на суету причала и прислушивался к возгласам темпераментных и горячих итальянцев. Несколько часов до этого он читал купленную в Неаполе перед посадкой газету, чтобы улучшить свой итальянский. Теперь, когда стало жизненно неизбежным устроиться на работу, он сознавал необходимость владения языком. Тепло второй половины мая обещало жаркое лето, и он с удовольствием вдыхал напоенный морской влагой и прохладой воздух. Когда корабль отчалил, вышел из бухты и развернулся на север, он пошёл к своей скамье на носу корабля и убаюканный мерным плеском волн за бортом погрузился в блаженный умиротворяющий сон.

Часов в восемь его разбудил приветственный гудок проходящего мимо судна. Рутенберг поднялся со скамьи и прошёлся по палубе, чтобы размяться после сна. Захотелось есть. Он направился в ресторан и заказал лазанью, печенье и кофе. С аппетитом поел, расплатился с официантом и вышел на палубу. Море распростёрлось вокруг на все четыре стороны, и лишь смутные очертания по правому борту говорили о приближении земли. Через три часа поднимающаяся на зелёные холмы Генуя открылась всей своей широкой панорамой, и вскоре корабль, уверенно маневрируя, вошёл в порт и причалил к одному из многочисленных пристаней.

На пирсе пассажиров уже ждали выстроившиеся вдоль борта экипажи. Он взял из камеры хранения чемодан и саквояж и спустился по трапу. Город был недалеко от причала, и он решил пройтись пешком. Рутенберг ещё не знал, куда двигаться и ему следовало ещё засветло сориентироваться и найти дешёвое жильё.

Вскоре он увидел кафетерий со столиками на тротуаре и вспомнил, что с утра ничего не ел. Цены и меню его устроили, и он заказал овощной салат, пасту с пармезаном и капучино. Он готов был уже подняться и уйти, когда услышал русскую речь. За соседним столом присели двое, не прерывая беседу. Они говорили о какой-то статье в «Русской газете» и Рутенберг услышал имя её автора Льва Троцкого.

— Извините, товарищи, я невольно стал свидетелем вашей беседы, — произнёс он во время короткой паузы в разговоре.

— Смотри, Фёдор, наш соотечественник, — сказал один из них, с нескрываемым любопытством рассматривая Рутенберга. — Как ты здесь оказался? — спросил он, обратив внимание на вещи незнакомца.

— Сегодня приплыл из Неаполя, — сообщил Рутенберг. — Я рад нашей встрече. Мне крайне необходим ваш совет.

— Давайте вначале познакомимся, — резонно заметил молчавший до сих пор. — Меня зовут Фёдор Тихонович. А моего друга — Сергей Владимирович.

— Очень приятно. Василий Фёдорович, — улыбнулся Рутенберг и пожал протянутые ему руки. — Я подумал, что вы члены РСДРП.

— На филера ты не похож. Поэтому не буду играть в прятки. Да, мы социал-демократы, — подтвердил Сергей Владимирович. — А ты?

— Эсер.

— Между нашими идеологиями есть определённые различия. Но, я надеюсь, между нами их не будет, — скаламбурил Фёдор Тихонович. — Так чем мы можем тебе помочь?

— Я хотел бы узнать, как в Генуе арендуют квартиры и комнаты? Мне сегодня же нужно где-то устроиться на ночь.

Новые знакомые переглянулись, что-то прошептали друг другу и дружелюбно посмотрели на Рутенберга.

— Вот что мы решили, Василий Фёдорович. Сегодня ты переночуешь у нас. Мы тебе всё расскажем, и завтра ты начнёшь свои поиски.

Он подождал, когда они закончат свой обед, и не без интереса прочёл статью в газете. Троцкий призывал к сочетанию легально парламентской деятельности с подпольной революционной борьбой. Потом остановили экипаж и поехали к ним домой. Через минут двадцать они уже поднимались по лестнице доходного дома. Двухкомнатная квартира находилась на втором этаже. В маленькой прихожей с напольной вешалкой, к которой примыкали кухня и ванная, совмещённая с туалетом, были ещё две двери в отдельные комнаты.

— Располагайся, Василий Фёдорович, — сказал Сергей Владимирович, открыв дверь в одну из комнат.

— Мне как-то неудобно вас потеснять, — произнёс Рутенберг.

— Оставь буржуазные предрассудки. Братья по оружию должны помогать друг другу.

Эти слова сняли его сомнения, диктуемые разумной осторожностью. Он знал, что Европа кишит секретными сотрудниками царской охранки. Потому и сменил партийный псевдоним Мартын Иванович.

Новые знакомые рассказали ему, что являются членами боевой группы при Центральном комитете РСДРП, и вынуждены были эмигрировать после декабрьского восстания в Москве, когда их стала преследовать полиция и жандармерия. Несколько месяцев назад они приехали в Геную из Женевы и устроились грузчиками в порту.

— А что тебя, Василий Фёдорович, заставило скрываться за границей? — спросил Фёдор Тихонович. — Небось, были серьёзные причины.

— В Санкт-Петербурге я участвовал в создании боевых дружин, их подготовке и снабжении их оружием, — обтекаемо сформулировал он. — Какое-то время после освобождения из Петропавловской крепости после Манифеста 17 октября по амнистии входил в состав Петербургского Совета рабочих депутатов от партии социалистов-революционеров. Там несколько раз встречался с Троцким, который после ареста Носаря-Хрусталёва его возглавил.

— А ты, я вижу, парень не простой, — восхитился Сергей Владимирович. — Совет же полностью арестовали. Как тебе удалось выскользнуть?

— Приходилось скрываться на конспиративных квартирах. А потом я эмигрировал.

При почти полном доверии к своим новым знакомым, он остерёгся рассказывать об участии в демонстрации 9 января и его связи с Гапоном. Он не был уверен, что они правильно информированы и понимают истинное положение вещей. В России многие считали Гапона героем-революционером, ликвидированным царским правительством.

— А ты знаешь, что потом случилось с Троцким? — спросил Фёдор Тихонович.

— Помню, весь Исполнительный комитет Совета осудили на вечное поселение в Сибири, — ответил Рутенберг. — И тут его статья в газете. Он что, бежал из ссылки?

Собеседники переглянулись, улыбаясь представленной возможности проявить свою компетентность.

— В Берёзове его освободили наши боевики, обеспечили его новыми документами, и он перешёл границу, — сказал Сергей Владимирович. — Мы видели его в Женеве в кафе. Социал-демократы собираются там, как в клубе, и обсуждают актуальные политические проблемы. Ленин там тоже появляется. Теперь Троцкий редактор партийной газеты.

— Да, он очень способный человек, — поддержал его Рутенберг.

Они нравились ему всё больше. Сергей был высоким блондином, похожим на интеллигента, преподавателя университета или гимназии, и совсем не подходящим для тяжёлой физической работы. Фёдор же был брюнетом крепкого телосложения. «Так и сводит порой жизнь двух совершенно разных людей», — подумал Рутенберг.

— Ты сильный человек, Василий, — после нескольких минут молчания сказал Сергей Владимирович. — В порту нужны такие люди. Мы можем устроить тебя там грузчиком. Мне-то, как филологу, другого не дано, как делать такую работу. А вот Фёдор учился в реальном училище на механика. Он бы мог пристроиться на каком-нибудь предприятии. Но из солидарности решил меня не бросать.

— Спасибо, я подумаю. Я инженер, закончил Технологический институт в Петербурге.

— У тебя серьёзное образование, — заметил Фёдор Тихонович. — Попробуй поискать что-нибудь по специальности. Может быть, тебе повезёт. А пока поживёшь у нас. И давайте договоримся называть друг друга просто по именам.

Все согласились. Излишний этикет в такой компании, действительно, был не нужен.

2

Каждый день Рутенберг покупал городскую газету, где иногда публиковались сообщения о требующихся работниках. Но, увы, все они были далеки от его профессиональных интересов. Он понимал, что морской порт Генуи, самый большой в Италии, был крупнейшим предприятием в городе, вокруг него была сосредоточена почти вся его экономическая жизнь. Но в первое время он никак не связывал свою деятельность с портовыми сооружениями. Как-то Сергей Владимирович спросил его об этом. Доводы Рутенберга его не убедили. Он посоветовал поискать и там. Однажды, отчаявшись найти что-нибудь в городе, он направился в технический отдел порта. Его удивило множество людей, сновавших вокруг и находившихся в больших комнатах. На него с любопытством посматривали, желая понять причину его появления в отделе. Рутенберг спросил одного из них, где кабинет начальника. Тот многозначительно направил указательный палец и глаза в потолок, и Рутенберг понял, что нужно подняться на верхний этаж.

Секретарь отдела, выслушав его, открыла дверь, на которой висела табличка «Capo del Dipartimento», и скрылась за ней на несколько минут. Потом она вернулась и сказала, что синьор Луиджи просит его зайти.

Седой представительный мужчина в сером костюме, голубой рубашке и синем шёлковом галстуке внимательно посмотрел на него и указал ему на стул по другую сторону письменного стола.

— Синьор Луиджи, меня зовут Василий. Я русский эмигрант. У меня высшее техническое образование, диплом с отличием Санкт-Петербургского Технологического института.

— У нас недавно освободилось место чертёжника — произнёс Луиджи. — У Вас есть опыт черчения?

— Да. У меня всегда это хорошо получалось.

Луиджи поднялся, снял с полки и открыл светло-коричневую папку с технической документацией. Он развернул выполненный на ватмане тушью сложенный чертёж и подвинул его к Рутенбергу.

— Объясните, Василий, что здесь изображено.

— Это причал с оборудованием для разгрузки кораблей. Он представляет собой гидротехническое сооружение, которое с одной стороны должно выдерживать удары и давление волн, а с другой стороны нагрузку от корабля и груза.

— Неплохо. И Ваш итальянский тоже. Вы можете выполнять такие чертежи?

— Конечно.

— Мы за такую работу платим сдельно. Чем больше чертежей за месяц, тем больше получишь. Деньги не большие. Но это пока всё, что я могу Вам предложить.

— Мне сейчас очень необходима работа. Я согласен, синьор Луиджи.

— Тогда идите оформляться.

Он написал что-то на листе бумаги, потом взял правой рукой колокольчик и позвонил. В двери появилась секретарь.

— Анджела, отведи Василия в отдел кадров. Я беру его на должность чертёжника. Оплата сдельная.

— Всё в порядке, синьор Луиджи.

Анджела, черноволосая худощавая женщина средних лет в строгом длинном платье, взяла протянутую им записку и повела его по коридору. У двери остановилась, оправила платье и причёску и вошла вместе с Рутенбергом в большую комнату.

Мужчина лет сорока пяти прочёл записку, окинул его взглядом и вынул из стола плотный лист бумаги.

— Заполните здесь Ваши данные, синьор Василий, — сказал он. — Анджела Вам поможет.

Они сели за небольшой стол у двери и через минут пятнадцать Анджела протянула служащему заполненный бланк. Тот пробежал его глазами и одобрительно кивнул.

— Завтра можете выйти на работу, синьор.

— Спасибо, Антонио, — поблагодарила Анджела и одарила его широкой улыбкой.

Тот улыбнулся в ответ.

Вечером Сергей и Фёдор купили бутылку красного сухого вина «Кьянти» и все трое сели за столик на тротуаре в находящемся недалеко от дома кафе «Виктория». Фёдор Тихонович откупорил бутылку и разлил по стаканам. Официант поставил на середину столика большое блюдо ризотто с кусочками телятины.

— С началом трудовой деятельности, Василий, — поздравил его Сергей Владимирович.

Они выпили и наполнили тарелки приятно пахнущим ризотто.

— Спасибо, друзья. Только эти синьоры мало платят.

— Это верно. Вначале всегда так. Но ничего не поделаешь — мы ведь эмигранты, — заметил Фёдор. — Наши коллеги в бригаде за ту же работу получают больше нас.

— Сегодня купили газету. Статьи в ней не предвещают ничего хорошего, — Сергей тряхнул газетой, которую держал в руке. — Николай II Думу распустил, а всю фракцию социал-демократов арестовал.

— Не только её, но и Военную организацию. Аресты начались ещё в мае, — поддержал его Фёдор. — При этом никаких надежд на сопротивление. Население восприняло переворот с полным безразличием. Ни забастовок, ни манифестаций.

— Честно говоря, никакого повода для радости у нас нет, — с неожиданной грустью сказал Сергей. — Не будем же мы пить за полное поражение революции.

— Я с тобой не согласен, Сергей, — возразил Рутенберг. — Кровь пролилась не зря. Манифест 17 октября — великое достижение революции. Начала работать Государственная Дума, которая ограничила власть самодержавия. Демократические свободы, отмена цензуры, легализация профсоюзов и политических партий. Улучшилось положение рабочих и крестьян, сократился рабочий день, и увеличилась зарплата. Конечно, это только начало пути, который должна пройти Россия.

— Всё верно, Василий, — произнёс Сергей. — Но реакция набирает обороты. На возвращение в Россию сейчас рассчитывать не приходится. Схватят, осудят и сошлют.

— Это судьба всех профессиональных революционеров, друзья, — произнёс Рутенберг. — Всё имеет свою цену. Мы когда-то приняли решение свергнуть царя и совершить революцию. Но никто не мог дать нам гарантию, что это сойдёт нам с рук. Значит нужно обустраиваться здесь в Европе. А Италия не самое худшее место.

— Так выпьем за прекрасную Италию! — воскликнул Фёдор.

Он опять разлил «Кьянти» по стаканам, и они выпили за благо принявшей их страны.

Каждый день по пути на работу проходил он мимо прекрасных дворцов, великих памятников человеческого гения, мимо высокого маяка, который светил кораблям уже сотни лет назад. Не раз приходил он к дворцу Христофора Колумба, знаменитому уроженцу этого города. Красота страны завораживала, примиряла с действительностью и успокаивала его, ещё носившего в душе обиду предательства и несправедливости. Это укрепило данное ему природой хорошее телесное здоровье, а работа вернула уважение к себе и чувство собственного достоинства.

Эскизы для чертежей давал ему инженер Умберто, с которым Рутенберг быстро нашёл общий язык. Он даже помогал ему делать расчёты нагрузок и тот восхищённо заметил, что российские вузы дают хорошее образование. Вскоре он уже закончил первый чертёж, и Луиджи одобрительно кивнул, проходя возле его кульмана. В технической библиотеке отдела он нашёл книги по основам гидротехники и не без интереса их проштудировал.

Первая получка едва покрывала его расходы, материальная нужда продолжала держать его в своих тисках. Он нашёл недорогое жильё у пожилой одинокой женщины и перебрался туда. Друзья предлагали ему остаться у них, но природная порядочность и самолюбие не позволяли ему быть приживальщиком. По воскресеньям иногда встречался с Фёдором и Сергеем, но чаще в одиночку бродил по городу, размышляя о новых возможностях, которые открывала его пытливому уму наука.

Рукопись

1

Вначале он ещё надеялся, что ЦК возьмёт на себя ответственность и оправдает его действия, приведшие к казни Гапона в Озерках. Но партия словно забыла о нём, будто возложив на него самого задачу выбираться из этого положения. Рутенберг осознал, что душевную травму, связанную с делом Гапона, может излечить только публикация. Он стал вести переписку с издательствами. В декабре 1907 года одно из них, находящееся в Женеве, откликнулось и в ответном письме выразило заинтересованность и готовность её напечатать. Он ответил согласием. Но это стало известно ЦК, и Рутенберг получил от Савинкова письмо, в котором тот отговаривал его от публикации, напоминал об ответственности, какую он брал на себя, и предлагал, если он не отменит своего решения, послать материал ему, чтобы избежать неприятной для них полемики. Рутенберг ответил, что его ответственность ему ясна, но рукопись всё-таки напечатает. Он послал Савинкову экземпляр рукописи с просьбой, чтобы ЦК внёс изменения, которые считает нужным сделать, но не затрагивающие существа изложения. «Если до 20 февраля, — писал он, — не получу редакцию тех изменений, которые Центральный Комитет найдёт нужным сделать в переданной тебе рукописи, она будет окончательно проредактирована и сдана в печать». В феврале он вновь получил письмо от Савинкова, в котором тот, как не член ЦК, отказывался быть посредником и советовал обратиться непосредственно к руководству партии. Рутенберг в ответном письме напомнил ему всю историю этого дела, сослался на Чернова, который однозначно указывал, что ЦК в своём приговоре имел в виду именно Гапона, а не Рачковского. Он посетовал при этом, что Савинков пытается отойти в сторону и не вмешиваться, когда товарищи из ЦК подвергают его друга глубокому оскорблению.

В это время из Парижа пришло письмо от члена ЦК Марка Натансона, который тоже пытался убедить Рутенберга отказаться от публикации и не разглашать революционные тайны перед непосвящённым читателем. Натансон являлся решительным противником убийства Гапона, настаивал на необходимости открытого суда, но так и не был поддержан коллегами. Он убеждал Рутенберга в том, что рукопись произведёт на широкую публику невыгодное для автора впечатление в пользу Гапона, как жертвы, жестоко поплатившейся за свою вину. Он уверял, что тот напрасно выворачивает наизнанку свою психику, полагая, что будет понят обществом.

Наконец, 19 марта он получает два письма, от Лазарева и Савинкова. Егор Егорович Лазарев был его хорошим знакомым. В годы революции он находился в России, был экспертом фракции эсеров во Второй Думе, а после её разгона, вернулся в Швейцарию. Лазарев, узнав о намерении Рутенберга напечатать рукопись, дружески посоветовал ему официально снестись с ЦК партии. И Савинков, и Лазарев писали также и о просьбе Ракитина, члена Боевой организации эсеров, не публиковать рукопись из-за опасения, что она откроет имена людей, которые участвовали в деле Гапона, и полиция их арестует. В тот же день Рутенберг ответил Ракитину, что никаких имён он называть не будет, что ЦК партии, очевидно, делает всё необходимое, чтобы он и его соратники находились в безопасности. Он объяснил ему, что, если бы царское правительство знало роли и имена участников, оно бы их давно уже арестовало или потребовало выдачи, как требовало выдачи его самого.

2

Рутенберг понял, что придётся самому ехать в Женеву и там договариваться с ЦК об изменениях, которые нужно внести в текст рукописи. Поездка для него была материально весьма обременительной, её приходилось оплачивать за счёт собственных незначительных сбережений. По договору с техническим отделом порта его заработок не обеспечивал доход в нерабочие дни. Поэтому он не мог позволить себе вести долгие переговоры.

Тёплым мартовским вечером Рутенберг поднялся на поезд и уже утром вышел на перрон женевского вокзала. Егор Егорович встречал его на выходе.

— Здравствуй, Василий Фёдорович, — поприветствовал Лазарев.

— Здравствуй, — сказал Рутенберг. — Я взял отпуск только на две недели. Не будем терять время.

— Уполномоченным ЦК по твоему вопросу является Шишко. Он просил сразу по прибытии явиться к нему.

— Очень хорошо. Тогда прямо сейчас и поедем, — обрадовался Рутенберг.

На привокзальной площади они сели в экипаж и двинулись по дышащей весенним воздухом Женеве. Квартира, где жил Леонид Эммануилович, находилась на втором этаже дома на тихой улице города. Он сидел в кресле, с помощью жены одетый в серый костюм, полагая, что как член ЦК и её представитель в этом щепетильном деле не может предстать в обычной домашней одежде.

Рутенберг читал его статьи о крестьянстве и земельном вопросе — основе аграрной политики партии, его рассказы из русской истории, очерки по экономике и истории страны. Сегодня он видел его впервые, болезненного, худого, но полного какой-то силы духа и энергии, льющейся через толстые стёкла очков. Рутенберг знал, что Шишко четыре года отсидел в одиночной камере, а потом на «процессе 193-х» был осуждён на девять лет каторги, после которой находился на поселении в Сибири. Откуда он бежал заграницу. Такая полная страданий и невзгод жизнь не могла не сказаться на его здоровье.

— Заходите, друзья. Простите, что не могу подняться и обнять вас, — приветствовал он их.

— Сидите, Леонид Эммануилович. Мы знаем о Вашей болезни, — ответил Лазарев. — Вот привёл к Вам нашего героя.

— Господин Рутенберг, я с интересом прочёл ваши записки. Вы очень искренни, и я не сомневаюсь в Вашей честности. Члены ЦК просили передать Вам, что отношение к Вам всегда было и оставалось хорошим. Вас очень ценят и считают Вашу роль в революции значительной.

— Спасибо. Но я бы хотел закончить сам и снять с повестки дня ЦК это дело. Оно уже два года не даёт мне жить и работать, терзает мою душу.

— Я Вас понимаю. Но Вы не имеете права выступать публично по этому вопросу без согласия ЦК. Он считает себя связанным с Вами в этом деле. Есть тут, правда, какая-то нестыковка, которую сейчас невозможно объяснить. Вас курировал тогда Азеф, в котором мы тоже не можем усомниться.

— Леонид Эммануилович, я хотел бы согласовать с ЦК текст, чтобы не нанести ущерб его чести и авторитету. Я считаю необходимым рассказать партии и обществу правдивую историю предательства Гапона.

— Вы обязательно это сделаете. Но сейчас, после третьеиюньского переворота партия находится в трудном положении, многие арестованы, находятся в нелегальном положении, вынуждены были бежать из России. Поверьте, сейчас такая политическая ситуация, что Ваше, вообще-то справедливое, дело может нанести большой ущерб партии.

— Что Вы мне посоветуете?

— Я слышал, что создана комиссия, которая всем этим займётся. Наберитесь терпения.

Он побледнел и закрыл глаза.

— Надежда Владимировна! — позвал обеспокоенный Лазарев.

В гостиную быстрым шагом вошла женщина, жена Шишко. Она подошла к мужу и наклонилась к нему.

— Леонид, тебе нехорошо? — спросила она.

Он едва заметно кивнул головой.

— Извините, товарищи. Ему плохо. Вам следует уйти. Аневризма головного мозга. Это помимо всех других болячек.

— Конечно, Надежда Владимировна, — произнёс Лазарев. — Извините нас. До свидания.

Они вышли на улицу, наполненную чудесным утренним светом. Какое-то время шли молча, занятые своими мыслями. Остановились возле небольшого уютного ресторана и

Рутенберг, вспомнив, что с утра ещё ничего не ел, ощутил промчавшуюся по его телу голодную волну.

— Зайдём, Егор Егорович? — спросил Рутенберг. — Отметим нашу встречу. Я со вчерашнего дня ничего не ел.

— Ладно, Василий. Я тоже проголодался. Юлия Александровна пригласила тебя посетить нашу ферму. Поедем сегодня? Моя вилла находится в местечке Божи, что рядом с Клараном. Там я обычно сажусь на поезд и еду в Женеву, Лозанну или Цюрих. Поедем, и ты увидишь нетленную красоту Женевского озера и Альпийских гор.

— Но мне нужно написать обращение к ЦК.

— У меня ты это и сделаешь.

— Ладно, я согласен.

Они заказали бутылку французского вина «Божоле» и эскалоп с жареным картофелем и салатом. Вино и хорошо приготовленное блюдо сняло с Рутенберга напряжение последних дней. И его охватило чувство симпатии к этому добродушному русскому человеку, который оказывал ему поддержку в такой сложной ситуации.

3

После прогулки по Женеве они вернулись на вокзал и купили билеты. Через полчаса поезд уже выехал из города и помчался по живописному берегу озера. В поездке Егор Егорович рассказал ему историю своей женитьбы.

— Я, Василий Фёдорович, как совершил побег из Сибири, оказался в Америке. Прожил там четыре года в Сан-Франциско, Денвере, Милуоки. Вместе с политэмигрантом Гольденбергом основал там Общество американских друзей российской свободы. Я даже подумывал принять американское гражданство, как получил письмо от Плеханова. В нём он убеждал меня вернуться в Европу и заняться объединением разнородных социалистических групп в единую партию. А потом меня позвали в Лондон мои товарищи, создавшие Фонд вольной русской прессы. Я покинул Соединённые Штаты и представителем Фонда отправился в Париж.

Рутенберг с интересом слушал Лазарева, то поглядывая на него, то смотря на проносящиеся мимо красоты природы. Он знал, что Егор Егорович — один из основателей и теоретиков партии социалистов-революционеров. Его поражало, что выходец из крепостных крестьян, он во всём достигал профессионализма благодаря труду и неустанному самообразованию. Он был известный журналист, публицист и историк, обладал обширными знаниями также и в медицине, в чём Рутенберг вскоре получит возможность убедиться.

— Во Франции меня арестовали и выслали из страны, — продолжал Лазарев свой рассказ. — В Лондоне я пробыл недолго. Оттуда отправился в Швейцарию, где к тому времени находилось много политэмигрантов. Я обосновался на ферме в Божи, откуда совершал наезды в Женеву и Цюрих. Мне почти удалось добиться объединения социалистов. Но во время моей встречи с Плехановым и Аксельродом мы разругались. В Лондон я вернулся с намерением связать свою жизнь с владелицей фермы Юлией Лакиер, в то время уже вдовой русского эмигранта Петра Александровича Лакиера. Муж её был сыном знаменитого юриста Лакиера и дочери Плетнева — ректора Санкт-Петербургского университета и соратника Александра Николаевича, будущего императора Александра II. Он и стал его крёстным отцом. Я вернулся в Кларан и поселился там. После пасхи женился и помимо руководства революционными кружками стал доить своих коров и делать кефир.

На станции они взяли экипаж, который довёз их до Божи. Юлия, увидев из окна приближающуюся повозку, вышла им навстречу.

— Познакомься, Юлия, с нашим гостем Василием Фёдоровичем, — представил Лазарев жене Рутенберга.

— Очень рада, Юлия Александровна, — поклонилась она по обычаю, принятому среди светских дам, и улыбка осветила её милое лицо.

Ферма Лазаревых отличалась от обычных ферм. Она больше напоминала гостиницу или дом отдыха. Четырёхэтажное здание со всех сторон было окружено высокими кустами и деревьями, за которыми чуть поодаль находилась большая зелёная лужайка и коровник. Рутенберг обратил внимание на множество людей, населявших ферму.

— Много лет назад я несколько недель гостил в имении Льва Толстого в Самарской губернии вместе с приехавшей на кумыс столичной молодёжью. Хозяин ввёл тогда обычай сходиться к столу, чтобы повидаться и поболтать сообща. Отдых заключался в переваривании поглощённого кумыса и философских перекличках.

— Я вижу, у тебя здесь нечто подобное происходит, — выразил Рутенберг своё первое впечатление.

— Ты весьма наблюдателен, Василий, — произнёс Егор Егорович. — У нас коровы пасутся на роскошной лужайке и дают прекрасное молоко. Часть молока идёт на производство кефира, который не хуже кумыса. А это отличное средство для лечения туберкулёза и болезней пищеварительной системы. Поэтому революционеры со всей Европы приезжают сюда поправить своё здоровье и отдохнуть. Недавно приезжали Ленин и Троцкой и жили долго. Я принимаю всех, даже если не разделяю их политические взгляды. А однажды наведалась к нам на две недели императрица Австрии Елизавета. Правда она останавливалась в гостинице в Монтрё, а сюда приезжала посмотреть ферму, пообщаться и попить кефира. Она поговорила со мной и назначила меня своим лейб-медиком.

Лицо Лазарева расплылось в широкой улыбке, и Рутенберг подумал, что только такой сильный добродушный человек способен мириться со всеми, безропотно вести такое большое хозяйство и оставаться в хорошем расположении духа.

Вечером все собрались в столовой и стали делиться мнениями о России и европейской политике. Толчея и отсутствие какого-то строгого порядка напомнили Рутенбергу дни, проведённые на вилле Горького на Капри.

4

Он пробыл у Лазаревых ещё два дня, сопровождал Егора Егоровича в коровник и с большим интересом наблюдал за движением его умелых пальцев во время дойки. Богатая природа Швейцарии, великолепные картины Альп, спокойное величие Женевского озера благотворно подействовали на Рутенберга. На него снизошло столь желанное успокоение, в котором он нуждался два последних года. На третий день к нему подошёл обеспокоенный Егор Егорович.

— В Цюрихе сегодня ночью умер Гершуни. Мне только что позвонили. Он в последнее время болел саркомой лёгких и лечился в Цюрихе. Похороны состоятся в Париже. Я собираюсь завтра поехать. А ты оставайся. Юлия Александровна к тебе очень хорошо относится.

— Спасибо, Егор Егорович. Но мне ведь тоже нужно что-то делать. Я сюда не отдыхать приехал.

— Как хочешь. Напиши заявление для ЦК. Я его передам товарищам. Ты знаешь, что писать?

— Знаю, сейчас позавтракаю и сяду писать, — ответил Рутенберг.

— Ладно, Василий. А я пойду собираться к отъезду.

Рутенберг знал, что вместе с Черновым, Брешко-Брешковской, Михаилом Гоцем и Лазаревым Гершуни основал партию и являлся первым руководителем её Боевой организации. Лишь после его ареста её возглавил Евно Азеф.

В записке, адресованной ЦК, Рутенберг просил назначить лицо, с которым он может отредактировать рукопись для печати, указать тех, с кем он будет решать спорные вопросы, и просил, чтобы совместное обсуждение текста началось не позднее середины будущей недели. Его просьба диктовалась тем, что он должен был вернуться в Геную к воскресенью. Лазарев пробежал глазами обращение к членам ЦК, вздохнул и радушно взглянул на Рутенберга.

— Я передам его Чернову, Василий. Не уверен, что твои просьбы будут удовлетворены. Но ты ведёшь себя корректно и вполне убедительно. Поэтому я тебя поддержу.

— Спасибо, Егор Егорович.

Рутенберг попрощался с Лазаревым и его женой и после обеда отбыл в Женеву. Ему не оставалось ничего другого, как ждать ответа. Деньги кончались, и он вынужден был взять в долг 700 рублей.

К сожалению, все члены ЦК были заняты похоронами Гершуни, и желание завершить все дела в течение следующей недели оказалось несбыточным. Ответ пришёл только через две недели. Его передал ему вернувшийся из Парижа Лазарев в присутствии члена ЦК Андрея Юльевича Фейта. Комиссия ЦК посчитала публикацию рукописи несвоевременной и предложила ему внести в текст некоторые изменения. Желание руководства партии воспрепятствовать выходу в свет его записок не вызывало сомнений.

В первый раз за два года Рутенберг говорил с членом ЦК, слушавшим его без предвзятости. Фейта смутили факты, которые он ему сообщил. Но речь ведь шла об Иване Николаевиче, которому они оба доверяли. Поэтому стали искать выхода, удовлетворительного для него и достойного для ЦК.

К этому времени Рутенберг получил письмо от товарища из Петербурга. Тот писал, что в годовщину смерти Гапона рабочие на его могиле служили панихиду. Оставшиеся после неё человек сто поклялись отомстить ему за смерть «праведника». Даже сознательные рабочие убеждены, что тот его убил по приказу правительства. Рутенберг показал письмо Лазареву.

— Да, неприятная ситуация. Знаешь, Василий, напиши ты об этом в ЦК. Это их должно тоже озадачить.

— Не хочу, чтобы думали, что я спасаю этой публикацией свою шкуру.

— Напиши так:

«считаю нужным сообщить об этом ЦК не потому, что боюсь быть убитым, а потому, что мне кажется неудобным, чтобы ЦК партии оказался причиной того, что в сознании рабочих масс Гапон представлялся праведником и мучеником революции».

— Неплохо, Егор Егорович.

На предложенную редакцию Рутенберг не согласился. Он понял, что дух Азефа витает над членами комиссии, но идти против руководства партии не решался. Он сразу принялся писать ответ. Он пожелал вывести ЦК, как учреждение, из-под огня критики, но жертвовать собой не был готов, выгораживая его представителей, которые направляли его в этом несчастном деле. Единственной формой соглашения была отсрочка публикации. Поэтому в письме ЦК он просил послать ему записку такого содержания: «ЦКПСР запрещает Вам, как члену партии, опубликовывать дело Гапона до тех пор, когда по политическим условиям и по общему с Вами согласию такое опубликование будет найдено своевременным». Он также просил ЦК уплатить ему часть долга, связанного с длительным пребыванием в Швейцарии по этому делу, а остальную сумму передать жене Ольге Николаевне через Леонида Шишко. Уже через три дня его ответ ЦК был готов, и он передал письмо Лазареву.

Рутенберг понял, что делать в Женеве больше нечего. Даже сочувствующий ему Егор Егорович ничего уже не мог предложить. Он заехал в издательство и выразил сожаленье, что в настоящее время не готов передать рукопись для публикации, так как она находится в стадии редактирования руководством партии. Вечером он купил билет на поезд, чтобы уже утром прибыть в Геную.

В поисках себя

1

Рутенберг понимал, что столь долгое отсутствие его на работе будет иметь серьёзные для него последствия. С вокзала он сразу же поспешил в порт. В техническом отделе сотрудники с нескрываемым удивлением смотрели на внезапно появившегося коллегу и с затаённой надеждой пожимали ему руку или хлопали по плечу.

Анджела, увидев его, поднялась из-за стола и всплеснула руками.

— Василий, дорогой, что с Вами случилось? Я уже подумала, что Вас нет в живых.

— Я, Анджела, слава б-гу, живой. Скажи, Луиджи обо мне спрашивал?

— Он недавно принял нового чертёжника, молодого парня итальянца, — сказала она. — Умберто очень недоволен, но синьор начальник ждать Вашего возвращения не пожелал.

— Я делал всё, что мог, чтобы вернуться тогда, когда мы договорились, — вздохнул Рутенберг. — Но обстоятельства оказались сильнее меня.

— А Вы не отчаивайтесь, синьор, — попыталась успокоить его она. — Вы молодой, красивый и образованный. Вы обязательно что-нибудь найдёте.

— Спасибо, Анджела, ты хороший человек.

— Поговорите с Умберто, — посоветовала она. — Может быть, он даст Вам рекомендацию или даже скажет, где искать работу.

— Я так и думаю сделать. До свидания, милая.

Инженер Умберто, увидев Рутенберга, поднялся из-за стола и подошёл к нему.

— Где ты был, Василий?

— В Швейцарии. Там застрял не по своей вине.

— Очень жаль. Две недели назад Луиджи нанял работника вместо тебя. Но это просто катастрофа, он ничего не умеет, — возбуждённо произнёс Умберто. — Я даже подумал, чтобы тебя опять предложить на эту должность. Но я знаю Луиджи. Он на тебя зол и снова тебя не возьмёт.

— Мне тоже жаль, Умберто. Я хочу попросить у тебя рекомендацию. Ты мне напишешь?

— Конечно. Я тебе сейчас её и сделаю.

Они зашли в его небольшую комнату. Умберто взял чистый лист бумаги и стал писать, время от времени поглядывая на Рутенберга. Закончив, прочитал записку про себя, чуть шевеля губами, и, удовлетворённый, протянул её Рутенбергу.

— Посмотри, Василий.

Тот стал читать, одобрительно кивая инженеру.

— Спасибо, отлично написано, Умберто. Если найду работу, отблагодарю от всего сердца.

Рутенберг вышел из здания и направился к пирсу, где работали Фёдор и Сергей. Они обрадовались, увидев приятеля.

— Сегодня вернулся из Женевы и сразу сюда. Как и ожидал, меня уволили. Я ведь брал отпуск на две недели, а отсутствовал полтора месяца.

— Не переживай, Василий. Что ни делается, всё к лучшему, — сказал Сергей Владимирович. — Платили тебе здесь мало, но ты приобрёл замечательный опыт и знания. Кроме того, ты работал в итальянской компании, что для будущего очень важно.

— Василий, Сергей дело говорит, — подключился к разговору добродушный Фёдор Тихонович. — Кстати, если нужно подработать, мы тебе поможем у нас. Бригадир — мужик суровый, но справедливый. Нам не откажет.

— Спасибо, друзья. Мне Умберто написал отличную рекомендацию. Попробую поискать в городе что-нибудь.

— Ну, как знаешь, Василий. Приходи, не забывай нас, — произнёс Сергей Владимирович. — Ты ведь знаешь, где мы живём.

Рутенберг попрощался с ними и вернулся домой. Одинокая женщина, у которой он снимал комнату, заглянула к нему и спросила, всё ли в порядке. Он утвердительно кивнул ей и прилёг на кровать. Напряжение последних дней склонило его ко сну, и он покорился власти Морфея.

2

Рутенберг проснулся поздно вечером и сразу почувствовал голод. Он вышел из дома и пошёл на свет ближней торговой улицы. Пиццерия была открыта, и он заказал фокачча с помидорами, с аппетитом поел и выпил капучино с пирожным. Мимо него текла праздная публика, а он, одинокий и безработный, сидел и смотрел ей вслед.

«Придётся начинать всё сначала, — подумал он, и досада о потерянных впустую месяцах вдруг захватила его сознание. — Конфликт с ЦК партии далёк от своего окончания. Денег нет, а долг 700 рублей нужно вернуть. Работы нет и когда ещё найдётся другая». Он поднялся и пошёл по улице. Мимо него проходили весёлые молодые люди, супружеские пары и женщины, с любопытством поглядывающие на загадочного высокого и сильного одинокого человека. Движение успокоило его и прибавило оптимизма его мыслям. Положение его перестало казаться ему безнадёжным. У него опыт работы в парижской компании и короткий, но интересный опыт чертёжника в генуэзском порту. Каждый из них может прорасти в своём отдельном направлении. Одно из них — строительство и ремонт зданий и домов, а другое — проектирование гидротехнических систем. И в этот момент его осенило, что это — две стороны одной медали. Необходимо объединить их вместе в одно дело. Он ещё не осознал какое, но как говорил его отец, идеей нужно забеременеть.

Поиски работы затянулись на три месяца. Рутенбергу пришлось столкнуться с лицемерием и подлостью, которые не ожидал встретить в Италии. Все занятые в Женеве деньги он потратил и уже второй месяц не платил хозяйке за аренду. Он готов был обратиться к приятелям и пойти работать грузчиком в порт. Но желание найти работу, с которой связывал своё будущее, и опасение втянуться в дело, которое увело бы его от задуманного, каждое утро останавливало его у этой черты. Однажды утром Рутенберг прочёл в газете, что некая компания ищет техника по гидромелиорации земель. Вначале он хотел оставить газету на столе пиццерии и уйти, настолько далёким от его планов казалась ему эта деятельность. Вдруг его осенило, что она связана с проектированием и строительством систем орошения и осушения земель. А это не настолько далеко от проблем, которыми ему хотелось заниматься. Получить опыт в ещё одной области гидротехники теперь не представлялось ему излишним. Он снова прочёл объявление. Там был указан адрес компании. Нужно немедленно ехать туда. Упустить такую возможность было бы непростительной глупостью. Он остановил пролётку и назвал адрес. Возница согласно кивнул и натянул поводья. Через минут двадцать пролётка остановилась возле трёхэтажного здания.

— Приехали, синьор, — сказал возница. — С Вас сто десять лир.

Рутенберг расплатился и спустился на тротуар. Он подошёл к входной двери. На ней было написано название компании, указанное в объявлении. Он открыл дверь и оказался в маленьком вестибюле, откуда вели в обе стороны два коридора. Человек в униформе, показавшийся ему охранником, сидел за стойкой напротив входа.

— Чао, синьор, — приветствовал он служащего. — Я по объявлению в газете. Где находится кабинет управляющего?

— Направо по коридору до конца, синьор, — объяснил тот. — Секретаря его зовут Альберто.

— Грация, синьор, — поблагодарил Рутенберг и двинулся в указанном направлении.

В небольшой комнате за письменным столом сидел молодой мужчина в сером костюме, белой рубашке и шёлковым синим галстуке. Он оценивающе посмотрел на Рутенберга, ожидая его обращения.

— Я имею честь говорить с Альберто? — спросил Рутенберг.

— Да, синьор, — ответил тот. — Что Вам угодно?

— Сегодня я прочёл объявление в газете, — произнёс Рутенберг. — Я хотел бы поговорить с управляющим.

— Минуточку, я должен доложить, — сказал Альберто и скрылся за дверью кабинета.

Через минуту он появился, оставив дверь открытой.

— Синьор Леонардо ждёт Вас.

Рутенберг зашёл в большую комнату, в дальнем конце которой за большим столом сидел пожилой мужчина, одетый в добротный чёрный костюм и белую рубашку. Он с интересом взглянул на вошедшего и правой рукой указал на стул.

— Садитесь, синьор. Я Вас слушаю.

— Я инженер-строитель. Закончил с отличием Технологический институт в Санкт-Петербурге.

— Слышал о таком. Так у Вас, синьор, хорошее образование, — произнёс Леонардо.

— У меня есть также серьёзный опыт работы в парижской строительной компании и в техническом отделе порта.

— У Вас есть рекомендации?

— Да. Инженер Умберто дал мне хорошую характеристику.

Рутенберг достал из кармана пиджака рекомендательное письмо и протянул его Леонардо. Тот прочёл и одобрительно кивнул головой.

— То есть, у Вас есть опыт работы с гидротехническими системами, — произнёс управляющий.

— Я приобрёл серьёзный опыт, умею чертить и выполнять гидравлические расчёты сооружений и трубопроводов.

— Мы проектируем и строим системы мелиорации. В основном на юге Италии, где много засушливых земель. Нам нужен техник-проектировщик насосных станций, каналов и водопроводов для систем орошения.

— Уверен, что справлюсь, — заявил Рутенберг. — Готов начать уже сегодня.

Леонардо посмотрел на него ещё раз испытывающим взглядом и вернул ему рекомендацию Умберто.

— Хорошо. Я приму Вас с испытательным сроком три месяца.

— Буду очень Вам признателен, синьор Леонардо.

— Подойдите к Альберто и попросите его проводить Вас в отдел кадров. Завтра утром жду Вас на работе.

Его оформили техником в отдел проектирования с окладом существенно большим, чем в порту. Не склонный к внешним проявлениям чувств, он с трудом скрывал наполнявшую его радость. Он не стал искать пролётку, а широким уверенным шагом двинулся, улыбаясь прохожим, по петляющим улицам к тому кафетерию, где он в первый день в Генуе встретился с друзьями. Он знал, что Фёдор и Сергей каждый день после работы приходят сюда перекусить. Длительная прогулка по залитому солнцем городу не могла не вызвать ощущение голода, и он заказал пасту с грибами и зелёным салатом и с аппетитом поел. Потом в соседнем магазинчике купил бутылку вина и прождал друзей ещё часа два, сидя за столиком на тротуаре в тени большого зонта, и уже с хорошим настроением рассматривая идущих мимо него прохожих.

Сергей Владимирович и Фёдор Тихонович были весьма удивлены, увидев его праздного и беспечного.

— Василий, у меня впечатление, что ты выиграл миллион, — игриво произнёс Сергей.

— Миллион, конечно, нет, но лёд тронулся, — усмехнулся Рутенберг. — Меня приняли на работу.

Он рассказал им об утреннем объявлении и интервью с Леонардо.

— Я уже потерял было веру, что найду работу по специальности и был близок к тому, чтобы устроиться грузчиком. Друзья, никогда не сдавайтесь.

— Мы рады за тебя, — добродушно сказал Фёдор. — Это обязательно нужно отпраздновать.

— Так я потому и ждал вас здесь целый день, — улыбнулся Рутенберг. — Есть предложение выпить. Он открыл портфель, вынул бутылку «Франчакорты» и поставил её на стол.

Сергей с удовлетворением кивнул.

— Хороший выбор. Это итальянское шампанское, друзья, — сказал он. — И повод подходящий.

Фёдор позвал официанта, и они заказали пиццу с пармезаном, оливками и помидорами. Потом ели и пили вино и желали другу удачи.

3

Утром он выполнял все сложные расчёты, согласовывал их с инженером Маттео и приступал к черчению. Сотрудники-итальянцы ему симпатизировали, с любопытством бросали взгляды в открытую тетрадь расчётов и дружески хлопали по плечу, проходя мимо него. Однажды директор компании Леонардо попросил его зайти к нему. Как и в день их первого разговора, он сидел за большим столом в дальнем конце комнаты и внимательно смотрел на вошедшего Рутенберга. Его седая голова сияла в лучах яркого осеннего дня, льющихся из широкого приоткрытого окна.

— Садитесь, синьор Рутенберг. Я пригласил Вас, чтобы поговорить о перспективах Вашей работы. Я получил положительные рекомендации Маттео. Он весьма доволен сотрудничеством с Вами и советует администрации перевести Вас на должность младшего инженера, которая появилась недавно в нашем штатном расписании.

— Благодарю Вас, синьор Леонардо, — сдержанно произнёс Рутенберг. — Мне тоже доставляет удовольствие работать с синьором Маттео.

— Прекрасно. Но у Вас, конечно, добавится и немало новых обязанностей. Например, поездки в районы, где мы строим наши проекты.

— Это только повысит мою квалификацию и даст необходимый опыт. Мне нравится разнообразие в работе.

— Приказ о Вашем назначении я уже подписал. Желаю успеха, синьор Рутенберг.

Через неделю он с Маттео уже сидел в вагоне поезда, мчащегося на юг. Из Генуи выехали вечером, и Рутенберг сожалел, что Флоренцию и Рим они проедут ночью. Утром поезд прибыл в Неаполь. На перроне их ждал молодой человек, державший над собой белую дощечку, на которой чёрной краской было написано «Маттео Амати». Они направились к нему. Увидев их, парень счастливо заулыбался.

— Здравствуйте, синьоры. Я Марко. Синьор Габриэле Риччи попросил меня вас встретить.

— Хорошо, Марко, — ответил Маттео. — Как мы будем добираться в Беневенто?

— Не беспокойтесь, я на машине. Вам помочь с вещами?

— Спасибо, мы сами справимся, — сказал Маттео. — У нас немного вещей.

Ведомые Марко, они прошли через зал ожидания на привокзальную площадь, наполненную прохладным утренним воздухом, и направились к припаркованному напротив входа автомобилю.

— Располагайтесь, синьоры, — гордо произнёс Марко, занимая место за рулём «Форда».

— Сколько поездка займёт времени? — спросил Рутенберг.

— Часа полтора, — ответил молодой человек. — Думаю, вам скучать не придётся. У нас красивые места. Что стоит один лишь Везувий.

Действительно, дорога пролегала среди живописных холмов и обширных лугов и полей. Справа на отдалении высился конус вулкана, похоронившего когда-то под лавой и пеплом процветающий город Помпеи. Рутенберг внимательно рассматривал проносящийся мимо пейзаж, подмечая возможности для строительства дамб и создания водоёмов. Он уже научился читать его, как разложенную на столе карту. Время от времени он делал замечания, обращаясь к Маттео, и тот охотно поддерживал разговор. По дороге «Форд» дважды проезжал по мосту, и Рутенберг принял к сведению, что источники воды для строительства проекта здесь имеются. Вскоре машина уже двигалась по улицам провинциального городка Беневенто. Марко остановился у входа в гостиницу.

— Приехали, синьоры, — возвестил он. — Синьор Габриэле заказал для вас два номера. Прошу за мной.

Администратор приветствовал Марко и улыбнулся подошедшим с ним мужчинам.

— Синьоры Амати и Рутенберг?

Они подтвердили, и он попросил их заполнить бланки, а потом вручил им ключи от номеров.

— На третьем этаже, синьоры, — объяснил он. — Комнаты для уважаемых гостей.

Они поблагодарили администратора и направились к лестнице. Марко сопровождал их до дверей номеров.

— Возможно, вы хотели бы спросить о дальнейших планах, — произнёс он. — Не стоит беспокоиться. Вы отдохните и пообедайте. При гостинице хороший недорогой ресторан. Синьор Габриэле подъедет к вам в два часа дня.

Марко откланялся и ушёл, а они разошлись по своим комнатам, договорившись спуститься в ресторан в половине первого.

После обеда они расположились на креслах в фойе, ожидая прибытия заказчика. В начале третьего они увидели одетого в белый костюм господина, сопровождаемого Марко. Он шёл по направлению к ним, прислушиваясь к словам молодого помощника.

Маттео и Рутенберг поднялись.

— Рад вам, синьоры. Я Габриэле Риччи, владелец плантаций к западу от Беневенто.

— Моё почтение, синьор Габриэле, — произнёс Маттео, пожимая ему руку. — Познакомьтесь с моим другом и помощником синьором Рутенбергом.

Габриэле, вежливо улыбаясь и не без любопытства рассматривая солидного молодого мужчину, протянул ему руку. Услышанная им фамилия, безусловно, говорила синьору о принадлежности его к народу, к которому он издавна испытывал уважение и великодушное сочувствие либерала.

— Прошу вас, синьоры, в мой автомобиль, — пригласил Габриэле и уверенным шагом двинулся к выходу из гостиницы. Все последовали за ним. Машину вёл Марко, а синьор Риччи вводил их в курс дела.

— Весной этого года я приобрёл обширные угодья, где намерен выращивать виноград и рис. Мой агроном, мы его скоро увидим, советует мне построить систему орошения.

— Есть у Вас источники воды? — спросил Рутенберг.

— Я потому и приобрёл эту плантацию, что её с трёх сторон охватывает речка.

— А какой забор воды Вам будет разрешён? — поинтересовался Маттео. — Синьор Рутенберг сделает расчёты потребности в воде.

— Надеюсь, синьоры, объём воды не будет слишком большим, — произнёс Габриэле.

Вскоре им открылась равнина, покрытая сухой выгоревшей летом травой. Грунтовая дорога рассекла её посредине на две почти равные части. Впереди они увидели машину, возле которой стоял одетый в рабочую одежду пожилой мужчина. Подъехав к нему, все вышли из автомобиля.

— Познакомьтесь, синьоры. Бруно, опытный агроном.

Бруно развернул карту с планом участков. Он подробно рассказал о гидрологии плантации и потребности в воде. К концу беседы Рутенберг попросил его подъехать к реке. Он сразу же заметил её по деревцам и кустарнику, растущим вдоль берега.

— Синьор Габриэле, нам необходимы сведения о потоке воды в реке в течение года, план плантации с участками, их размерами и назначением, потребностью в воде, — объяснил Маттео. — Эти данные необходимы нам для расчётов.

— Учитывая величину плантации, возможно, потребуется построить не одну, а две станции для забора воды, — пояснил Рутенберг.

— Бруно обеспечит вас всеми необходимыми материалами, синьоры, — сказал Габриэле. — А теперь я прошу вас ко мне в усадьбу. Небольшой приём для дорогих гостей в духе нашего народа. Выезжая навстречу с вами, я сделал необходимые распоряжения.

— Будем Вам очень признательны, синьор Риччи, — ответил Маттео.

Вилла Габриэле находилась возле реки. Она была построена в середине прошлого века из ракушечника, добывавшегося в каменоломнях севернее Беневенто. Фасад её и лестница, поднимавшаяся к пристроенному к вилле бельведеру, поблёскивали шлифованными плитами каррарского мрамора. Да и внутри, словно осколок драгоценного камня, она хранила память о времени в убранстве и мебели, оставленные нетронутыми после приобретения её у прежнего владельца.

Их встретила моложавая женщина в модном длинном платье и того же бежевого цвета шляпке. Она поцеловала мужа, улыбнулась Рутенбергу и пожала руку Маттео.

— Познакомьтесь, синьоры. Моя жена Беатриче, — представил её Габриэле.

Стол в зале был уже накрыт. Двое слуг подали на первое суп минестроне с луком, морковью, фасолью и помидорами, а на второе на большом блюде цыплёнка пармезан с ризотто. Запивая капучино вкуснейший джелато, мужчины вели разговор о плантации.

— Спасибо, синьор Габриэле, за прекрасный ужин, — поблагодарил Маттео. — Завтра весь день мы посвятим проектированию и расчётам.

— Послезавтра, мы встретимся, и, я надеюсь, вы покажете мне эскизы, — заявил Габриэле.

— Нам бы очень этого хотелось, — произнёс Рутенберг.

Вечерний свет опустился на равнину, хорошо просматривающуюся с бельведера. Они сидели в креслах, слушая Габриэле и Беатриче, которая играла им на рояле и пела арии. Потом появился Марко. Они попрощались с хозяином и его женой и сели в машину. Через полчаса Рутенберг уже сидел на диване в своей комнате, и вспоминал весь этот день, и прекрасную женщину, к которой почувствовал давно не испытываемую симпатию.

Весь следующий день они с Маттео провели в обсуждении планов и расчётах. К вечеру эскизы с размерами каналом и труб были готовы. Рутенберг уснул с чувством хорошо выполненной работы. Он ещё не знал, что эта поездка станет началом большого будущего проекта.

Утром они встретились с Габриэлем в фойе. Он был доволен проектом, внимательно выслушал объяснения, а уезжая, искренне жал им руки. Марко подождал, пока они соберут свои вещи в гостинице, и отвёз их в Неаполь на железнодорожный вокзал. Рутенберг, оказавшись в Неаполе, ещё надеялся навестить Горького. Но поездка на юг была непредвиденной, и он не успел связаться с Алексеем Максимовичем до отъезда из Генуи. А сейчас он не был уверен, что его друг на Капри. Он знал о частых путешествиях писателя по Италии и Европе. Поэтому решил отказаться от поездки на остров и не рисковать доверием к нему Леонардо. Слишком дорогой ценой досталось ему место в компании.

Маттео почувствовал волнение сотрудника.

— Пьетро, у тебя всё в порядке? — спросил он.

— Да, — ответил Рутенберг. — Два года назад я гостил здесь на Капри у моего друга известного писателя Горького.

— Я слышал о нём, — заметил Маттео. — Он очень популярен в Италии. Он и сейчас здесь?

— Не уверен, — произнёс Рутенберг. — Он часто уезжает по своим делам.

— Жаль, я бы с удовольствием с ним познакомился, — заявил Маттео.

— Давай-ка в другой раз, — сказал Рутенберг. — Я извещу его о нашем приезде. А сейчас нам нужно вернуться и завершить наш проект. К тому же я не думаю, что это понравилось бы руководству компании.

— Умный ты человек, Пьетро, — усмехнулся Маттео. — Но я друзей не предаю.

Рутенберг посмотрел на него и дружески потрепал по плечу. Маттео улыбнулся и пожал ему руку.

Разоблачение Азефа

1

На своё письмо, переданное Егору Егоровичу Лазаревым Центральному Комитету, ответа он так и не получил. Как и записки, запрещающей ему публиковать дело Гапона до того времени, когда ЦК найдёт его своевременным. Из-за мытарств в Женеве по этому вопросу он тогда потерял работу. Но сейчас он устроился в компании, где его авторитет высок, где его ценят и уважают итальянские инженеры. У него, наконец, появилась материальная основа довести дело до конца. Неожиданно, обстоятельства стали ему благоприятствовать. Из местных газет Рутенберг узнал, что ЦК объявил Азефа провокатором. Он не без труда нашёл в киосках газету «Знамя труда», центральный орган партии, от 26 декабря 1908 года, с заявлением:

«Центральный Комитет партии с.-р. доводит до сведения партийных товарищей, что инженер Евгений Филиппович Азеф, 38 лет (партийнные клички: „Толстый“, „Иван Николаевич“, „Валентин Кузьмич“), состоявший членом партии с.-р. с самого основания, неоднократно избиравшийся в центральные учреждения партии, состоявший членом БО и ЦК, уличен в сношениях с русской политической полицией и объявляется провокатором. Скрывшись до окончания следствия над ним, Азеф, ввиду своих личных качеств, является человеком крайне опасным и вредным для партии. Подробные сведения о провокаторской деятельности Азефа и ее разоблачении будут напечатаны в ближайшем времени».

Предательство Азефа не укладывалось в его сознании, и даже личная неприязнь не могла изменить его неприятия этого утверждения. Он продолжал непоколебимо верить в невиновность Азефа, руководившего всем революционным террором в России. Невозможно, думал Рутенберг, что провокатором является человек, который организовал десятки терактов, осуществил убийства видных представителей государственного аппарата, в том числе своего начальника министра внутренних дел и шефа корпуса жандармов Плеве. И генерал-губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича. Он готовил убийство царя Николая II и его премьера Столыпина, который чудом выжил во время взрыва в его особняке на Аптекарском острове. Ведь он сам вместе с ним руководил подготовкой покушения на министра внутренних дел Дурново.

Рутенберг знал, что в начале 1907 года Азеф находился в Генуе и в её предместье, городке Алассио. Он избегал встречи с ним, считал её нежелательной, не забывал разговора с ним в Гейдельберге, когда отверг указание Азефа отправиться в Россию, где он был бы, конечно, схвачен. Даже теперь, после его разоблачения и бегства Рутенберг опасался подосланных им агентов охранки.

Погруженный в размышления о происшедшем, Рутенберг вернулся домой и написал письмо Савинкову. Он не желает мириться с заявлением ЦК, считает кампанию против Азефа большой ошибкой и просит Бориса прислать ему дополнительные материалы по этому делу, находящиеся в распоряжении руководства.

Закончив письмо, Рутенберг поднялся со стула и прошёлся по комнате. Разоблачение Азефа предоставило теперь доказательства и доводы, которых всё время не хватало прежде. Сейчас всё сошлось и стало ясным и очевидным. Он вдруг почувствовал себя свободным от связывавших его прежде обязательств. В его голове возникла мысль исповедоваться перед эсерами, вынужденными эмигрировать и продолжавшими скрываться в России, многие из которых разделяли официальную точку зрения ЦК о нём и деле Гапона. Он осознал, что представилась возможность, которую нельзя упустить. Он сел писать статью, ещё не представляя, где он сможет её напечатать. Он недолго думал о названии. Оно пришло практически сразу, и на первом листе он написал: «Почему я убил Гапона». Он изложил всю историю в самой лаконичной форме. Писалось легко, потому что три года, прошедшие с того времени, как в дачном посёлке Озерки собранные им люди совершили казнь, она жила в его памяти, ожидая момента, когда выплеснется оттуда потоком горячей лавы и освободит его мысли, тело и душу. К ночи он закончил статью, переписал её начисто и устало откинулся на спинку стула.

2

На следующий день после работы он пошёл на центральную городскую почту и отослал письмо Савинкову и после некоторого раздумья, поместил статью в большой конверт и послал его в Париж в «Le Matin», популярную в Европе буржуазную газету, которая однажды предлагала ему напечатать какую-либо заметку. В сопроводительном письме он напомнил об этом и просил сделать перевод и выполнить необходимое редактирование.

Рутенберг вспомнил просьбу Максима Горького оповещать его обо всём, что связано с делом Гапона. Теперь к этому добавилась потрясшая Россию новость о провокаторе Азефе. Он написал на Капри и стал ждать ответа из Парижа.

Газета «Le Matin» отреагировала немедленно, и редактор прислал отзыв, подтверждающий его намерение опубликовать статью. Владельцы газеты поняли, что имеют на руках сенсационный материал, и сразу же приступили к его подготовке. 10 марта статья «Pourquoi jai tue Gapone» вышла в свет.

Рутенберг вознамерился обнародовать все имеющиеся у него материалы. Он направил Савинкову текст заявления ЦК для внесения им возможных корректив и попросил его вернуть с пометками заказным экспрессом. Савинков ознакомился с текстом и в ответном письме принялся вновь отговаривать его от публикации «в такой тяжкий для партии момент». Рутенберг понимал, что Борис, приближённый к ЦК партиец, фактически заменивший Азефа на посту главы Боевой организации, выражает мнение руководства и хочет свести на нет усилия приятеля открыть нежелательный для ЦК ящик Пандоры. Но новую возможность нужно использовать, решил он, и отправил текст жене Ольге Николаевне, проживавшей тогда в Париже, для передачи его Владимиру Львовичу Бурцеву, известному в это время своими разоблачениями секретных сотрудников Департамента полиции.

В 1905 году Рутенберг встречался с Бурцевым на партийных совещаниях, но общего дела у них не было. Сейчас он как раз расследовал и раскрыл провокатора Азефа, получая информацию и помощь бывших сотрудников царского сыска Леонида Меньщикова и Михаила Бакая и даже бывшего директора Департамента полиции, действительного статского советника Алексея Александровича Лопухина. Он жил в Париже, где возобновил издание своего журнала «Былое». Ольга Николаевна дома Бурцева не застала и заявление не передала, о чём сразу же сообщила мужу телеграммой. Рутенберг узнал из газет, что Владимир Львович вернулся, взял на работе неделю отпуска и сам отправился в Париж. Он хотел повидаться с ним лично, передать ему весь материал и попросить взять на себя ведение всех дел и переговоров. Увы, Бурцева опять не застал: он уехал по каким-то делам. Тогда он решил обратиться к Герману Лопатину, революционеру и литератору, с которым познакомился в Италии, но и его тоже не застал в Париже.

Но случай представился: на следующий день должно было состояться заседание ЦК. Появление Рутенберга вызвало некоторое удивление среди членов ЦК. Они подходили и здоровались с ним, но он чувствовал их неловкость и напряжение.

— Марк Андреевич, я хотел бы выступить, — обратился он к Натансону.

— До меня дошли слухи, что ты намерен всё-таки публиковать свои материалы.

— Да, но только после согласования текста с ЦК, — ответил Рутенберг.

— Конечно, я предоставлю тебе слово, — после некоторого раздумья сказал Натансон. — Только учти, что партия находится сейчас после разоблачения Азефа в тяжёлом кризисе.

— Я это знаю и хочу миром закрыть вопрос о Гапоне.

Рутенберг сел возле Савинкова. После выступления Владимира Михайловича Зензинова ему предоставили слово.

— В прошлом я несколько раз обращался к ЦК по делу о ликвидации Гапона, но не получал от него ожидаемого отношения. Я понимаю, что этому препятствовал Азеф. Теперь же, после его разоблачения, ситуация прояснилась. Поэтому из уважения к переживаемому партией несчастью и партийной дисциплине довожу до сведения ЦК, что я намерен опубликовать заявление, и прошу дать свои замечания и дополнения сегодня.

— Хорошо, Василий Фёдорович, — произнёс Натансон. — Текст у нас. Мы ещё раз его рассмотрим. Я предлагаю уполномочить Чернова и Савинкова выполнить совместную проработку текста заявления.

Его предложение приняли единогласно. После заседания, когда все разошлись, Виктор Михайлович и Борис Викторович сели за работу. Они внесли в текст ряд изменений, с которыми Рутенберг согласился.

— Мы сделаем перевод и опубликуем заявление во французских газетах, — заверил его Чернов.

— Спасибо, Виктор Михайлович. Спасибо, Борис, — с удовлетворением произнёс Рутенберг. — Сегодня я должен вернуться в Геную. Надеюсь, скоро мы забудем это дело.

Прошла неделя, в течение которой он следил за прессой, но его заявление в газетах так и не появилось. Рутенберг снова послал письмо в ЦК. «Если во вторник в утренних газетах не появится моё заявление, — написал он, — я в тот же день сам сдам его в печать». Во вторник вечером пришла телеграмма из газеты «L'Humanité»— его сообщение находится у них в редакции. А в письме представителя ЦК, последовавшем за телеграммой, его ошарашили, переслав ему текст дополнения ЦК. Он был совершенно другим. Написанное Черновым ЦК посчитал неприемлемым.

3

Это письмо, в котором ЦК вновь не желал взять на себя ответственность за совершённую по его указанию ликвидацию Гапона и продолжал вести себя бесчеловечно и жестоко по отношению к нему, стало причиной окончательного разрыва отношений с ЦК партии эсеров. Рутенберг почувствовал себя, наконец, свободным и от этой продолжающейся годы зависимости. Он послал заявление в редакцию газеты «Знамя труда» с указанием опубликовать. В феврале оно было напечатано.

Получив ответ ЦК, Рутенберг вновь написал Савинкову, которого продолжал считать верным товарищем. Он признался ему, что решил опубликовать рукопись у Бурцева. Савинков попытался его отговорить от этого, но Рутенберг был непреклонен. Он написал Бурцеву о своём намерении и разрыве с руководством партии. Передать Владимиру Львовичу рукопись он попросил жену Ольгу Николаевну.

Бурцев немедленно дал согласие. Его готовность основывалась на желании ответить за обиды, недоверие и разочарование, накопившиеся к ЦК в период его тяжбы по делу Азефа. Даже после разоблачения провокатора и признания правоты Бурцева, некоторые члены ЦК продолжали находиться в оппозиции к нему и не поддерживали его деятельность.

В тот погожий осенний день Рутенберг попрощался с сотрудниками и вышел из офиса компании. Ему захотелось пройтись после напряжённой работы над большим проектом. По пути домой находились два газетных киоска, где он обычно покупал свежие газеты. Недели две назад товарищ, работавший в издательстве, сообщил ему, что его материал передан в набор, и он с нетерпением ожидал появления его в печати. Он остановился у раскладки второго киоска и увидел журнал. Обложка с помещённым на ней именем «Гапон» сразу бросилась ему в глаза. Наконец, подумал он, произошло то, к чему он стремился почти три года. Он заплатил за журнал и газету «Знамя труда», также сообщавшую о его публикации. В кафе возле киоска он сел за столик на тротуаре и подставил лицо тёплому заходящему солнцу. Потом открыл журнал и пролистал объёмистую статью «Дело Гапона», предваряемую именем автора «Пинхас Рутенберг». Он успокоился, позвал официанта и заказал ризотто с сыром и капучино с пирожным. Он имел все основания вкусно поесть и таким образом отпраздновать свою личную давшуюся с таким трудом победу. Сергей и Фёдор наверняка предложат выпить вина и широко по-русски отметить. Скрытному и не склонному к открытому проявлению эмоций, ему хотелось побыть наедине со своими мыслями и чувствами.

Находясь в Генуе, Рутенберг все последние месяцы издалека наблюдал за событиями вокруг центрального органа партии. Он знал, что через некоторое время после признания Азефа провокатором, Центральный Комитет почти в полном составе подал в отставку, так и не признав несправедливость обвинения его в нарушении партийной дисциплины и пренебрежении решением руководства и не выразив покаяния. Во главе ЦК стал Феликс Вадимович Волховский, революционер, поэт и журналист, редактор и издатель газеты «Знамя труда». Ему он был благодарен за поддержку и содействие этой публикации.

Дома после короткого отдыха Рутенберг сел за стол, чтобы поставить в этом деле последнюю точку. Человек властный и непокладистый, он обладал благородством и совестливостью и сейчас желал возвратить моральные и материальные долги. С Бурцевым он договорился, что печатный лист стоит шестьдесят рублей. Он поблагодарил Владимира Львовича за статью и попросил его заплатить 375 франков Волховскому, а остальные деньги переслать вдове Георгия Гапона Уздалевой, которая, он слышал, очень нуждалась. «Вы меня сильно обяжете, — написал он, — если сделаете последнее как можно скорее и сделаете это так, чтоб ни она, ни кто другой не могли заподозрить источника денег».

Себе он не взял ни цента, хотя всё ещё нуждался в деньгах. Закончилась длившаяся много лет борьба за честное имя революционера и человека. Правда пробила себе дорогу и справедливость восторжествовала.

Глава IV. Жизнь по Галахе

Уроки Мандельберга

1

Горький оказался лёгок на помине. Вскоре Рутенберг получил от него письмо. Алексей Максимович писал о своих издательских планах и надежде сотрудничества в русско-итальянском литературном проекте, о работе партийной школы, которую организовал на своей вилле, о Марии Фёдоровне. «Здесь в Италии, — писал Горький, — много наших товарищей-беглецов. Столыпин оказался им не по зубам. Один из них Мандельберг Виктор Евсеевич осел в Нерви, это возле твоей Генуи. Он крупный деятель нашей партии, был депутатом от социал-демократов во Второй думе. Если пожелаешь, можешь познакомиться с ним. Кстати, он доктор медицины. Ещё и полечишься у него».

Вначале Рутенберг, человек замкнутый, скрытный и склонный к уединённой жизни, пускаться на поиски Мандельберга не торопился. На здоровье он не жаловался, а своё свободное время предпочитал посвящать раздумьям о своих будущих проектах, неясные очертания которых уже волновали его воображение. Но в один из погожих дней любопытство в своём собрате по революции вдруг заставило его собраться в путь. Он нанял экипаж и уже через минут сорок оказался в Нерви. Городок раскинулся на живописном зелёном склоне горы, встречающейся скалистым обрывом с нежно-голубым морем. Расплатившись с извозчиком, он зашёл в кафе в центре городка и расположился за столиком на тротуаре. Он рассудил, что обращаться в полицию не стоит. Может быть Мандельберг, находится в международном розыске, и он только раскроет его местонахождение. Рутенберг заказал капучино и пирожные с фисташками и стал спокойно наблюдать за улицей. Вдруг он услышал русскую речь. Мимо него прошли двое мужчин в канотье. Он поднялся, чтобы заговорить с ними, но в последний момент подумал, что царская охранка и сейчас ещё разыскивает политических эмигрантов. Ему пришла мысль обратиться к местным жителям. Появление в этом городке врача из России не могло не стать маленькой здешней сенсацией. Такой случай вскоре представился. Стильно одетая женщина лет сорок пять села за соседним столиком и заказала эспрессо.

— Добрый день, синьора! — приветствовал её Рутенберг лёгким поклоном.

— Добрый день, синьор! — ответила она, и милая улыбка расцветила её матовое от осеннего загара лицо.

— Я разыскиваю доктора, который недавно приехал из России. Он открыл здесь свой кабинет. Буду Вам очень признателен, если поможете, — деликатно произнёс Рутенберг.

Дама на минуту задумалась, потом взглянула на него.

— Я слышала о нём, но моя подруга рассказывала, что была на приёме у какого-то русского врача, — сказала она. — Если Вам это важно, проводите меня к ней. Она живёт недалеко отсюда.

Рутенберг с удовлетворением согласился и, подождав, пока синьора выпьет кофе, последовал за ней. Они остановились возле двухэтажной построенной из розоватого ракушечника виллы.

— Не сочтите за труд, синьор, подождать здесь, — обратилась она к нему. — Я надеюсь, моя подруга дома.

— Конечно, синьора, я подожду.

Он видел, как она прошла по двору, как появилась его подруга и они обнялись. Женщины о чём-то переговорили и направились к нему. Подруга оказалась симпатичной дамой с красивыми каштановыми волосами и блестящими карими глазами.

— Я была на приёме, — сказала подруга. — Он прекрасный врач и очень милый человек. Его

зовут Виктор Мандель…

— Возможно, Мандельберг, синьора?

— Да, да, — улыбнулась она.

— А где он проживает?

— Не очень далеко отсюда, возле костёла. У меня есть его визитка, на ней его адрес. Подождите, синьор, я сейчас вернусь.

Она зашла в дом и через минут пять вышла из него.

— Я вам тут всё написала, посмотрите.

Она протянула ему листок бумаги. Рутенберг посмотрел и с благодарностью поклонился.

— Грация, синьора!

Он попрощался с дамами и побрёл по идущей вдоль берега улице в сторону застроенного района, над которым вознеслась звонница церкви.

2

Дом, адрес которого был написан на листочке, действительно находился недалеко от костёла. У входной двери Рутенберг увидел вывеску: «Д-р Мандельберг. Акушер-гениколог».

Он поднялся на третий этаж и оказался напротив двери, на которой увидел подобную вывеску. Он нажал кнопку звонка. Дверь открыла молодая женщина в белом фартуке.

— Вы к доктору Мандельбергу? — спросила она по-русски, словно уверенная, что пришедший мужчина из России.

— Да, я хотел бы с ним поговорить. Меня зовут Пётр Рутенберг.

Она окинула его быстрым взглядом и пригласила войти.

— Виктор, к тебе господин Рутенберг.

Высокий мужчина лет сорока в белом халате появился в коридоре. Высокий чистый лоб говорил о его благородном происхождении, а семитские черты на красивом овальном лице с окладистой коротко стриженной бородой и усами сводили на нет любое сомнение в его национальной принадлежности.

— Заходите, господин Рутенберг. Чему обязан Вашему вниманию?

— Я дружен с Горьким. Он написал мне, что Вы практикуете в Нерви. И посоветовал с Вами познакомиться.

— Мы с женой всегда рады новым знакомым. Моя пациентка должна прийти через два часа. У нас есть время для беседы. Я оставлю Вас на несколько минут.

Он вернулся в элегантном костюме серого цвета. За ним в гостиную вошла жена с подносом, на котором стоял чайник, две чашки на блюдцах и вазочка с печеньем, и переложила всё на журнальный столик. Мужчины сели в кресла и продолжили свой разговор. Рутенберг сразу заметил пустой левый рукав пиджака Виктора Евсеевича, а тот, перехватив взгляд собеседника, рассказал историю, случившуюся с ним на охоте.

— Я отсидел за политическую агитацию среди рабочих Петербурга три года, а оттуда меня отправили в ссылку в Восточную Сибирь на четыре года. Евреев, как правило, посылали в Якутию. Я с друзьями иногда выбирался в тайгу поохотиться. Однажды проверял ружьё, и случайно выстрелил и ранил руку. Спасти её мне не удалось, стала развиваться гангрена. Со временем пришлось удалить.

— Работать без неё, наверное, трудно, — предположил Рутенберг.

— В первое время было тяжеловато, потом привык. Для врача моей профессии важны глаза и умение манипулировать одной рукой. Когда освободился, успешно прошёл в Военно-медицинской академии диспут и получил степень доктора медицинских наук. Профессора ведь видели, что нет руки.

— А я учился в Технологическом институте, меня выгнали за активное участие в студенческих выступлениях, затем приняли обратно, — рассказывал Рутенберг. — Работал на Путиловском заводе заведующим инструментальной мастерской. А 9 января пошёл с рабочими и Гапоном и чудом остался в живых. Отсидел четыре месяца в Петропавловской крепости до амнистии. А затем создавал районные боевые отряды в Петербурге, готовили восстание.

— Я смотрю, Пётр Моисеевич, у нас с Вами похожие судьбы. Мы родились и выросли в небедных купеческих семьях и вопреки процентной норме получили хорошее образование.

— Если бы не жестокие погромы, не антисемитизм властей, может быть, занимались бы своим делом и радовались бы жизни, — произнёс Рутенберг.

— Верно, уважаемый, но была ещё одна причина, побудившая нас к борьбе. Евреи по своему психологическому строю не могут мирить с несправедливостью и притеснением большого народа, среди которого они живут. Когда умер Александр III, мы ожидали, что его наследник Николай продолжит либерализацию и реформы Александра II. Очень скоро мы осознали, что этого не произойдёт. Тогда некоторые из нас и сделали свой выбор и стали противниками царского режима.

— Мне Алексей Максимович написал, что Вы были депутатом Второй Государственной думы. Как это случилось?

— Из-за моей настырности, что ли. Меня вначале выбрали членом иркутской городской думы. А в это время уже кипела избирательная кампания. Комитет РСДРП выдвинул мою кандидатуру. Чтобы выступить на собрании выборщиков, я должен был легализоваться, что сразу обрекло бы меня на арест. Меня тогда разыскивали, как государственного преступника. И я рискнул. Рассказал о нашей программе и удалился через чёрный ход. Когда охранка спохватилась, было уже поздно — выборщики проголосовали за меня, и я опередил кандидата от кадетов. Разразился страшный скандал. Черносотенцы кричали: «Мало того, что выбрали социал-демократа, так ещё и еврея!» У меня, как члена Государственной думы, сразу же появились иммунитет и неприкосновенность, и после беседы с губернатором я отправился в столицу. А в июне произошёл переворот, думу разогнали, и мы с Агнией Абрамовной бежали через Финляндию сюда, в благословенную Италию.

Рутенберг спросил о жене, и Виктор Евсеевич сказал, что она сестра Моисея Абрамовича Новомейского.

— А я его знаю! — воскликнул Рутенберг. — Я тогда занимался вооружением и боевыми учениями дружинников. На встрече в ресторане Палкина я и Савинков договорились с ним, что он передаст нам несколько пудов динамита. Это стало известным жандармскому управлению во всех подробностях. Выяснилось, что провокатором оказался присутствовавший при разговоре Татаров. Взрывчатку Новомейский доставить так и не успел, его арестовали и продержали в Петропавловской крепости.

Рутенберг рассказывал о своих злоключениях и испытаниях, которые пришлось пройти. Он сидел и с интересом внимал историям интеллигентного и дружелюбного Мандельберга и мысленно благодарил Горького, подтолкнувшего его на эту встречу. А Виктор Евсеевич вспоминал, как вместе с Троцким участвовал во II съезде РСДРП в Лондоне и тогда примкнул к меньшевикам, сторонникам Плеханова, Мартова и Аксельрода.

Они расстались уже хорошими друзьями. На площади возле костёла Рутенберг сел в пролётку, и проворная лошадка покатила его в Геную. Мысли его всё время возвращались к закончившемуся уже разговору. Он обратил внимание на полную и лишённую какого-либо лицемерия свободу, с которой Мандельберг рассуждал о еврействе и своём национальном самосознании. «Ему совершенно не стыдно, что родился и жил евреем, — пришло Рутенбергу в голову. — И никогда не скрывал этого и женился на Агнии — девушке из нашего народа. Конечно, наивная вера в утопию о бесклассовом наднациональном человеческом общежитии отдалила нас от наших корней. Почему я и некоторые мои соратники намеренно скрывали своё еврейское происхождение, стыдились и сторонились его? Ведь революционеры, разделяющие идею космополитического общества, никогда не пытались скрыть, что они русские. Но требовали от нас освободиться, отречься от нашей еврейской сути. Возможно, тут и наш вековой инстинкт самосохранения. Не у всех хватало мужества преодолеть в себе этот подсознательный страх за себя и своих близких. Но разве у меня нет причин гордиться тем, что я еврей? Мне не о чем стыдиться. Мой народ, столько сделавший во имя цивилизации, не хуже других». Так думал он, и мысли эти так захватили его тело и душу, что он перестал следить за дорогой и не заметил, как пролётка остановилась возле дома.

Рахель

1

Дела его в компании шли успешно. Отдельные проекты ирригации юга Италии потребовали и строительство дамб для создания искусственных водоёмов. Рутенберг уже подумывал о крупных гидротехнических проектах на севере и в центре страны. Он напряжённо без устали трудился, природное здоровье позволяло ему выдерживать ежедневную многочасовую нагрузку.

Отношения с женой Ольгой Николаевной разладились. Почти девять лет длился их брачный союз. Он был счастливый в начале, и они вместе пережили много волнующих и прекрасных минут нежности и любви. Рождение сыновей, а в прошлом году дочери Валентины, наполняло Рутенберга радостью и энергией. Со временем душевная близость ослабла, и рутина жизни стала отдалять их друг от друга. Непрестанная революционная работа, затем вынужденная эмиграция и борьба за выживание в чужой стране охладили их чувства. Заботливый отец, он всякий раз старался посылать деньги, в которых и сам очень нуждался. Но он уже принял решение о разводе. В письмах Рутенберг объяснял жене, что их брак более невозможен. К этому убеждению присоединилось в последнее время сознание вины за предательство веры, на которое он пошёл ради того, чтобы заключить союз с христианкой. Он даже намекал Ольге Николаевне о своей неверности и просил отпустить его, не отказываясь от родительской обязанности заботиться о детях.

И всё же, возвращаясь вечером домой, он каждый раз ощущал потребность в родном человеке. В какой-то момент он понял, что искать его нужно в семье. Необходимость скрываться от множества агентов царской политической полиции не позволяла ему вести желаемую переписку с семьёй. Но от жены и младшего брата Абрама он знал, что отец и мать живы-здоровы, некоторые из его братьев и сестёр в Ромнах и помогают им. Однажды ему представился счастливый случай. В Европу из России приехала его младшая сестра Рахель и написала ему письмо. Он очень обрадовался и сразу же ответил ей.

«Дорогая Рахель! — писал он. — Не буду теребить тебя вопросами, как тебе удалось оторваться от наших любимых родителей. Конечно, ты понимаешь, что прекрасная Европа всё же не райские кущи. Жизнь в ней трудна, особенно поначалу. Нужно знать язык страны, её обычаи и законы. Нужно много терпенья и сил, чтобы найти в ней своё достойное место и заработок. Поэтому желательно, чтобы кто-то в такое время подсказал, поддержал и поделился своим опытом. Я не раз задумывался о том, что было бы хорошо быть тебе здесь рядом со мной. Ты сразу почувствуешь, как влечёт к себе эта страна Италия. А Генуя, где я обосновался, красивый старинный город на берегу тёплого моря, где хватает и нашего брата. Не хочу навязываться, но уверен, если бы ты жила со мной, тебе и мне было бы легче и веселей. Подумай, дорогая сестрица, о моём предложении. С нетерпением жду твоего ответа. Любящий тебя Пинхас».

Через две недели от неё пришло письмо. Рахель писала, что её обрадовало его предложение, и чтобы он ждал её в начале декабря. С волненьем он встречал её на вокзале, чуть припорошенном первым снегом. Она вышла из вагона с двумя чемоданами, и, увидев брата, подбежала к нему. Они обнялись и с интересом стали смотреть друг на друга — после отъезда Пинхаса из Ромен в Петербург они не виделись лет двенадцать.

— Ты красавица, Рахель, — сказал он. — И я счастлив, что ты приехала.

— Не преувеличивай, Пинхас. Я обычная еврейская женщина.

Он засмеялся, поднял с перрона оба её чемодана, и они направились к выходу. На привокзальной площади Пётр нашёл автомобиль-такси. Через минут двадцать машина остановилась возле его дома.

— Пока я жил один, мне было достаточно этой комнаты, — сказал Рутенберг. — Но в начале года мы переедем в хорошую двухкомнатную квартиру. Когда ты согласилась на моё предложение, я предпринял поиски и уже договорился с хозяином.

— Пинхас, меня устраивает всё, что ты делаешь, — улыбнулась Рахель. — Я не такая уж кисейная барышня.

— А я и не сомневался, что ты тот человек, который мне нужен. Если ты будешь иногда прибираться и готовить обед, я буду счастлив.

Они проговорили весь день, а потом легли спать. Он на диване, уступив Рахели свою постель. А утром он поднялся рано, оделся, выпил чай с круассаном с шоколадной начинкой и, посмотрев на безмятежно спящую сестру, ушёл на работу.

2

Теперь, когда Рахель была с ним и помогала ему в быту, он всё чаще думал о своём собственном деле. Новые идеи требовали расчётов и осмысления. Множество проектов оросительных систем не оставляли времени для этого. Но открытие бизнеса всегда требует много денег. Поэтому он работал по вечерам и в воскресенье. Он хотел бы получить долгосрочный кредит, но банку нужно было представить финансовый план и убедить его в том, что ссуда будет возвращена вовремя. В этом он пока не был уверен. Но однажды появилась подработка. В углепромышленном обществе Генуи требовался инженер, знающий технологию горения угля, и умеющий делать технико-экономическое обоснование его применения. Эти вопросы были Рутенбергу знакомы, он изучал их в Технологическом институте. Встреча с директором общества прошла успешно, и его приняли на работу консультантом. Вскоре он стал известен в этом кругу. Его доклады и консультации хорошо оплачивались. И он принял решение уволиться и открыть дело.

Он осведомил Маттео о своём уходе и отдал заявление в отдел кадров. В конце рабочего дня в отдел позвонил Альберто и сообщил, что синьор Леонардо его ждёт.

Управляющий поднялся навстречу, держа в левой руке лист бумаги, и, подойдя к нему, коснулся рукой плеча.

— Синьор Рутенберг, руководство компании очень довольно Вашей работой. Мы рассчитывали на Вас и в будущем. Поэтому я сам пожелал бы, чтобы Вы взяли обратно это заявление и продолжили плодотворно работать у нас.

Рутенберг взглянул на своё заявление и посмотрел на Леонардо. Он испытывал искреннее уважение к этому пожилому человеку и очень не хотел его огорчать, но его железная воля диктовала жёсткий и правдивый ответ.

— Синьор Леонардо. Я испытываю чувство истинной благодарности по отношению к Вам и компании. Я получил здесь драгоценный профессиональный опыт, сотрудники были всегда доброжелательны ко мне, и я очень это ценю. Но сегодня у меня появились технические идеи, осуществление которых невозможно в рамках компании. Я нуждаюсь в свободе, которую мне даст только самостоятельная деятельность. Я сознаю, что подставляю себя определённому риску, но мечты мои слишком привлекательны для меня, чтобы остановиться и отказаться от них.

Рутенберг ещё никогда не говорил по-итальянски так хорошо и убедительно. Управляющий опустил руку, в которой держал лист бумаги. Потом он повернулся, подошёл к столу, взял ручку, обмакнул её в сиявшую медью чернильницу и подписал заявление.

— Синьор Рутенберг. Я не имею права препятствовать Вашему выбору. Италия — свободная страна. Но если у Вас возникнут проблемы, и Вы будете нуждаться в работе, я Вас приму снова.

Леонардо вздохнул и пожал Рутенбергу руку.

Он вышел из кабинета взволнованный и полный чувством благодарности к седому благородному господину. Когда он оказался возле Альберто, тот поднялся и протянул ему руку.

— Желаю успеха, синьор Рутенберг. Завтра зайдите в отдел кадров получить деньги.

— Спасибо, Альберто.

Он зашёл в отдел попрощаться с сотрудниками. Маттео сердечно его обнял.

— Такого инженера у меня больше, наверно, не будет, — сказал он.

— Не боги горшки обжигают, Маттео, — попытался убедить его Рутенберг. — Но мы с тобой остаёмся друзьями, не так ли.

— Конечно, Пьетро.

Он взял свой саквояж и вышел на улицу. Воздух свободы дул ему в лицо, мимо шли люди, занятые своими мыслями и чувствами. А ему предстояло совершить свой шаг к цели, которая уже обрела очертания плана в его голове.

Офис для компании он нашёл в районе, где арендовал квартиру. Там уже были письменный стол, книжный шкаф, стулья, телефон и настольная лампа — минимальный джентльменский набор любой конторы. Он прошёл пешком от неё до дома по поросшим высокими деревьями и кустарником улицам. Пятнадцать минут. Утром перед работой полезно пройтись и подышать свежим морским воздухом, а на обратном пути отдохнуть после трудового дня.

3

Он увлечённо и с удовлетворением работал над гидротехническими проектами. Его имя вскоре стало широко известно в инженерных кругах, в его услугах нуждались крупные фирмы, и он выполнял для них расчёты. Разочарование в идеалах революции и его соратниках по борьбе с царским режимом оставило пустоту в его душе. Для него, человека интеллигентного, умного и деятельного, такое состояние было невыносимым и противным его чувствительной натуре. Духовное опустошение вызывало порой физическое страдание и бессонницу. Ломка, которая началась в нём в прекрасной Италии, требовала завершения. Теперь он уже представлялся людям, как Пинхас, и не скрывал своей национальной принадлежности. Но этого было ему недостаточно: полученное в далёком детстве знание Торы и Талмуда и постепенно возвращавшееся к нему еврейское самосознание не давали покоя. Он вспомнил, что в Средние века существовал обряд возвращения в иудаизм: вероотступник ложился на пороге синагоги и получал 39 ударов бичом. Желание пройти такой обряд превратилось в навязчивую идею. Он сказал об этом Рахели. Она понимала моральные метания брата, но пыталась его отговорить.

— Пинхас, разве не убедительно, что ты уже не прячешься, не сторонишься своего еврейства?

— Рахель, мне нестерпимо ощущение моего предательства. Я с преступной лёгкостью изменил вере отцов. Да, я был вынужден креститься, так делали многие евреи. Но от себя не убежишь, сейчас я ощущаю это в полной мере.

— Тебе будет больно, очень больно.

— Но эта боль вытеснит ту, которая сегодня мучает меня.

Рутенберг решил действовать. Вечером он пошёл в синагогу. Служба недавно закончилась, но опустевшая синагога ещё хранила теплоту людей. Раввин уже собирался уйти, когда Рутенберг подошёл к нему. Тот с любопытством взглянул на него и кивком головы пригласил следовать за ним. Они сели на стулья между бимой со столом для свитка Торы и высоким шкафом — «синагогальным ковчегом».

— Ребе, у меня на душе большой грех. Девять лет назад я принял крещение.

— Да это грех. И что ты собираешься делать?

— Пройти обряд возвращения.

— Я не уполномочен проводить такие обряды. Только главный раввин имеет право. Да и в нашем городе уже давно нет экзекутора, который обучен пользоваться бичом.

— Так что мне делать?

— Поезжай во Флоренцию. Найдёшь там Большую синагогу. Она находится в центре города и видна отовсюду. Главного раввин зовут Элиягу Хакоэн.

— Благодарю Вас, ребе.

— Ступай себе с миром.

Он рассказал Рахели о разговоре с раввином и о своём решении поехать во Флоренцию.

Он закрыл контору и на станции купил билет на поезд на пятницу утром, чтобы успеть на вечернюю молитву сретения субботы.

Обряд возвращения

1

Синагогу он нашёл сразу. Да её и невозможно было не увидеть — своим огромным зелёным куполом она возвышалась над городом. Возведённая в мавританском стиле из белого и розового камня, своим видом она напоминала Софийский Собор в Константинополе. Когда он вошёл в неё, шла служба, знакомая мелодия молитвы доносилась из полупустого зала. Рутенберга это не удивило, он знал, что небольшая итальянская еврейская община и испытывает те же проблемы, связанные с ассимиляцией и отходом от религии, что и в других странах Европы. Он подождал, пока окончится служба и подошёл к главному раввину.

— Рабби Илиягу, я могу поговорить с Вами по очень важному делу?

— Кто ты? Как тебя зовут?

— Пинхас.

— Говори, Пинхас.

— Я приехал из Генуи, чтобы понести заслуженное наказание за свои грехи.

— В чём они состоят?

— Я изменил своему народу, отрёкся от веры отцов и убил человека.

— Тяжки твои грехи. И зачем ты пришёл ко мне?

— Хочу покаяться и получить наказание.

— Но это лишь в руках Господа, — ответил раввин.

— Могу ли я надеяться на прощение?

— Если ты примешь на себя сорок ударов бичом, Господь простит.

— Я прошу Вас об этом, я хочу вернуться в лоно нашей веры.

— Хорошо, приходи завтра на утреннюю молитву. Возьми с собой чистую белую рубашку.

— Спасибо, рабби Элияху.

Рутенберг вышел из синагоги и пошёл по городу. Стало темнеть и на улицах зажглись фонари. Он увидел льющийся из ресторана свет, и ощутил вдруг пронзительный спазм голода. Погруженный с самого утра в свои мысли, он только сейчас вспомнил, что весь день ничего не ел. Он вошёл в ресторан и сел за столик возле окна. К нему сразу подошёл официант. Он ел с большим аппетитом, ему нравилась изобильная и простая итальянская кухня. Он вышел из ресторана и подумал о ночлеге. Прохожие показали ему путь до ближайшей гостиницы. Он поднялся к себе в комнату на втором этаже, разделся, помылся, обливая тело льющейся из крана водой, вытерся ворсистым полотенцем и лёг в постель. Утомлённый заботами и волнениями ушедшего дня, он вскоре провалился в бездну целительного сна.

2

Когда он проснулся, было уже девять часов. Он быстро оделся, взял в руку свёрток с белой нательной рубашкой, который привёз с собой, и побежал к синагоге. Утренняя молитва уже закончилась, и народ потянулся к выходу.

— Послушайте, добрые люди, — произнёс Элиягу, — сегодня у одного из нашего народа трудный день. Он вероотступник и пожелал пройти обряд возвращения. Я прошу вас присутствовать и стать свидетелями его покаяния.

Раввин подошёл к Рутенбергу и повёл его в маленькую комнату.

— Вещи свои сними и оставь здесь. Рубашка с собой?

Рутенберг от волнения не смог произнести ни слова, лишь показал на свёрток.

Элияху улыбнулся, махнул рукой и вышел из комнаты. Пинхас разделся, надел рубашку и последовал за ним. У выхода из синагоги уже собрались люди, расположившись полукругом. Он увидел человека, державшего в правой руке бич. Это был экзекутор, и при виде его он съёжился и страх пробрал его большое тело. Он взял себя в руки и подошёл к раввину.

— Ложись на пороге, Пинхас. Да, здесь.

Рутенберг опустился на колени и растянулся на каменной плите, обжегшей его своим холодом. Он постарался расслабиться, чтобы уменьшить ощущения боли. В этот момент раввин произнёс молитву, и бич узкой змейкой пронёсся по его спине. Он ощутил острую пронзительную боль. Он даже не успел усилием воли погасить её, как получил второй удар, потом третий. Он уже не считал их, лишь чувствовал нестерпимую боль и сочащуюся из ран кровь. Он на короткое время потерял сознание, но потом пришёл в себя. Удары прекратились. Евреи вокруг торжественно молчали, словно околдованные происходящим на их глазах действом. Элиягу наклонился над ним и коснулся его плеча.

— Ты жив, — спросил он.

В ответ Пинхас мотнул головой.

— Подняться сумеешь?

— Да, рабби.

— Тогда встань, я обработаю тебе раны.

— Сколько ударов, рабби?

— Тридцать девять. Больше нельзя, чтобы не быть посрамлённым в глазах людей. Так сказано в Талмуде.

Он поднялся и пошёл за раввином. Пропитанная кровью рубашка прилипла к горячей воспалённой спине, но это его не беспокоило. В его сознании росло и множилось ощущение светлой радости, оно затмевало боль и жжение кровоточащих шрамов. «Всё позади, я сделал это», — билась мысль в его ясной голове. В комнате, где он раздевался, в шкафу стояли склянки с лекарствами. Элиягу взял одну со спиртом и коснулся его спины. Пинхас вскрикнул от новой неожиданной боли.

— Потерпи, ничего не поделаешь. Ты полежи здесь на полу возле стены до вечера. Я вернусь часов через пять.

Элиягу аккуратно помазал йодом рубленные раны и накрыл их марлей.

— Если захочешь есть и пить, найдёшь всё в кухне, — сказал раввин, указав на дверь в соседнюю комнату.

— Спасибо, рабби. Я чувствую себя уже другим человеком.

— Это тебе так кажется. Тебе ещё многое предстоит преодолеть в себе и понять.

Он вышел из помещения, и Пинхас слышал его удаляющиеся шаги, отдающиеся гулким эхом в огромном пустом зале синагоги.

3

Рутенберг вначале лежал, потом почувствовал жажду, пошёл на кухню и долго пил из льющейся из крана струи. Когда раввин вернулся, он лежал на полу, проснувшись незадолго до этого.

— Не болит? — спросил Элиягу.

— Терпимо. Я, наверное, уже пойду. Отлежусь в гостинице.

— Тебе не помочь одеться?

— Спасибо, рабби, я сам.

— Приедешь в Геную, пойди в синагогу. Раввин знает, что нужно сделать. Обряд возвращения экзекуцией не кончается.

— Я знаю, рабби. До одиннадцати лет учился в религиозной школе.

— Вот и хорошо. А сейчас прочти это.

Элиягу открыл молитвенник и указал на молитву. Пинхас безошибочно прочёл и вернул книгу раввину.

— Ты настоящий еврей, знаешь святой наш язык. Будет тебе прощение от Господа. А теперь ступай.

Элиягу вышел из комнаты. Рутенберг медленно оделся, чтобы не потревожить раны и не вызвать новое кровотечение, и осторожными шагами направился к выходу из наполнявшейся к вечерней молитве синагоги.

Он почувствовал сильный голод и зашёл в первое же встреченное им по дороге кафе. На почте он составил телеграмму, которую обещал послать Рахели: «Здоров и счастлив. Вернусь завтра. Целую». Он долго прохаживался по старинным улицам Флоренции, наслаждаясь рукотворной красотой города Данте, Леонардо и Микеланджело. Устав от прогулки, побрёл в гостиницу и, не раздеваясь, повалился на кровать.

Утром он нанял экипаж и поехал на железнодорожный вокзал. Вечером он уже был дома. Рахель помогла ему снять жакет и рубашку и взволнованно всплеснула руками, увидев окровавленную нижнюю рубашку и марлю.

— Пинхас, тебе не больно? — спросила она.

— Побаливает, но ничего страшного, заживёт, — успокоил её он.

— Я сделаю тебе перевязку, — предложила Рахель. — Раны ещё кровоточат. Нужно содержать их в чистоте.

— Ты меня уговорила, — сдался уговорам сестры Пинхас.

Ещё два дня он пробыл дома, набираясь сил и раздумывая о новом для себя ощущении еврейства. Раны затянулись, и он вернулся в контору, скучая по делу. А через недели полторы опала с рубцов засохшая бурая корка, оставив за собой лишь розовые шрамы.

Эмилия

1

Раввин Элиягу оказался прав. Духовная и психологическая ломка потребовала от него много времени и сил. Рутенберг уже не чуждался собраний и встреч. О них ему сообщали его верные друзья Фёдор и Сергей. Это происходило в небольшом уютном кафе в промышленном районе города. Там собирались социалисты разных направлений и спорили о справедливом обществе, пути достижения которого каждый представлял по- разному. Рутенберг обычно в спорах не участвовал. Он лишь попивал капучино с круассаном, прислушивался к разговору Фёдора и Сергея и немногословно отвечал на их вопросы. Иногда разговоры за соседними столиками привлекали его внимание, и он тогда даже готов был подойти и высказать своё мнение. Но каждый раз он себя одёргивал и успокаивался. Желание новой жизни побуждало его отойти от проблем, которые связывали его с событиями, происходящими в России. У него была интересная работа, быт благодаря сестре перестал его тяготить и раздражать. Появилось свободное время, которое он посвящал чтению, раздумьям и пешим прогулкам.

Пинхас собрался уже откланяться и уйти, когда увидел вошедшую в кафе молодую женщину. Она не была красавицей, но несла в себе непостижимый европейский лоск и обаяние. Женщина осмотрелась и села за единственный свободный столик у противоположной стены. К ней сразу же подошёл официант и обратился к ней, чуть подавшись туловищем вперёд. Она что-то ему сказала и обвела взглядом мужчин, увлечённых разговорами на непонятном ей русском языке и не обращавших на неё внимания. Только один человек посматривал на неё сквозь линзы очков, словно стесняясь обнаружить свой интерес. Она улыбнулась ему, и он смущённо отвёл взгляд. Уже два года, как он не знал женской ласки. Тогда в Париж к нему приезжала из Петербурга Ольга Николаевна и через девять месяцев сообщила в письме о благополучных родах и появлении на свет Валечки. К письму она приложила свою фотографию с дочкой на руках. Но теперь всё изменилось, он принял решение развестись и ощущал себя внутренне свободным. Через некоторое время он снова взглянул на неё и перехватил её взгляд. Она уже пила свой кофе, закусывая его шоколадным пирожным. Рутенберг посмотрел на друзей. Они видели женщину, чувствовали волнение Пинхаса, но делали вид, что ничего не замечают и заняты своими разговорами. «Пора подняться и выйти, — подумал он. — Эта женщина сейчас уйдёт и больше не появится».

— Друзья, было, как всегда очень интересно. Но сестра просила меня прийти пораньше. Она хочет пойти с подругой в кинематограф.

— Пётр, ты не должен оправдываться, — сказал Сергей. — Мы тоже были рады встретиться.

Пинхас поднялся и пошёл к выходу. Женщина смотрела ему вслед. Вечерний город был наполнен свежим морским бризом. Но волнение перехватывало его дыхание. Он уже склонялся к тому, чтобы удалиться, когда увидел её в просвете входной двери. Ноги стали ватными, он побледнел и покачнулся. Она каким-то необъяснимым образом почувствовала, что ему плохо.

— Синьор, что с Вами? — спросила она, приблизившись и взглянув ему в глаза.

— Всё в порядке, синьора, — ответил он.

Она не поверила. Европейское образование и воспитание не позволяли ей оставить человека, когда ему плохо. Да и он сам, этот странный русский, вызвал у неё неожиданный интерес.

— Я Вас провожу, — сказала она. — Не нравится мне Ваш вид.

Пинхас уже пришёл в себя и успокоился. Прекрасная женщина обеспокоена состоянием его здоровья. Как ему не стыдно.

— Простите, синьора, — смело произнёс он. — Это я Вас хочу проводить.

— Очень мило с Вашей стороны, — удивилась она. — Только я не синьора, а синьорита. Я не замужем.

— Так давайте познакомимся. Меня зовут Пинхас. Я русский еврей.

— А меня Эмилией. Я чистокровная итальянка. Мне нравится Ваша откровенность.

— А мне нравитесь Вы. Я давно не видел такую чудесную женщину. Где Вы живёте?

— В Сан Ремо. Приехала в Геную ухаживать за тётей. Она очень больна, лежит в больнице.

— Так Вы ещё и добрейший человек, Эмилия, — с искренним восхищением сказал Пинхас.

— Что поделаешь, старость неизбежна. От неё нет спасения. Но я ещё и сестра милосердия. Я знаю, как помочь.

— А я инженер. Закончил Технологический институт в Санкт-Петербурге.

— О, я слышала об этом замечательном городе. Говорят, это северная Венеция. Вы были в Венеции?

— Пока ещё нет. Но я люблю Италию. Рим, Милан, Флоренция, Неаполь. Не хватит жизни, чтобы увидеть все её прекрасные города, её великих художников и скульпторов. Кажется, здесь воздух и земля сами будто творят искусство.

— Пинхас, я в восторге. Ещё ни разу не слышала такой вдохновенной лекции о моей любимой Италии. Но мы уже пришли. Я живу здесь. Я пойду. Утром рано нужно подняться и идти в больницу.

Она вдруг потянулась и поцеловала его в щеку. Он не успел опомниться, как она уже оказалась на крыльце одноэтажной виллы.

— Я хотел бы с Вами встретиться ещё раз, Эмилия.

— Приходите сюда завтра часов в девять вечера, — произнесла она и скрылась за дверью.

2

Рахель сразу почувствовала какую-то перемену в настроении брата. Он был веселый и раскованный, его ежедневная усталая озабоченность куда-то исчезла, сменившись игривой уверенностью в себе.

— Пинхас, что с тобой? — спросила она.

— Я встретил женщину, — ответил он.

— Больше ничего не говори. Уже понятно.

— А мне ещё ничего не ясно, Рахель.

Весь следующий день он работал с давно неведомым наслаждением, открыв для себя незнакомую прежде истину, что вдохновенье и муза даются не только поэтам и художникам.

Вечером в назначенное время он уже стоял возле виллы, стараясь подавить давно не испытываемое волнение. Она вышла на улицу и сразу окликнула его. На её милом лице отражался робкий свет уличного фонаря, и оно казалось ему нежным и прекрасным.

— Эмилия, я рад тебя видеть, — произнёс он.

— Я тоже Пинхас. Правда, сегодня у меня был трудный день. Тёте стало хуже, и я была прикована к ней.

— Я предлагаю немного пройтись и поужинать в ресторане, — сказал Пинхас. — Он тут совсем недалеко.

Она согласно кивнула. По дороге он рассказывал о России, о своей былой жажде изменить жизнь людей к лучшему.

— Меня тогда арестовали, и я отсидел четыре месяца в крепостной тюрьме. Но знаешь, Эмилия, недаром мы боролись. Царь был вынужден согласиться на демократические свободы и реформы, и объявил амнистию все заключённым. Меня освободили. Мы продолжили борьбу. Увы, среди революционеров оказалось немало предателей. Десятки были брошены в тюрьмы, повешены или сосланы в Сибирь. Это сильно повлияло на исход дела. Многие из нас эмигрировали в Европу и Америку.

— Благодаря этому я встретила тебя, — усмехнулась она. — Таких как ты и твои соратники, в Италии сейчас нет. Здесь все уже смирились с существующим положением.

— Это не так уж плохо. Я многое переосмыслил с тех пор.

Они зашли в небольшой уютный ресторан и сели у окна. На закуску взяли пармскую ветчину, а на второе — цыплёнка пармезан. Вкусная еда и бокалы красного сухого вина «Бароло» способствовали хорошему настроению. Эмилия немного опьянела, смотрела на него своими прекрасными карими глазами и смеялась его шуткам. Потом он провожал её домой. Они остановились возле виллы, и он даже ждал её приглашения войти с ней.

— Я очень устала, Пинхас, и пьяна, — сказала она, смотря ему в глаза своими чудными глазами. — Давай-ка встретимся завтра в это же время.

— Хорошо, Эмилия, я приду.

— Не обижайся, дорогой.

Она обняла его за плечи, неожиданно коснулась губами его сомкнутых в волнении губ, и, выскользнув из его рук, скрылась за дверью. В доме засветились два окна, и он пытался разглядеть в них её движение. Он постоял несколько минут и, переживая давно не испытуемые чувства нежности к этой необычной женщине, пошёл пешком домой через весь ночной, обуреваемый страстями город.

3

На другой день в девять часов вечера Пинхас стоял на крыльце, ожидая её. Уже минут десять, как её не было, и он уже собирался спуститься с крыльца, когда услышал лёгкий скрип открывающейся двери. Она показалась в её проёме и смотрела на него, нерешительно топчущегося на пороге. Наконец она поманила его рукой, и он, стряхнув с себя оторопь, последовал за ней.

В маленьком вестибюле они обнялись. Она взяла его за руку и ввела в большой уставленный старинной мебелью салон.

— Тётя — сестра моего отца, вышла замуж за известного адвоката. Он умер десять лет назад.

— Я вижу, дом принадлежал состоятельному человеку, — осматриваясь, произнёс Пинхас.

— Да, хороший дом. Иногда я приезжала её навестить, — продолжила свой рассказ Эмилия. — Детей у них не было. Она завещала его мне.

— Как она себя чувствует? — спросил он.

— Неважно, очень слаба. Врачи говорят, недолго ей осталось. Я её, конечно, досмотрю. Отец мой, владелец аптеки в Сан Ремо, хотел, чтобы я продолжила его дело. Но я сказала, что вряд ли смогу, и стала хорошей медсестрой. На фармацевта теперь учится мой младший брат.

— Мой отец тоже хотел, чтобы я остался в нашем городке и занимался магазином вместе с ним, чтобы потом его наследовать. Но хотел учиться и уехал, а в магазине стал работать с отцом один из братьев.

— Пинхас, хочешь, я сварю кофе? — спросила она.

— Спасибо, с удовольствием выпью.

— Я сегодня купила вкуснейшие пирожные с заварным кремом.

Она пошла в кухню, а он стал рассматривать развешенные на стене салона картины. Появилась Эмилия с подносом с кофейником, двумя фарфоровыми чашками и блюдом с пирожными и поставила его на большой дубовый стол.

— Садись, Пинхас. Сегодня ты мой гость, хотя я не такая хорошая хозяйка, как мама. Она дочь обедневшего аристократа. Поэтому согласилась выйти за муж за моего отца-аптекаря. Он её очень любил.

— Я, Эмилия, тоже любил жену. У меня двое сыновей и дочь. Но мой брак подошёл к своему завершению, и я уже написал жене, что буду разводиться.

— Я ещё никогда не встречала такого человека, как ты, интересного, честного и откровенного.

— Всё потому, что ты такая женщина, которой хочется открыться и в которую хочется влюбиться.

— А я уже переступила этот порог, Пинхас, — зарделась она.

— И я, Эмилия. Я уже в первый день это понял.

Он взял её руку в свою большую ладонь и, наклонившись, поцеловал. Она поднялась с кресла и подошла к нему.

— В тот день я тоже это поняла, Пинхас. Я люблю тебя.

Она стояла перед ним в шёлковом, обтягивающем её хрупкое тело, платье. Он встал, нависая над ней, и заключил её в свои объятия. Она положила руки на его плечи и поцеловала в губы, уже не избегая, как вчера, ответа его губ. Ему было легко её поднять, и он понёс её к двери в комнату, ещё не зная, что за ней. Это была её спальня.

— Ты не ошибся милый, — произнесла она, покрывая его лицо поцелуями.

Потом, после безумной страсти, они лежали на тёплой от их горячих тел простыне, не в силах оторваться друг от друга.

— Пинхас, мне было хорошо с тобой.

— А я просто в восторге от тебя, Эмилия, — ответил он.

— Отчего у тебя на спине шрамы? — спросила она. — Тебя так били в России?

Он давно ожидал, что она спросит, и был к этому готов.

— Нет, в Италии.

— Такого не может быть, Пинхас.

— Может, Эмилия. Я прошёл здесь древний обряд возвращения в еврейство. Я очень хотел его исполнить.

— Но ты же и так еврей. Я почувствовала, что ты обрезан.

— Но девять лет назад я принял крещение, — произнёс Пинхас. — Для евреев это большой грех. Недавно я поехал во Флоренцию поговорить с главным раввином. И он всё организовал. Я лёг на пороге синагоги, и экзекутор нанёс бичом тридцать девять ударов.

— Боже мой, тебе же было безумно больно.

— Я даже потерял сознание.

— Ты лечился в госпитале?

— Нет. Вначале мои раны обработал раввин, а потом уже дома лечила Рахель, моя сестра.

— Я обожаю тебя, Пинхас, — прошептала она и легла на него.

Он перевернул её на спину и вошёл в её мягкую упругую плоть.

Утром она осторожно освободилась от его тяжёлых сильных рук. Ей удалось не разбудить его. Он безмятежно спал после ночи бурной продолжительной страсти. Она оделась и вышла из дома. Тяжелобольная тётя ожидала её в больнице.

Пинхас проснулся и какое-то время лежал, смотря в лепной потолок. Эмилия ушла, и он мог теперь спокойно подумать о своём стремительно проистекшем романе. Опять, как девять лет назад, его душу захватила страстная любовь к христианке. «Конечно, как и всё в жизни, это происходит по воле случая, за которым порой прячется дьявол-искуситель, — рассуждал он. — Эмилия, как и Ольга, полюбила искренне. И любовь наша взаимная и бескорыстная. Но когда доходит до практического оформления отношений, начинают работать бескомпромиссные религиозные законы. Когда я решил венчаться с Ольгой, принятие христианства не казалось мне проблемой. Но теперь я изменился, я стал другими, и возврата к прежнему не произойдёт. Хорошо, что Эмилия не спросила, почему я крестился. Это стало бы началом конца наших отношений. Ведь она, как любая женщина, желает выйти замуж. И она бы поняла, что второй раз я к этому не готов».

Он поднялся с постели, оделся, увидел на столе оставленный ею ключ и вышел, заперев дверь. Поздняя осень нагнала на город облака. Ночью стало моросить и на пороге поблескивали лужицы, в которых купались сорванные ветром пожелтевшие листья. Пинхас спустился с крыльца и направился на улицу, где он мог поймать пролётку.

В конторе он постарался сосредоточиться на работе, но воспоминания о ночи любви возвращались вновь и вновь. Он позвонил домой. Рахель обеспокоенно спросила, что с ним. Он ответил, что всё в порядке, и вечером он придёт. Наконец, ему удалось заставить себя думать о проекте. Заказчик, которого он нашёл с большим трудом, ждал результата в конце года. Он впервые получил заказ на дамбу, предотвращающую затопление долины реки во время весенних паводков. Он позвонил заказчику и договорился о встрече послезавтра в гостинице, в городке к северу от Милана, где протекала река, и о поездке в долину на место строительства. Пообедав в ближайшем кафе, он отправился на вокзал купить билет. К вечеру дождь усилился, и он вернулся домой. Рахель накормила его супом с клёцками, который он любил с детства. Она ни о чём не спрашивала, и ей ничего не нужно было объяснять.

На следующий день он уехал на север к предгорьям Альп. Вернулся через день и вечером поехал к Эмилии. Она была дома и, услышав звонок, открыла дверь и бросилась ему на шею.

— Куда ты исчез, Пинхас? Я так соскучилась.

— Я тоже, дорогая. Но мне нужно было уехать по работе на три дня. У меня сложный проект на севере, который начнёт строиться уже в январе.

— Ты такой умный и сильный, — произнесла она. — Сегодня плохая погода и я приготовила лазанью. Ты любишь?

— Я люблю итальянскую кухню. Особенно те блюда, которые готовит красивая женщина.

— Ты мастер на комплименты, Пинхас, — засмеялась она.

— Но еврейская, русская и французская кухня мне тоже очень нравится.

— Для каждой кухни тебе нужна будет новая любовница?

— Сейчас мне не нужен никто, кроме тебя, — ответил он.

Счастливая и спокойная, она поставила блюда на стол, а Пинхас разлил по бокалам белое вино. После еды он, как и прошлый раз, поднял её на руки и отнёс уже в хорошо знакомую ему спальню. Они предались любви, и она не задавала ему никаких вопросов, словно зная, что они могут положить конец её теперешнему счастью.

4

Со временем его с Эмилией отношения зашли в тупик. Тётя её умерла, и Рутенберг помог организовать достойные похороны. Она предложила жить с ней на вилле, где он раза два в неделю оставался бы с ней на ночь. Но он, поразмыслив, отказался, сославшись на большое расстояние до конторы. На самом деле он хорошо понимал, что этот роман рано или поздно приведёт его к неразрешимой проблеме. Эмилия искренне его любила, это было очевидно. Несомненно, она желала выйти замуж и была готова ждать его развода с женой. Но он уже сделал свой выбор, за который ему пришлось заплатить высокую цену.

Он написал Ольге письмо, прося о разводе. Она была ему верным другом и хорошей матерью их детей, но их разобщили расстояния, и они давно уже не делали одно общее дело. Как только он стал ощущать себя евреем, между ними обнаружились трения, которые прежде не проявлялись. Со временем их семейная несовместимость стала очевидной. Решение его развестись было твёрдым и непоколебимым.

Но Эмилию он любил, и это предвещало неизбежную трагедию разрыва. И однажды после прогулки, на пороге виллы он сказал ей всё, что вынашивал и таил в себе долгое время.

— Эмилия, ты молодая красивая женщина. И конечно, желаешь выйти замуж.

— Твоя супруга отказала тебе в разводе? — вдруг спросила она.

— Нет, любимая. Я порядочный человек и всегда старался быть честным с тобой. Я просто никогда не смогу жениться на тебе.

— Почему, Пинхас?

— Здесь, как и в России, нас не повенчают, так как мы исповедуем разные религии. Я уже прошёл обряд возвращения в еврейство и никогда больше не приму крещения.

— Я всё понимала, но надеялась на чудо.

— Оно не случится, Эмилия. Я люблю тебя, и, если бы ты приняла иудаизм, всё сложилось бы иначе. Но я не смею требовать от тебя гиюра. Это было бы некорректно с моей стороны. Да и твоя большая родня, я уверен, будет против замужества с евреем, у которого к тому же трое детей.

— Я поговорю с родителями. Они хорошие люди. Они поймут меня.

Пинхас едва скрыл горькую усмешку. Он всё более сознавал, какие непреодолимые препятствия стоят между ними. Он обнял её и посмотрел ей в глаза.

— Эмилия, я понимаю, как тебе будет больно уйти, но чем раньше мы расстанемся, тем лучше. Со временем ты забудешь меня и встретишь человека, которого полюбишь.

Глаза её наполнились слезами, и она не смогла их сдержать. Она заплакала навзрыд, положив голову ему на грудь. Потом легко оттолкнула его и сказала: «уходи». Преодолев непокорное желание поцеловать её, попросить прощения и остаться, он спустился с лестницы и, не оборачиваясь, стремительным шагом двинулся по улице. Через неделю он узнал от знакомых людей, что она выставила виллу на продажу и вернулась в Сан Ремо.

Угольное дело

1

Он увлечённо работал над проектом и успел завершить его к началу декабря. Заказчик был очень доволен, и Пинхас получил достойный гонорар. Предвкушением новых проектов и идей он жил недолго. Однажды утром в его офисе раздался звонок телефона.

— Инженер Рутенберг слушает, — проговорил он в трубку.

— Здравствуйте, синьор, — произнёс тот на хорошем русском языке. — Это горный инженер Пальчинский Пётр Иоакимович. В углепромышленном обществе мне рекомендовали обратиться к Вам.

— Буду рад увидеть Вас сегодня у меня в конторе.

Он продиктовал адрес и, предвкушая новое интересное дело, положил трубку. Через минут сорок в контору зашёл моложавый мужчина роста выше среднего в чёрном элегантном костюме. Тёмные волосы были коротко острижены, открывая большие торчащие уши. Он поздоровался и сел на стул возле стола.

— Чем могу Вам помочь, господин Пальчинский? — спросил Рутенберг, откинувшись на спинку стула и с любопытством смотря на него. Русский инженер в Генуе — персона редкая и небезынтересная.

— Я в Италии проживаю с 1907 года. Являюсь полномочным представителем Совета Съездов горнопромышленников юга России. Совет поручил мне изучить итальянский угольный рынок. На основании собранных сведений мною сведений полагаю, что донецкий уголь по своим качествам и ценам может конкурировать в Италии с английским углем.

— Я тоже на это надеюсь, — произнёс Рутенберг. — Чем я могу быть Вам полезен?

— Вы знаете страну, знакомы со здешним углепромышленным обществом. У меня к Вам предложение заняться вместе со мной организацией этого дела.

По телу Рутенберга пробежала тёплая нервная волна, и он почувствовал испарину в подмышках и на спине. Он сразу осознал огромный, неведомый им прежде вал проблем, которые предстояло решить. Готов ли он, потянет ли он такую ещё незнакомую им до этих дней работу? Перед ним сидел ожидающий ответа сильный, уверенный в нём господин.

— Пётр Иоакимович, я понимаю сложность и непредсказуемость такой затеи, которая может оказаться и продолжительной, и безуспешной, и триумфальной. У Вас есть с собой какие-либо материалы для ознакомления?

— Конечно, Пётр Моисеевич.

Пальчинский открыл чемоданчик, вынул из него большую папку в коричневой картонной обложке и положил её перед ним. Рутенберг распахнул папку и пробежался взглядом по листам, скреплённым металлическим зажимом.

— Я собрал сведения о количестве, качестве и ценах ввезённых в Италию за последнее десятилетие горнозаводских продуктов. По требованию Совета приобрёл и отправил в Харьков образцы английских углей, продаваемых на генуэзском и неаполитанском рынках, — рассказывал Пальчинский.

— Я вижу здесь статью профессора Рубина в журнале, — произнёс Рутенберг, пролистывая папку.

— Да, он исследовал эти образцы и опубликовал результаты, — подтвердил Пётр Иоакимович. — Они весьма обнадёживающие.

— Пожалуй, я готов взяться за это дело. Без сомнения, оно большого государственного значения.

На лице Пальчинского засияла улыбка. Он поднялся и протянул Рутенбергу обе руки. Так делают истинно русские люди в момент радости и простодушного доверия. Рутенберг пожал его руки и окинул его взглядом. «Сколько прекрасных людей оттолкнула от себя Россия, — подумал он. — Жаль, не сумели, не довели революцию до победного конца».

Условились, что встретятся в понедельник и разработают план совместных действий. Пальчинский ушёл. Рутенберг вскипятил воду, выпил чаю с печеньем и углубился в чтение материалов. Часа через полтора он закончил, закрыл папку и вышел из конторы.

2

Утром в пятницу позвонил Пальчинский и пригласил к себе домой на обед в воскресенье. Рутенберг поблагодарил и сказал, что придёт с сестрой. Рахель вначале отказалась, сославшись на отсутствие хорошей одежды. Но ему удалось её уговорить, и она согласилась.

Квартира Пальчинского располагалась на втором этаже добротного трёхэтажного дома. На входной двери Рутенберг увидел табличку с фамилией компаньона на итальянском языке и нажал кнопку звонка. Дверь открыл Пётр Иоакимович.

— Входите, дорогие гости, — радушно сказал он и поцеловал руку Рахели. — Познакомьтесь с моей женой.

Из салона вышла молодая женщина лет тридцати в длинном синем платье и, приблизившись к Рутенбергу, улыбнулась и протянула ему руку.

— Нина Александровна, — произнесла она.

Потом подошла и поклонилась Рахели.

— Очень рада, что у мужа теперь такие приятные знакомые. Как Вас зовут, милая?

— Рахель Моисеевна, сестра Петра Моисеевича.

— Я предлагаю перейти на имена. Я Нина, Вы Рахель. Согласны?

— Конечно. Вы очень красивая женщина, Нина.

— Вы тоже, милая. Поможете мне?

— С удовольствием.

Они последовали на кухню, продолжая свой незатейливый разговор. Мужчины прошли на небольшой балкон, выходящий на улицу. В её дальнем конце виднелись причалы порта, и синело море.

— Женщины, похоже, подружились. Знаете, моя жена из семьи декабристов Бобрищевых-Пушкиных.

— Они были первыми, они разбудили Россию, — заметил Рутенберг. — Расскажи о себе. Нам вместе работать. Поэтому стоит хорошо знать друг друга.

— Ты прав, Пётр Моисеевич. Я сын лесничего. Мать моя — сестра народника Николая Васильевича Чайковского.

— Так ты тоже бунтарь?

— С такой родословной у меня не было выбора, — усмехнулся Пальчинский. — Потом учился в Горном институте в Петербурге. На рудниках во Франции познакомился с дядей Чайковским. Участвовал в студенческих волнениях в девяносто девятом году.

Организовал в альма-матер нелегальную кассу взаимопомощи для студентов, бюро трудоустройства, чтобы помочь найти им подработку, и столовую. Занимался изданием курсов лекций профессоров.

— Прекрасно, Пётр Иоакимович! Я вот думаю, сколько добрых дел может сделать человек, если ему хотя бы не мешать.

— Мне полиция и администрация, конечно, мешала, — вздохнул Пальчинский. — Вызывали на допросы, устраивали провокации. Но ничего противозаконного найти не смогли.

— А я за год до этого поступил в Технологический институт и меня за участие в студенческих демонстрациях исключили.

— И ты не доучился?

— Представь себе, Пётр Иоакимович, через год меня восстановили, как отличного студента. Но за это время я успел стать революционером. Меня вдохновляли идеи Михайловского, Желябова, Перовской, Кибальчича, Михайлова и Лопатина. Кстати, Герман Александрович сейчас проживает в Италии. Летом он был на Капри у Горького. Алексей Максимович меня звал туда, но мне не удалось вырваться.

— А я с молодых лет анархист, сторонник Петра Кропоткина и Михаила Бакунина.

— Я тоже этим увлекался, но пристал к партии социалистов-революционеров, — сказал Рутенберг.

— В 1905 году я участвовал в революционных событиях в Павловске и Иркутске, продолжил Пальчинский свой рассказ. — Потом меня арестовали, и три месяца я просидел в тюрьме.

— А меня посадили в Петропавловку и освободили по амнистии в октябре после манифеста — произнёс Рутенберг. — У нас, Пётр Иоакимович, много общего.

— Но я всё ещё старался быть полезным стране и разработал программу комплексного развития Сибири на основе горнодобывающей промышленности. А вместо этого под угрозой суда вынужден был эмигрировать.

— Я тоже бежал от преследования охранки. Вначале в Берлин, потом перебрался в Париж, и наконец, осел в Генуе.

— А мы с Ниной около двух лет прожили в Риме. Там я участвовал в подписании нового торгового договора России с Италией.

— Так у тебя есть необходимый нам опыт, Пётр Иоакимович, — с удовлетворением заметил Рутенберг, и улыбка пробежала по его лицу.

На балкон вышла Нина Александровна и позвала мужчин к столу.

3

Рутенберг и Пальчинский принялись за дело. Они продолжили собирать информацию о донецком угле и возможностях его доставки в Италию. Но закончить дело не успели. Пальчинского вызвали сопровождать плавучую выставку, организованную для показа в портах левантийского побережья Средиземного моря. Вернулся он через несколько месяцев, и оказалось, что из-за тяжёлого кризиса в горной промышленности Совет съездов не располагает необходимыми средствами для продолжения начатой Пальчинским работы. Но к этому времени Рутенберг уже серьёзно продвинулся в ней и бросить дело не захотел. Пётр Иоакимович оставался официальным представителем и давал ему необходимые сведения и разъяснения. Накопилось достаточно материала, чтобы обратиться к правительству. Несколько дней Рутенберг работал с пишущей машинкой над докладной запиской, стремясь сделать её одновременно информативной и лаконичной. Потом вложил три листа в конверт, на котором напечатал: «Рим. Правительству итальянской республики. От Петра Рутенберга, инженера-технолога, Генуя». Он указал свой домашний адрес на улице Руффини, куда перебрался в начале года.

Не прошло и двух недель, как он получил ответное письмо. Секретарь правительства по поручению премьер-министра просил прибыть для беседы и дачи необходимых разъяснений. Рутенберг известил об этом Пальчинского и тем же вечером выехал в Рим.

В приёмной председателя совета министров ждать пришлось недолго. Деревянная резная дверь открылась, и его пригласили войти. В обширном кабинете, пересечённом надвое длинным столом, находилось трое. В одном, импозантном господине с длинными седыми усами и бородой, сидящем в торце стола, Рутенберг сразу узнал Луиджи Луццатти. Портреты главы недавно сформировавшегося правительства он видел в апрельских газетах. Его не удивило, что пресса спокойно писала о главе государства еврейского происхождения. Антисемитизм большинству итальянцев свойствен не был. Все знали, что небольшая, но влиятельная, еврейская община Италии дала стране много знаменитых людей. Луццатти был вторым премьер-министром евреем. До него дважды правительство возглавлял еврей Сидней Соннино.

— Садитесь, синьор Рутенберг, — произнёс он, показав правой рукой на стул возле себя.

— Благодарю Вас, синьор Луццатти, — ответил Рутенберг, стараясь справиться с волнением.

— Мы с Витторио, министром экономики, — он кивнул в сторону сидящего напротив Рутенберга господина, — с большим интересом прочли Вашу записку. Действительно, у нас большой грузовой флот, который нуждается в работе. Вы, безусловно, правы в том, что нельзя полагаться только на английский уголь, который к тому же дороже донецкого. Верно, что любой кризис в Англии может оставить наши железные дороги и суда без топлива. Вы предлагаете треть всех запасов заменить на донецкий уголь, который будет доставляться в Венецию и Геную из порта Мариуполь более короткими морскими путями.

— Я убеждён в совершенной выгоде этого проекта, — уверенно заявил Рутенберг.

— Для окончательного решения нам хотелось бы получить от Вас некоторые дополнительные данные, — сказал Витторио. — Я пригласил на совещание Антонио Витти, управляющего государственными железными дорогами.

— Мы хотели бы попросить Вас изучить вопрос возможности ввоза российского угля для наших железных дорог, — подключился к разговору Антонио. — И предоставить доклад к концу года.

— Я постараюсь, синьор Антонио, — ответил Рутенберг.

— Желаю Вам успеха, синьор Рутенберг, — произнёс Луццатти. — Я буду держать этот вопрос под своим контролем, синьоры. Благодарю Вас. Вы свободны.

Рутенберг вернулся в Геную окрылённый. Вскоре он подготовил письма экспортному отделу министерства торговли и промышленности России, которые передал миланскому консулу, и направил запросы Совету съезда южнорусских горнопромышленников. Материалы от Совета съезда прибыли в конце ноября, а ответ из российского министерства пришёл только в январе 1911 года. К этому времени он закончил доклад, воспользовавшись сведениями, которыми располагал к этому времени.

Получив поддержку от председателя Совета фон Дитмара, Рутенберг предложил управлению железных дорог приступить к опытам с донецким углём и для этого навести прямые контакты с российскими горнопромышленниками. Управление решило приобрести для испытаний два парохода угля и брикетов. Рутенберга уполномочили вести дело вместе с материальной службой управления. Он сразу же телеграфировал об этом фон Дитмару, который переслал её синдикату «Продуголь». Неожиданно синдикат ответил, что донецкий каменный уголь не отвечает техническим требованиям итальянских потребителей, что совершенно не соответствовало действительности. Делом заинтересовались председатель русско-итальянской торговой палаты A. C. Ермолов и председатель правления товарищества горнодобывающих предприятий Н. С. Авдаков. Увы, результатов их вмешательство не принесло.

4

Прошло два месяца после сделанного синдикату предложения. Рутенберг должен был сообщить управлению железных дорог о ходе дела. Он предупредил Пальчинского, определил срок выезда в Рим с докладом. Он решил, что если к этому времени не получит никаких конкретных предложений из России, то передаст управляющему железными дорогами все имеющиеся у него документы и заявит о ликвидации дела. Он также предупредил уполномоченного горнопромышленников, что дело неизбежно попадёт в итальянскую печать со скандалом для всей русской промышленности в Италии. Управление железных дорого вскоре получило из России сообщение «Продугля» о прибытии в Рим его представителя для ведения детальных переговоров. Но уже через несколько дней синдикат сообщил, что состояние угольного рынка в России не позволяет отправить в Италию пароход с пробным углём и что может послать представителя с серьёзными предложениями только через два месяца.

Вскоре Рутенберг пожалел о том, что не оставил это дело. Ему пришлось выслушивать справедливые упрёки в бестолковости русских промышленников, нелепости и бумагомарательстве российской бюрократии. Он ездил в Турин, где Совет съездов горнопромышленников организовал выставку донецкого угля и убеждал её комиссара потребовать от Съезда послать, наконец, управлению железных дорог два парохода с углём. Одной из причин, по которой он всё же продолжил это дело, была несомненная заинтересованность итальянского правительства в получении более дешёвого русского угля. Так, в июле 1911 года оно сумело провести закон о строительстве торгового флота для транспортировки английского угля. Рутенбергу было ясно — Италия заинтересована в развитии торговых отношений с Россией. Ей потребуется черноморско-адриатический торговый флот, который она будет готова построить также и для перевозки донецкого угля. А к тому же это увеличение итальянского экспорта в направлении черноморских и балканских портов, развитие национального судостроения, судоходства по реке По, расширение венецианского и адриатических портов. Экономические и финансовые стимулы для Италии были очевидны. Раздумья об этом поддерживали надежду в благополучном завершении длившегося уже второй год и казавшегося ему нескончаемым угольного дела.

В августе Рутенберг опять поехал в Турин просить комиссара выставки ещё раз подтолкнуть синдикат, а потом сам от имени управления железных дорог направил ему запрос.

В конце сентября, наконец, H. A. Авдаков поручил какому-то парижанину отправиться в Рим заключить контракт. Рутенберг получил телеграмму, в которой сообщали о предстоящем подписании договора и приглашали прибыть в Рим. «Кажется, мои труды оказались не напрасны», — подумал он. Его наполнило радостное чувство, которое он не испытывал уже давно. Он быстро собрался и на следующее утро был уже в столице. В этот же день выяснилось, что у француза не оказалось документальных полномочий для заключения договора, и он уехал в Париж за доверенностью. А на следующий день, 29 сентября 2011 года, правительство объявило о начале войны с Турцией. Проливы Босфор и Дарданеллы оттоманы закрыли, положив конец практически уже подготовленному контракту. Рутенберг, разочарованный и огорченный таким неожиданным финалом предприятия, вернулся в Геную.

Через несколько дней в его конторе раздался телефонный звонок.

— Инженер Рутенберг слушает, — произнёс он по-итальянски.

— Говорит Горький, — услышал он знакомый голос. — Я тут узнал от верных людей, что в последний момент всё развалилось, и труды твои оказались напрасны. Наши итальянские вояки хотят отхватить кусок Ливии и Туниса. Империалисты неисправимы. Они немного запоздали и теперь навёрстывают упущенное.

— Османы тоже не ангелы, Алексей Максимович.

— Точно, Пётр Моисеевич. Знаешь, чем сидеть и плакать в жилетку, напиши-ка статью. Я сейчас верстаю очередной номер журнала. Будет очень кстати.

— Я подумаю, — ответил Рутенберг.

— Только не тяни резину. Нужно напомнить этим русским идиотам, какую золотую жилу они упустили.

— Говорят, что эта война на пару месяцев, — неуверенно заметил Рутенберг.

— Это пропагандистский трюк, дорогой, — произнёс Горький. — Войны так быстро не заканчиваются.

— Пожалуй, я напишу статью. Мне нужно высказаться. Ведь так обидно, всё для них подготовили.

— Хорошо, Пётр. Я жду. Целуй свою прелестную сестрицу.

— Привет Марии Фёдоровне.

Рутенберг чувствовал щемящую потребность освободиться от принёсшего ему неприятности дела. Поэтому он без долгих раздумий взялся за статью. Память его, полная воспоминаний о поездках и переговорах, докладах и письмах, открыла ему свои необъятные закрома. Статья была вскоре готова, и он отослал её Алексею Максимовичу. В ноябре Рутенберг увидел её опубликованной в издаваемом Горьким журнале «Современник».

Глава V. Инженер

Амфитеатров

Работа давала ему заработок и моральное удовлетворение. Его известность инженера-гидротехника росла, и у него уже не было проблем с заказами. Пинхас стал чаще бывать в излюбленном беженцами из России кафе, в котором начался его трагический роман. Постепенно расширялся и круг знакомых. К нему на квартиру и в контору заходили итальянцы и русские эмигранты.

Его откровенное, порой даже демонстративное еврейство, не сталкивающееся с противодействием или неприятием ближайшего окружения, лишь убеждало его в том, что возвращение к нему было верным и необходимым шагом. Он ощущал неведомую ему прежде свободу, охотно беседовал с людьми о вещах, которые стали ему интересны. А с самыми близкими говорил о семье и роменской жизни и друзьях, которых оставил в России. Он сознавал, что сделал лишь первый шаг, но он не был провидцем, и ему не суждено было видеть, к каким неожиданным последствиям приведёт его этот путь.

Однажды вечером в воскресенье в его квартире раздался звонок. Дверь открыла Рахель.

— Пинхас, это к тебе, — позвала она.

Он положил газету на журнальный столик и вышел в коридор. На пороге стоял рослый мужчина средних лет крупного телосложения. Его дорогой сюртучный костюм-тройка синего цвета говорил о высоком социальном статусе. Большая борода и усы, пронзительный взгляд сквозь стёкла очков — всё подчёркивало неординарность неожиданного гостя.

— Простите, Вы инженер Пётр Моисеевич Рутенберг? — спросил он.

— Да. А с кем имею честь говорить? — ответил Пинхас вопросом на вопрос.

— Амфитеатров Александр Валентинович.

— Заходите, пожалуйста, — спохватился Рутенберг. — Мне Алексей Максимович писал о Вас.

— Я оказался в этом благословенном городе проездом из Кави ди Лаванья в Париж, — сказал Амфитеатров, усаживаясь в кресло. — Не скрою, задержался здесь ещё и потому, что Горький, мой сердечный друг, очень Вас рекомендовал и советовал познакомиться.

— Алексей Максимович очень дружелюбный человек, — произнёс Пинхас.

— Он даже уверен, что именно Вам довелось поджечь фитиль революции.

— В те дни я подружился с Гапоном, помогал ему писать петицию и организовывать демонстрацию. Так сложилось. В то воскресение вместе с нами на Дворцовую площадь шли десятки тысяч людей.

— Так он-таки прав, Пётр Моисеевич, с Вас всё и началось.

Добрая усмешка пробежала по лицу гостя. Он всё более становился симпатичен Рутенбергу.

— Уже темно, Александр Валентинович. Не желаете переночевать у меня?

Лицо гостя расцвело сердечной улыбкой.

— Дорогой мой, не беспокойтесь. Я остановился в гостинице, очень славной на мой взгляд. К сожалению, Ваш номер телефона остался дома, поэтому я не смог позвонить и предупредить о моём появлении.

— Поверьте, Александр Валентинович, я рад Вашему приходу, — произнёс Пинхас. — Рахель, будь добра, приготовь-ка нам что-нибудь.

— Я уже сообразила, Пинхас, и кое-что успела сделать.

Через некоторое время она вошла в комнату с большим подносом и поставила на стол пышущий жаром фарфоровый чайник, чашки с блюдцами, вазочку с вишнёвым вареньем, блюдо с бутербродами и пирожными.

— Спасибо, милая, — поблагодарил гость и окинул её пронзительным взглядом.

— Моя сестра мне очень помогает. Без неё мне было бы трудно преуспеть, и не только в профессии.

— У неё особенная стать и красота еврейской женщины, — произнёс Амфитеатров.

Рутенберг не ожидал от гостя такого неожиданного и откровенного признания. Александр Валентинович посмотрел на хозяина и заговорил о волновавшем его издавна еврейском вопросе.

— Я с большим уважением отношусь к Вашему народу, дорогой Пинхас. Самодержавие притесняет и устраивает погромы против евреев. Это чудовищная несправедливость по отношению к вам. И я об этом не один раз писал. Три года назад я даже читал курс лекций «Еврейство и социализм» в русском колледже в Париже, написал брошюру «Происхождение антисемитизма». Для меня «гений иудаизма» связан с призывами пророков к равенству и свободе, с социалистическими идеями Второзакония.

— Для всех порядочных людей в России было очевидно, что отношение власти к нашему народу бесчеловечно, — поддержал его Рутенберг. — Нам, чтобы получить образование, требовалось преодолевать низкую процентную норму. В больших городах получали разрешение селиться только те, кто был нужен царскому режиму. Погромы, насильственное изгнание из городов и внутренних губерний. Двадцать тысяч выселили только из Москвы. Поэтому некоторая часть евреев и присоединилась к радикалам. Кто готов мириться с угнетением и бесправием?

— Евреи, Пинхас, не могут иначе. Социальные революции во имя закона справедливости — их предназначение среди народов. Они пригвождены быть революционерами. В громах Синая им было заповедано стать ферментом социализма в тесте нашего мира.

— Думаю, Вы преувеличиваете, Александр Валентинович. Мой народ, как любой другой, мечтает о спокойной, мирной жизни. Но я искренне Вам благодарен за понимание и тёплое отношение к евреям.

Гость с удовольствием выпил чаю, закусив бутербродом и пирожным, и откинулся на спинку кресла.

— Я родился в знаменитой семье священнослужителей, — начал он свой рассказ. — Мой отец Амфитеатров Валентин Николаевич протоиерей, настоятель Архангельского собора Московского Кремля. А мать тоже дочь протоиерея и сестра профессора Чупрова. Я получил прекрасное юридическое образование в Московском университете, и меня ждала успешная карьера. Одно время работал оперным певцом в Мариинском театре, пению учился в Италии. Но страсть к писательству одолела любовь к музыке и театру, и я посвятил себя литературе и журналистике. Стал сотрудничать в газетах и журналах. Там познакомился и подружился с Чеховым. Лет десять назад со своим коллегой на деньги Мамонтова и Морозова создал газету «Россия».

— Что же побудило Вас стать оппозиционером и покинуть страну? — спросил Пинхас.

— Законный вопрос, господин Рутенберг. Казалось бы, у меня не было никаких причин враждовать с царским режимом. Но честный человек не будет молчать, когда видит пороки и продажность властей, угнетение и бесправие народа. Я начал писать и публиковать в моей газете роман «Господа Обмановы» — сатиру на царскую семью. Напечатать всё не успел, но роман разошёлся по стране в списках.

— Я вспомнил, мне мои друзья дали его почитать на несколько дней, — спохватился Пинхас. — Я был под сильным впечатлением, многое открылось моим глазам благодаря ему.

— Набор уничтожили, а меня сослали на пять лет в Минусинск. Правда, к концу года, приняв во внимание заслуги отца, меня перевели в Вологду, а оттуда я вскоре вернулся в Петербург. Потом меня опять выслали в Вологду с запретом всякой литературной деятельности. В том же году по состоянию здоровья выехал за границу. Во Франции стал членом масонской ложи. Оттуда перебрался в милую сердцу Италию.

— Я слышал, Александр Валентинович, что Вас и Горького называют Герценом и Огарёвым русской эмиграции, — сказал Рутенберг.

— Очень лестно для меня. Не скрою, я здесь много работаю и пишу. Вышло уже больше двадцати романов. Веду переговоры об издании собрания сочинений в Санкт-Петербурге, около пятидесяти томов. Не скрою, меня очень занимает тема еврейской государственности. Вы наверняка знаете, что в противовес Палестине англичане предложили Герцлю «план Уганды».

— Я, честно говоря, не слишком просвещён в сионизме, — произнёс Пинхас.

— Подумайте об этом. Палестина, конечно, тысячелетний исторический идеал, но она не в состоянии Ваш народ прокормить. Там камни и песок, одичалые горы, пустынные степи, мелководные реки, малярийное побережье, бедуины и саранча. А Уганда — райское место, где никто не будет мешать вам жить и развивать экономику.

— Для меня этот вопрос нов, но я непременно подумаю. Ещё недавно все мои мысли были заняты Россией и её проблемами.

Они ещё долго беседовали, рассказывая друг другу о своей жизни в благословенной Европе. Когда часы пробили двенадцать, Амфитеатров решительно поднялся и извинился за чрезмерную словоохотливость.

— О чём Вы, уважаемый Александр Валентинович. Я очень признателен Вам за такой нежданный визит ко мне. Я обязательно напишу Алексею Максимовичу.

— Поверьте, я напишу тоже. Будьте здоровы. Приезжайте ко мне в Кави ди Лаванья. Прелестное местечко, я Вас уверяю.

Они крепко обнялись, и Рутенберг ещё долго смотрел в след высокому и солидному господину, так неожиданно вошедшему в его жизнь. Амфитеатров скрылся во тьме улицы, и Пинхас вернулся в тёплый салон квартиры. Он уже сознавал, что эта встреча может стать началом большой многолетней дружбы.

В Генуе с Горьким

В июне в конторе Рутенберга раздался телефонный звонок. Он сразу узнал грудной голос Горького с хрипотцой, вызванной многолетним туберкулёзом.

— Здравствуй, Пётр.

— Здравствуй Алексей Максимович.

— Здесь со мной Ленин Владимир Ильич. Завтра мы с ним уезжаем с Капри. Я хочу сопровождать его до границы с Францией. На обратном пути, когда буду в Генуе, я тебе позвоню. Мы с тобой давненько не виделись.

— Я буду счастлив, Алексей Максимович.

— Будь здоров, Пётр.

В трубке послышались сигналы отбоя. Пинхас положил трубку и несколько минут сидел, смотря в окно и словно высматривая там картины своей прекрасной жизни на Капри.

Покинув тот райский остров и поселившись в Генуе, Рутенберг продолжал оставаться с Горьким в тесном контакте, питавшем их взаимную дружбу. Он уже около трёх лет принимал участие в задуманной писателем реорганизации издательства «Знание» и в совместном итало-русском проекте, инициатором которого, по сути, и являлся. Идея его заключалась в переводе на итальянский язык и публикации в Италии произведений русских писателей.

Несколько дней он пребывал в предвкушении долгожданной встречи. Горький позвонил в полдень.

— Я в Генуе, Пётр. На вокзале.

— Так приезжай ко мне, Алексей Максимович. Адрес ты мой знаешь?

— Конечно, на конвертах твоих писем он мне оскомину набил, — усмехнулся Горький.

— Прекрасно, жду тебя. Сестра моя тоже будет тебе рада.

Он позвонил домой и предупредил Рахель. Дав указания сотрудникам, он вышел из конторы и пошёл путём, который почти ежедневно преодолевал уже года два. Стоя на маленьком балконе, он видел, как Горький сошёл с такси возле дома, и махнул ему рукой. Горький радостно ответил. Друзья обнялись на пороге и долго трепали друг друга по плечу. Рахель стояла в гостиной, улыбаясь дорогому гостю. Горький подошёл к ней и, взглянув на неё, поцеловал руку.

— Меня всегда волновала особая еврейская красота, — произнёс он, не отпуская руку зардевшейся от комплимента Рахели.

— Она не только красавица, но и отличная хозяйка, Алексей Максимович, — заговорил Рутенберг. — Обед она приготовила отменный. Располагайся, будь как дома. Мы живём скромно, но не жалуемся.

— А кто знает, Пётр, в чём счастье-то? Оно точно не в вещах, которые нас окружают, а в душе.

— Великий ты философ, — восхитился Пинхас. — Что ни фраза, то афоризм.

— Так и требования ко мне какие! Чтобы соответствовать, нужно много работать над собой. Порой это приводит в такой лабиринт, что просто стыдно. Два года мы с Луначарским, Рудневым и Богдановым занимались богостроительством. Пытались соединить марксизм и религию, основываясь на сходстве социализма и христианства. А в прошлом году выпустили сборник «Очерки философии коллективизма». Её прочёл Владимир Ильич и был крайне недоволен нашим стремлением реанимировать или сочинить религию.

— Ленин по этой причине к тебе наведался на Капри? — спросил Рутенберг.

— Нет, это я его пригласил. Он не был у меня больше двух лет. Это я нуждался в философских беседах с гениальным человеком. Ты читал его трактат «Материализм и эмпириокритицизм»?

— Слышал о нём. Мне сказал Герман Лопатин, что с трудом его одолел. А он идеолог марксизма.

— Лопатин бывал у меня на острове и читал лекции. Большой умный человек, — продолжил Горький. — Так вот мы с Лениным две недели рыбачили, гуляли и ожесточённо спорили. Я, ты помнишь, написал недавно «Исповедь» и у нас с ним возникли большие философские расхождения. А расстались мы друзьями. Ты себе не представляешь, как много и сердечно мы говорили, пока ехали в одном купе от Неаполя до захолустной Бардонеккьи на границе с Францией.

— Ленин тебя переубедил?

— Видишь ли, Пётр. Я не сторонник какого бы то ни было насилия. Для меня марксизм — слишком жесткое мировоззрение, которому я всегда желал придать более гуманный и человечный вид.

— Алексей Максимович, я бывал и социал-демократом, и был близок к Боевой организации эсеров, формировал боевые дружины, вооружал террористов и разделял их взгляды. Я был близок с Гапоном, а после его предательства организовал над ним суд. Несколько лет добивался правды в ЦК партии и претерпел жестокое разочарование в своих вождях. А разоблачение Азефа Бурцевым поставило жирную точку на моём революционном прошлом. Поэтому я тебя очень хорошо понимаю.

— С волками жить по-волчьи выть, дорогой мой, — усмехнулся Горький.

— Давай-ка, поедим, Алексей Максимович. Небось, ты проголодался. Рахель нам уже накрыла.

На столе уже стояла супница, содержимое которой наполняло гостиную приятным запахом свежих овощей и говяжьего мяса, и фарфоровое блюдо с лазаньей, источающей аромат пармезана, моцареллы, ветчины и рикотты. Они с аппетитом поели и выпили по несколько рюмок граппы.

— У меня, Пётр, когда я пью граппу, возникает ностальгия по русской водке. Я вот написал тут «Сказки об Италии», а думал-то о России, — разоткровенничался раскрасневшийся от алкоголя Горький.

Он откинулся на спинку кресла, посмотрел на сидящего напротив друга и вздохнул в ответ своим мыслям.

— Жизнь множество раз сталкивала меня с евреями. В юности я во время скитаний нанимался работником в еврейской колонии на Украине. В Самаре брал уроки иврита у знакомого часовщика. В Нижнем Новгороде я был свидетелем еврейского погрома, который описал в своём очерке. Дружил с гравёром Свердловым и даже стал крёстным отцом его сына Залмана. При крещении он получил имя Зиновий. Ты же знаешь, он принял и мою фамилию Пешков.

— Я слышал, он женился? — спросил Рутенберг.

— И уже развёлся. Он ведь после эмиграции в Канаду и переезда в Америку, поселился в Италии и какое-то время жил у меня на Капри. Большой грех на мне, Пётр. Вроде бы хотел своему другу добра, а как его сын принял православие, отец отрёкся от него. Не божеское это дело, отрывать человека от его веры и народа.

— Так ведь он не один такой, — возразил Рутенберг. — Многие евреи крестились, чтобы стать равноправными гражданами в своей стране.

— Ты всё правильно сказал, Пётр. Евреи делали это потому, что были несправедливо и жестоко угнетены. Россия в неоплатном долгу перед евреями. Она не понимает, каким великим богатством обладает. Ведь сейчас на её территории большая часть мирового еврейства — движущей силы человечества, учителя его совести и духа. Несколько лет назад я был в поездке по Америке. Мне довелось убедиться, какой огромный вклад вносят евреи в её развитие. Юдофобия — неисправимый грех русского народа.

— Так что же делать, Алексей Максимович? Покидать неблагодарную страну и строить свою?

— С великой болью говорю тебе, Пётр. Если Россия не осознает своей вины перед вами, то ничего не останется, как уезжать. Русские сионисты призывают собраться вновь на Святой земле в Эрец-Исраэль. Возможно, они правы.

— Это пустыня и малярийные болота, — вздохнул Пинхас. — Не верю я, что эту страну можно возродить.

— Вот ты принял на себя побои и вернулся к своему народу. И остановился, полагая, что сделал всё, что должно. Я же вижу, что ты, человек действия и духа, находишься на распутье. Раньше в тебе жила большая революционная сила. А сейчас ты стал похожим на обычного европейского бюргера, добившегося успеха. Я говорю тебе это, как друг, который желает тебе добра. Я всегда жалел, что такой человек, как ты, вынужден бежать из России вместо того, чтобы трудиться на её благо. У тебя, Пётр, такой потенциал, который ещё не познан тобой.

— Ты говоришь мне это, как пророк, — задумался Рутенберг. — Наверное, я слишком отдалился от своего народа. Я действительно стал успешным предпринимателем, и мои мысли погружены в повседневную жизнь и мои проекты.

Они ещё долго говорили о судьбах еврейского и русского народа, вспоминали прогулки по Капри, строили планы издания книг. На город опустился вечер, и Горький напомнил Пинхасу, что в десять часов должен быть на вокзале.

— Я тебя провожу. Рахель, будь добра, угости нас чаем.

— Я читала Ваши книги, Алексей Максимович. Недавно купила и прочла «Сказки об Италии». Мне они очень понравились.

— Спасибо, милая. Если б Вы знали, какой вы талантливый народ. Я дружу с Шолом- Алейхемом, Нахманом Бяликом, Жаботинским, Семёном Ан-ским. Это же брильянты! А сын адвоката и секретаря моего издательства Соломона Познера Владимир — замечательный поэт. Какие умы, какие благородные души!

Они вышли из дома и остановили такси. Поездка по ночному городу освежила их тела и придала новый смысл их встрече. Они стояли на перроне, мимо них проходили и садились на поезд люди и провожающие искали их в окнах вагонов.

— Алексей Максимович, озадачил ты меня своим разговором, — вдруг признался Рутенберг. — Есть о чём подумать.

— А думать вообще очень полезно. Будь мне здоров, Пётр, — обнял его Горький. — Или лучше называть тебя Пинхас?

— Я сознаю себя евреем. И мне это не важно.

— Тебе большущий привет от «двоюродной сестры» Марии, — засмеялся Горький. — Она скучает по «кузену», так и сказала. Приезжай к нам с Рахелью. Ты ещё не видел мою новую виллу «Спинола». Давай уж попрощаемся, Пинхас. Мне пора.

Они обнялись. Горький предъявил билет проводнику и поднялся в вагон. Через несколько минут поезд тронулся и, набирая скорость, скрылся за поворотом железнодорожного полотна.

Милан. Электрическая компания

1

Его известность на севере Италии росла, его инженерный проекты множились, и Рутенберг стал вполне обеспеченным человеком. Однажды во время деловой поездки он оказался в Милане, где на две ночи остановился в гостинице. Этот город манил его своим имперским размахом, старинными зданиями и дворцами. Уже несколько лет живя в постоянном напряжении, он сегодня решил прогуляться и отдохнуть. Он прошёлся по беломраморному готическому собору Дуомо, великолепной торговой галерее Виктора Эммануила и оказался на площади знаменитого оперного театра Ла Скала. Пинхас вспомнил, что после Мариинского театра, который посетил с Ольгой Николаевной лет десять назад во время медового месяца, он ни разу не слушал оперу. Он пошёл в билетную кассу и купил билет на «Риголетто». На улице разгорался весенний день и улицы были полны праздной толпой. До спектакля было ещё много времени, и он направился туда, где вдалеке над мощными крепостными стенами замка Сфорца высилась колокольня. Он посмотрел издали на Арку Мира по дальнюю сторону парка Семпионе, о которой он слышал, что она задумана ещё Наполеоном Бонапартом, и, утомлённый длительной прогулкой, остановил такси. Здоровое чувство голода привело его в гостиничный ресторан. Он с удовольствием пообедал и поднялся в номер. Перед выходом Пинхас принял ванну и побрился. До театра было недалеко, и он решил пройтись.

Зал наполнялся элегантными дамами и хорошо одетыми мужчинами. Он занял своё место в партере, и его охватило нередко посещавшее его после разрыва с Эмилией чувство одиночества. Эмилия всё ещё не покидала его сердца, воспоминания о ней болезненно ранили его душу. Он смотрел на множество проходящих мимо привлекательных женщин, и ему становилось всё более очевидно, что искать ту, с которой он может связать свою судьбу, нужно среди своих.

Во время антракта он вышел в фойе, где бесконечной каруселью двигалась праздная миланская публика. Он уже хотел вернуться в партер, как вдруг его окликнул господин, с которым недавно встречался в Брешии.

— Синьор Рутенберг, не ожидал увидеть Вас здесь в Ла Скала.

— Рад Вас видеть, синьор Пирелли. Решил отдохнуть от дел и побыть несколько дней в Милане.

— Генуя — прекрасный город, но Милан — это вторая столица.

— Согласен с Вами.

— Несколько дней назад ко мне обратился один мой давний знакомый. Его компания собирается строить в Ломбардии гидроэлектростанции. Она разыскивает специалиста, у которого есть опыт проектирования гидротехнических сооружений.

— Мне это было бы интересно, синьор Пирелли.

— Знаете что? Я свяжусь с синьором Манчини. Думаю, компания ещё в поиске. В какой гостинице Вы остановились?

— «Христофор Колумб».

— Хороший выбор. Позвоните мне завтра часа в два.

Пирелли опёрся на высокий круглый столик, достал записную книжку и авторучку, написал на чистом листе номер телефона и ловким движением вырвал его из книжки.

— Вот мой телефон, синьор Рутенберг. Обязательно позвоните.

— Спасибо, синьор Пирелли.

Прозвенел звонок и публика потянулась в зал. Пинхас занял своё место, ещё находясь под впечатлением от неожиданной встречи.

2

На следующий день он в условленное время позвонил по телефону. Синьор Пирелли сообщил, что их ждут сегодня в электрической компании.

— Ждите меня в четыре часа у входа в гостиницу. Я за Вами заеду, — прозвучал в трубке его басовитый голос.

Пирелли подъехал на своём ФИАТе, и они тронулись в путь по многолюдным улицам города. Минут через сорок они остановились возле трёхэтажного здания в стиле модерн.

— Нас ждёт синьор Манчини, — ответил Пирелли на вежливый вопрос охранника.

Они прошли по коридору и, минуя секретариат, вошли в просторный кабинет. Хозяин его поднялся навстречу им. Это был высокий мужчина в сером добротном костюме, с небольшими усиками и аккуратно остриженной бородкой.

— Располагайтесь, синьоры.

Он приоткрыл дверь и обратился к секретарю.

— Филипе, пригласи, пожалуйста, синьора Минелли.

Потом он сел за стол и ещё раз взглянул на Пинхаса. Этот сидящий перед ним русский инженер был ему симпатичен. Интеллигентное еврейское лицо, высокий чистый лоб, блестящие глаза за овальными стёклами очков.

— Синьор Пирелли сказал мне, что Вы любите оперу.

— Вчера, послушав «Риголетто», я ещё раз утвердился в этом, синьор Манчини, — произнёс Рутенберг.

— Очень хорошо. Я попросил зайти инженера Минелли, начальника отдела гидротехники. Мы приступаем к проектированию и строительству больших станций на реках, которые питаются ледниками Альпийских гор. У нас, в связи с этим, немало проблем. Синьор Пирелли рекомендует Вас, как серьёзного специалиста.

В это время в кабинет вошёл Минелли, сел по другую сторону большого стола заседаний и посмотрел на Рутенберга.

— Какими проектами Вы занимались? — спросил он.

— В генуэзском порту проектировал и контролировал строительство нескольких причалов для морских судов. Потом выполнил несколько проектов ирригации на юге Италии, трёх крупных дамб и одной плотины здесь, на севере.

— Серьёзной проблемой строительства гидравлической станции является мощный непредсказуемый поток воды. Это большой риск разрушения гидротехнических сооружений, которые находятся в процессе строительства и ещё не готовы принять нагрузку, на которую они рассчитаны.

— Я это понимаю, синьор Минелли.

— Я слышал, Вы проживаете в Генуе? — присоединился к разговору Манчини. — Мы хотим предложить Вам работу в компании с весьма солидным окладом. Но Вам придётся перебраться к нам в Милан и снять здесь квартиру.

— Вы позволите мне поразмыслить несколько дней? — спросил Рутенберг.

— Три дня Вам достаточно?

— Думаю, да. Завтра я возвращаюсь в Геную и сообщу о своём решении.

— Договорились, синьор Рутенберг. Держите связь со мной по этому телефону.

Он протянул Пинхасу визитную карточку и поднялся со стула, давая понять, что встреча окончена.

— Это очень солидная компания, — синьор Рутенберг, — сказал Пирелли, когда они вышли на улицу. — Они предлагают Вам серьёзную перспективную работу. Соглашайтесь.

— Вы правы, синьор Пирелли. Спасибо Вам за всё. Но у меня есть проблема. Она связана с моими нынешними клиентами.

— Понимаю, ведь я один из них. Значит, Вам потребуется некоторый переходный период, чтобы Вы закончили проекты с ними и одновременно смогли приступить к новой работе. Я поговорю об этом с синьором Манчини.

— Буду Вам весьма признателен.

3

На следующий день Пинхас отправился на вокзал и вечером был уже в Генуе. Предложение электрической компании будоражило его воображение. «Сейчас в Европе и Америке, — думал он, — проходит промышленная революция. Уже не паровые, а электрические машины двигают станки и конвейеры. В городах появляется всё больше линий электрического освещения. В домах и квартирах свечи и керосиновые светильники заменяются на лампочки Эдисона. Все эти тенденции ведут к значительному увеличению потребления электроэнергии. А это неизбежно вызовет необходимость роста её производства. Поэтому гидроэлектростанции на реках и озёрах станут серьёзной отраслью энергетики. Ведь вода никуда не исчезает, она находится в постоянном и вечном круговороте. А значит, всегда будет бесплатным и бесконечным источником энергии. Следовательно, нужно перегораживать реки и строить плотины. Как это лучше делать? Нужно хорошо изучить этот вопрос и приобрести опыт. А для этого необходимо работать в электрической компании. Мне, пожалуй, стоит согласиться и переехать в Милан. Он значительно ближе к местам возведения станций. А потом будет видно, что делать». В ночной тиши думалось хорошо и ясно. Потом он попытался уснуть, ворочался на постели до глубокой ночи и, уставший от метаний, провалился в сон.

Он проснулся, когда солнце уже сияло высоко в небе. Он поднялся, нашёл во внутреннем кармане пиджака визитную карточку и набрал номер.

— Управляющий электрической компании Манчини слушает, — прозвучал голос в телефонной трубке.

— Синьор Манчини, это Рутенберг.

— Слушаю Вас, синьор Рутенберг.

— Я принимаю Ваше предложение. У меня лишь одна просьба. Для завершения заказанных в моей компании проектов мне потребуются три месяца.

— Синьор Пирелли со мной об этом говорил. Могу дать Вам только два месяца.

— Спасибо, синьор Манчини.

Эти месяцы Рутенберг и нанятые им техник и чертёжник напряжённо работали. Он выезжал на объекты и на месте решал проблемы, которые появлялись, как грибы после дождя, словно какая-то неведомая сила пыталась препятствовать осуществлению его планов. Рахели, полюбившей Геную и нашедшую в ней немало подруг, пришлось согласиться на переезд в Милан, где Пинхас снял небольшую квартиру на via Ciro Meriotti за 500 франков в год. В конце мая он уже приступил к работе в электрической компании в отделе, руководимом Минелли, и занялся проектированием плотины на реке Тичино, берущей своё начало в озере Маджоре. В то же время он интересовался вопросами производства электрической энергии и тем как она преобразуется и передаётся потребителям. Это было ново для него, и он всё более утверждался в мысли, что его решение работать в такой компании было верным и разумным.

Анжелика Балабанова и Бенито Муссолини

1

Постепенно он освоился с работой и мог уже позволить себе выходы в город и более широкие знакомства. Конечно, он искал дружбу с людьми, с которыми был идейно близок — с социалистами и социал-демократами. Иногда он приходил на собрания, где выступали лидеры Итальянской социалистической партии. Однажды на сцену поднялась моложавая женщина небольшого роста с выразительными еврейскими чертами лица. Она выступила с речью за единство с правым и реформистским крылом партии. Рутенберг так бы и ушёл, если бы рядом сидевший с ним мужчина не назвал своему коллеге её фамилию — Балабанова. Это его заинтриговало: русская женщина в руководстве, член Центрального комитета, редактор газеты «Avanti!» — центрального органа партии. После собрания он подошёл к ней.

— Вы очень хорошо и убедительно говорили, синьора Балабанова, — произнёс он.

— Спасибо. Я Анжелика Исааковна, — представилась она. — С кем имею честь говорить?

— Рутенберг Пинхас Моисеевич, инженер-строитель.

— Не тот ли «инженер», который вёл народ на свидание с царём Николаем?

Её ирония и живой ум заставили его улыбнуться. Он подумал, что знакомство с ней будет ему приятно и интересно.

— Это было так давно, Анжелика Исааковна, — вздохнул он.

— Скромность украшает только женщину, мой милый. Знаете, что, приходите ко мне в редакцию. Я думаю, нам стоит поговорить.

Она назвала адрес газеты и удалилась в сопровождении молодого итальянца.

Рутенберг проводил их взглядом и тоже направился к выходу. Там он столкнулся с журналистом и политиком Филиппо Турати, с которым познакомился месяц назад.

Однажды Турати появился на заседании социалистов с женой Анной Моисеевной Кулишовой. Она, девичья фамилия которой была Розенштейн, как и Пинхас, родилась в еврейской купеческой семье. В Цюрихском университете примкнула к революционерам-народовольцам. После неудачи крестьянского восстания в Киевской губернии, эмигрировала. В Париже она познакомилась с Тургеневым, который после её ареста ходатайствовал перед французским правительством о помиловании. Поселившись в Италии, она поступила на медицинский факультет Миланского университета, где и познакомилась с Турати. Вместе они стали одними из основателей социалистической партии. Рутенберг пригласил их в кафе, где за чашкой капучино рассказал о его и Максима Горького итало-русском издательском проекте и предложил им участвовать в нём. Они охотно согласились.

2

Через несколько дней Рутенберг после работы отправился на встречу с заинтриговавшей его Балабановой. В редакции стоял грохот машин, печатавших очередной выпуск газеты «Avanti!». Анжелика Моисеевна сидела за столом в своём небольшом кабинете, заваленная бесчисленными бумагами. Услышав лёгкий скрип открывшейся двери, через которую в комнату ворвался шум печатных станков, она оторвала взгляд от исписанного листа, который держала в руке, и жестом указала ему на стул.

— Вот в таких условиях мы и трудимся во имя итальянского народа, — сказала она и грустная улыбка пробежала по её лицу.

— Я, как и Вы, Анжелика Моисеевна, эмигрант и до сих пор нахожусь в Европе в полулегальном положении.

— А что Вы хотите от охранки после того, что натворили в России?

— Это верно. Но у меня было немало причин для разочарования в своих соратниках по революции. И мне почти удалось освободиться от горьких воспоминаний. А когда Вы эмигрировали?

— Я разошлась с мужем, инженером Михаилом Соломоновичем Балабановым, порвала со своей богатой еврейской семьёй и поступила в Брюссельский свободный университет. Это было лет пятнадцать назад. Там получила степень доктора философии и литературы. Но на этом я не остановилась. Училась экономике в Лейпциге и Берлине у профессора Вагнера, а потом в Риме у Антонио Лабриолы.

— Не могу похвастаться таким послужным списком, Анжелика Моисеевна. Но высшее образование получил в Петербурге. Мне повезло преодолеть унизительную процентную норму.

— Потому я и уехала на Запад из этой антисемитской страны. Я благодарна Лабриоле, он открыл мне глаза на нашу экономику и научил марксизму. Тогда и вступила в Социалистическую партию.

— Я вначале был близок к социал-демократии, — откровенно сказал Рутенберг. — Но я предпочитаю активную деятельность. И я стал членом партии эсеров — преемников народовольцев.

— О, это крутые ребята. Я читала, они ликвидировали сотни царских чиновников.

— На Николая мы тоже готовили покушения, — рассказывал Рутенберг. — Хотели бомбить его с самолёта, даже думали использовать подводную лодку, копали тоннели под дорогами. Но то ли судьба его берегла, то ли провокаторам среди эсеров удавалось предупредить охранку.

— Пинхас, я думаю, мне очень повезло. — Анжелика Балабанова вдруг заулыбалась, её словно осенила какая-то догадка. — Со мной работает молодой социалист Бенито Муссолини. Я познакомилась с ним лет десять назад, и всё это время была его духовником. По моему совету он стал читать Ницше, Штирнера, Маркса, Бабёфа и Сореля. Он талантливый журналист и прекрасный оратор. Бенито скоро станет главным редактором нашей газеты, а мне прочат другое дело. Сейчас он живо интересуется подробностями русской революции, и я не могу в ему этом помочь. Пинхас, будь добр, поговори с ним.

— Хорошо, Анжелика Исааковна. Он здесь?

— Нет. Ушёл перед твоим приходом. Я ему скажу, и сведу вас.

3

Она позвонила Рутенбергу через несколько дней и пригласила его к себе домой. Когда

он вошёл в салон, с дивана навстречу ему энергично поднялся мужчина среднего роста, с крупным хищным носом, волевым подбородком и сверлившими взглядом, глубоко посаженными глазами. Пинхас вспомнил, что видел его на собрании вместе с Анжеликой.

— Бенито, — произнёс он, не дожидаясь, пока хозяйка квартиры представит его гостю, и протянул руку для рукопожатия.

— Пинхас Рутенберг. Вы, молодой человек, меня заинтриговали.

— Бенито пожелал познакомиться с Вами, — сказала подошедшая к ним Балабанова. — Но вначале я хотела бы угостить вас чаем с круассанами. Прошу к столу.

Выпили чаю и постепенно стали обсуждать положение в стране и колониальную войну в Ливии. Муссолини напомнил, что благодаря ему удалось исключить из партии двух «ревизионистов», поддерживавших войну.

— В награду за это он получил назначение главного редактора «Avanti!», — пояснила Анжелика. — Но мы собрались ведь по другому поводу.

Бенито спохватился и стал излагать свои представления о первой русской революции. Рутенберг усмехнулся и понял, что сегодня ему придётся прочитать лекцию этому тщеславному и амбициозному человеку. Он откинулся на спинку стула и начал свой рассказ. Он говорил час, изредка попивая оставшийся в чашке остывший чай. Балабанова и Муссолини слушали с большим интересом, время от времени подавая реплики и задавая вопросы.

— Да, Пинхас, Вы всё прекрасно объяснили и развеяли наши наивные иллюзии. Я очень благодарна. А ты, Бенито?

— Пока я слушал, я утвердился в мысли, что социалистическая доктрина требует ревизии.

— Что ты имеешь в виду, Бенито?

— Мы слишком уповаем на демократию, реформы, парламент, политические дискуссии и топчемся на месте. Нацию возродит не социализм, а энергичный жестокий человек.

— Это ты так понял Сореля? — удивлённо спросила Анжелика Исааковна.

— Я, синьора, организовывал демонстрации, неоднократно выступал на площадях и в аудиториях. И пришёл к выводу, что даже если людей освободить, они останутся рабами. Такова их рабская психология.

— Не узнаю тебя, Бенито. Диктатура всегда плохо кончалась. Вспомни даже великого Юлия Цезаря.

— Это из-за отчаяния, Анжелика Исааковна. Видите, даже в России с её угнетением и бесправием ничего не удалось сделать, — мрачно произнёс Муссолини.

— Ты не совсем прав, Бенито, — запротестовал Рутенберг. — Теперь Россия уже другая. Появились парламент и многие свободы. Поднялась заработная плата рабочих, сократился

рабочий день.

— Тогда почему столько вас бежали в Европу? — не унимался Бенито.

— Царская власть ещё очень сильна, — произнёс Пинхас. — Но рано или поздно она падёт. А сейчас позвольте мне откланяться. Меня уже заждались. Да и день у меня завтра трудный.

Он поднялся со стула, поклонился Анжелике и направился к выходу.

Патент

1

Со временем Рутенберг пришёл к выводу, что его статус инженера электрической компании не позволяет ему быть хозяином идей и планов, рождавшихся в его голове. Он подумал, что полтора года работы достаточный срок для того, чтобы уволиться и вновь, как в Генуе, основать свою небольшую, но успешную компанию. Он продолжит заниматься гидротехникой, где его авторитет несомненен, а имя широко известно. Проект на реке Тичино Рутенберг закончил и теперь контролировал строительство плотины, которое близилось к своему завершению. На столе управляющего компанией Манчини появились новые предложения от промышленников и муниципалитетов, о которых тот рассказывал на совещаниях. Рутенберг видел, как в Италии, богатой водными ресурсами, росла потребность в дешёвой электрической энергии, вырабатываемой гидроэлектростанциями. Он попросил Манчини его принять.

Управляющий смотрел на инженера, сидящего перед ним, пытаясь понять причину его прихода.

— Синьор Манчини. Я хочу выразить Вам искреннюю благодарность за то, что предоставили мне прекрасную возможность работать в Вашей компании. Я получил бесценный опыт, мои знания расширились и стали ещё уверенней.

— Спасибо и Вам, синьор Рутенберг, за замечательную работу. Надеюсь, Вы довольны нашим отношением и оценкой Вашего труда.

— Конечно, синьор Манчини, я нашёл здесь хороших друзей, у меня достаточно высокая зарплата. Я хотел бы поговорить о другом.

— Я Вас внимательно слушаю.

— В Вашей компании я уже достиг максимально возможного статуса. Даже если я получу высокую должность, всё равно останусь только частью Вашей большой компании.

— Я Вас хорошо понимаю, синьор Рутенберг. Есть множество людей, которые были бы счастливы работать в такой компании, как наша. Но я вижу, Вы не такой, у Вас большой потенциал, который Вы стремитесь реализовать. Вы этим походите на меня в молодости, когда я работал в Америке в компании Вестингауза. А потом вернулся в Италию и основал свою.

— Я рад, что Вы меня понимаете, и предлагаю Вам новое соглашение. Я создаю в Милане гидротехническую компанию и беру на себя все Ваши проекты. Уверен, Ваши расходы на моё содержание даже станут меньше.

— И что тогда Вы выигрываете?

— Я буду одновременно выполнять и другие проекты. Сейчас на севере открылись ещё несколько электрических компаний. Я предложу и им сотрудничать со мной.

— Вначале Ваша новая компания, возможно, будет терпеть убытки. Вам потребуются свободные деньги и немалые.

— Вы правы, у меня нет никаких иллюзий. Но я беседовал с управляющим банком, представил планы моей финансовой деятельности и получил согласие на кредит. Условия их мне подходят.

— Вы меня убедили, синьор Рутенберг. Желаю успеха.

В тот же день он подал заявление на увольнение и, проработав ещё месяц, получил расчёт.

2

Начало было таким, каким его предсказывал Манчини. Электрические компании предпочитали проектировать и строить гидротехнические сооружения самостоятельно, и Рутенбергу пришлось немало потрудиться, чтобы убедить их заключить договора с ним. В первое время он даже соглашался брать на себя проекты оросительных систем. Полученная банковская ссуда быстро таяла, и ему пришлось вложить в дело собственные сбережения. Он нанял несколько специалистов и чертёжников, которые в первое время нуждались в его помощи. Через полгода работа наладилась, и первые проекты были переданы заказчикам. Портфель заказов постепенно пополнялся, и к концу года компания стала приносить доходы.

Ему уже давно было ясно, что существующая система строительства плотин требует пересмотра. Он понял это уже тогда, когда занимался проектом электростанции на Тичино. Для него, как владельца компании, это стало вопросом выживания: некоторые большие компании предпочитали обходиться без него. Каждый вечер после напряжённой работы, он после ужина закрывался в маленькой комнате, которую сделал своим кабинетом. Перед ним стояли две задачи. Первая заключалась в том, чтобы разработать такую систему плотин, которая создавала бы высокий напор воды и большую скорость потока на входе в турбины. Это позволяло существенно повысить мощность электростанций. Второй задачей было предложить новую и экономически целесообразную систему строительства плотин. Он рисовал схемы, выполнял расчёты, но ничего в голову не приходило. Он уже начал уверять себя в том, что все методы строительства гидротехнических сооружений разработаны и невозможно изобрести что-то новое. Но напряжённо работающий мозг не сдавался, и решение пришло однажды ночью во сне. Он вскочил с постели и набросал на бумаге план расположения плотин. «Да, кажется это то, что нужно, — обрадовался он. — Всё оказалось проще, чем я предполагал». Он лёг, но ещё долго не мог уснуть. Его не отпускала мысль о прорыве в строительстве гидроэлектростанций. Это сулило в будущем широкую известность и большие деньги. Нужно только проверить идею на патентную чистоту и подать на рассмотрение свой патент. Наконец, усталость взяла верх, и он провалился в сон.

На следующий день, дав работникам задания на работу, Рутенберг отправился в библиотеку Миланского политехнического института. Несколько часов потребовалось, чтобы найти и получить на руки патенты на строительство гидроузлов. Потом он сидел в читальном зале, пытаясь разбираться в них. Все предлагаемые методы, изложенные там, оказались известны ему. «Значит нужно немедленно патентовать», — решил он.

Рутенберг попросил служащего принести ему Парижскую конвенцию по охране промышленной собственности, прочёл его и сделал необходимые выписки. Его изобретение отвечало условиям патентоспособности.

Вернувшись в контору, Рутенберг опять всё рассчитал и убедился, что новая схема работает и работает эффективно. Он сразу же взялся за оформление патента. Через несколько дней он пошёл на почту и отправил конверт в Европейское патентное бюро. Оно ответило письмом, подтвердившим получение заявки. Он успокоился: теперь первенство изобретения принадлежит ему. Оставалось только ждать. Но на этом он не остановился. Теперь можно было рассказать всё промышленникам и получить заказы на проектирование. Сотрудники его компании напряжённо трудились над чертежами, а он делал эскизы и выполнял расчёты.

3

Через полгода он получил письмо, в котором лежал долгожданный патент. Слух о системе плотин Рутенберга стремительно распространился по стране. Миланское общество инженеров попросило его выступить с лекцией, благосклонно встреченной публикой. После лекции к нему обратился импозантный мужчина в модном сером костюме.

— Синьор Рутенберг, я Фернандес Алехандро, представитель компании, строящей в Южной Америке гидроэлектростанции.

— О, я знаю, там реки просто созданы для этого, — произнёс Пинхас.

— Вы совершенно правы. Они полноводны и обладают огромным энергетическим потенциалом.

— Реки северной Италии не могут сравниться с ними, — продолжил Рутенберг. — Поэтому мой метод строительства Вам очень подойдёт. Он значительно повысит эффективность станций и их мощность.

— Я с большим интересом прослушал Вашу лекцию и совершенно согласен с Вами, — сказал Фернандес. — Я пробуду в Милане ещё несколько дней. Я уполномочен моей компанией изучить патенты, которые появились в Европе в последнее время. Сегодня я направлю в Буэнос-Айрес письмо с приложением Вашего патента с предложением незамедлительно рассмотреть Ваш метод и настоятельной рекомендацией его приобрести.

— Буду рад, если мой метод понравится Вашему руководству, — произнёс Рутенберг. — Вот моя визитная карточка.

Он протянул Фернандесу листок плотного картона.

— Благодарю Вас, синьор Рутенберг.

Прошёл месяц, этот разговор забылся, стёртый из памяти множеством дел и ежедневной напряжённой работой. Но однажды в конторе зазвонил телефон, и знакомый голос произнёс его имя.

— Синьор Рутенберг. Это Алехандро Фернандес.

— Слушаю Вас.

— Наша компания заинтересована купить Ваш патент. Когда Вы сможете нас принять?

— Приезжайте сегодня в два часа, — произнёс Пинхас, с трудом справляясь с охватившей его радостью.

Он известил о встрече своего бухгалтера и с нетерпением ждал их прихода. В назначенное время в кабинет вошли трое. Рутенберг пригласил их сесть и предложил выпить кофе.

— Спасибо, это не помешает. В Италии его очень хорошо умеют делать, но выращивают в Латинской Америке, — сказал Фернандес. — Хочу представить Вам финансового директора компании Натана Левита и инженера Родригеса.

Левит с пониманием взглянул на Пинхаса. Евреи всегда найдут общий язык.

— Совет директоров компании уполномочил меня оформить договор о приобретении Вашего патента, синьор Рутенберг, — заявил Левит. — Мы осуществили необходимые финансовые расчёты и готовы заплатить пятьдесят тысяч итальянских лир.

— Я думаю, применение метода строительства плотин, описанного в моём патенте, принесёт Вашей компании прибыль, значительно большую предложенной Вами суммы, — возразил Рутенберг. — Сто тысяч. Это справедливая цена.

— Хорошо, синьор Рутенберг, — не унимался Левит. — Не по-нашему и не по-вашему. Семьдесят пять тысяч. Уверен, мы не единственные, кто захочет приобрести Ваш патент.

— Ладно, синьор Левит, согласен. Пусть будет семьдесят пять тысяч лир. Когда Вы готовы будете выплатить?

— В течение месяца. Всё-таки, между нами — океан, — пошутил Левит.

— Мой бухгалтер предоставит Вам данные нашего счёта в банке Милана, а я после внесения платы передам Вам техническую документацию и проконсультирую инженера Родригеса.

Рутенберг поблагодарил Фернандеса и пожал руку Левиту. Все были довольны сделкой. Расставаясь, Левит отвёл Рутенберга в сторону.

— Я бесконечно горд, что именно Вы, мой соплеменник, сделали это. Я вот только думаю, сколько нашего ума и таланта мы, евреи, посвятили странам, где мы, по сути, чужие, где нас терпят лишь потому, что мы способствуем их обогащению. Подумайте, Пинхас. Неужели нам никогда не суждено работать и творить ради своего народа?

— Я иногда пытаюсь понять смысл моей жизни, но она каждый раз возвращает меня к реальной действительности, — попытался ответить ему Рутенберг. — Мы живём, чтобы выжить и реализовать свои способности. Мне пока неясно, что я могу сделать ради своего народа.

— Боюсь, Пинхас, Вы остановились на полпути.

Они обнялись, как давние друзья, и Рутенберг ещё долго смотрел вслед удаляющемуся автомобилю.

Часть II

Глава I. Великая война

Своё государство

1

У Рутенберга, наконец, появились деньги, обладание которыми подняло его на уровень преуспевающего буржуа. Его проект признал весь цивилизованный мир, и это сулило в будущем большие прибыли. Будь он итальянцем, немцем или французом, он продолжал бы двигаться в том же направлении, не испытывая никаких нравственных мук и сомнений. Но слова финансового директора южноамериканской компании Натана Левита вызвали сомнения, не дававшие ему покоя. Он понимал, что Натан прав и сознавал необходимость включиться в какое-то национальное еврейское дело. Он вернулся в еврейство, что было для него серьёзным шагом, но преодолеть препятствие, которое было в нём самом, удалось не сразу. Революционное прошлое, сформировавшее его сознание, слишком долго и настойчиво препятствовало ему разрушить плотину, которую он возвёл в себе.

Тогда, пятнадцать лет назад, став на путь революционной борьбы, он ощущал себя родившимся в России русским. Он учился в русской гимназии, друзья его были русские, язык русский, русским был его народ, его литература. И хоть его отец истинно верующий, уважаемый роменской общиной, а мать — дочь кременчугского раввина, он по духу своему русский. И пусть в паспорте написано «иудей», он был сыном своей родины — России. Теперь, находясь в прекрасной Италии и всматриваясь в свою прошлую жизнь, он видел, что тогда сознание социальной несправедливости и угнетение народа подтолкнули его к протесту и революционной борьбе и свели с людьми, оказавшими влияние на его мировоззрение. Он искренне и горячо верил в наивную утопию бесклассового и наднационального «человечьего общежитья» и это было духовной основой его космополитизма. Уже были написаны книги «Еврейское государство» Теодора Герцля и «Автоэмансипация» Льва Пинскера, ставшие фундаментом теории сионизма. Но он, как и его друзья-революционеры, относился к нему, как к утопии, «эскапизму», бегству от решения реальных социальных проблем. Он считал, что социализм сотрёт все национальные различия и человек почувствует себя свободным также от условностей происхождения.

Оказавшись в эмиграции, он остро ощутил своё личное поражение и разочарование в русской революции и в тех, чьими руками она готовилась и совершалась. Святость революционных идеалов оказалась цинично растоптанной и преданной Азефом, Гапоном и подобными им людьми. Но пустота, возникшая в душе, требовала заполнения. Он искал новую точку опоры, твёрдую почву, на которой можно строить будущее. Рутенберг впервые задумался над тем, почему еврейский народ страдает так глубоко и так незаслуженно. Ведь заслуги евреев перед человеческой цивилизацией так многочисленны и так значительны, что они, казалось бы, заслужили в семье народов иную участь. Теперь, освободившись от дурмана идеи безнационального общества, он приходит к осознанию простой мысли о том, что еврейская нация, как и всякая другая, имеет право на существование. «Значит, — думал он, — сионисты правы, и нужно строить своё государство. А мне предстоит изжить свою судьбу как судьбу именно еврейскую, и избежать этого невозможно».

Пинхас вернулся к еврейству, получив положенные по Галахе тридцать девять ударов бичом на пороге флорентийской синагоги. На спине его остались рубцы, но этого было недостаточно. Приняв сейчас новый для него психологический статус, он должен освободиться от православности, которую ему пришлось принять для союза с любимой тогда женщиной. Ольга Николаевна никогда не могла оценить величину той жертвы отказа от своей еврейской сути, на которую он пошёл. Подпольная жизнь революционера лишала его детей отцовского тепла, безденежье первых лет эмиграции, когда заботы о хлебе насущном легли на плечи жены, отсутствие мужчины в доме — всё это не могло не повлиять на их отношения. Но теперь, когда он осознал себя евреем, семейная их несовместимость стала очевидной. Принятое прежде решение его о разводе было твёрдым и бесповоротным, и в Милане, в ответ на письмо Ольги, он снова написал ей, чтобы дать понять, что их брак более несостоятелен и невозможен:

«Дорогой друг.

Буду рад, если, между нами, хотя бы теперь, установятся ясные, простые отношения, без ненужных подозрений, с доверием и уважением, которые каждый из нас заслуживает.

Тяжелая жизненная школа не могла не научить тебя относиться спокойно и серьезно к серьезному в жизни. Отбрось „политику“. Подумай над тем, что писал и пишу тебе. Стоит того.

Не я к тебе, а ты ко мне относишься враждебно, хоть и бессознательно, может быть; это злоба за незаслуженную тяжелую долю, доставшуюся тебе благодаря мне, злоба органически существующая, понятная, проявившаяся в слишком ощутительной форме, к сожалению, затуманенная подсказанной тебе расовой неприязнью.

Не мне, конечно, допускающему возможность насилия в жизни, допустившему самое страшное из насилий, жаловаться на тебя. И не жалуюсь. Но ты не можешь не понимать, не чувствовать, что после проделанной тобою надо мной операции между нами легла пропасть. Что хорошими, какими бы то ни было, мужем и женой мы быть не можем. Ты очень хорошая женщина, но я тебя не люблю. Ты мать моих детей; у нас, поэтому, огромные личной важности и ответственности интересы; но человек ты мне стала чужой; душевно к тебе не подойду, не доверюсь; не могу. Никаких обязанностей к тебе как жене не имею. И если бы встретил женщину, которая могла бы стать мне близким человеком, товарищем, несомненно, женился бы. И прятаться этим мне нет оснований. Несчастие мое в том, что такой женщины у меня нет, а искать не умею. И на этом, может быть, погибну. Ибо жить один не могу — ни физиологически, ни душевно.

Теперь ты понимаешь, что в том, что писал тебе, не было „политики“. Писал, думая, и теперь думаю, что у тебя есть близкий душевно человек, который дает тебе жизнь много счастливее, чем я, жизнь, для которой ты и поехала в Петербург. Со мной в будущем у тебя никакой личной жизни быть не может; никаких обязательств ко мне как к мужу у тебя быть не может.

С судом так называемого общества в данном случае считаться не приходится, да тебя-то никто и не осудит. А дети, если из них вырастут люди, а не выродки, осудить не смогут ни тебя, ни меня…»

Супружескую измену он не скрывал, и тем дал и ей свободу выбора, которую она заслужила. Другое дело дети — от материальной заботы о них он не отказывался. Более того, он даже хотел, чтобы Ольга Николаевна приехала к нему в Италию с детьми. Но поездка не состоялась: она заболела чахоткой и её экстренно отправили на Кавказ.

2

Стремясь как можно быстрей вернуть еврейское вероисповедование и оформить развод, он послал письмо Борису Савинкову в Париж, в котором просил рекомендовать ему адвоката. Савинков ответил и предложил знаменитого юриста Грузенберга, с которым Рутенберг был когда-то знаком. Много лет назад тот дважды помог Ольге Николаевне — «нарушительнице» общественного спокойствия. Блестящий адвокат, он был знаменит, как защитник писателей, общественных и политических деятелей: Максима Горького, Короленко, Корнея Чуковского, Милюкова и Троцкого и многих других. Оскар Осипович слыл и «Еврейским защитником». Он был одним из адвокатов Менделя Бейлиса, обвинявшегося в ритуальном убийстве мальчика Андрея Ющинского в Киеве. Среди других громких его дел было обвинение евреев Орши в нападении на христиан, судебные разбирательства после погромов в Кишинёве и Минске.

Вскоре представился счастливый случай. Просматривая однажды курлист, в котором по давно заведённому обыкновению публиковался список прибывающих в Италию на отдых и лечение известных людей, он нашёл в нём фамилию Грузенберга. Тот уединённо пребывал на острове Лидо, перекрывающем выход из Венецианской лагуны в Адриатическое море. Рутенберг сразу ему позвонил, и они договорились о встрече. Пинхас в Венеции прежде был только один раз, и на Лидо не заезжал. Добравшись из Милана на поезде, он сел на катер, который шёл к острову по Большому каналу. Вновь, как и несколько лет назад, город поразил его непревзойдённой сказочной красотой своих дворцов. Свежий ветер ласково касался его лица, трепал вьющиеся тёмные волосы, охлаждая широкий благородный лоб.

Грузенберга он узнал издалека. Высокий мужчина с широким чистым лицом и хорошо уложенной шевелюрой, усами и довольно пышной бородкой сидел в кресле в фойе гостиницы, сверкая стёклами элегантных овальных очков. Увидев Рутенберга, он поднялся и пожал протянутую руку.

— Здравствуйте, Пинхас Моисеевич. Честно говоря, я ожидал, что здесь, в стороне от дорог, по которым катятся волны эмиграции, мне удастся скрыться от наших людей и забот и отдохнуть.

— Я слышал, Оскар Осипович, вы выиграли дело Бейлиса.

— Не я один, ещё и Маклаков, Зарудный и Григорович-Барский. Тот процесс был настоящей судебной Цусимой. Протестовали лучшие люди России и интеллектуальная элита Европы. Но этого было мало. Потребовалась серьёзная аргументация, что ритуальное убийство у евреев невозможно. Копнули глубоко и мощно в Тору и Талмуд. Академики-гебраисты Коковцев и Троицкий, профессор Тихомиров и московский раввин Яков Мазе доказали, что в еврейской религии содержится принципиальный запрет употребления крови в пищу.

— Есть в России порядочные люди, Оскар Осипович.

— Конечно, есть. Первая попытка кровавого навета случилась в Вильно на границе веков. Помните дело Блондеса?

— Весьма смутно.

— Давид Блондес вначале был обвинён в попытке ритуального убийства католички, но на кассационном суде я добился его оправдания. Так что у меня уже был опыт в таких делах. Но Вы, Пинхас Моисеевич, я думаю, приехали не дело Бейлиса обсуждать.

— Верно. Я, Оскар Осипович, очень нуждаюсь в Вашей помощи.

— Я Вас внимательно слушаю.

— Я здесь в Италии пересмотрел свой прошлый революционный опыт. По легкомыслию и следуя путём, которым пошло тогда немало моих товарищей по оружию, я отказался от еврейства и крестился, чтобы заключить брак с христианкой. Меня, конечно, зарегистрировали, как православного, и в российском паспорте я записан, как христианин. Но здесь моё отношение к жизни существенно изменилось. Я хотел бы исправить своё вероисповедание на еврейское. Я прошёл здесь весьма болезненный обряд возвращения к иудаизму.

— Мне кто-то рассказывал, что Вы получили тридцать девять ударов бичом на пороге синагоги.

— Да, во Флоренции. Но для российского правосудия это, наверное, ничего не значит. Кроме того, мой союз с женой себя исчерпал, и я хочу оформить развод.

— Дело весьма сложное. Ещё и потому, что Вы находитесь в розыске и не можете присутствовать при рассмотрении Вашего вопроса. Но я попытаюсь что-либо сделать для Вас.

— Я буду Вам очень благодарен. Об оплате Ваших услуг не беспокойтесь. Я стал в последнее время неплохо зарабатывать. И ещё. Я хочу всецело отдаться служению своему народу и посвятить свою жизнь воссозданию еврейского государства. К большому сожалению, я не нахожу здесь в своём окружении авторитетных людей-сионистов.

— Я, Пинхас Моисеевич, не разделяю Ваши взгляды, по своим убеждениям и партийной принадлежности я конституционный демократ, кадет. Но есть у меня несколько таких приятелей в Петербурге. Я постараюсь Вас с ними познакомить. А что касается Вашей основной просьбы, будем на связи. Мне, конечно, потребуются от Вас документы, так Вы их будьте готовы переслать. Вот мой петербургский адрес.

Он достал из внутреннего кармана пиджака записную книжку, написал на листочке свой адрес, вырвал листок и протянул его Пинхасу. Рутенберг прочёл его, кивнул в знак благодарности и поднялся с кресла.

— Огромное спасибо, Оскар Осипович. Я выполню все необходимые требования. Вы не представляете, какая гора сегодня упала с моих плеч.

— Ну, для этого, Пинхас Моисеевич, нам с Вами нужно много и настойчиво потрудиться.

Всего Вам наилучшего.

Они пожали друг другу руки, и Рутенберг направился к выходу. Он решил воспользоваться пребыванием на Лидо, славящемся великолепными пляжами, и пошёл к берегу моря. Прохладные воды объяли его большое сильное тело. Он плавал, наслаждаясь чистотой и ширью Адриатики, и это купание представлялось Пинхасу очистительной еврейской миквой перед множеством испытаний и трудов, которые были ему суждены.

3

Духовная ломка не могла не коснуться отношений Рутенберга со старыми товарищами и друзьями. Особенно близок ему был Борис Савинков, общее революционное прошлое связало их крепкими дружескими узами. Но пришло время, когда между ними стал ощущаться эмоциональный разлад. Однажды в Париже он решил навестить друга, но так и не доехал. Потом в письме объяснил:

«Не знал, куда девать вчерашний день. Поехал было к тебе. Но по дороге раздумал. Пришлось бы говорить о еврейском вопросе с тобой, и ты знаешь, до чего договорились бы. Так лучше. Поэтому и не доехал до тебя».

В другом письме он сообщил ему, что читает романы и книги по искусству и в то же время изучает древнееврейский язык и сочинения антисемитов.

Он видел, что Савинков, как и многие его революционные соратники, болен антисемитизмом. Они всё более расходились во мнениях по какому-то вопросу, и Рутенберг вскоре осознал, что причиной охлаждения являются не эмоциональные проблемы, а идеологические противоречия, обусловленные служению разным идеалам и интересам. Если раньше средоточием их мыслей была революция в России, то теперь его мировоззрение изменилось, и он стал думать о Палестине, которая казалась ему единственным местом, куда его народ мог вернуться после двухтысячелетнего изгнания. Для Рутенберга наступила новая пора — в нём зрело и росло еврейское самосознание.

Святая земля, которую Рутенберг прежде представлял себе безжизненной пустыней, теперь вдруг преобразилась в его воображении в цветущий край, страну для его народа. И он осознал, что судьба вела его таким путём, на котором он постигал предметы, чудесным образом необходимые Эрец-Исраэль. Ведь для того, чтобы вдохнуть в неё жизнь, требуются электрическая энергия и ирригация. А этим он очень хорошо владеет. Значит, провиденье готовило его к великой миссии, которую он должен исполнить.

Pro causa ebraica

1

Формальным поводом к войне стало покушение в Сараево, где 28 июня 1914 года боснийский серб Гаврило Принцип убил эрцгерцога Австро-Венгрии Франца Фердинанда и его супругу чешку Софию Хотек. Германия обещала поддержку Австро-Венгрии при конфликте с Сербией, что было воспринято, как желание правящих кругов этих стран использовать убийство в Сараево как повод для развязывания войны. Австро-Венгрия выразила Сербии требования, которые были восприняты там, как ультиматум. Сербия объявила мобилизацию. Австро-Венгрия сосредоточила войска на границах с Россией и Сербией и объявила войну Сербии. В Российской империи всеобщая мобилизация. Германия предъявляет России ультиматум, требуя прекратить призыв в армию. 1 августа она объявила России войну.

Рутенберг внимательно следил за ходом событий, читал газеты и анализировал. Он понял, что Сербия не покорится и станет отчаянно бороться за свою независимость. А Россия не предаст своих славянских братьев и ринется их защищать. Ещё до начала войны он был уверен, что она неизбежна. Он вёл дневник, где записывал свои мысли.

«…Если бы не нужно было присягать царю, то пошёл бы добровольцем в русскую армию… Невозможно сидеть в такое время на богатой Ривьере и дискутировать с друзьями о „судьбе Европы“. Италия, конечно, вступит в войну, и на стороне Антанты. Я с ее солдатами пойду волонтером. Фактически это так же абсурдно, как вступить в русскую армию. И здесь, и там я чужой человек».

А через неделю записал:

«Добровольно или принудительно евреи будут проливать кровь за Россию, Германию, за утонченную французскую культуру, за других…За великое наследие древних римлян, давших миру легенду о рождении Христа, о его распятии. Жестокую легенду, создавшую христианскую культуру, насквозь пропитанную еврейскими страданиями и кровью, на них построенной…»

Рутенберг понял, что евреи станут одними из основных жертв войны. Каждый раз, возвращаясь домой после работы, он пытался найти выход из создавшегося положения. «Коль зло неизбежно, — размышлял он, — необходимо извлечь из сопротивления ему реальную пользу и добиться для евреев международного признания их права на Эрец-Исраэль. Тогда можно будет вернуть народ туда, откуда он был изгнан две тысячи лет назад. Следовательно, нужно использовать эту войну, как средство достижения этой цели».

«При теперешнем культурном состоянии и сознании еврейских масс, — написал он в дневнике, — вместо того чтобы быть убитыми на русском, немецком, французском и других фронтах, как второсортные, презираемые „подданные“, еврейская молодежь должна найти возможность отправиться или быть отправленной в качестве солдат в Эрец-Исраэль. Ее пролитая в своей, еврейской, стране кровь не пропала бы зря. Появилась бы у евреев и не евреев психологическая и практическая возможность того, что каждый еврей мог бы жить и работать в своей стране. Чтобы быть равноправным гражданином со всеми остальными, а не „инородцем“ в галуте».

Рутенберг сознавал грандиозность проблемы и её историческую исключительность. Он подумал, что, наконец, у него появилась миссия, дающая ощущение народного вождя, миссия, во имя которой ему необходимо стать признанным национальным лидером. Претензия на лидерство была свойственна его характеру, и он, отбросив все сомнения, решился на осуществление своей великой миссии. Он без промедления проштудировал книгу Теодора Герцля «Еврейское государство». Он согласился с мнением автора, что заселение Палестины должно проводиться в соответствии с международным договором, признающим право евреев на Эрец-Исраэль. Рутенберг также знал, что «Базельская программа», принятая Всемирным сионистским конгрессом в Базеле, стала основой многочисленных переговоров Герцля с руководителями государств, в том числе с императором Вильгельмом II и турецким султаном Абдул-Хамидом II. Увы, его старания успехом не увенчались. Но теперь, во время Великой войны, когда Османская империя, верил Рутенберг, потерпит поражение от Антанты, откроется замечательная возможность отвоевать Палестину для еврейского народа. Для этого евреям следует стать на сторону Великобритании и создать под её покровительством и руководством Еврейский легион, который будет воевать против Турции за свою историческую родину. Талантливый инженер, он мыслил точно и рационально.

Но вступить в войну на стороне Антанты Италия не торопилась. Поэтому использовать её как базу для формирования легиона Рутенберг пока не мог. Ему пришла в голову идея, которую он реализовал уже через месяц после начала войны. Он решил организовать в Милане общественный комитет, с помощью которого надеялся мобилизовать ресурсы для военных формирований, готовых к боевым действиям, как только Италия вступит в войну.

2

Он сразу начал действовать. Привлечь бывшего премьер-министра Луиджи Луццати было весьма желательно. Рутенберг позвонил ему и договорился о встрече. На следующий день он сел на поезд и утром сошёл на перрон римского вокзала.

Луццати встретил его в своих апартаментах. Он хорошо знал Рутенберга по угольному делу, уважал его, сильного делового человека, и его поездка в Рим и просьба поговорить с ним Луиджи заинтриговали. Два года назад он ушёл с поста главы государства, но его влияние в стране оставалось весьма значительным. Они сидели в своём домашнем кабинете. Из окна, завешанного гардиной, лился в комнату приглушённый солнечный свет. Служанка по просьбе Луццати поставила на стол поднос со свежезаваренным кофе и печеньем, покрытым приятно пахнущим шоколадом.

— Спасибо, синьор Луиджи. Я хочу посоветоваться с Вами по весьма важному вопросу. Эта война наверняка причинит большие страдания еврейскому народу. Но она, несомненно, создаст возможность отвоевать Палестину и создать там еврейское государство.

— Пинхас, для меня большая неожиданность, что Вы стали сионистом. Я их идеи, как Вам известно, не разделяю.

— Я это знаю, синьор Луиджи. Но я также знаю, что Вы, как демократ, из гуманистических соображений не будете против того, чтобы добиваться предоставления евреям, как и всем другим народам, равных условий и возможностей национального существования и развития.

— Я, несмотря на своё еврейское происхождение, чувствую себя больше итальянцем, чем евреем. Но Ваше желание отстаивать право еврейского народа на своё государство я поддерживаю. Стремление его жить в своей стране справедливо и легитимно.

— Прекрасно, синьор Луццати. У меня есть предложение, которое поможет в осуществлении этого важного и исторически актуального дела. Я хотел бы организовать комитет итальянской общественности, который можно назвать «Pro causa ebraica».

— Неплохо, я готов его поддержать, синьор Рутенберг. Вы, я вижу, взялись за великое дело.

— Я Вам очень благодарен, синьор Луиджи. Я хотел бы предложить Вам стать членом исполкома «Pro causa ebraica».

— Я готов, это действительно серьёзное и справедливое дело. Да и название не вызывает сомнений, что мы будем биться за еврейское дело.

— Тогда я пошлю Вам свои соображения о целях и задачах комитета.

— Я с ними ознакомлюсь и, если Вы не возражаете, внесу свои коррективы.

Рутенберг поднялся и энергично пожал хозяину руку. Он был рад, что Луццати дал согласие. Это убедит многих итальянских евреев присоединиться к новой организации. Он поговорил с некоторыми людьми, с которыми был знаком, и они поддержали её создание.

То был знаменательный день триумфа Рутенберга. В помещении миланской сионистской организации собрались знаменитые люди Италии и России и единогласно избрали его председателем комитета. В исполком вошли, помимо Луццати, писатели Саббатино Лопец и Марко Болафио, редактор журнала «La settimana Israelica» Джузеппе Оттоленги, президент миланской сионистской организации адвокат Виардо Момильяни, профессора Аристидо Фиорентино и Луций Гегенейм и лидеры сионистской рабочей партии «Поалей Цион» Бер Борохов и Давид Гольдштейн. Политическая программа комитета исходила не из сионистских ценностей, а из гуманистических принципов международного права. Да и взгляды самого Рутенберга не шли дальше представления о восстановлении попранной справедливости, а о собственном переселении в Палестину он тогда и не думал. В уставе организации было сказано, что задачей «Pro causa ebraica» является «установление благоприятного международного климата для разрешения еврейского вопроса, ведения переговоров со странами Антанты о праве евреев на Эрец-Исраэль после её освобождения от турецкого владычества». Большинство согласилось с идеей Рутенберга, которая заключалась в том, что кровь еврейских солдат, готовых принять участие в боевых действиях против турок на стороне сил союзников и внести свой вклад в дело освобождения Палестины, будет фактической платой за право создания государства на их исторической родине.

Он знал, что существующая традиционная сионистская политика состоит в экономической инфильтрации евреев в Эрец-Исраэль и создании ими хозяйственной и культурной инфраструктуры, которую со временем невозможно будет искоренить и отменить. Это, несомненно, правильная стратегия в мирное безмятежное время. Но под вековым турецким владычеством такое положение могло тянуться нестерпимо долго. Война стала новым фоном сионистской политики, и Рутенберг сразу осознал, что появилась принципиально новая стратегия — завоевание Святой земли военным путём. И громогласно заявил об этом.

Со временем к «Pro causa ebraica» присоединились многие сторонники, которые не были евреями. Но они были гуманистами и прогрессивно мыслящими людьми. В нём участвовали даже известные представители католической церкви. Комитет не занимался работой среди еврейского населения. Это вполне успешно делали сионистские организации. Он озаботился другим делом — внедрением и упрочением в европейском и мировом общественном мнении идеи «еврейского национального дома», которое начал, но не успел закончить Теодор Герцль.

3

В комитете было немало влиятельных людей, занимающихся вопросом еврейского государства. Но Рутенберг понимал, что главной для него задачей — созданием еврейских вооружённых формирований, никто кроме него заниматься не будет. После очередного заседания комитета он попросил Борохова и Гольдштейна вечером заехать к нему. Рахель купила в ближнем кафетерии пиццу, приготовила лазанью и сварила кофе. Это оказалось весьма кстати, Бер и Давид после бегов по Милану были голодны.

— Друзья, я думаю, нам придётся самим немало потрудиться в решении главного вопроса, ради которого я основал это движение, — начал Рутенберг. — Конечно, комитет поддержит наши усилия, но заниматься созданием легиона придётся нам самим.

— И убедить в этом Эдуарда Грея, — заметил Борохов.

— Не только его, конечно, — продолжил Рутенберг. — Скажу откровенно — задача очень сложная. Сейчас Европа полна согнанными войной с насиженных мест молодыми евреями, которые не знают, что делать. Сионисты призывают их добираться в Палестину. Но султан не горит желанием дать им разрешение на въезд. Поэтому нам следует призвать их собраться здесь, в Италии. Посмотрите на карту Европы. Лучшего места для волонтёров будущего Еврейского легиона трудно найти. Отсюда корабли Антанты легко доставят их в Эрец-Исраэль.

— Ты всё правильно говоришь, Пинхас, — произнёс Гольдштейн, — но Италия ещё не готова стать таким «призывным пунктом». Формально она является членом Тройственного союза, куда входит также Германия и Австро-Венгрия. Более того, она и не спешит начинать военные действия.

— Турция скоро вступит в войну, — сказал Пинхас. — Германия её вынудит, хотя в её правительстве далеко не все хотят войны. Но она ещё в августе подписала германо-турецкий союзный договор, а потом приобрела у немцев два новых крейсера «Гёбен» и «Бреслау». Поэтому Италия из Тройственного союза уйдёт. Турция — её давнишний враг. Только два года, как закончилась Итало-турецкая война.

— Но это не значит, что Италия пойдёт сейчас воевать, — не согласился Борохов. — Австро-Венгрия, я читал, предлагает ей большие территориальные уступки. Скорее всего, правительство решит соблюдать нейтралитет. В этом случае, Пинхас, твои расчёты на собрание волонтёров в Италии не оправдаются.

— Я говорил с людьми, близкими к премьер-министру Антонио Саландра, — произнёс Рутенберг. — Италия нуждается в большом займе, в котором заинтересована местная финансовая олигархия. Англия готова его предоставить взамен на обещание признать легитимность всех будущих территориальных захватов. Поэтому, я уверен, что Италия в ближайшее время объявит войну Австро-Венгрии.

— Возможно, так и будет, Пинхас, — вздохнул Давид. — Что ты предлагаешь делать?

— Действовать незамедлительно. Поехать в Бордо и Лондон и попытаться убедить правительства Франции и Великобритании в целесообразности создания Еврейского легиона. Я хочу в эти дни получить от Луццати рекомендательное письмо. Кроме того, нам нужно добиться от правительства разрешения создать в Италии, в удобном для неё месте, сборный пункт еврейских волонтёров. Естественно, когда правительство примет решение присоединиться к Антанте. К сожалению, нас мало. Нужны дельные помощники. Надо подумать, как их мобилизовать на наше дело.

— Предстоит призвать сторонников-легионеров в России и Америке, — заявил Борохов. — Именно там находятся основные резервы волонтёров.

— Я тоже так думаю, — сказал Пинхас. — У нас действительно много работы. Не будем терять времени.

Беседа продолжалась ещё какое-то время, но друзья уже сознавали огромность работы, которую им придётся осуществить. Давид и Бер поблагодарили Рахель и попрощались. Пинхас поцеловал сестру и ушёл в свою комнату. Ему нужно было подумать, как найти подход к влиятельным людям во французском руководстве.

В Бордо

1

Если в августе Рутенберг ещё планировал поездку в Париж, то уже в начале сентября всё переменилось. Три группировки англо-французских войск потерпели в сражениях на границе Франции и Бельгии сокрушительные поражения. Немецкие армии широким фронтом устремились вглубь на юг, желая захватить французскую армию в гигантские клещи. Командование, уже не надеясь удержать Париж, готовило город к сдаче. Поэтому 2 сентября правительство «национальной обороны» вынуждено было эвакуироваться в Бордо, повторив бегство, которое правительство и парламент совершили во время франко-прусской войны 1870 года.

Уже проезжая солнечную, прежде жизнерадостную Ривьеру он ощутил перемену в настроении людей. На лицах печаль и грусть, на станциях, платформах и в поезде женщины озабоченно прижимают детей к груди, словно пытаясь защитить их от опасности, которая словно растворена в воздухе. Он видел, как сбиваясь в группки, они говорили об уехавших воевать мужьях, о боях и сражениях, в которых они участвовали, с волнением и затаённым страхом о том, что от них давно нет вестей. Страна стала другой, повсюду солдаты. Выздоровевшие в госпиталях Прованса и ещё не нюхавшие пороху здоровые ехали на север, где вливались в армейские части, а раненые на юг, на Ривьеру. И все они несли в себе одну мысль и одно чувство — защищать своих женщин и детей, свою страну до последней капли крови. Рутенбергу всё это было ново и интересно, и он глубоко взволнован. Воюющая страна, взбудораженная войной, как пчелиный улей вторжением незваного гостя. Днём и ночью на всех станциях женщины и дети в белых одеждах с красным крестиком на рукавах. У них еда и питьё, с которыми они проходили по вагонам, предлагая их солдатам и ободряя их словом и взглядами. На всех станциях солдаты. Если не хватало мест, люди выходили из вагонов, чтобы уступить им свои и дождаться следующего поезда.

Вместо шести Рутенберг ехал из Генуи в Бордо шестнадцать часов. В дороге он видел и слышал то, что в будничной жизни не мог бы себе представить. Это очищало его душу

и укрепляло веру в людей.

На вокзале Сен Жан он спустился на перрон и пошёл к выходу. Широкая привокзальная площадь была полна спешащими людьми. Приехав в Бордо первый раз, он решил не спешить, а вначале поговорить с жителем города. Осмотревшись, Пинхас увидел одетого в униформу полицейского и подошёл к нему. Тот объяснил, как добраться до центра города.

— А Вы не подскажете, где я мог бы остановиться на неделю? — спросил Пинхас.

— Сейчас в Бордо серьёзная проблема с гостиницами, — задумался полицейский. — Многие государственные учреждения перебрались сюда, и в них поселилось большинство парламентариев, членов правительства и чиновников. Я бы посоветовал Вам устраиваться в этом районе. Здесь тоже есть неплохие гостиницы, в которых можно найти свободные номера. Например, эта или вот ещё.

Полицейский показал на них рукой, и улыбка засветилась на его молодом смуглом от загара лице. Рутенберг поблагодарил его и направился к одной из гостиниц. Действительно, там ему сразу предоставили номер на втором этаже. Он выложил вещи из чемодана на полки в шкафу, повесил на плечики две чистые рубашки и пиджак и с наслаждением принял душ. Многочасовое пребывание в набитом пассажирами вагоне вызвало заметное утомление, и желание его освежиться под струями тёплой воды было вполне объяснимым. Он растёр тело махровым полотенцем, оделся и вышел из номера.

Вечер накрыл город мягкой южной тёмнотой, засветились окна домов и витрины магазинов, и зажглись редкие уличные фонари. Очень хотелось есть, и он направился в кафе, выставившее на тротуар свои столы и стулья. Симпатичный молодой официант предложил ему свежую рыбу с варёной посыпанной укропом картошкой и овощной салат.

Рутенберг знал искушённость французских поваров и доверился выбору парня. Он с удовольствием поел и даже выпил рюмку сухого терпкого вина. Он расплатился и прошёлся по улице, размышляя о предстоящих ему завтра делах. Усталость от долгой и полной сильных впечатлений напряжённой дороги клонила ко сну. Он вернулся в гостиницу, разделся, лёг в постель и в одно мгновенье провалился в пучину целительного сна.

2

На следующее утро он отправился на встречу с Хаимом Раппопортом, братом писателя, драматурга и этнографа Семёна Ан-ского. Тот сотрудничал в «Socialisme», и в эти дни бегства оказался в Бордо вместе с хозяином этого журнала Жюлем Гедом, основателем вместе с зятем Карла Маркса Лафаргом французской Рабочей партии. Найти Раппопорта Рутенбергу удалось с большим трудом. Пришлось обзвонить множество гостиниц. К счастью, его обнаружили в отеле «Бурдигала» в центре города. Пинхас попросил администратора позвать его к телефону. Они договорились встретиться в вестибюле гостиницы в двенадцать часов дня. После завтрака в том же кафе Рутенберг решил пройтись по городу. Он любил пешие прогулки. Ему нравился этот старинный Бордо, обласканный прекрасной уже не жаркой погодой первых дней осени. Он читал, что в середине восемнадцатого века градоначальник маркиз де Турни, стремясь сделать Бордо одним из красивейших городов Франции, перестроил его центр в стиле классицизма. Рутенберг с интересом рассматривал дома и дворцы, наслаждаясь прекрасной классической архитектурой.

Он спросил у прохожего о гостинице. Она оказалась уже совсем недалеко. Раппопорт сидел в кресле недалеко от входа. Друзья крепко обнялись.

— Здравствуй, Хаим.

— Бон Жур, Пётр.

— Европа, я смотрю, нас очень изменила. Я слышал, ты теперь зовёшься Шарлем, — слегка уколол его Пинхас.

— Дорогой мой, приходится заниматься мимикрией. Я редактор солидного журнала. Меня окружают серьёзные парни социалисты.

— Я тебя не упрекаю, сам теперь другой, — вздохнул Рутенберг. — Мы были когда-то социалистами-революционерами, рисковали свободой и жизнью ради дела, в которое верили. А в эмиграции я осознал, что наши вожди способны на предательство и готовы отдать тебя на закланье во имя своих абсурдных принципов и амбиций. Пришло понимание и разочарование. Я вот вернулся к вере отцов, прошёл обряд возвращения в еврейство, вернул своё данное мне родителями имя.

— Пинхас, если я не ошибаюсь? — спросил Раппопорт.

— Да, Хаим.

— Я читал статью Амфитеатрова об итальянском обществе, защищающем притязания евреев на Эрец-Исраэль. Он написал, что ты его организатор. Ты стал большим человеком, Пинхас.

— Я приехал в Бордо не для того, чтобы наслаждаться его красотами. Хотя он действительно прекрасен. Мне нужно поговорить с министрами правительства о создании еврейского легиона.

— Ого, куда тебя занесло! — восхитился Хаим. — Тебе бы встретиться с моим боссом. Он сейчас министр иностранных дел.

— А как мне его найти? Здесь, извини за выражение, такой бардак. Хотя, конечно, у него веские причины. Но я вчера читал в газете, что французы на Марне разгромили германскую армию.

— Немцы в порыве окружения нашей армии и стремления захватить Париж выдохлись, растянули свои коммуникации, и, не имея резервов, открыли фланги для нашего удара, — подхватил тему Раппопорт. — Не дойдя до Парижа, они повернули на восток, уверенные в том, что французская армия не оправится от поражения и не помешает их отходу. Но генерал Жоффр оказался тёртым калачом. Он быстро провёл реорганизацию и перешёл в наступление.

— Да, Хаим, наступил перелом. Но до окончания войны ещё далеко. Так поможешь мне увидеться с Гедом?

— Пойдём, он сейчас должен быть у себя в министерстве.

Они вышли на улицу и направились к зданию, где располагалась его канцелярия. Секретарь зашёл в его кабинет сообщить о приходе посетителей. Министр поднялся навстречу, пожал им руки и изучающе посмотрел на Рутенберга. Высокий лоб, длинные зачёсанные назад волосы, большая ветвистая борода, овальные очки на пронзительно грустных глазах — он произвёл на Пинхаса впечатление похожего на него убеждённого в своей правоте человека, и сразу проникся к нему уважением.

— Садитесь, господа, — пригласил Гед. — Признаюсь, я заинтригован вашим появлением в моей скромной конторе.

— Хочу представить Вам моего друга Пинхаса Рутенберга, — опередив вопросы Геда, сказал Раппопорт. — В молодые годы мы с ним боролись с самодержавием.

— А я помню Вас, — лицо Жюля Геда сразу просветлело. — Вы приезжали на конференцию моей партии со священником. Если я не ошибаюсь, его звали Гапон. Тогда о нём писала вся европейская пресса.

— Я тоже Вас узнал, господин Гед, — произнёс Пинхас. — Я тогда ещё плохо знал французский. Но Вы выступали с таким пафосом и убеждённостью, что мне многое было понятно.

— Да, это были замечательные дни, — заметил министр. — Все мы болели за вашу революцию, и вы для нас были героями.

— К сожалению, царский режим выстоял, — сказал Рутенберг. — Хотя наши удары во многом изменили его. Демократические свободы всё же пробились через его толщу.

— Я думаю, следующего удара самодержавие не выдержит, — задумчиво произнёс Гед. — Но сейчас Россия наш союзник и мы не можем желать ей пораженья.

Он ещё раз внимательно взглянул на двух сидевших напротив него друзей. Их еврейское происхождение было ему известно, но в его душе и мыслях не существовало и намёка на юдофобию и презрение к евреям, многие из которых среди европейских социалистов были его друзьями.

— Так что же привело вас в мой кабинет? — спросил он. — Уверен — дело государственной важности.

— Вы правы, господин министр, — заявил Пинхас. — Я представляю перед правительством Франции итальянский комитет «Pro causa ebraica». Его цель утвердить в мировом общественном мнении право еврейского народа на Эрец-Исраэль. Моя миссия, помимо этого, состоит в том, чтобы убедить руководство Вашей страны в том, чтобы дать возможность еврейским военным формированиям воевать в Палестине в составе французской армии и тем оказать помощь в освобождении её от турецкого владычества.

— Мне симпатична эта идея, — заверил его Гед. — Я всей душой за национальную независимость вашего народа. Но решение по таким государственным вопросам принимает премьер-министр Рене Вивиани. На заседании совета министров я, безусловно, поддержу Вас. Но перед тем, как этот вопрос будет поднят перед премьером, я советую Вам подойти к Аристиду Бриану. Он год назад возглавлял правительство и у него серьёзные связи и влияние, как в стране, так и за рубежом.

— Я планирую поездку в Лондон, — произнёс Рутенберг. — Возможно, попрошу у него рекомендательное письмо к лорду Грею.

— Конечно, попросите его. Ещё поговорите с Мильераном. Он военный министр и его мнение, несомненно, повлияет на решение кабинета. Также советую встретиться с министром иностранных дел Теофилем Делькассе. Давайте договоримся так: завтра в десять утра ты, Шарль, зайди ко мне забрать рекомендательные письма. Они это любят.

Рутенберг поблагодарил Геда, проводившего их до двери кабинета. Друзья вышли на залитую солнечным светом улицу. Раппопорт предложил вместе пообедать. В ресторане, куда он привёл Пинхаса, было много посетителей, в основном приехавших из Парижа служащих министерств. Им удалось найти свободный стол в глубине гудевшего от речей помещения. Вначале Пинхас был недоволен, но потом смирился с выбором Хаима: кухня в этом ресторане оказалась вкусной и изысканной. Они с удовольствием поели и выпили Каберне-Совиньон 1908 года.

— Это вино произведено на винодельне Эдмона де Ротшильда, — пояснил Раппопрот.

— Мне бы не мешало с ним тоже встретиться, Хаим, — вздохнул Рутенберг.

— Так в чём проблема? Ведь он тоже здесь, в Аквитании.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Пинхас.

— Он предусмотрительно перебрался из своего дворца в Булонь-Бийанкур под Парижем в своё поместье Лафит. Оно находится в сорока километрах к северу от Бордо.

— А как мне туда доехать? Не думаю, что городское такси меня туда повезёт.

— Я попрошу Жюля предоставить нам машину, которую он получил здесь, как член правительства. Скажу, что надеюсь взять у Ротшильда интервью.

— Неплохая идея, Хаим. Буду тебе очень благодарен.

Договорившись о завтрашней встрече в гостинице, они расстались. Рутенберг решил вновь пройтись по городу. Пешие прогулки он любил с роменского детства. Они давали силы его телу и освежали голову для новых мыслей. Дорога привела Пинхаса на привокзальную площадь. Его сразу заинтересовало оживление на выходе из вокзала. Люди возбуждённо переговаривались о чём-то, очевидно тронувшем их чувства и воображение. Пинхас подошёл к какому-то мужчине и спросил его.

— На путях стоят два эшелона с ранеными немцами. Никогда, месье, не видел ничего подобного.

— Спасибо, любезный, — поблагодарил Рутенберг и вошёл в здание вокзала.

На отдалённых путях стояли два длинных составленных из товарных вагонов поезда. Он направился туда, ему важно было увидеть краски отдалённой разгорающейся на севере Франции кровавой европейской войны. Два поезда с пленными и ранеными немцами. Они прибыли утром после сражения на Марне. Там легендарное мужество французских солдат нанесло страшный удар по германской военной мощи. Пинхас прошёл на платформу, разделяющую составы. Двери вагонов приоткрыты, на полах свежескошенные пшеничные снопы, на которых лежали рядами забинтованные раненые. Повязки на них побурели от запёкшейся крови. Не слышно стонов, умирающие сжимали зубы и губы, чтобы враг не возрадовался их боли. Он видел, как раненые легче с неимоверными усилиями ползли к тем, кто страдал больше, чтобы дать им пить или смыть пот.

В белоснежных халатах появились медсёстры. Они поднялись в вагоны, чтобы выполнить свою угодную богу обязанность — перевязать раненых и облегчить их боль. А пленных покормили и давали им хлеб и воду. Потом французские санитары стали выносить из вагонов скончавшиеся от ран тела.

Рутенберг стоял на платформе, переживая кровавый трагический абсурд войны, пока в вагоны не поднялись солдаты, и поезда один за другим не тронулись в путь на юг, к госпиталям Лазурного берега. С тяжёлым сердцем он прошёл по опустевшему перрону и вышел на площадь.

Эдмон де Ротшильд

1

Друзья встретились, как и вчера, в вестибюле гостиницы. Раппопорт принёс составленные министром рекомендательные письма. Пинхаса обрадовало и согласие Геда воспользоваться его машиной. Осталось только договориться с самим Ротшильдом. В администрации гостиницы, куда они обратились с просьбой связаться с Шато Лафит, нашёлся и номер телефона. Его помощник, выслушал их и попросил перезвонить через десять минут.

— Это Рутенберг. Господин Ротшильд нас примет?

— Барон пожелал пригласить вас сегодня на ужин в шесть часов вечера, — услышал Пинхас спокойный голос его помощника.

— Благодарю Вас, — сказал Рутенберг. — Мы непременно будем.

Друзья пообедали в ресторане, заняв на этот раз столик под навесом на тротуаре, залитом мягким солнечным светом. Всё благоприятствовало им, и они уже планировали аудиенции с Мильераном и Делькассе. После обеда Раппопорт повёл Рутенберга в военное министерство, где секретарь министра, ознакомившись с рекомендательным письмом Геда и рассмотрев посетителей опытным оценивающим глазом, записал Рутенберга на завтра на девять часов утра. То же они проделали в Министерстве иностранных дел, где Пинхасу назначили встречу с министром на послезавтра.

«Рено», за рулём которого находился Раппопорт, урча мотором, двигалось по равнинной дороге. Это была знаменитая долина Медок, один из пяти винодельческих районов Бордо. С обеих сторон дороги во всю ширь долины простирались поля виноградников, даровавших славу и богатство Франции.

— Никогда прежде не думал, что виноделие может быть таким доходным предприятием, — произнёс Пинхас.

— Конечно, винодельня даёт Ротшильдам хороший доход, — сказал Хаим. — Некоторые вина стоят тысячи франков. Это за одну бутылку. Джеймс Якоб приобрёл виноградники полвека назад. Теперь это вотчина трёх французских братьев. Очевидно, этот бизнес у нашего благодетеля не единственный. Он ещё и владелец огромного состояния, земель и недвижимости,

Рутенберг кое-что знал об этом человеке, члене богатейшего еврейского клана, изменившего за последние два века лицо Европы. Эдмон был младшим сыном Джеймса Якоба Ротшильда, одного из пяти сыновей Майера Аншела из Франкфурта, создавших и возглавивших банкирские дома в самых крупных и влиятельных европейских странах. Все Ротшильды его поколения, как и поколения их отцов, получили прекрасное образование, что позволило им войти в интеллектуальную и общественную элиту Европы. Рутенберг читал, что Эдмон, не склонный к ведению финансовых и коммерческих операций, отстранился от активного участия в делах фамильного банка, доверив его своим старшим братьям. Он с молодых лет увлекался искусством, коллекционированием и археологией. Перспектива личного знакомства с ним волновала Пинхаса. Дружба с могущественным филантропом, организовавшим и финансировавшим множество еврейских поселений в Эрец-Исраэль, была ему очень важна.

Ведомый Раппопортом «Рено» въехал в ворота усадьбы, миновал приземистые строения с широкими покатыми крышами и остановился на большой площадке, где уже находились два автомобиля. Шеренга приближенных друг к другу двухэтажных особняков заканчивалась круглой башней с высокой конической крышей. Они ступили на землю и направились к металлической ограде с прямоугольными каменными колонами. Навстречу им вышел мужчина средних лет и уверенно и равнодушно повёл их к особняку барона.

2

Эдмон де Ротшильд сидел в высоком кожаном кресле в середине большой обставленной старинной мебелью гостиной. Худощавое удлинённое лицо и покатый лоб обрамляли седые волосы, перетекающие без разрыва в окладистую седую бороду. Его тёмные глаза пристально рассматривали гостей. Его век приближался к семидесяти, но он был ещё крепким и энергичным человеком. Рутенберг подошёл к нему, и Эдмон протянул ему руку.

— Для меня большая честь говорить с Вами, господин Ротшильд, — сказал Рутенберг, пожимая крепкую холёную руку.

— Я понимаю, что Вы приехали в Бордо не для прогулок.

Барон старался искусно подвести разговор к обсуждению серьёзных вопросов. Эдмон пригласил гостей сесть на стоящий перед ним кожаный диван.

— Я нахожусь здесь с важной миссией получить одобрение французским правительством идеи создания еврейского легиона, который вместе с войсками Антанты будет сражаться за освобождение Палестины.

Отвечая по ходу беседы на вопросы барона, Рутенберг коротко изложил свой план. Он взглянул на Ротшильда, желая услышать его мнение.

— Скажу Вам честно, до недавнего времени я не был сторонником сионизма. Я считал его авантюрой, угрозой своей деятельности в Эрец-Исраэль, — произнёс барон.

— Я тоже недавно пришёл к пониманию политического сионизма, — заметил Пинхас.

— Мне довелось в молодости встречаться и беседовать с главным раввином Парижа Цадоком Каном и с основателем Альянса Шарлем Неттером, — продолжил Ротшильд. — Они оказали большое влияние на моё мировоззрение, вызвали интерес к истории еврейского народа. А кровавые погромы восьмидесятых годов? Тогда я узнал о бедах и страданиях моих соплеменников. Я поговорил с Иосифом Файнбергом, посланцем из Эрец-Исраэль, потом с раввином Могилевером. Они настаивали на массовой эмиграции евреев в Палестину. Я был не согласен с этим, считал невозможным преодолеть сопротивление турецких властей. Но принял их идею создания еврейских поселений, решил вложить средства в её осуществление и взялся скупать у османских властей по всей Палестине обширные участки земли.

— Я ещё ни разу там не был, не довелось, — вздохнул Рутенберг. — Когда я поселился в Италии, я думал, прежде всего, о том, чтобы выжить, прокормить себя и помочь моим детям. Лишь недавно стал на ноги, и начал неплохо зарабатывать.

— Этой осенью я собираюсь поехать туда в четвёртый раз. Я уже трижды посетил Эрец-Исраэль, — продолжил Ротшильд. — Тогда я хотел убедиться, что мои деньги не бросают на ветер. У меня, как и у многих из моего окружения, было невысокое мнение о соплеменниках из Восточной Европы, составлявших основной контингент поселенцев и твёрдое желание не позволить им погубить начатое мной дело. Я взял их под своё покровительство с условием беспрекословного подчинения моей администрации. Было немало трений с поселенцами, пока не пришла мысль передать управленческие функции Еврейскому колонизационному обществу. А чтобы осуществлять прямое руководство, я создал при нём Палестинский совет. Почему я об этом рассказываю? Потому что в последнее время стал другим человеком и иначе отношусь ко всему.

— Что Вы имеете в виду, господин Ротшильд? — спросил заинтригованный Рутенберг.

— Все Ротшильды были единодушно против сионизма. Они считали, что еврейские эмигранты должны и могут успешно интегрироваться в европейских странах и в Америке и даже ассимилироваться там. А Герцль страстно хотел приобщить к нему мою семью. У нас состоялась лишь одна встреча по его просьбе, но нам не удалось прийти с ним тогда к взаимопониманию. Между нами возник конфликт, который продолжался и после его смерти. Я отказывался от всякого сотрудничества с сионистами. Но недавно они познакомились с моей деятельностью в Эрец-Исраэль. И мы пришли к неожиданному выводу, что делаем одно общее дело и решаем одни и те же проблемы. Я стал сотрудничать с сионистской организацией и поддержал предложение Хаима Вейцмана основать в Иерусалиме Еврейский университет.

— А как Вы относитесь к идее создания еврейского государства? — спросил Рутенберг.

— Я не уверен, что это осуществимо в нынешнее время, — ответил Эдмон. — Но я не пророк. Может быть, я ошибаюсь.

— Так за что тогда еврейские легионеры будут проливать кровь? — воскликнул Пинхас.

— Что вы от меня хотите? — воспротивился барон. — Я пожилой человек, трудно менять своё мнение в таком возрасте. Возможно, во время поездки я и передумаю. Одно скажу: я люблю эту страну.

— Мне неловко просить Вас, господин Ротшильд, но Ваша поддержка моей миссии весьма желательна. После Бордо я отправлюсь в Лондон. Я был бы очень благодарен Вам за рекомендательное письмо к Вашему двоюродному брату, лорду Натаниэлю Ротшильду.

— У меня нет причины Вам отказать, — сказал барон. — Кстати, его сын лорд Лайонел Уолтер тоже весьма сочувствует сионистам. Я напишу и для него и завтра направлю к Вам в Бордо с письмами своего помощника. А сейчас приглашаю Вас на короткую экскурсию по моему хозяйству.

Солнце уверенно клонилось к закату, и косые его лучи освещали фасады и крыши строений. Они миновали широкий двор и вошли в показавшееся бесконечным полутёмное помещение.

3

В цеху с высокими потолками Рутенберг увидел огромные металлические цистерны, связанные друг с другом какими-то замысловатыми трубами.

— Здесь происходит первичная обработка и очистка сока собранного на полях винограда, — пояснил Ротшильд. — Для каждого сорта предназначена своя установка. В этих баках происходит брожение сусла, разделение и слив полученного вина. Оно поступает в подвалы, где при постоянной температуре и влажности воздуха выдерживается годами и даже десятилетиями.

Они проследовали через цех и оказались в слабоосвещённом помещении, уставленном огромными бочками, на которых краской были выведены название сорта винограда и год его сбора. Затем они вошли в тёмный подвал. Из его бесконечной пустоты сразу повеяло прохладой. Шедший перед ними работник умело и проворно зажигал свечи и вставлял их в свисающие с потолка светильники. Темнота постепенно расступалась и неясные прежде груды по центру преобразились в аккуратно уложенные с обеих сторон прохода деревянные бочки, стянутые поперёк стальными обручами. Сводчатый потолок подвала почернел от плесени, веками произраставшей в его сырой безмятежной атмосфере.

— Здесь вина продолжают выдерживаться, — продолжил свою экскурсию Эдмон. — Отсюда бочки поступают в разливочный цех. Там вино разливают по бутылкам. Оттуда оно и вывозится на продажу.

Ротшильд уверенно и равнодушно провёл гостей по цехам, и они вновь вышли на дорогу, петляющую вокруг зданий и построек. Вечерело. В высоких окнах особняка, отороченных распахнутыми в обе стороны белыми жалюзи, зажегся свет. Они вошли в высокие двухстворчатые двери и, пройдя по коридору, ступили в сияющую в огнях люстр столовую. В центре её находился большой покрытый белой скатертью стол. Он уже был сервирован роскошной фарфоровой посудой и наборами серебряных ложек, вилок и ножей. На стенах висели картины знаменитых художников, которые Ротшильд коллекционировал с юношеской страстью и отменным знанием и вкусом.

— Садитесь, господа. Я вижу, все мы евреи. Поэтому я указал приготовить кошерный ужин.

В столовой показалась симпатичная хозяйка. Она посмотрела на барона, ожидая его распоряжений.

— Аннет, подавай, — сказал Эдмон.

Она кивнула и удалилась, а через несколько минут появилась с большой фарфоровой супницей. Она совершила несколько таких заходов, и вскоре на столе уже стояли вкусно пахнущие изысканной едой блюда.

Барон поднял бутылку, и умело разлил по рюмкам сухое красное вино.

— В эти дни мы празднуем Рош-Ашана, еврейский новый год, — произнёс он. — Так выпьем за то, чтобы он был удачным для всех нас, и чтобы война закончилась нашей победой.

Рутенберг с уважением взглянул на него и выпил. Вино мягко заструилось по языку и наполнило тело чуть пьянящей терпкой влагой.

— Господин Ротшильд, я корреспондент популярного в стране журнала «Socialisme», — сказал Хаим. — Мой шеф и редактор этого органа Жюль Гед. Он очень заинтересовался нашей сегодняшней встречей с Вами и поручил мне написать о Вас и нашей беседе.

— Я не сторонник социализма, господин Раппопорт, но уважаю министра Геда, — поразмыслив несколько секунд, ответил барон. — Я бы хотел воздержаться от интервью. По-моему, уже много всего сказано. Пишите, только прошу дать мне прочитать Ваш материал перед публикацией.

— У нас ответственное, серьёзное издание. Мой текст перед выходом в печать будет, безусловно, передан Вам для внесения необходимых поправок и корректур.

— Превосходно, господа, — сказал Ротшильд. — Приятного аппетита.

Все принялись за еду, восхищаясь искусством Аннет.

Возвращались по той же дороге, освещая её фонарями, то и дело вырывающими из мрака полосы виноградников, кустарники и деревья, изредка встречающиеся на невысоких волнистых холмах долины.

Аристид Бриан

На приём к Мильерану и Делькассе Рутенберг пошёл уже один. Рекомендательные письма, несомненно, помогли открыть двери их высоких кабинетов и привлечь внимание министров. Они выслушали его и задали несколько вопросов. Для них его идея была нова и не вписывалась в реальные цели и потребности Франции. Её армия вела тяжёлые бои на северных границах, и направление экспедиционного корпуса на Ближний Восток правительством ещё не рассматривалось. В конце концов они дали согласие поддержать на заседании правительства предложение о мобилизации евреев в французскую армию.

Рутенбергу после этих встреч стала очевидней проблема, стоящая перед министрами. Они не возражали против основания еврейского государства, понимали готовность евреев самоотверженно сражаться за свою историческую родину. Но вопрос этот касался стратегических интересов страны, которые были ещё далеки до окончательного их понимания. Поэтому встреча с Аристидом Брианом была для него особенно важна. К тому времени Бриан уже четыре раза возглавлял правительство, что говорило о его силе и авторитете. Пинхас также знал, что несколько лет назад он с Мильераном и нынешним премьер-министром Вивиани основал Республиканскую социалистическую партию, которая сейчас и находилась у власти. Знакомство с ним, если бы Рутенбергу удалось убедить его в правомерности идеи Еврейского легиона, обещало ему серьёзную поддержку министра.

Бриан что-то писал, сидя за большим столом, когда секретарь, молодой человек, одетый в добротный серый костюм, открыл дверь в его кабинет.

— Садитесь, господин Рутенберг, — произнёс он. — Премьер-министр попросил меня кое-что сделать. Это не терпит отлагательств. Не обращайте на меня внимания.

Он ещё несколько минут работал, а Пинхас между тем осматривал кабинет, в который через гардины на двух высоких окнах лился с улицы мягкий солнечный свет. Закончив писать, министр позвал секретаря.

— Передай срочно в печать, Фернан, — сказал он, протягивая ему несколько листов бумаги. — Потом верни мне на подпись.

Дождавшись, пока тот выйдет из кабинета, Бриан обратился к сидящему перед ним солидному человеку.

— Я, господин Рутенберг, в общих чертах знаю о созданной Вами в Италии организации. Об этом мне написал недавно мой друг Луиджи Луццати. Кстати, он о Вас очень высокого мнения. Я также что-то слышал и о Вашей миссии.

— Господин Бриан, Вы хорошо знаете, в каком отчаянном положении находятся сейчас мой соплеменники.

— Безусловно, я им очень сочувствую.

— Тогда Вы не можете отказать моему народу в самоопределении и не поддержать его стремление создать в пустыне своё национальное государство.

— Я не сионист, но эту идею я поддержу. Она справедлива и не противоречит нормам международного права.

Министр был личностью разносторонней. Ещё в конце минувшего века он стал масоном, пройдя посвящение в ложе Великого Востока Франции. Идеалы масонского братства были близки ему. Бриану был отвратителен антисемитизм, и в деле Дрейфуса он был на его стороне. Он хорошо разбирался в людях. Сейчас напротив него сидел человек, силу психологического воздействия которого он не мог не почувствовать. Ему была очевидна высокая авторитетность его миссии и его личная человеческая значимость. Он симпатизировал ему, его убеждённости и преданности народу, ради которого он пытался достичь вершины европейской политической пирамиды. Они беседовали ещё некоторое время, ища дополнительные доводы для принятия правительством идеи Еврейского легиона.

— Я надеюсь, совет министров поддержит Вашу идею. Я знаю Вивиани, он разумный и опытный политик. Не вижу причин, чтобы он Вас не поддержал.

— Буду Вам очень признателен, господин Бриан, — поблагодарил Пинхас.

Он готов был уже подняться, как министр задержал его.

— Есть ещё одно соображение. Вы собираетесь отправиться в Лондон. Это очень разумный шаг. Можете мне поверить, у Великобритании к Палестине большой имперский интерес. Если и создавать Легион, то в составе именно британской армии. Она наверняка будет там воевать. У Франции есть свои интересы в Сирии, но я не думаю, что Ваше будущее государство распространится столь далеко на север.

— Я это очень хорошо сознаю, — заверил Пинхас. — Поэтому и направляюсь в Лондон.

— Я ещё не закончил свою мысль, господин Рутенберг. Вам нужно будет говорить с Эдуардом Греем, министром иностранных дел. Он сторонник колониальной экспансии и один из инициаторов этой войны. Я дам Вам рекомендательное письмо. Это сильный дипломатический козырь.

— Спасибо, я это уже почувствовал.

— Вот и прекрасно. Зайдите ко мне завтра утром. Фернан Вам его передаст.

Министр поднялся и подошёл к Рутенбергу.

— Желаю Вам успеха в Лондоне. И напишите мне, чего Вам удалось добиться. А мне пора идти. Сейчас заседание, возможно будет обсуждаться и Ваш вопрос.

Он быстрым шагом подошёл к двери кабинета и скрылся за ней.

Парижские встречи

1

Пребывание правительства Франции в Бордо шло к своему завершению. Уже через две недели французская армия нанесла сокрушительный удар на реке Марна по тылу и флангам немецкой армии. Непрерывное отступление англо-французских войск прекратилось, фронт стабилизировался, и силы противников сравнялись. Авторитет генерала Жоффра поднялся необычайно: победа его армии стала поистине преодолением позорного поражения во франко-прусской войне, и надежды Франции вернуть потерянные тогда Эльзас и Лотарингию вновь оказались реальными.

Рутенберг не мог не заметить, что уныние, возникшее от поражений на северной границе, сошло на нет, и настроение людей изменилось к лучшему. Правительство готовилось вернуться в столицу, и чиновники в министерствах стали веселей и уважительней.

Он быстро осознал, что убеждающие беседы с членами правительства для достижения желаемого результата недостаточны. После встреч с министрами, он возвращался в гостиницу и в уединении и покое занимался составлением документа, который назвал петицией. Он готовил её для вручения Эдварду Грею. Пинхас торопился. Он понимал, что в условиях ужесточения войны поездки в Англию могут стать проблематичными из-за нападений немецких кораблей и подводных лодок. Получив рекомендательные письма Ротшильда и Бриана, Рутенберг попрощался с Хаимом Раппопортом и на следующий день на поезде выехал из Бордо.

Париж встретил его тёплым осенним солнцем, пробивавшимся к улицам и площадям через медленно плывущие по голубому небу белые облака. Листья на деревьях начали желтеть и опадать, шурша под ногами, и город покрылся золотым осенним ковром. С вокзала Рутенберг поехал на квартиру Раппопорта. Пока оставаясь в Бордо вместе с Гедом, Хаим предложил ему несколько дней до выезда в Лондон пожить у него. В Париже в это время был и Савинков, но сложные отношения с ним и трудные разговоры, которые могли произойти между ними, склонили Пинхаса принять предложение. У него была ещё возможность поселиться у Ольги Николаевны. Желание увидеть Ваву, так он называл свою малолетнюю дочь, было сильно, но он решил не просить у неё приюта, чтобы не вызвать надежду на возвращение.

Он сел на такси, назвав водителю адрес друга. Жанна, жена Хаима, встретила его радушно: ещё вчера муж позвонил и попросил её принять Пинхаса. Пинхас уходил рано утром после приготовляемого Жанной завтрака, и возвращался поздно вечером. Прежде всего, он навестил английского посла, сообщив ему о цели своего визита в Лондон и показав текст петиции. Тот неожиданно для Рутенберга проявил интерес к идее создания Легиона и посоветовал встретиться с Хаимом Вейцманом, сионистом и учёным-химиком, обладающим большими связями в правительстве благодаря разработанной им технологии получения ацетона, необходимого для производства бездымного пороха — кордита.

Знакомство это ему представилось необходимым. Начав свою борьбу и став активным деятелем национального движения, он понимал, что следует сблизиться с руководством Сионистской организации. А Вейцман был, несомненно, одним из её главных руководителей.

2

Перед отъездом Пинхас всё же позвонил Ольге. Вечно занятый и бегущий к далёкой желанной цели, он порой останавливался и думал о детях. И сейчас в Париже, завершив все дела, он вдруг ощутил своё одиночество, и ему захотелось тепла маленького человечка, которого он видел только на фотографии. Несколько лет назад её прислала ему жена.

— Ольга, это Пинхас.

— Да, я тебя узнала — сказала она. Ты где?

— В Париже. Я хотел бы увидеться с детьми. Сегодня или завтра утром, потому что днём я уезжаю.

— Женя и Толя у мамы и сестры в Петербурге. А Валя со мной. Приезжай сейчас, пока я дома.

— Хорошо, Ольга. До свидания.

Он знал, где она живёт. Ведь много лет назад, когда началась его оказавшаяся бесконечной эмиграция, он был в её квартире, в которой тогда и зачал свою единственную дочь Ваву. Ему захотелось купить ей подарок, и по дороге Пинхас заскочил в магазин. Милая девушка продавец предложила разноцветную тряпичную куклу.

Пинхас дёрнул за цепочку и колокольчик коротко и глухо прозвенел за дверью. Дверь открыла Ольга Николаевна. Со времени их последней встречи она очень изменилась, поправилась, поседела, и её уже немолодое лицо покрылось большими глубокими морщинами. Ольга была на семь лет старше и сегодня эта разница в возрасте проявилась со всей очевидностью.

— Привет, Пинхас.

— Здравствуй, Ольга.

Она обернулась и позвала дочку.

— Валюша, иди сюда. Это твой папа.

Девочка сидела на потёртом кожаном диване, держа в руках книгу. Она застенчиво взглянула на вошедшего в гостиную огромного мужчину. Она знала об отце, который жил далеко в Италии, и её теперь вдруг сковал страх. Пинхас подошёл и протянул ей большую картонную коробку. Она с некоторым опасением открыла её и, увидев куклу, заулыбалась и взяла ей на руки.

— Вале семь лет, Пинхас. Она уже взрослая. В наше время дети быстро растут. Она уже лучше меня говорит по-французски и читает.

— А русский она знает?

— Понимает и немного говорит. Многие эмигранты навещают меня здесь. Женя и Толя тоже говорили с ней по-русски. Но я чувствую, что она предпочтёт быть француженкой и остаться в Европе.

— Можно я буду звать тебя Вава? — обратился Пинхас к девочке.

— Ладно, мне даже нравится, — ответила она. — А как тебя зовут?

— Пинхас.

— Очень шипящее у тебя имя.

— Это — еврейское имя. Я ведь еврей.

Девочка с интересом посмотрела на Пинхаса, потом перевела взгляд на маму. Но рождавшийся в её голове вопрос она так и не смогла сформулировать.

— Спасибо за куклу, — произнесла она. — Я уже давно не игралась в них.

— Ты уже большая девочка, — вздохнул он и с нежностью посмотрел на дочь. — Но взрослой ты ещё успеешь быть.

— Пинхас и Валюша, идите сюда, — позвала их Ольга.

Они сели за стол в небольшой кухне. Круассаны и булочки на большом блюде пахли ванилью и свежим шоколадом. Ольга купила их в ближней пекарне, куда зашла после разговора с Пинхасом по телефону. Она вскипятила чайник, заварила чёрный чай и разлила его по чашкам. Чай пили с вишнёвым вареньем, которое Ольга варила по привычке каждый год.

— А почему ты не живёшь с нами? — вдруг спросила Валя.

— Я живу далеко, в Италии, — затрудняясь с ответом, произнёс Пинхас. — У меня там работа. Сейчас война, а когда она кончится, я буду к тебе часто приезжать.

Девочка замолчала, задумавшись над словами откуда-то появившегося отца. Не мог он ещё объяснить дочери, что жизнь иногда разводит людей, когда кончается любовь, и они утрачивают духовную связь друг с другом.

Рутенберг поблагодарил Ольгу за угощение, поднялся и подошёл к девочке.

— Ну, давай попрощаемся? — спросил он её.

Она доверчиво взглянула на него ещё не потускневшими синими глазами. И неожиданно для самого себя он поднял дочь и прижал к груди. Девочка откликнулась на порыв отца и молча обняла его за шею.

В Лондоне

1

Кале, откуда отошёл паром, скрылся в утренней дымке. Ла-Манш, разбуженный свежим северным ветром, бил по судну невысокими частыми волнами. Рутенберг стоял на его носу, всматриваясь в далёкие ещё неясные очертания английского берега. Лет семь назад, после бегства из России, он уже совершал этот путь, думая найти пристанище на туманном Альбионе. Но работу тогда найти не смог и вернулся на континент, где было больше русских знакомых и друзей. Теперь он плыл на этот загадочный остров, чтобы завоевать его рождённой им идеей Легиона. Вскоре стал виден белый обрывистый берег и через полчаса он уже сошёл с парома на пристань небольшого портового городка Дувр. Война преобразила Дувр. Отсюда во Францию уходили по ночам боевые корабли, перебрасывающие на континент в горячую топку войны английские войска. Судна эти во множестве стояли вдоль причалов, дожидаясь своей очереди выйти в Ла-Манш.

Отсюда в Лондон Рутенберг добирался поездом. Он сидел у окна и смотрел на чуть потускневшие зелёные холмы и поля, на пастбища со снующими по ним коровами и овцами, на уже подёрнутые желтизной рощи и перелески. Ничего не говорило об охватившей Европу войне. Такое же впечатление производил и Лондон, когда он сошёл с поезда на станции Виктория и ступил на оживлённые улицы огромного города. Он решил остановиться в Grosvenor Hotel, расположенном возле вокзала на Букингем-палас-роуд. Отсюда в центре города было недалеко до правительственных учреждений, что во многом и утвердило его в мысли там поселиться.

На следующее утро он уже сидел в приёмной министерства иностранных дел с рекомендательным письмом Бриана. Средних лет секретарь доложил Эдварду Грею о посетителе.

— Элиот, попросите его войти, — услышал Рутенберг голос министра.

Пинхас был уже осведомлён в его активной политике, во многом содействовавшей перерастанию австро-сербского конфликта в общеевропейскую войну. А заключённое им соглашение с Россией привело к возникновению военно-политического союза Антанта. Он вошёл в просторный оформленный в имперском стиле кабинет. Сидевший за огромным столом высокий моложавый безусый джентльмен пристально посмотрел на него, открыл протянутый Пинхасом конверт и прочитал рекомендательное письмо.

— Не могу отказать Вам во внимании, господин Рутенберг, — произнёс Грей. — Аристид мой друг. Мы с ним создавали наш тройственный союз.

— Господин министр, я представляю здесь широкое общественное движение, целью которого является утверждение права еврейского народа на Эрец-Исраэль. Но для создания государства моему народу следует помочь Великобритании завоевать свою историческую родину. Я составил петицию, в которой излагается наш план организации Еврейского легиона.

Он протянул Грею переплетённую в тонкий серый картон брошюру. Министр взял её, полистал, согласно кивнул и посмотрел на Пинхаса.

— Я и моё правительство непременно изучит этот материал. Я вижу, что ваше предложение хорошо аргументировано. Не могу ничего Вам обещать, но буду в меру сил содействовать принятию и пропаганде Вашей идеи. Премьер-министр Герберт Асквит с пониманием относится к потребностям Вашего народа.

— Буду Вам очень благодарен, господин Грей. Если потребуются мои разъяснения и ещё какие-нибудь документы, я к Вашим услугам.

Рутенберг вышел из кабинета с чувством выполненного долга. Его предложение о Легионе теперь, несомненно, дойдёт до совета министров и главы правительства Его Величества короля. Он не мог знать, что петиция была скопирована ещё в гостиничном номере в Бордо секретным русским агентом и легла на стол директора Департамента полиции, возможно, даже раньше, чем на стол сэра Эдварда Грея.

2

Натаниэл Ротшильд справедливо считался самым могущественным человеком в Великобритании. Тридцать лет назад он получил от королевы Виктории наследственный титул лорда и первым среди евреев стал членом палаты лордов. Рутенберг понимал, что его слово может стать решающим. Он подошёл к Вестминстеру в день заседания парламента. Пожилой барон приехал сюда на своём узнаваемом всеми конном экипаже. Рутенберг подошёл к нему, представился и протянул конверты с рекомендательными письмами, вложенными в конверты с отпечатанным на них гербом династии.

— Господин Ротшильд, я хотел бы переговорить с Вами об одном важном деле, — обратился он.

— Я вижу письмо Эдмона. Я его прочту. Жду Вас завтра у себя дома в одиннадцать часов утра. Я распоряжусь, чтобы Вас ко мне пропустили.

— Благодарю Вас, лорд, — сказал Рутенберг.

На следующий день таксист живо довёз его к роскошному дворцу в центре города. Узнав, что господин едет к самим Ротшильдам, он испытывал к пассажиру явное уважение, по дороге рассказал ему о несметном богатстве Ротшильдов, принадлежащих им банках и огромной по размерам и стоимости собственности в Мейфэр, центральном районе Лондона. Пинхас расплатился со словоохотливым шофёром и подошёл к ограде дворца. Там его уже ждали и сопроводили в приёмную. Пинхаса поразила роскошь, с которой были обставлены и украшены вестибюль и комнаты. Пинхас увлекался искусством, был знаком с коллекцией Эрмитажа в Санкт-Петербурге, бывал в Лувре, музеях Рима и Флоренции. Поэтому, рассматривая здесь картины с золочёными рамами, сразу осознал их высокую ценность.

В салоне вскоре появился престарелый благородного вида барон и круглолицый господин средних лет, манеры которого говорили о его принадлежности к знаменитой семье.

— Господин Рутенберг, я ознакомился с письмами. Поэтому со мной и мой сын Лайонел Уолтер. Он сегодня глава еврейской общины и лидер сионистов.

Лайонел протянул руку Рутенбергу. Как член либеральной партии, он был депутатом парламента и являлся весьма активным политиком.

— Я слышал об обществе, которое Вы организовали в Италии, — произнёс Лайонел. — Сам я тоже сторонник создания в стране Израиля еврейского национального дома.

— Но этого недостаточно, сэр, — заявил Пинхас. — За свою родину нужно ещё и сражаться и если придётся, то и пролить кровь. Позавчера я подал на рассмотрение сэра Грея петицию, где обосновал свой план создания еврейского военного формирования в составе британской армии.

— Это очень интересно, господин Рутенберг, — сказал лорд Натаниэл. — Я поговорю со своими коллегами, возможно, удастся увидеться и с премьер-министром. Вы можете передать мне экземпляр петиции?

— Конечно, — обрадовался Пинхас и протянул ему брошюру, которую утром положил в кожаную папку. — Я очень надеюсь на Вашу помощь.

— Нам небезразлична судьба еврейского народа, — сказал Лайонел. — Пора, наконец, покончить с его двусмысленным положением. У всех наций есть своя страна и наша тоже её достойна. Война, которую ведёт наше правительство, я надеюсь, создаст необходимые условия для завоевания Палестины.

После изысканного обеда Рутенберг попрощался с гостеприимными хозяевами и покинул дворец.

3

Солнце посылало на Лондон свои тёплые лучи, освещая богатые красивые фасады домов. И словно подсознательно отвечая на этот нежданный призыв Светила, на улицы высыпало множество спешащих куда-то людей. Окрылённый удавшейся и обещавшей большие надежды встречей с Ротшильдами, Рутенберг с удовольствием шёл по прекрасному имперскому городу. Оказавшись недалеко от гостиницы, он подумал, что заслужил короткий, но столь необходимый отдых. Он зашёл в фойе и хотел было подняться в свой номер, как неожиданно перед ним оказались двое мужчин, одежда и манеры которых красноречиво говорили об их принадлежности к лондонской полиции.

— Господин Рутенберг, Вы арестованы, — сказал усатый сержант. — Нам поручено сопроводить Вас в Скотленд-Ярд для дознания.

Богатый революционный опыт подсказал ему не поднимать шума, а подчиниться и следовать за ними. Они подошли к автомобилю и его попросили сесть на заднее сиденье вместе с констеблем. Минут через двадцать машина заехала во двор особняка и остановилась возле входа. Рутенберга провели по коридору и слегка подтолкнули в сторону большой деревянной двери. Он оказался в кабинете, похожем на все другие кабинеты госучреждений, которые ему довелось видеть. За столом сидел комиссар полиции, высокий статус которого подчёркивал элегантный костюм и знаки отличия на пиджаке и плечах.

— Садитесь, господин Рутенберг, — вежливо улыбаясь, сказал он. — Я бы хотел задать Вам несколько вопросов.

— Нет, это я хочу спросить Вас о причине моего ареста, — произнёс Пинхас. — Я нахожусь здесь с важной миссией. Вчера был принят министром иностранных дел Эдуардом Греем, а сегодня встречался с лордом Ротшильдом.

— У нас появились сведения о Вашей принадлежности к российской оппозиционной партии эсеров и Вашей деятельности как члена террористической организации. Мы не можем позволить Вам находиться в Англии, являющейся союзницей России в нынешней войне.

— Сэр, я уже много лет не являюсь членом партии, с которой порвал по личным и идеологическим соображениям. Я уже давно проживаю в Италии, где весьма успешно занимаюсь предпринимательством в области проектирования и строительства гидротехнических сооружений. А сейчас я прибыл сюда, как представитель итальянского комитета, членами которого являются весьма известные итальянские общественные деятели, в числе которых и бывший премьер-министр Луццати.

— А перед поездкой в Англию Вы обращались к английскому консулу? — спросил полицейский, спокойно взирая на Рутенберга.

— Конечно, — подтвердил он. — Я встречался в Париже с вашим послом. Он проявил большой интерес к моей поездке.

— Ну что ж, не смею Вас больше задерживать, — миролюбиво произнёс комиссар. — Вы понимаете, у нас были серьёзные основания с Вами переговорить. Теперь я не вижу причины препятствовать Вашему пребыванию на территории Англии. Желаю Вам успеха.

Он вызвал в кабинет служащего.

— Инспектор, позаботьтесь отвести господина Рутенберга в гостиницу.

— Слушаюсь, комиссар, — по-военному ответил полицейский.

Рутенберг от услуги комиссара не отказался. Усталость, вызванная событиями сегодняшнего дня и связанным с арестом нервным напряжением, навалилась на него своей невыносимой тяжестью. И войдя в номер, он сразу прилёг на диван и мгновенно провалился в сон. Когда он проснулся, в комнату проникал тусклый свет уличных фонарей. Ранний вечер опустился на Лондон, оглашая его отдалёнными гудками поездов с железнодорожного вокзала, шумом проезжавших по Букингем-палас-роуд автомобилями и неясными звуками огромного города. Рутенберг поднялся и, оправив слежавшийся костюм, вышел из номера. В вестибюле он почувствовал вкусный запах кухни, и ощутил настойчивый здоровый призыв голода. В большом зале ресторана он увидел свободный стол возле высокого окна и направился к нему. Подошёл энергичный молодой официант и положил перед ним меню. Пинхас попросил парня не уходить и заказал ростбиф с рисом и стакан чая с заварным пирожным.

После сытного ужина он решил пройтись. Выйдя из гостиницы, Рутенберг повернул направо и, миновав сквер, двинулся по улице, наслаждаясь прохладой и неожиданной лёгкостью. Вскоре он оказался на площади с недавно возведённым в её центре мемориалом королевы Виктории. Над ней, сидящей на троне, простирала золотые крылья богиня Победа. «Мне бы тоже не помешала моя победа», — подумал он и, обойдя мемориал, подошёл к высокой ограде, украшенной позолоченными гербами. За оградой в сумерках высилась тёмная громада Букингемского дворца, смотревшего на столицу империи и весь завоёванный ею мир через окна освещённых люстрами залов и внутренних покоев. И Рутенбергу стал сразу очевиден смысл начавшейся войны. Великобритания, Франция и Россия стремились сохранить и расширить свои владения, которые хотела отобрать и присвоить окрепшая и заявившая о своих правах Германия. Его вдруг охватило чувство одиночества. Огромный город жил своей чужой ему жизнью, равнодушно простираясь во все стороны мимо него. Ему с трудом удалось освободиться от этого незваного чувства. «Я сделал свой выбор, — подумал Рутенберг. — Я сознаю своё предназначение и страстное желание повернуть к лучшему судьбу моего народа. А это не может не обречь на одиночество. Оно свойственно людям, стремящимся разорвать круг привычного существования. Я не имею права быть слабым». Так рассуждал Пинхас, медленно ступая по вечернему городу. Он хотел вначале пойти по Мэлл, протянувшейся вдоль пожелтевшего Сент-Джеймсского парка, на Трафальгарскую площадь, но посчитал достаточной прогулку, которую совершил. Ему ещё предстояло организовать встречи с людьми, которые в будущем могли ему пригодиться.

4

На другой день он отправился в Лондонское отделение Сионистской организации. Оттуда он вышел с номером телефона знаменитого писателя и активного общественного деятеля Израэля Зангвилла. Рутенберг созвонился с ним и уже в полдень поехал к нему домой.

Дверь ему открыл высокий человек с выразительным еврейским лицом и короткими курчавыми волосами над белым широким лбом. Он окинул Пинхаса изучающим взглядом и жестом пригласил войти. Маленькие овальные очки блеснули отражённым, проникшим через окно светом дня.

— Сразу заявляю, я уже давно не сионист, а территориалист, — решительно определил он с самого начала свою позицию.

— Мне это известно, — миролюбиво произнёс Пинхас, — и у меня нет какого-либо намерения спорить с Вами.

— Вы, господин Рутенберг, наверно, слышали о новой концепции еврейского государства, появившейся на Шестом сионистском конгрессе в связи с вопросом переселения евреев в Уганду. Несколько лет назад я принял её и даже сформулировал лозунг: «земля без народа для народа без земли».

— Конечно, мне это известно. Вы предполагаете, что государство можно создать в любом месте, не только в Эрец-Исраэль.

— Я в этом убеждён, — страстно произнёс Зангвилл. — Арабы, проживающие в Палестине, никогда не позволят евреям основать его там. Недавно встречался с Эдвардом Греем. Он обещал поговорить с представителем России о демократических правах и свободах евреев.

— Дорогой Израэл, не тешьте себя иллюзиями. Я прекрасно знаком с российским обществом. Оно отравлено антисемитизмом. Спасение евреев только на их исторической родине. А сейчас у них появилась возможность помочь британской армии отвоевать её у оттоманов.

— Да, я слышал о Вашем плане. Но идеалистом я уже был.

— Я, господин Зангвилл, тоже в молодости был революционером-идеалистом, — сказал Рутенберг. — Сейчас я трезвый реалист. Вы знаменитый писатель, у Вас огромный авторитет. Я прошу Вас призвать молодёжь вступать в Еврейский легион.

— Ваше предложение слишком не вяжется с моим пониманием действительности, — вздохнул Израэл. — Не могу Вам ничего обещать, но я подумаю.

Потом они пили чай и продолжали разговор. Пинхас попытался ещё раз убедить Зангвилла поддержать его план. Он попрощался и ушёл, сознавая непреодолимую разницу в их взглядах.

На следующий день Рутенберг попросил у администратора гостиницы почтовую бумагу и, увидев в дальнем конце вестибюля свободный стол, направился к нему. Уезжая из Италии, он обещал Давиду Гольдштейну сообщать о продвижении миссии, ради которой пустился в дорогу. Здесь в далёкой стране ему очень не хватало его умного всё понимающего друга. Он сел за стол и начал писать:

«Дорогой Давид Рафаилович.

О моих приключениях при приезде в Англию, включая арест, Вы, вероятно, знаете. Просил сестру Вам написать.

Видел вчера Зангвилла. Он „территориалист“, но не „сионист“; „моралист“, а поэтому не видит возможности изгнать из Палестины арабов, которые там в большинстве. Его интересует равноправие евреев в России, и сэр Грей ему „обещал“ сделать, что сможет… В территорию еврейскую не верит. Через 2–3 поколения русским евреям будет так же хорошо, как и английским. Спорить с ним не время, конечно. И переубедить его, конечно, не удалось бы все равно ни в чём.

Сегодня у меня свидание с Mr Cowen — душеприказчиком Герцля, видным сионистом. Вид его магазина готового белья не говорит за большую воинственность его. Самого мистера еще не видел. Вообще настроение у меня здесь скверное. А сидеть приходится и, может быть, не на что будет уехать, не только ни с чем.

Не унывайте. Желаю добра.

Крепко жму руку,

П. Рутенберг».

Закончив, он откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. «Пожалуй, всё, что можно сделать в Лондоне, я сделал, — подумал он. — Пора двигаться дальше». Он сложил лист бумаги, сунул его в конверт и написал на нём адрес. Он мог бы отдать письмо администратору, но ему вдруг захотелось пройтись. Почта находилась недалеко от гостиницы. Пинхас поднялся и вышел на улицу.

Хаим Вейцман и Ахад-ха-Ам

1

Оставалось лишь познакомиться с проживавшим в Манчестере доктором Хаимом Вейцманом, о котором сказал ему в Париже английский посол. Номер его телефона в Лондоне ему узнать не удалось, и Рутенберг решил отправиться в путь на свой страх и риск. У него было, однако, рекомендательное письмо Марселя Кашена, одного из руководителей французской социалистической партии. Однако он не относился к этому письму всерьёз. Вейцман не был участником социалистического движения и его отношения с лидером социалистов вызывали у Пинхаса большие сомнения. Но в Лондоне получить другие рекомендации ему не удалось.

Через два дня он выехал в Манчестер. Поезд прибыл на вокзал под вечер. Сумерки стремительно сгущались над городом, покрытым пеленой серых облаков. Всё предвещало осенние дожди и холодные промозглые ночи. Но летнее тепло ещё держалось в воздухе, и Рутенберг подумал, что может быть успеет вернуться в благословенную Италию до наступления здешних холодов. На привокзальной площади он сел в такси и назвал шофёру адрес.

Дверь открыл человек лет сорока с высоким лбом, продолженным большой чистой залысиной. Длинный цветастый халат облегал его широкие плечи и стройную худощавую фигуру. Он пристально и с большой долей недоумения посмотрел на огромного и странного незнакомца.

— Кто Вы? — с опаской спросил Вейцман.

— Пинхас Рутенберг, — представился ночной гость. — Извините за поздний визит. Все поезда из Лондона приходят сюда вечером. Если желаете, вот рекомендательное письмо Марселя Кашена.

Он извлёк из кармана плаща плотный конверт и протянул его хозяину. Вейцман прочитал, и натужная улыбка изменила его лицо.

— Заходите, господин Рутенберг, — произнёс Вейцман. — У меня с Кашеном шапочное знакомство, но отношусь к нему с большим уважением. Он очень хорошо Вас характеризует.

Они вошли в слабо освещённую гостиную и сели в кресла.

— Вы обратились ко мне на русском, но я не часто на нём говорю.

— Вы очень хорошо говорите, господин Вейцман.

— Спасибо за комплимент. Я родился в Российской империи, после хедера закончил реальное училище в Пинске. Только после этого отправился в Германию получать образование. Видите, у меня было достаточно времени овладеть русским языком.

— У нас с Вами похожая биография. Но в отличие от Вас, высшее образование я получил в Петербурге. А российская действительность, ещё когда я был студентом Технологического института, окунула меня в революцию.

— Я не большой знаток русской истории, Пинхас.

— Во всяком случае, Хаим, у Вас не было причин испытать разочарование.

Рутенберг поведал ему о своём эсеровском прошлом, дружеской близости с Гапоном, его предательстве и казни.

— Так Вы выдающийся революционер, Пинхас, — уважительно произнёс Вейцман. — И что же привело Вас ко мне?

— Я нахожусь в Великобритании, как представитель влиятельного итальянского общества, целью которого является утверждение на европейском и американском континентах права еврейского народа на Эрец-Исраэль. А это стимулирует моё желание знакомиться с людьми, которые могут стать нашими союзниками.

— Я уже несколько лет знаком с лордом Бальфуром. Мне удалось убедить его в справедливости нашей идеи национального дома в Палестине. Мы, действительно, работаем на одном с Вами поле.

— Хаим, я очень это ценю. Но в условиях разгорающейся войны наш народ не может смотреть со стороны на битву империй, а должен сражаться за свою страну. Я встретился в Лондоне с Эдвардом Греем и подал петицию о создании Еврейского легиона в составе британской армии.

— Я Вас понимаю. К сожалению, сионистская организация сегодня предпочитает соблюдать нейтралитет. У неё есть весьма серьёзные доводы против Вашей точки зрения. Поверьте, я был бы склонен Вас поддержать, но мои коллеги…

— Я Вам благодарен за понимание. Война всегда представляла собой локомотив истории. Не воспользоваться ею для создания после победы Антанты еврейского государства мне представляется непоправимой ошибкой.

— Господин Рутенберг, Вы говорите с большой убеждённостью и искренностью, но очевидно не знакомы с истинным положением, — усмехнулся Вейцман. — А я не сторонний наблюдатель. После Восьмого Сионистского конгресса я посетил Палестину. Вернулся с предложением усилить эмиграцию туда евреев и поселенческую деятельность.

— Спасибо, господин Вейцман. Перед тем, как я покину Великобританию, я хотел бы встретиться с Ашером Гинцбергом. Он больше известен под псевдонимом Ахад-ха-Ам. Вы знакомы с ним?

— Конечно, — подтвердил Хаим, — мы с ним приятели. Но я хочу Вас предупредить, он не палестинофил. Не думаю, что он Вас поддержит.

— Вы не дадить мне его адрес или телефон?

— Я Вам их сейчас запишу.

Он поднялся и прошёл в свой кабинет. Вернувшись, он протянул Пинхасу вырванный из записной книжки листик бумаги.

— Очень Вам благодарен. Я заинтересован в добрых отношениях с Вами.

— Я тоже, Пинхас. Желаю Вам успеха.

— Если Вы не против, я Вам напишу, — сказал Рутенберг. — Ещё раз извините за поздний визит.

Он пожал руку хозяину и, поклонившись появившейся в гостиной Вере, жене Вейцмана, вышел из дома.

Рутенберг, испытывавший серьёзные денежные затруднения, решил не останавливаться в гостинице Манчестера, а вернуться на вокзал и первым же поездом выехать в Лондон. Всю ночь он просидел в зале ожидания, боясь проспать утренний поезд.

В полдень он уже ступил на перрон столичного вокзала. Шёл мелкий дождь, и лёгкий озноб заставил его затянуть ремень его серого плаща, поднять воротник и открыть зонтик. На привокзальной площади он спросил полицейского, откуда можно позвонить. Ближайший телефон находился на станции. Мужчина на другом конце линии спросил, по какому он делу и, поразмыслив несколько секунд, попросил приехать к нему в семь часов вечера.

Захотелось есть, и Пинхас зашёл в один из ресторанов, зазывавших людей укрыться от дождя в своих тёплых помещениях. Пообедав, он не торопился уйти, а посидел ещё какое-то время, смотря через окно на полупустынную улицу и спешащих по своим делам прохожих под чёрными складными зонтиками. Потом поднялся, вышел из ресторана и поднял руку, подавая таксистам знак. Один вскоре остановился и Рутенберг попросил подвезти его к Grosvenor Hotel. На вокзале Виктория он узнал, когда утром отходит поезд на Дувр, и купил билет на завтра. До назначенной встречи оставалось ещё четыре часа. Он вошёл в вестибюль гостиницы и поднялся к себе в номер.

2

В доме Гинцберга его ожидал сюрприз: в гостиной, куда Пинхас вошёл вслед за Ашером, оказался и Вейцман. Удивление сменилось улыбкой, пасмурное настроение хмурого дня развеялось и просветлело. Ощущение одиночества, возникшее и нараставшее с прошлой ночи, исчезло, и он опять поверил в существующее и неистребимое братство единомышленников.

— Шалом, Пинхас, — посмеиваясь, произнёс Вейцман. — Рано утром я поспешил отправить Ашеру телеграмму. Хотел предупредить, что Вы к нему придёте и попросить сообщить мне о вашей беседе и её результатах. Но, поразмыслив, решил присоединиться к вашему разговору, сел на поезд и сразу сюда. Мы с Ашером дружим много лет, со Второго Сионистского конгресса, хотя в некоторых вопросах расходимся во мнениях.

— Я уже не раз сталкивался с разными точками зрения, — улыбнулся Рутенберг. — Сионизм настолько многолик, что я боюсь за его здоровье.

— Да, это проблема, уважаемый гость, — присоединился к разговору Гинцберг.

Худощавый пожилой человек, известный во всём еврейском мире по имени Ахад-ха-Ам, сверкнув стёклами очков, посмотрел на Пинхаса добрым внимательным взглядом.

— Я уже на Первом конгрессе понял, что политический сионизм Герцля и Нордау далёк от еврейских ценностей и традиций и предложил концепцию «духовного сионизма».

— Я читал Ваши статьи, дорогой Ашер, и понял, что заселению Эрец-Исраэль Вы предпочитаете рассеяние, — заметил Пинхас.

— Не совсем так, Пинхас. Я считаю, что нашему народу, чтобы он сохранился и не растворился среди других народов, необходим мощный духовный центр. В него должна превратиться Страна Израиля благодаря возрождению и накоплению еврейских ценностей. В этом заключается историческая миссия поселенцев. Именно это будет питать национальное самосознание и сохранять единство народа в странах рассеяния.

— А я думаю, Эрец-Исраэль для того, чтобы там жить, а не восхищаться ею со стороны, — возразил Рутенберг.

— Ашер, наш гость приехал в Лондон не для того, чтобы любоваться его красотами, — уже серьёзно сказал Вейцман. — Он передал министру Грею петицию.

— О чём она? — спросил Ашер.

Рутенберг открыл папку и протянул Гинцбергу переплетённый документ. Он быстро его пролистал, и, закончив чтение, посмотрел на гостя.

— Идея легиона серьёзная и Вы хорошо её обосновали. Но, по-моему, преждевременная. Я боюсь, Османская империя, узнав о решении английского правительства создать военные еврейские формирования, выгонит нас из Палестины.

— Она не успеет применить репрессии, Ашер, — возразил Рутенберг. — Всё идёт к тому, что Германия очень скоро втянет её в свою кампанию. Тогда ничто не будет препятствовать Британии и Франции ввести туда войска.

— Возможно. Но мне кажется, здешние сионисты пока не готовы к таким демаршам, — сказал Гинцберг. — Есть хорошая русская поговорка: «Соловья баснями не кормят». Предлагаю перекусить и выпить за встречу.

Стол был уже накрыт для лёгкого ужина. Рутенберг заметил, как во время разговора в гостиную несколько раз заходила женщина средних лет в длинном платье с покрытыми платком чёрными волосами и приносила посуду и блюда с едой. Он слышал, что Ашер, получивший в доме отца, богатого торговца и правоверного хасида, традиционное еврейское воспитание, по воле родителей женился на религиозной девушке в юношеском возрасте.

— Спасибо, Ребекка, — поблагодарил Гинцберг.

Сели за стол. Хозяин разлил по рюмочкам красное вино, посмотрел на гостей, кивнул им и молча выпил. Всё самое важное, что объединяло их, троих российских евреев-эмигрантов, было уже сказано.

Глава II. Еврейский легион

В Женеве

Проехав с севера на юг всю Францию, Рутенберг оказался в Женеве. Сегодня в первый день ноября в живописном тёплом городе на берегу озера ему бы хотелось отдохнуть от дел, множившихся и плодившихся день ото дня. Да, он уже не мог и не желал от них отказаться. Он вершил миссию, которую возгласил и принял на себя. Так еврейские пророки пытались вернуть свой народ на предназначенный ему путь. Они были избраны волей Всевышнего, который тогда был в постоянной связи с ними и говорил их устами. Рутенберг был далёк от мысли о своей избранности. Горевшая в нём страсть положить конец страданиям народа и вернуть его в обещанную ему страну давала силы и побуждала к действию. Но он устал. Ведь он всего лишь человек и возможности его не безграничны. Ему многое удалось в эту поездку. Возможно, никто бы не смог за такое короткое время столько сделать. В Бордо он достучался до руководителей Франции и завязал знакомство с бароном Ротшильдом. В Лондоне он передал петицию министру иностранных дел Эдуарду Грею и познакомился со многими людьми, участие и поддержка которых его идеи и цели ему очень важна. Он понимал, что дело сдвинулось с мёртвой точки и следует ожидать какого-то решения правительства Великобритании. Да и премьер-министр Франции тоже проявлял заинтересованность.

Ему следовало выехать в Италию, но обстоятельства задерживали его в Женеве. Некоторое время назад, уже на обратном пути, он понял, что в Италии для национального воодушевления очень нужен знаменитый человек. Выбор пал на поэта-сиониста Хаима-Нахмана Бялика, который сейчас находился в Швейцарии. Самым подходящим для его поиска человеком был, конечно, Давид Гольдштейн. Пинхас направился на почту, сел за столик, взял лист бумаги и принялся за письмо.

«Дорогой Давид Рафаилович.

Я не смогу двигаться отсюда до среды. Времени тратить ни в коем случае невозможно. Необходимо поехать Вам немедленно, с ближайшим поездом в Швейцарию, разыскать Бялика и привезти его… Во что бы то ни стало и как можно скорее. Считаясь с тем, что каждый день очень дорог.

Придется огромную работу сделать у нас, в Италии. Придется поехать опять в Лондон. Надо кому-нибудь поехать в Россию и в Америку. Нам вдвоем этого, конечно, не сделать. Поэтому привезите Бялика, если найдете еще кого-нибудь из главарей сионизма, и его. Объясните, в чем дело. Скажите о поездке моей в Лондон, о положении здесь, в Италии. Я в среду или четверг буду в Милане, а оттуда с Бороховым поеду в Рим получить от правительства разрешение объявить в Италии, в месте, которое разрешат, сборный пункт еврейских волонтеров…

Рядовых людей с собой не везите. А условьтесь телеграфным адресом вызвать их. Подписывайтесь русской или лучше итальянской фамилией. Я буду подписываться Metsola, а Вы подписывайтесь Давидов (Davidoff), а то с немецкими фамилиями наши телеграммы, несомненно, будут задерживаться…»

Закончив письмо, он надписал конверт, положил в него исписанный своим летучим росчерком лист бумаги и бросил в почтовый ящик. Сознавая важность совершённого дела, он удовлетворённый вышел на улицу. Город жил своей мирной жизнью, не ощущая дыхание Великой войны, разворачивающейся на далёких от него полях Европы.

В Риме

1

В четверг Рутенберг сошёл на перрон Миланского вокзала. Оттуда он поехал к Марко Болафио, президенту «Pro causa ebraica», чтобы сообщить ему о результатах поездки в Лондон. После обеда, усталый и голодный, он, наконец, пришёл домой, о своём возвращении предупредив сестру по телефону.

Рахель ждала его в небольшой квартире на via Ciro Meriotti 10, которую он снимал за пятьсот франков в год. Она не виделась с братом уже почти месяц. Услышав его голос в телефонной трубке, она обрадовалась и сразу принялась за дело. За короткое время Рахель успела приготовить любимую им картошку с грибами и говяжьими котлетами. Она обняла Пинхаса на пороге квартиры. Рахель заметила, что он выглядит уставшим и немного осунувшимся.

— Садись, Пинхас, поешь. Уверена, ты голодный.

Он с аппетитом ел, а Рахель сидела по другую сторону стола и расспрашивала его о делах.

— Пинхас, тебе бы отдохнуть несколько дней, — предложила она. — Ты тратишь слишком много сил и энергии. Это может сказаться на твоём здоровье. А оно, я знаю, у тебя и так не ахти.

— Не могу я иначе, Рахель. Мы работаем ради великой цели. А для неё приходится жертвовать иногда и своим здоровьем.

— Но я всё же прошу тебя, — сказала она, чуть нахмурив лоб.

— Я постараюсь, Рахель, — кивнул он. — Не хочу тебя огорчать.

— Так мы договорились?

Она улыбнулась, ранние морщинки на её молодом лице разгладились, она поднялась и стала убирать посуду со стола.

— Я так и быть, один день отдохну, — произнёс Пинхас.

— Почему только один? — спросила Рахель.

— Послезавтра нам с Бером нужно быть в Риме. Это чрезвычайно важно.

— Что с тобой поделаешь, Пинхас, — вздохнула она. — И всё-таки береги себя. И ничего не принимай близко к сердцу.

— Хорошо, сестра. Спасибо за роскошный обед.

Он взял телефонную трубку и набрал номер Борохова.

— Бер, привет. Я приехал, как и обещал. Будь готов, завтра вечером выезжаем в Рим. Ты знаешь, когда отправляется поезд?… Верно… Я куплю билеты и буду ждать возле вагона. Ты меня найдёшь. Будь здоров.

Он положил трубку на аппарат и пошёл в свою комнату. Усталость вскоре уложила его в постель. Он провалился в глубокий целительный сон.

В купе спального вагона они обсудили предстоящие им в столице дела и легли спать. Они понимали, насколько важна поездка и сколько усилий и воли она потребует от них.

Особые надежды Рутенберг возлагал на еврейскую часть политической элиты Италии. Но уже первые встречи принесли разочарование: евреи, члены кабинета министров, искали всякую возможность отстраниться от принятия решения. Формально у них для этого были все основания: Италия сохраняла нейтралитет, и, опасаясь обвинения бывших союзников, кабинет министров не спешил давать разрешение на открытие пунктов мобилизации, оказывать поддержку еврейским военным формированиям и официально объявлять место сбора волонтёров в Италии. Тем более не был заинтересован в военной подготовке их на территории страны.

2

Рутенберг не без труда добился приёма влиятельного члена правительства. В большой комнате с высокими потолками и старинной мебелью он увидел за большим письменным столом моложавого седого человека с пышными седыми усами в черном костюме, белой рубашке со стоящим воротником и белом галстуке, торопящего что-то записать в блокноте. Увидев приглашённого в кабинет посетителя, он поднялся и пошёл навстречу ему.

— Синьор Рутенберг, пожалуйста, садитесь, — сказал он и показал на кресло возле стола. — Я слышал о Вашем значительном участии в создании «Pro causa ebraica». Я всецело поддерживаю его цели и задачи.

— Синьор Соннино, я бы не хотел, чтобы наш комитет занимался только пропагандой. Создание благоприятной атмосферы и влияние на общественное мнение очень важно, но это лишь скромная часть наших задач. Евреи многих стран хотят сражаться за свою родину. Поэтому я прошу выделить им какое-либо место в Италии, где бы они могли собраться.

— Я сегодня утром ещё раз поднимал этот вопрос на заседании совета министров. Премьер-министр Саландра не готов сегодня выделять особое место для сбора волонтёров. Это не означает, что евреи не могут приехать в Италию и селиться в наших городах и посёлках. У нас демократическая страна, где гарантирована свобода, как её гражданам, так и гостям. Но мы пока не можем себе позволить создавать военные лагеря и разрешать там проведение военной подготовки. Это сразу же вызовет жёсткую реакцию наших потенциальных противников. Вы понимаете, кого я имею в виду.

— Я Вас понимаю, синьор Соннино. Вы советуете мне не добиваться сейчас решения этого вопроса, а выждать и лавировать в соответствии с развивающейся ситуацией?

— Вы меня прекрасно поняли, синьор Рутенберг. Искренне желаю успеха Вашему движению. Если бы я не был министром иностранных дел, членом кабинета, непременно бы принял в нём участие.

— Спасибо, синьор Соннино, за предоставленную честь говорить с Вами.

Они возвращались в Милан не в радужном настроении, цель не была достигнута, хотя возникла и полная ясность в точке зрения правительства по этому вопросу. Борохов особенно переживал неудачу.

— Я, Пинхас, понял одно. Итало-еврейский истеблишмент — это ассимилированные евреи, равнодушные к бедам еврейского народа и не разделяющие идеи сионизма. Многие из них сидят в министерских и парламентских креслах, являются лидерами партий, известными журналистами и деятелями искусства. Евреев в Италии мало, здесь нет никакого антисемитизма, они пользуются всеми правами, поэтому и достигли такого высокого положения. К еврейскому вопросу они относятся весьма прохладно. Они члены еврейской общины и синагогу посещают только по большим праздникам. Иврит никто, кроме раввинов, не знает.

— Несколько лет назад, когда я проходил во Флоренции свой обряд возвращения в еврейство, я видел там учеников иешивы. Они говорили на иврите.

— И это всё, Пинхас. Остальное делается на итальянском языке.

— Но согласись, Бер. Полное отсутствие антисемитизма создаёт благоприятные условия для нашей деятельности.

— Верно, значит, будем собирать народ здесь, в Италии, — согласился Борохов.

— Я уже написал Давиду и просил поехать в Швейцарию. Нужно разыскать там Бялика и привезти его сюда.

Рахели он позвонил из Рима перед возвращением. Сойдя в Милане с поезда, Рутенберг попрощался с Бороховым и поехал домой.

— Ты сделал всё, что мог, — сказала Рахель. — Я сварила твой любимый борщ с говядиной.

— Спасибо, сестра, я действительно устал и проголодался. Но как говорится, «назвался груздем, полезай в кузов». Поем, а потом немного отдохну.

Рахель сидела и смотрела на брата. Только перед ней Рутенберг мог выглядеть усталым и измождённым. Теперь он двигатель великого дела, ему ни перед кем нельзя показаться слабым и беспомощным. Поблагодарив Рахель, он прилёг на два часа. Потом поднялся, освежил лицо водой из-под крана, вытерся, оделся и вышел из дома.

В Берлине

В редкие свободные часы Рутенберг открывал карту, чтобы представить себе картину

военных действий. Его внутренний взор проникал через ткань пространства и видел вереницы людей, выгнанных войной из своих домов и дворов и растекающихся по дорогам Европы. Беженцы заполняли города, ища поддержки и помощи людей, и встречали почти везде безразличие и враждебность. Это были его соплеменники, которых отвергали и преследовали только за то, что они были евреями. Он знал, что лишь в одном Берлине их скопилось уже несколько десятков тысяч. Ему всё очевидней становилось желание бросить самым молодым из них призыв отправиться на юг в Италию, чтобы там присоединиться к легиону. Но Германия была противником Антанты, и власти могли арестовать Рутенберга за антигосударственную агитацию. Кроме этого, возникла ещё одна проблема. С начала войны деятельность всемирной Сионистской организации усложнилась. Она распалась на отдельные островки, утратившие связь между собой. Лишь соблюдавшая нейтралитет Швейцария могла теперь послужить каким-то мостом между ними. К счастью, именно в Берлине находился в этот время её Исполнительный комитет, генеральным секретарём которого был Курт Блюменфельд. С ним Рутенберг как раз хотел поговорить.

Оказавшись вновь в Швейцарии, он отправился в Цюрих, где сел на поезд и уже к концу следующего дня ступил на перрон Берлинского вокзала. Поздняя осень окрасила небо тёмно-серыми красками, моросил дождь, холодные капли которого падали на лицо, освежая его горячий от множества мыслей широкий лоб. На привокзальной площади он остановил такси и назвал водителю адрес гостиницы, где он решил остановиться. Великая война нанесла на облик города свой тяжёлый отпечаток. Люди торопливо двигались по улицам, словно стремясь поскорей укрыться в больших домах, уныло смотрящих на улицы чёрными глазницами окон.

В гостинице он постарался быстрей зарегистрироваться и записаться в книге администратора и получить ключ от номера. В нём было чисто и уютно. Поставив чемодан в угол, он снял пальто и шляпу и опустился в кресло. Так он посидел несколько минут, давая себе возможность отдохнуть и собраться с мыслями. Он неплохо знал Берлин, где осел в первое время после бегства из России. От гостиницы до квартиры, где находился Исполком Сионистской организации, было рукой подать. Поэтому он выбрал именно эту гостиницу. Можно сэкономить, и немало, на поездках по городу. Да и сам центр города, который он исходил пешком ещё много лет назад, был недалеко.

Голод напомнил ему, что пора подняться и выйти на улицу. Небольшой ресторан рядом с гостиницей горел тусклыми огнями своих витрин. Он сел за столик возле дальней стены и позвал официанта. Тот сразу распознал в нём еврея и хмуро улыбнувшись, положил перед ним меню. Его немецкий был несовершенен, но достаточен, чтобы читать и писать. Он быстро сделал выбор и вновь подозвал официанта. Тот принял заказ и отошёл, а Рутенберг принялся осматривать помещение. Всё было вполне обыденно, и он понял, никто за ним не следит. Большой опыт подпольной работы в России позволял ему быстро и безошибочно ориентироваться и оценивать ситуацию. На столе вскоре оказались эскалоп с жареным картофелем, зелёный салат с огурцами, помидорами и грибами и бокал светлого пива. С аппетитом поев и расплатившись, Рутенберг вышел на улицу. Стемнело, моросил дождь, но следовало размяться после неподвижности дальней дороги, которую пришлось преодолеть за последние сутки. Он прошёлся по городу, купил в киоске газету, потом вернулся в гостиницу и поднялся в номер. Никаких следов обыска не обнаружил и решил, что его пребывание здесь либо ещё не достигло высоких кабинетов полиции, либо никого из представителей властей не заинтересовало. Он разделся, помылся, лёг в постель и попытался почитать берлинскую газету. Но сказалась усталость прошедшего дня, и необоримый сон смежил тяжёлые веки его глаз.

Утром он поел в буфете и воспользовался телефоном администратора гостиницы. Мужской голос в трубке сообщил на немецком название организации.

— Господин Блюменфельд сегодня принимает? — спросил Рутенберг.

— Да. А кто Вы и когда желаете прийти?

— Рутенберг из Милана. Буду через час, — ответил он.

Дождь прекратился, и сквозь облака изредка даже проглядывало солнце. Прогулка освежила его после ночного глубокого сна, голова очистилась от посторонних мыслей и наполнилась вопросами, которые он хотел задать Генеральному секретарю.

Человек лет тридцати в добротном костюме с высоким покатым лбом, чёрными волнистыми волосами, крупным носом и короткими усиками, поднял на него глаза, сверкнув очками, и указал на стул возле стола.

— Я слышал о Вас, господин Рутенберг. Вы развернули такую деятельность, что Сионистской организации остаётся только закрыться, — попытался пошутить он.

— Сейчас всем работы хватит, — спокойно отреагировал Пинхас. — Война всколыхнула весь мир, и евреи оказались на гребне волны. Надо с этим что-то делать. Я в Манчестере встречался с Хаимом Вейцманом. Он не собирается отступать.

— Так получилось, что война разделила нашу организацию, — грустно произнёс Блюменфельд. — Исполнительный комитет, Генеральным секретарём которого я сейчас являюсь, должен руководить Сионистской организацией между её конгрессами. Отто Варбург, президент, в Берлине, а все прочие разбросаны по враждующим странам.

— Можно добираться через Швейцарию, — сказал Рутенберг. — Я приехал через неё. Пока никто не установил кордоны на границе её с Германией.

— Но могут это сделать в любой момент. Пока у Германии большие проблемы на восточном и западном фронте. Так что Вас, господин Рутенберг, привело в мой кабинет?

— Я являюсь представителем итальянского комитета «Pro causa ebraica», цель которого добиться права еврейского народа на Эрец-Исраэль.

— Но того же добивается и Сионистская организация, — заметил Блюменфельд.

— Верно и мы с ней, конечно, в одной упряжке. Но есть ещё один аспект этого вопроса. Мы хотим создать военные формирования евреев, которые будут сражаться в Палестине за свою страну.

— Я слышал об этом, господин Рутенберг. И что Вы предлагаете?

— В Берлине и в других городах Германии сейчас находятся десятки тысяч евреев-беженцев. Это серьёзный резерв будущей армии освобождения Палестины. Как бы к ним обратиться?

— Это вопрос большой политики, — произнёс Блюменфельд. — Я спрошу Отто. Но думаю, у него тоже не будет ответа. Нас дезавуируют как агентов Антанты. Представьте себе наш призыв воевать против Турции, союзника Германии. Хотя я, безусловно, поддерживаю Ваши планы.

— Что же делать, господин Блюменфельд?

— Думаю, Вам стоит встретиться с моим другом Альбертом Эйнштейном. Я ему сейчас позвоню.

Курт поднял телефонную трубку и набрал номер. Послышался голос человека, который Рутенберг не ожидал услышать.

— Альберт, привет. Это Курт. У меня в кабинете сейчас находится господин Рутенберг. Он может к тебе наведаться?

В телефоне прозвучали слова одобрения.

— Спасибо, Альберт. Я передам ему твой адрес. До свидания.

Блюменфельд положил трубку, написал что-то на листе бумаги и взглянул на Пинхаса.

— Он не только великий учёный, у него большое еврейское сердце.

— Спасибо, господин Блюменфельд. Для меня это совершенно неожиданно.

— Побеседуйте, а вдруг найдёте выход.

Он вышел на улицу и решил пройтись пешком, чтобы освежить голову свежим берлинским воздухом. Предстоящая встреча с великим учёным волновала его и требовала ясности мыслей.

Альберт Эйнштейн

В апреле 1914 года Альберт Эйнштейн покинул Цюрихский политехникум, где он учился, а потом, через много лет, стал профессором физики, и перебрался в Берлин. По рекомендации Макса Планка и Вальтера Нернста он возглавил физический исследовательский институт и стал профессором Берлинского университета. В этой должности ему не требовалось заниматься преподаванием, отвлекавшим его от размышлений о новой теории тяготения, над которой работал последние несколько лет. Как член Прусской академии наук он аккуратно посещал все заседания физического отделения и печатался в её «Трудах».

Он переехал в Берлин с женой Милевой и двумя сыновьями. Но семья рассыпалась и Милева с его любимыми мальчиками вернулась в Цюрих. Эйнштейн провожал их на вокзале, и не мог сдержать слёз. Он поселился в доме, где жила его двоюродная сестра. Эльза. Квартира, которая стала его кабинетом, находилась в том же доме этажом выше.

Туда и пришёл Рутенберг на следующий день. Дверь ему открыл сам учёный. Эйнштейн встретил его улыбкой и блеском глаз, словно излучавших добрый свет любви и человечности. Роста выше среднего и крепкого сложения, он внушал надёжность и спокойствие. Его крупная красивая голова была покрыта ещё не поседевшими тёмными волосами. Он сразу извинился, что одет в халат, а не в костюм, как обязывает его одежда дорогого гостя. Они сели в гостиной, обставленной дорогой старинной мебелью и мягкими диванами.

— Я знаю, что Вы уроженец России, — обратился он к Рутенбергу. — Полгода назад я получил приглашение Петербургской академии наук, подписанное физиком Лазаревым. Мне симпатичен сам этот учёный, я читал его статьи, но я отказался. Погромы и дело Бейлиса ещё будоражат моё чувство справедливости. Я тогда ему ответил, что нахожу отвратительным ехать в страну, где так жестоко преследуют моих соплеменников.

— В Берлине десятки тысяч беженцев-евреев, они совершенно бесправны и брошены на произвол судьбы, — произнёс Рутенберг. — Я как раз хотел обсудить с Вами этот вопрос.

— Я возмущён травлей, которую поддерживает наше правительство против несчастных еврейских беженцев из Польши и Российской империи. Политическая демагогия выводит меня из себя. Это явный антисемитизм, который я ненавижу.

— Господин Эйнштейн, у беженцев отчаянное положение.

— Я, господин Рутенберг, знаю их в лицо. Они приходят ко мне домой почти каждый день, и я стараюсь всем помочь.

— У меня возникла идея подсказать им, чтобы они двигались на юг, через Швейцарию в Италию, где я сейчас проживаю. Там отношение к ним другое. Пока что моя страна является частью тройственного союза с Германией и Австро-Венгрией. Но, уверен, она переметнётся и присоединится к Антанте.

— У меня резко отрицательное отношение к этой бойне, и я его не скрываю.

В это время в гостиную вошла миловидная женщина лет тридцати пяти.

— Это моя двоюродная сестра Эльза. Она мой ангел-хранитель. А наш гость Пинхас Рутенберг из Милана. Там много лет назад жила моя семья, а я пытался получить место в университете. Там и могила моего дорогого отца Германа.

— Альберт, я хочу вас угостить чем-нибудь, — сказала Эльза.

— Я полностью полагаюсь на твой вкус, — произнёс Эйнштейн.

Она вышла из комнаты и через минут пять вернулась с подносом, на котором находился чайный сервиз на двух персон, печенье и шоколад.

— Закусите, господа. Я вижу, у вас серьёзный разговор.

— Спасибо, дорогая. Ты всё правильно поняла.

Улыбнувшись на комплимент кузена, она вышла из гостиной, а они продолжили разговор.

— Я знаю, Вы один из авторов «Воззвания к европейцам», противник войны.

— Наше обращение стало ответом на шовинистический «Манифест девяноста трёх». Они, немецкие интеллектуалы, защищают военное наступление Германии! Это возмутительно! А в октябре я опубликовал статью, где обосновал свой пацифизм инстинктивным чувством, что убийство человека отвратительно, и глубочайшей антипатией к любому виду жестокости и ненависти. Очевидно, отношение ко мне враждебное. Начальник штаба Берлинского военного округа обратился с письмом к шефу полиции, в котором я упомянут, как неблагонадёжный.

— Но, если это битва за своё государство? — подтолкнул Пинхас своего собеседника к вопросу, который желал обсудить.

— Что Вы имеете в виду? — спросил Эйнштейн.

— Турция уже ввязалась в войну на стороне Германии, — продолжил Рутенберг. — Она многие годы не давала нашему народу автономию и право обосноваться в Эрец-Исраэль. Султан отказал даже Герцлю, который обещал ему финансовую помощь еврейского капитала Европы и Америки. Поэтому у меня нет никакой жалости к Османской империи. Я предложил странам Антанты создать еврейские военные формирования, которые будут сражаться в Палестине. Вы не против такой войны?

— Я не против, — задумчиво ответил Эйнштейн. — Это справедливая война. И знаете почему? Мне очень не нравится стремление многих моих еврейских друзей в Германии к ассимиляции. Это укрепило во мне чувство принадлежности к еврейскому народу. Я не сионист, всеми вопросами, связанными с сионизмом, я прошу заниматься моего друга Курта Блюменфельда. Но я понимаю, что моему народу необходимо какое-то убежище.

Рутенберга эта фраза Эйнштейна взволновала до глубины души. Ведь то же самое в своих еврейских приятелях и знакомых он видел и сознавал в то время, когда он решил стать частью своего народа. И отношение к Палестине, как стране, где народ может сохранить свою веру и национальную сущность, тоже очень напоминало взгляды его собеседника.

— Вы знаете, у нас одинаковое ощущение еврейства, — заверил Рутенберг. — Я тоже прошёл несколько лет назад такое возвращение. А был совершенно ассимилированным евреем и даже принял крещение, чтобы жениться на православной.

— Это так интересно, господин Рутенберг. Я был уверен, что я такой один. Вы знаете, я напишу статью и помещу в центральные газеты. У меня в Германии есть иммунитет, меня не тронут. Но я скажу, что, если Германия отвергает и преследует еврейских эмигрантов и беженцев, то есть страна, которая их примет и защитит.

— Я думаю, многие поймут, господин Эйнштейн. Народ наш не глуп. Мы будем ждать его в Италии.

Рутенберг попрощался с гостеприимным хозяином дома и вышел на улицу.

Persona non grata

1

Османская империя, как и предвидел Рутенберг, вступила в войну на стороне Германии и Австро-Венгрии. В конце октября турецкий флот обстрелял Севастополь, Одессу, Феодосию и Новороссийск, и Россия, а вслед за ней Англия и Франция объявили Турции войну. Правительство Великобритании могло бы теперь принять решение, которое Пинхас ждал от него. Увы, оно не торопилось и медленно и основательно взвешивало целесообразность использования еврейских военных подразделений.

Рутенберг к тому времени уже вернулся в Геную, где продолжил руководить своей небольшой компанией. Работа давала ему моральное удовлетворение и заработок, значительную часть которого он жертвовал на деятельность, связанную с созданием Еврейского легиона. Но Лондон молчал, и это вызывало его беспокойство. Теперь положение на Ближнем Востоке коренным образом изменилось, и в начале декабря он снова собрался в путь. Была ещё одна причина, побуждавшая его к новой поездке. Из России приходили нерадостные известия. Верховное главнокомандование русской армии стало проводить в восточных областях империи, где пролегал Восточный фронт европейской войны, безжалостные меры против еврейского населения. Его объявили поголовно нелояльным и насильственно выселяли во внутренние районы страны. На сборы отводилось двадцать четыре часа. Имущество разграблялось христианскими соседями. Евреев обвиняли в измене и шпионаже, многие были убиты солдатами или казнены по приговорам военно-полевых судов. И это при том, что в русской армии служило в самом начале войны уже четыреста тысяч евреев. О событиях в России писали газеты. Рутенберг покупал их в киоске на соседней улице. Его еврейская душа не желала мириться с этой отвратительной бойней. Но что он мог сделать? Ему пришло в голову поговорить с влиятельным министром иностранных дел Эдвардом Греем. Он мог бы потребовать от России, союзницы по Антанте, прекратить преследование евреев.

Он проехал всю Францию до Кале, пересёк на пароме Ла-Манш и сошёл на берег в Дувре. В Лондоне Рутенберг устроился в гостиницу и позвонил Ротшильдам. Ответил Лайонел и пригласил подъехать к нему завтра в особняк. Несметное богатство семьи не испортило молодого Ротшильда. В нём не было ожидаемого высокомерия и тщеславия, он был внимателен и интеллигентен.

— Лайонел, меня удручает молчание кабинета министров, — стараясь быть сдержанным, произнёс Рутенберг. — Турция вступила в войну. Её армия и флот втянуты в боевые действия против России в Чёрном море, за Босфор и Дарданеллы.

— Пинхас, я Вас отлично понимаю, — попытался успокоить его барон. — Но проблема, которую Вы подняли, на самом деле совсем не проста. Правительство уже не один раз обсуждало вопрос Еврейского легиона.

— И к какому решению оно склоняется?

— Сейчас всем стало очевидно, что война скоро не закончится. На западном фронте силы уравнялись, и действия противников приобрели затяжной позиционный характер. Ни одна сторона не желает уступать.

— Но формирование и обучение боевых частей тоже занимает время, — возразил Рутенберг. — Премьер-министр должен это понимать.

— Уверен, он получает обширную и достоверную информацию, — заверил Ротшильд. — Я его спрашивал. Он сказал, что занимается этим вопросом.

— Мне стоит опять встретиться с Греем?

— Если у Вас нет ничего нового для него, я бы не советовал оказывать на него давление. Поверьте, у правительства достаточно серьёзных дел. Война обострила все проблемы страны. А Ваше предложение связано со стратегией Британской империи на Ближнем Востоке. То есть заставляет предвидеть будущее.

— Есть один вопрос, который очень беспокоит меня. Русская армия крайне жестоко действует в Польше, Литве, Галиции и Белоруссии по отношению к еврейскому населению. Ничем не обоснованная ненависть военных и христиан, столетиями живших с ними по соседству, погромы и геноцид.

— Я весьма сочувствую им, — задумчиво произнёс барон. — Но обращение нашего правительства может быть расценено, как вмешательство во внутренние дела другого государства.

— Россия — союзница Англии в этой войне, — попытался аргументировать Рутенберг. — Можно ведь настоятельно заверить её, что такое незаконное с точки зрения норм международного права вызовет негативное общественное мнение.

— Возможно, Вы правы. Я поговорю с моими коллегами в парламенте и попрошу отца поднять вопрос в палате лордов. А что касается Эдварда Грея, я не могу Вас отговаривать. Ведь это наш еврейский народ.

Ротшильд пригласил его отобедать с ним, он посоветовал ему прокатиться по городам и встретиться с лидерами отделений сионистской организации. За неделю Рутенберг посетил несколько крупных городов. Увы, сионисты там в своём большинстве, традиционно следующем политике осторожного нейтралитета, желанием пропагандировать его идеи не горели. Но он понимал, что многие евреи, которых они представляли, отнеслись бы к его призывам иначе. Он убедился в этом, когда вернулся в Лондон и выступил на собрании, организованном не без помощи барона Ротшильда в Уайтчепел, районе, населённом евреями.

2

Его план получить аудиенцию Грея вскоре был неожиданно сорван. В Фолкстоне, городе на берегу Ла-Манша, где он остановился в недорогом отеле, к нему подошли двое. Рутенберг сразу узнал в них полицейских: в сентябре он уже встречался с такими в Лондоне.

— Господин Рутенберг? — спросил сержант.

— Да, — ответил он.

Разговор не предвещал ничего хорошего.

— Инспектор желает встретиться с Вами. Прошу следовать за нами.

Пинхас благоразумно решил с представителями власти не задираться и, стараясь сохранять спокойствие, подчинился их воле. Сержант шёл рядом, озабоченно поглядывая на него, а констебль беспечно брёл за ними. Полицейское управление оказалось недалеко и через минут десять его ввели в просторный кабинет. Инспектор сидел за письменным столом, с интересом взирая на него. Потом взял лист бумаги, молча прочёл что-то напечатанное на нём и снова посмотрел на Рутенберга.

— Сэр, будьте добры, покажите Ваши документы, — наконец сказал он.

— Пожалуйста, — произнёс Пинхас, вынул из внутреннего кармана плаща кожаный портмоне, вытащил из него паспорт с заложенными в него бумагами и протянул инспектору.

С ними всё было в порядке. Готовясь к этой поездке на Альбион, он получил свидетельство президента генуэзского порта, удостоверяющее его русское подданство и респектабельность личности. К этому была приложена виза английского консула. Инспектор не спеша ознакомился с ними.

— Сегодня я получил телеграмму из Скотленд-ярда. По неизвестной мне причине вы внесены в список «persona non grata». Мне указано Вас задержать и выслать из страны.

— Я, к Вашему сведению, беседовал недавно с Вашим шефом в Лондоне, — попытался возразить Рутенберг. — Он заверил меня, что я могу находиться в Англии и столице без каких-либо ограничений и извинился за беспокойство.

— Я Вам верю, но я обязан выполнить приказ.

— Прошу Вас, инспектор, не сообщать о моём аресте французской полиции. Иначе меня могут выслать и из Франции. Это, несомненно, ошибка и скоро всё прояснится.

— Я постараюсь выполнить Вашу просьбу.

— Я хотел бы поговорить со Скотленд-ярдом. Будьте добры, позвоните туда, — настаивал Рутенберг.

Инспектор задумался на минуту, потом взял трубку и набрал номер.

— Инспектор Ватсон из Фолкстона. Соедините меня с шеф-инспектором Скотом. Благодарю Вас.

Из телефонной трубки через некоторое время послышался мужской голос.

— Скот слушает.

— Ричард, с Вами хочет поговорить задержанный по Вашему приказу Пинхас Рутенберг.

Ватсон протянул ему трубку.

— Сэр, по необъяснимому стечению обстоятельств моё имя оказалось в списке нежелательных персон. Уверен, это явное недоразумение, которое вскоре прояснится. В сентябре в Лондоне я тоже был арестован и беседовал с представителем полиции высокого ранга. Он поговорил со мной, извинился и заявил, что я могу беспрепятственно находиться в Англии. Я был принят, и мне оказали своё доверие весьма влиятельные люди. Меня хорошо знает английский посол во Франции Барти, а итальянский консул в Генуе мой добрый приятель.

— Господин Рутенберг, что Вы от меня хотите? — спросил Скот.

— Сэр, я прошу Вас не ставить в известность французскую полицию о моей высылке из Англии. Поверьте, я не совершил против Вашей страны ничего незаконного и злонамеренного.

— Я сообщу руководству о Вас и Вашей просьбе. Надеюсь, всё уладится. Счастливого пути.

— Благодарю Вас, инспектор, за понимание, — произнёс Пинхас, протягивая ему телефонную трубку.

— Не стоит благодарности, господин Рутенберг, — вздохнул Ватсон. — Все Ваши вещи из номера гостиницы мы заберём. Сержант, отведите арестованного.

Его завели в сырое холодное помещение с маленьким высоким окном, откуда с трудом проникал в камеру тусклый свет уходящего дня. Рутенберг принялся ходить, чтобы согреться. Потом, уставши, присел на жёсткую постель. Он пытался понять, что произошло, какой проступок его или кого-нибудь из товарищей повлиял на столь неожиданное решение властей. Он вспомнил, что по возвращению из первой поездки получил письмо от Савинкова, не заставшее его в Англии. Его переслал ему бывший член боевой организации эсеров Пётр Карпович, отошедший от революционной деятельности и поселившийся в этой стране. Савинков ошибочно предполагал, что он, Рутенберг, отправляется в Лондон как представитель партии эсеров для политических переговоров, цель которых оказать давление правительства на российские власти. Это недоразумение и подтолкнуло его написать письмо. Но он не мог не знать, что все письма из-за рубежа перлюстрируются и читаются полицией. Такое предположение он посчитал единственно верным. Это вызвало у него вполне объяснимое раздражение: фактически Борис, по неразумению и легкомыслию, подал на него донос. Вмешательство русской полиции он сразу же отверг.

Ранним утром замок в двери заскрежетал, и в камеру вошли двое арестовавших его накануне полицейских. Он с трудом освободился от дрёмы и поднялся с постели.

— Приказано доставить Вас в Дувр и посадить на первый паром, — объявил сержант.

Рутенберг молча следовал за ним, сопровождаемый сонным и безразличным констеблем. Они сели в автомобиль, в котором ожидал их одетый в полицейскую форму водитель. Сырая, окропленная ночными осадками дорога, несмотря на связанные с ней неприятности, даже доставила ему удовольствие. Машина остановилась возле входа на причал парома, который уже стоял в порту, забирая с берега своих пассажиров.

Возле трапа они остановились.

— Поднимайтесь на паром, — распорядился сержант. — Он отправляется минут через пять.

Рутенберг кивнул и прошёл по трапу на борт судна. С меланхолией и грустью он стоял на палубе и смотрел на белые обрывы высокого берега. Когда матросы отдали швартовы и паром медленно отошёл от причала, он посмотрел в сторону сопровождавших его полицейских. Только теперь, убедившись в исполнении приказа, они покинули место возле трапа и направились к автомобилю.

3

В Париже моросил мелкий холодный дождь, когда он спустился на перрон вокзала и вышел в город. На улице он остановил такси и поехал в гостиницу. В городе шла спокойная мирная жизнь. Война была где-то далеко за Верденом, и её дыхание не достигало его прекрасных дворцов и привыкших к трудностям военного времени людей. Он вошёл в вестибюль отеля «Metropole» и, получив ключи, поднялся в номер. Раздевшись и приняв тёплый душ, он лёг на постель. Усталость навалилась на него невесомым грузом, и он мгновенно провалился в чёрную бездну сна.

Пинхас проснулся, когда было совсем темно, и в окне брезжил неяркий свет уличного фонаря. Сильные спазмы голода сразу подняли его с постели. Он оделся и вышел на улицу. Ресторан находился совсем рядом от гостиницы. Он заказал излюбленные им блюда французской кухни и с аппетитом поел. Потом вернулся в номер, сел на стул за маленьким круглым столом и начал писать.

«Дорогой Борис.

Ездил в Лондон. В Folkstone меня арестовали по распоряжению центральной лондонской полиции, посадили в клоповник и на следующее утро ближайшим пароходом отправили обратно во Францию. С трудом добился, чтоб не извещали об этом французскую полицию. Иначе меня выслали бы и из Франции…».

Он не сдерживал эмоций и выразил всё, что думал о происшедшем. Он потребовал ответить ему на свои вопросы, не переходя ту невидимую грань, за которой уже видится вражда. Дописав письмо, он почувствовал облегчение. Великобритания, державшая его в напряжении все эти дни, наконец, отпустила. Он в Париже, городе, где живут его любимые дети и Савинков, которого уже простил.

Зеэв Жаботинский

1

Минуло уже полгода, как Рутенберг из Милана перебрался в Геную. С началом Великой войны заказов стало меньше. Основанный по его инициативе в Милане комитет «Pro causa ebraica» с большим энтузиазмом занимался решением еврейского вопроса, и Пинхасу не нужно было подталкивать и контролировать его работу. Отделения комитета открылись и в других городах Италии, и с их лидерами у него были хорошие деловые связи.

Рахель любила Геную, у неё там были подруги и её любимый мужчина. Она просила Пинхаса вернуться туда, и он уступил её мягкому женскому давлению. Была ещё одна весомая причина: в генуэзском порту открывалась выставка морских принадлежностей. Рутенбергу было что предложить. Ещё в Милане ему пришла в голову идея водомёта. Он разработал чертежи гидроустановки и договорился с мастерской, которая изготавливала узлы проектируемых его компанией систем орошения. Она взялась за его изготовление, а он принялся за патентование. Прибыв домой из Парижа, Пинхас поспешил туда, чтобы разобраться с возникшими проблемами. Успешно испытав устройство в порту, он поставил его на выставке. У представителей судоходных компаний его изобретение вызвало большой интерес. Он получил высшую награду, а одна компания подписала с ним договор о продаже водомёта за двести тысяч франков, которые обязалась платить по частям, и согласилась также выплачивать тридцать процентов от прибыли. Полученные первые десять тысяч франков оказались бы ему как нельзя кстати. Но деньги нужны были и для общественной деятельности, и он внёс их в основанный комитетом фонд.

Его недавняя поездка в Рим с целью получить разрешение правительства на зону, где могут собираться еврейские волонтёры, свои плоды пока не принесла. Два года назад Италия одержала победу в нелёгкой для неё Итало-турецкой войне и разрушений и жертв на своей территории не желала. В начале августа 1914 года парламент проголосовал за нейтралитет. Поэтому ожидать поддержки со стороны властей его идеи еврейского военного формирования, которое должно было влиться в британскую армию, не приходилось. У нетерпеливого Рутенберга, привыкшего действовать быстро и безотлагательно, это вызывало неудовольствие. Но он понимал, что, несмотря на благожелательное отношение к евреям, итальянское руководство не могло действовать иначе.

В конце декабря ему позвонил Марко Болафио, знаменитый писатель, президент комитета «Pro causa ebraica».

— Пинхас, привет. Поздравляю Вас. Я слышал, Вы преуспеваете не только на общественном поприще. В газете пишут, что Ваше изобретение произвело фурор.

— Спасибо, Марко. Я же должен как-то зарабатывать и содержать детей? У меня их трое.

— Но полученные деньги всё же перевели в наш фонд.

— Верно, Марко.

— Пинхас, Вы давно предлагали провести конференцию. Сейчас, когда все дома, мы хотим её организовать. Вы не примете участие в подготовке?

— Конечно. Но всё же основная нагрузка придётся на миланцев.

— Договорились, Пинхас. Будьте здоровы.

Конференция прошла в Милане с большим успехом. В голове Пинхаса появилась идея организовать большой конгресс в Риме представителей всех отделений. О ней Рутенберг и написал на следующий день из отеля «Диана» адвокату Виардо Момильяни.

2

Он уже знал, что мысль о создании легиона появилась и у известного писателя Жаботинского, разъездного корреспондента газеты «Русские ведомости». Рутенберг понимал, что опередил его месяца на два, ведь эта идея пришла к нему в сентябре, ещё до вступления Турции в войну. Он следил за его статьями и выступлениями и видел в нём соратника и единомышленника.

В Эрец-Исраэль в начале войны некоторые лидеры, и среди них Бен-Гурион и Бен-Цви возражали против еврейского военного формирования, полагая, что это приведёт к усилению репрессий турецких властей по отношению к еврейским колонистам и их выселению в Египет. Но сторонники легиона оказались правы: преследование евреев началось значительно раньше решения Британского правительства создать легион. Евреи Палестины в своём большинстве не захотели проявить лояльность к Османской империи, принять её подданство и записаться в турецкую армию. Более одиннадцати тысяч были изгнаны в Египет, находившийся под протекторатом англичан. Среди них оказался и Иосиф Трумпельдор, поддержавший план Жаботинского.

Когда в конце марта из Лондона пришло сообщение от Ротшильда, что английское правительство готово одобрить его план, он отправил Жаботинскому телеграмму с предложением о встрече. Зеэв ответил согласием и попросил приехать в Бриндизи. В тот же день Рутенберг собрался и через несколько часов поднялся на поезд. На юг он ехал не первый раз, но сейчас в начале апреля леса и холмы покрылись зеленым убором, свежий весенний ветер приносил в вагон терпкий запах проснувшихся от зимней спячки лесов и солёный воздух близкого моря. Он был доволен, его петиция правительству Великобритании сыграла, наконец, свою долгожданную роль. В Риме он пересел на поезд, идущий через Фоджа и Бари.

Жаботинского в лицо он не знал и в гостинице, какую тот назвал в своём ответе, обратился к итальянцу в униформе.

— Я разыскиваю корреспондента русской газеты. Вы не подскажете, в каком он номере?

— Вы имеете в виду, наверное, Жаботинского? — ответил служащий вопросом на вопрос. — Он проживает в номере 23, на втором этаже.

— Спасибо.

Дверь открыл молодой крепко сложенный человек невысокого роста.

— Пинхас Рутенберг, — представился он, входя в довольно обширную комнату с открытым окном, выходящим в сторону моря.

— Вольф Евнович, — произнёс Жаботинский. — Вольф в переводе «волк», а на иврите означает «зеэв».

— Я знаю, — сказал Пинхас. — Учу язык в редко выпадающие у меня свободные часы.

— Так чем вызвано Ваше желание встретиться со мной?

— Мы с Вами, Зеэв, занимаемся одним и тем же делом — созданием Еврейского легиона. Хочу предложить Вам объединиться и работать вместе.

— Я слышал, у Вас сильные связи в европейских правящих кругах. Кроме того, Вы подали петицию Эдварду Грею.

— Верно. А в Италии я основал общественный комитет «Pro causa ebraica».

— Это впечатляюще, — с искренним восхищением произнёс Жаботинский. — Я читал о нём. Недавно в Риме состоялся конгресс. А Вы знаете? Вчера произошло событие, значение которого будет со временем только расти и крепнуть. Я получил от моего друга Трумпельдора телеграмму.

Он протянул Рутенбергу лист бумаги с наклеенными на нём полосками. «Предложение Максвелла принято», — прочитал он про себя.

— Следовательно, английское правительство утвердило создание легиона, — обрадовался Пинхас. — Несколько дней назад я получил телеграмму подобного содержания от Ротшильда. Поэтому я и попросил Вас о встрече.

— В Египте полным ходом идёт формирование отряда из шестисот пятидесяти человек, — сообщил Зеэв. — Английский закон запрещает принимать в британскую армию иностранных добровольцев. Поэтому её представители предложили сформировать из еврейских волонтёров транспортное подразделение. Его назвали «Сионский корпус погонщиков». Возглавляет его полковник Паттерсон, а его заместителем назначен Иосиф Трумпельдор.

— Первая ласточка, — удовлетворённо заявил Рутенберг. — Но это очень мало. Хорошо бы создать корпус количеством тысяч сорок. Поэтому я здесь. Одному потянуть такую махину очень трудно.

— Согласен. Это необходимо обсудить. Создать контингент, — начал развивать свою мысль Жаботинский, — по-моему, дело возможное. Молодёжь в Англии и Франции пойдёт за нами. В нейтральных странах сейчас скопились тысячи, по большей части выходцы из России. В Америке их тоже много, в основном русских евреев.

— Лучший партнёр для нас, конечно, Англия, — рассудил Рутенберг. — Но это не значит, что единственный. Италия рвётся в бой и скоро сорвётся. Она заинтересована отвоевать у Австро-Венгрии побережья Средиземного моря. Но ещё важнее Франция. Она уже пять столетий мечтает овладеть Сирией и Палестиной.

— Поэтому, Пинхас, нужно действовать повсюду, и в Лондоне, и в Париже, и в Риме.

— В Риме, я думаю, мы будем работать вдвоём, — предложил Рутенберг. — А потом придётся разделиться.

— Я всё равно являюсь корреспондентом газеты в Европе. Так я займусь Лондоном и Парижем. Я не вижу другой возможности.

— Ну что ж, тогда я отправляюсь в Америку, — произнёс Рутенберг. — Во Франции и Англии я достаточно поработал.

— Рад, что мы договорились, Пинхас. У меня тут припасена бутылка хорошего вина. Предлагаю выпить за наш союз.

На столе появились два стакана, горсть фиников и печенье. Зеэв умело раскупорил бутылку и разлил красное вино по стаканам. Потом посмотрел на Рутенберга, блеснув стёклами очков. Его дружелюбие и интеллект импонировали и вызывали у Пинхаса симпатию и доверие. Он сознавал, что сделал правильный шаг, договорившись о встрече и придя к согласию с этим человеком, горевшим той же страстью спасения их преследуемого народа. Они выпили вина и закусили необильной снедью.

— Когда отправимся в Рим? — спросил повеселевший Рутенберг.

— Завтра утром. Поезд отходит в девять, — ответил Жаботинский. — А пока мне нужно закончить и отправить в Москву корреспонденцию о еврейском отряде. Сегодня ведь добавилось много сенсационного материала. Я начал писать её ещё в Александрии.

— Интересно будет почитать, — произнёс Рутенберг.

Он пожал Зеэву руку и пошёл устраиваться в гостиницу на одну ночь. Вечером они снова встретились в ресторане на террасе, овеваемой свежим морским бризом.

3

Уже месяца два, как Рутенберг приступил к важному для него труду. Он страстно желал высказаться по вопросам, ставшим здесь, в охваченной войной Европе, смыслом его существования. Он писал о своём духовном переломе на русском, потому что хотел обратиться именно к русским евреям, к которым принадлежал сам. Это была и исповедь вернувшегося к своим корням еврея, и призыв к его многочисленным соплеменникам. Он вспомнил, как ему, юноше из украинского местечка, пришлось преодолевать «процентную норму», чтобы получить высшее образование и право на жительство вне черты оседлости. «И вот, окунувшись в жизнь большого города, оторванный от отчего дома, — писал он, — я обнаружил внутреннюю потребность, которая росла и ширилась во мне с детства, там, в еврейском гетто, — потребность протеста и борьбы против угнетения. И тогда я пополнил лагерь русских революционеров и служил ему верой и правдой». С детства чувствовал он несправедливость по отношению к евреям, но, оказавшись в революционной среде, отдалился от зова страданий своего народа, и стал космополитом, русским интеллигентом, идеологом русского пролетариата, боровшимся за его свободу. На чужбине, задолго до войны, он старался понять, почему еврейский народ страдает так несправедливо и безысходно. Его стал преследовать неотвязный вопрос: отчего он, цивилизованный человек, имеющий определенное представление о жизненных ценностях, стыдится своего еврейского происхождения и всячески старается скрыть его от не евреев? И почему так поступает множество евреев, людей, обладающих высоким чувством собственного достоинства и самоуважения? Каким образом поселяются в душах гоев юдофобские чувства? И почему это юдофобство в той или иной форме существует не только в России, где многих евреев преследуют, угнетают, лишают элементарных человеческих прав, но и в других странах, в которых евреи составляют ничтожно малую горстку населения и где они узаконены в правах с остальными гражданами? И всё это при том, что заслуги их перед человеческой цивилизацией так многочисленны и так разительны, что они, казалось бы, заслужили в семье народов иную судьбу. А что произойдёт, думал Рутенберг, когда Россия станет свободной, и евреи получат равноправие? И пришёл к выводу, что нелюбовь и расовая антипатия к ним останется и органический антисемитизм либералов только усилится, поскольку вырастет их патриотизм и гордость за свою культуру и историю. Поэтому, пришёл он к выводу, евреям придётся выбирать — или пасть жертвой ненависти других народов, или создать для себя самостоятельное национальное государство в Эрец-Исраэль.

«Я люблю Россию, землю, где я родился, — писал Рутенберг. — Люблю как за те малые радости, так и за те многочисленные страдания, что испытал в ней. За все то, что она дала мне, за все, что вдохнула в меня. Я связан с ней всеми фибрами своей души. Она моя, и никто не способен вырвать из моего сердца это чувство. Я знаю, что огромное большинство евреев мыслит и чувствует, как я. Как и я, они любят свою родину, несмотря на то что она им не родная мать, а суровая мачеха».

И с началом войны первой его мыслью было ехать в Россию и защищать ее с оружием в руках. Но позднее узнал о массовом выселении евреев из прифронтовой полосы, облавах и погромах, об отношении к ним, как к внутреннему врагу и предателям. Значит, сделал он вывод, правительственная политика национального угнетения осталась неизменной. Вопреки реальным фактам, едва ли не весь еврейский народ был объявлен «пятой колонной». И это тогда, когда полмиллиона солдат русской армии иудейского вероисповедования гибли на полях войны. На самом деле, писал Рутенберг, немецкими шпионами были люди из русской аристократической среды, занимавшие высокие должности в армии и правительстве. Происходящее в России подтверждало его мысль, что евреи должны покинуть эту враждебную им страну и эмигрировать в Палестину.

Вывод, к которому пришёл Рутенберг, заключался в том, что, если еврейский народ хочет действительного решения своей участи, он должен объединиться и потребовать у мирового сообщества равных прав и свобод со всеми остальными народами в странах рассеяния и добиться возвращения «национального дома» в Эрец-Исраэль.

Он написал на первом листе название «Национальное возрождение еврейского народа», поставил дату «12 июня 1915 года, Генуя», и с облегчением вздохнул. «Теперь многим будет понятно, что я хочу сказать в статье, — с удовлетворением подумал он. — Именно возрождение и путь, по которому нужно идти».

23 мая 1915 года Италия, присоединившись к Антанте, объявила войну Австро-Венгрии. Но Рутенберг уже сознавал, что все возможности создать здесь военный лагерь Еврейского легиона исчерпаны. Пришло время собрать пожитки и покинуть город у прекрасного голубого моря, который он полюбил. Его ждала Америка, с ней теперь были связаны все его надежды и помыслы.

Глава III. Америка

Ист-Сайд

Пароход, рассекая докатывавшие сюда из океана волны, уверенно входил в нью-йоркскую гавань. Большинство пассажиров высыпали на палубы, чтобы увидеть уже появившуюся впереди статую Свободы. Для многих из них она была символом надежды на лучшую жизнь в Новом Свете — так называли европейцы открытую Христофором Колумбом в конце пятнадцатого века Америку. Пинхас и Рахель тоже вышли из двухместной каюты и приблизились к ограждению. Конец июня даже в холодном Атлантическом океане был вполне сносен, а здесь, вблизи материка, берег дышал теплом, и жаркое утреннее солнце заставляло прятаться под навес верхней палубы. Пароход стал понемногу сбавлять ход и, наконец, затормозил. Пинхас услышал шорох якорных цепей, движимых тяжёлыми якорями. Иммигрантов, приплывших в третьем классе, потом высаживали на острове Эллис. Пинхас и Рахель, пассажиры второго класса, вскоре прошли оформление документов, собеседование с инспектором иммиграционной службы и осмотр врача. Рутенберг почувствовал удар о борт подошедшего парома. С чемоданами и саквояжами они спустились по шатким помосткам на него, постепенно заполнявшегося людьми. Уже стоя на палубе движущегося в гавани судна, он мог рассмотреть получше громаду обитой медными листами статуи «Свободы», отчего она, атакуемая солёными ветрами и дождями, покрылась окисью и приобрела зелёно-голубой цвет. Он вспомнил, что видел в Париже на маленьком островке недалеко от Эйфелевой башни такую же небольшую статую знаменитого французского скульптора Бартольди. Он взглянул на сестру, восхищённо смотревшую на неё.

— Знаешь, Пинхас, о чём я подумала? — произнесла она.

— О чём? Этот колосс может внушить всякие мысли, — философски завершил он.

— Чтобы эта великая дама никогда не обманула прибывающих сюда с надеждой на лучшую жизнь и свободу.

— Не всё, Рахель, от неё зависит.

Его внимание переключилось на островок Эллис, на котором возвышалось недавно построенное из красного кирпича добротное здание, принимающее и фильтрующее иммигрантов из Европы и России. Паром уверенно приближался к южной оконечности Манхеттена и Рутенберг уже мог рассмотреть громады зданий, столпившихся на нём, словно желающих увидеть странных маленьких существ, охваченных непонятной им страстью преодолеть океан и ступить на эту землю. Паром пришвартовался к пирсу, и пассажиры медленно потянулись к сходням. В Бэттери-парке возле пристаней было оживлённо и многолюдно. Прибывших встречали друзья и родственники и люди, оглашающие толпу предложениями о сдаче жилья в наём. Рутенберг перед отплытием решил не извещать своих знакомых и устраиваться в Нью-Йорке самостоятельно.

Поэтому он сразу же направился к группе людей, держащих в руках дощечки с прикреплёнными к ним объявлениями. Ему приглянулся аккуратно одетый усатый мужчина средних лет.

— Я вижу, ты сдаёшь квартиру? — обратился к нему Пинхас на своём несовершенном английском.

— Да, на Нижнем Ист-Сайде. Две комнаты и гостиная. Мой хозяин разбогател и переезжает с женой в другой район. Я вижу, вы серьёзные люди. Очень советую.

— Ну, Рахель, что подсказывает тебе твоя женская интуиция? — спросил Пинхас сестру.

— Мне он внушает доверие, на афериста не похож, — ответила она.

— Как тебя зовут?

— Уильям.

— О Кей, Уильям. Мы хотели бы увидеть квартиру.

Мужчина, раздумывая, окинул их взглядом. Потом кивнул.

— У меня тут автомобиль. Ехать недолго.

Он повернулся и направился к выходу из парка. Его «Форд» стоял у тротуара среди других похожих друг на друга машин. Уильям помог поставить чемоданы и сел на место водителя. Рутенберг расположился с Рахелью на заднем сиденьи. Машина вначале двигалась по Бродвею, потом по Парк Роу и после нескольких поворотов выехала на прямую, как линейка на кульмане, Ист-Бродвей. Пинхасу было легко прослеживать путь: названия улиц были чётко и разнообразно выписаны на вывесках и рекламах.

Проехав большой перекрёсток, машина остановилась напротив двухэтажного дома из красного кирпича. Немногословный Уильям заглушил мотор «Форда», молча вышел на тротуар и показал рукой на дом. Рутенберг увидел написанный над входом номер дома: 279.

— Квартира на первом этаже, — наконец произнёс он. — Следуйте за мной.

Они поднялись по лестнице и оказались в небольшом помещении. Уильям открыл дверь и вошёл в коридор квартиры. Они прошлись по просторным обставленным недорогой мебелью комнатам, заглянули в небольшую хорошо оборудованную кухню и ванную. Телефон в прихожей убедил Пинхаса, что эту квартиру им и нужно арендовать.

— Квартира неплохая, Уильям. Пожалуй, мы её возьмём. Если я правильно понял, адрес её Ист-Бродвей 279.

— Да, Пинхас. Ну что ж, составим договор. Впрочем, документ я уже подготовил. Осталось вписать ваши данные и поставить подписи. Стоимость здесь тоже указана. Она назначена хозяином, мистером Брэдли. Вы согласны с ней?

Пинхас взял в руки лист и неспешно прочитал договор. Стоимость аренды показалась ему вначале высокой, но, подумав, он решил не торговаться. Ему понравился район и квартира. Да и пока ещё незнакомый ему мистер Брэдли внушал доверие своей деловой хваткой.

— Всё нормально, Уильям, — сказал он.

Уильям попросил показать документы и сделал соответствующие записи.

— Если ты не возражаешь, мы поживём здесь полгода, — произнёс Пинхас. — Если наше имущественное положение позволит нам оплачивать квартиру, мы продлим договор.

— Это от меня не зависит. Мне нужно переговорить с хозяином.

Он поднялся и подошёл к телефону. Рутенберг пока что с трудом понимал разговорную речь, но смысл разговора был ему ясен. Уильям вернулся, вздохнул и окинул их взглядом.

— Мистер Брэдли предлагает вам договор на год, но цену он готов понизить на десять процентов.

— Пожалуй, мы согласимся. Правда, Рахель.

— Думаю, ты прав. Квартира неплохая в хорошем районе. Поживём, увидим.

Пинхас взял бумагу и расписался. Уильям удовлетворённо кивнул.

— Вы убедитесь, что сделали правильный выбор, — сказал он. — Думаю, вам понадобится мой телефон.

Пинхас записал его и протянул руку. Уильям пожал её и, поклонившись Рахель, удалился.

Хаим Житловский

Освоились они быстро. Уже через несколько дней знали все ближние магазины и автобусные остановки, пополнился список телефонов. Для Пинхаса было важно как можно быстрее установить связь с еврейскими организациями, чтобы продвигать дело, ради которого он приехал в Америку. Первым, с кем ему удалось созвониться, стал Хаим Житловский. О нём, докторе философии, одном из создателей партии социалистов-революционеров, он знал уже давно и только здесь, в Нью-Йорке, произойдёт их знакомство. Наслышанный о Рутенберге, он решил не затруднять его поездкой и подъехать к нему сам.

Житловский оказался плотным мужчиной лет под пятьдесят, роста ниже среднего с посеребрённой бородкой и короткими зачёсанными назад полуседыми тёмными волосами.

— Вот ты, какой могучий, — сказал он, улыбаясь и энергично пожимая Пинхасу руку. — Нам нужны такие богатыри.

— Да разве в этом дело? — усмехнулся Рутенберг.

Ему импонировал дружеский тон этого человека.

— И в этом тоже, — настаивал Житловский.

— Рахель, моя родная сестра, — представил её Пинхас.

Гость окинул взором вошедшую в гостиную молодую симпатичную женщину.

— Очень приятно, — сказал он в ответ и поцеловал ей руку. — Хаим.

Они сели на диван, и Пинхас попросил Рахель напоить их чаем. Завязался разговор, прерывавшийся на время, когда появилась Рахель с подносом в руках и пригласила их к столу. Так и сидели они, потягивая чай с вишнёвым вареньем, которое клали на свежую, купленную утром в пекарне булочку. Пинхас посвятил Хаима в цели его приезда в Америку.

— Я не сионист, хотя и понимаю желание его идеологов освободить еврейский народ от ненависти и бесправия, которые сопровождают его всю жизнь. В прошлом году я ездил в Палестину и видел энтузиазм, с которым поселенцы обрабатывают сухую неплодородную землю. Их упорство и вера в лучшую жизнь меня очень тронули. Но это всего лишь горстка нашего многомиллионного народа. Вот о чём нужно думать, дорогой друг.

— Но я со своими друзьями Жаботинским, Трумпельдором и Вейцманом думаю иначе. Идёт большая война, Британия, Франция и Россия, несомненно, нанесут поражение Османской империи, которая и так уже трещит по швам. И если еврейские добровольцы в составе британской армии будут сражаться в Палестине, они заслужат право на неё своей кровью и мужеством.

— Мне нравится ваш боевой активизм. Это в сионизме что-то новое. Я склонен согласиться с ним и поддержать. Ты ещё столкнёшься здесь, в Америке, со многими, которые предпочитают отстраниться от страданий европейских евреев, а в лучшем случае выжидать, пока там, за океаном, не определится победитель и потом уже решать, что делать дальше.

— Ты хочешь сказать, что американские евреи идею Еврейского легиона отвергнут?

— Безусловно. Они предпочитают бороться в этой благословенной стране за свои права и не высовываться. В их позиции есть доля и моей вины.

— Ты имеешь в виду теорию автономизма?

— Да. Считается, что её автор историк Семён Дубнов. Но я эту идею сформулировал за пять лет до него. В начале девяностых годов прошлого века я написал статью «Еврей к евреям». В ней я осуждал космополитизм еврейской интеллигенции и призывал вернуться к её народу. И вот там я утверждал, что нам нужно добиваться не гражданского, а национального равноправия. Ведь мы самостоятельный народ. Мы нация, несмотря на рассеяние среди многих стран и народов. Суть автономизма в утверждении нашего национального существования в диаспоре. Эту идею потом развивал в своих работах Дубнов.

— Я, Хаим, много думал об этом и пришёл к выводу: антисемитизм неистребим. Он заставляет многих евреев скрывать своё иудейство, подталкивает многих к ассимиляции, смешанным бракам, измене вере отцов. Поэтому то, что ты проповедуешь, может быть временным решением еврейского вопроса. И только создание государства позволит решить все вопросы.

— После кишиневского погрома, Пинхас, я осознал необходимость разделения народов и существования евреев на своей территории.

— Ну, это уже какой-то шаг в верном направлении, — поддержал его Рутенберг.

— С тех пор я стараюсь связать обе теории вместе, — продолжил Житловский. — Территориализм не ставит своей целью политическое самоопределение, как этого хотят сионисты. Он утверждает необходимость создания автономного еврейского поселения на значительной территории в малонаселённом районе земного шара, на которой евреи будут составлять большинство и развиваться в соответствии с их воззрениями, традициями, культурой и религией.

— То есть, опять Уганда, Аргентина, Ангола, Месопотамия, Киренаика, — возразил Рутенберг. — Но они никак не связаны с нашей историей. Разве что Месопотамия. Не лучше ли принять участие в военных действиях, способствовать освобождению Эрец-Исраэль и создать там нашу территорию, еврейское государство?

— При всей утопичности этой идеи, я не против. Хотя это и сионизм, который, как социалист-революционер, полностью принять не могу.

— Знаешь, Хаим, в чём наша проблема? Нет ни одного еврея, мировоззрение которого совпало бы с мировоззрением другого. Поэтому нам трудно объединиться.

— Но это же неплохо. Значит, Пинхас, мы не стадо баранов.

— Давай-ка, Хаим, подумаем, как мобилизовать здешних евреев на борьбу за общее дело.

— Американский еврейский комитет в том виде, в котором он существует, нам не годится, — рассуждал Житловский. — Но он объединяет многих влиятельных людей, в основном выходцев из Германии. Что стоит один Джейкоб Шифф, миллионер и банкир. И мы не можем их отвергать.

— По-моему, нужна организация, — заметил Пинхас. — Можем назвать её Бюро национальной пропаганды.

— Национально-социалистической пропаганды, — поправил Хаим. — Большинство евреев придерживается социалистических убеждений. Это их и привлечёт.

— Пусть будет по-твоему, — вздохнул Рутенберг. — Для меня важно дело, а не красивое название. Её целью должно быть создание Американского еврейского конгресса. Думаю, необходимо привлечь русских евреев, которых судьба занесла в Америку. Они, по крайней мере, ещё не заражены американским изоляционизмом.

— Да, их здесь немало. Борохов, Чериковер, Левин, Цукерман, Гурвич, Сыркин.

— С Бороховым я сотрудничал ещё в Италии.

— Недавно приехали Бен-Гурион и Бен-Цви. Сионисты на этих днях готовят им приём. Ты хочешь участвовать?

— Конечно.

— Я тебе сообщу, когда и где они собираются.

— Спасибо, буду очень признателен. А как здесь оказались Бен-Гурион и Бен-Цви?

— Их турки обвинили в конспиративной деятельности по созданию еврейского государства в Палестине и выслали в Египет. Оттуда они и приехали.

— Надо бы нам всем собраться и поговорить, — предложил Пинхас.

— Хорошо, соберёмся у меня дома, — сказал Хаим. — Я со всеми свяжусь и назначу встречу.

Они ещё какое-то время обсуждали вопрос о конгрессе. Потом Житловский заговорил об огромной роли языка идиш в культуре еврейского народа.

— Я думаю основать газету. Не все наши ещё хорошо знают английский, а идиш знают все.

— Я давно уже не разговаривал на идиш, — вздохнул Пинхас. — Дома и в хедере мы говорили на нём, но уже в ремесленном училище, конечно, по-русски. А дальше, в Петербургском Технологическом институте, с коллегами эсерами, на работе на Путиловском заводе, а потом в эмиграции в Европе — на русском.

Житловский вдруг спросил Пинхаса на идиш и тот ответил. Завязался разговор, их лица зарделись от удовольствия и улыбок. Рутенберг вспоминал еврейские шутки и поговорки, которые слышал от отца и матери, и они смеялись, наслаждаясь грустным и искромётным народным юмором.

— Ну вот, а ты волновался. Маме-лошн никуда не делся. Он в нашей крови, в каждой клетке нашего тела, в наших душах. Поэтому я уверен, что он основа нашей культуры. Предлагаю тебе написать что-нибудь в мою газету.

— У меня есть материал для статьи. Правда, он на русском.

— Покажи.

Пинхас поднялся, пошёл в свою комнату, вернулся с папкой и протянул её гостю. Тот открыл и, листая, пробежал взглядом по страницам, стараясь уловить смысл напечатанного.

— «Национальное возрождение еврейского народа», — произнёс Хаим. — Неплохо. Бьёт не в бровь, а в глаз. А вот это интересно: «…солдат разгромленной „русской революционной армии“». Разочарование и обида… Знаешь, я помогу тебе её напечатать. Но нужно перевести на идиш. Чтобы не занимать твоё драгоценное время, я попрошу заняться этим Ривкина. Он мой коллега и сотрудник. Ты в Америке среди наших очень популярен.

— Я хотел бы опубликоваться под псевдонимом Бен-Ами.

— То есть, «сын моего народа»? Неплохо. Я уверен, многие захотят купить брошюрку. Может быть, тебе удастся и заработать.

— Буду благодарен. Деньги мне, конечно, не помешают. Расходы большие, а доходов пока никаких.

— Договорились, — произнёс Житловский. — Я могу эти листы взять?

— Конечно, Хаим.

— Ну, тогда пойду. Спасибо твоей очаровательной сестре за угощение.

Двое, ещё вчера незнакомых друг другу людей, по-братски обнялись и вышли из дома. Было ещё светло. Летнее солнце скрылось за растущими в палисаднике деревьями, несущими прохладу и уют. Пинхас проводил Хаима на другую сторону большого перекрёстка, где тот поймал такси. Там и попрощались.

Бен-Гурион и Бен-Цви

Житловский позвонил через день и сказал, что встреча с палестинскими товарищами назначена назавтра на десять утра в сионистской организации. Рутенберг уже побывал там и с некоторыми активистами познакомился.

В зале заседания набилось много народа. Пинхас с трудом нашёл одно свободное место в последнем ряду в углу. Он не ожидал, что эти двое молодых людей настолько популярны. Они жили и работали в Эрец-Исраэль, были членами руководства ишува и их озарял ореол борцов за воплощение идей сионизма. Когда Бен-Гурион и Бен-Цви вошли в зал, все встали и долго им аплодировали. Их попросили занять места за столом президиума вместе с Бороховым и ещё одним незнакомым Рутенбергу человеком. Неожиданно для него, выступали на иврите, который он не понимал. Когда заседание закончилось, Пинхас направился к почётным гостям, ещё окружённым людьми. Бен-Гурион, энергичный невысокий мужчина лет тридцати, не без любопытства взглянул на него и пожал протянутую руку. То же сделал и Бен-Цви.

— Я — Рутенберг, — сказал Пинхас.

— Давид, — ответил Бен-Гурион.

— Ицхак, — сказал Бен-Цви, пожимая руку. — Вот ты какой, крепкий и высокий. Не то, что мы. Слышали о твоих подвигах.

— Здесь нам не удастся нормально поговорить. Приходите завтра ко мне к часу дня. Это вас устроит?

— Думаю, да, — произнёс Бен-Гурион.

Рутенберг передал Давиду лист бумаги с его заранее записанным адресом и объяснил, как добираться.

Пинхас вернулся домой и попросил Рахель приготовить обед на четверых. Потом направился в магазин и купил продукты по списку, который составила сестра.

В час дня возле дома заурчал двигатель такси. Пинхас посмотрел в окно и, увидев на тротуаре Давида и Ицхака, вышел на улицу.

— Приветствую вас, товарищи, — сказал он, пожимая им руки. — Вот здесь я и проживаю.

— Неплохая квартира у тебя, Рутенберг, — оценивающим взглядом обозрев гостиную, сказал Давид.

— Познакомьтесь с моей сестрой.

Рахель поздоровалась с вошедшими. Улыбающиеся гости пожали ей руку.

— Твоя сестра, Пинхас, очень милая женщина, — сказал Ицхак.

— Она мне помогает с тех пор, как лет восемь назад она приехала ко мне в Геную.

— У Рахели есть образование? — спросил Бен-Гурион.

— Мы с ней недавно об этом говорили. Она хочет поступать в Колумбийский университет.

— Это правильно. Мы с Ицхаком три года назад поехали изучать право в Стамбульском университете. Нашей целью было не только получение юридического образования, но и установление связей с турецкой интеллигенцией. К власти тогда после свержения султана пришли младотурки. Для руководства ишува было важно понять, на что в отношении к нему готова пойти новая власть. Через два года нам всё стало ясно, и мы вернулись домой. А в этом году нас арестовали и выслали из страны.

— Мне об этом рассказал Житловский несколько дней назад, — заметил Пинхас. — Он был моим гостем. Мы с ним тогда хорошо посидели и поговорили.

— Но он не сионист, — сказал Ицхак. — В прошлом году мы с ним встречались в Тель-Авиве. В своей оценке он был весьма сдержан.

— Я знаю. Но он сочувствует нашему движению. Он не отвергает моей идеи завоевания Палестины, в котором должен принять непосредственное участие Еврейский легион.

— Это плохая идея, Пинхас, — уверенно произнёс Давид. — По крайней мере преждевременная. Ещё неизвестно, кто победит в этой войне. А пока нас из-за нелояльности турецкому правительству высылают из ишува. И выгнали уже десятки тысяч поселенцев, с таким трудом укоренившихся в Палестине. В этом противостоянии, я уверен, необходимо выжидать и соблюдать нейтралитет.

— И мы с Давидом хотим убедить в этом американских членов Поалей-Цион, — подтвердил Ицхак.

— Так думают все в ишуве?

— Не знаю, но многие, — сказал Ицхак.

Рутенберг разочаровано вздохнул. «С надеждой на поддержку моей идеи со стороны палестинцев придётся подождать, — подумал он. — Им сейчас не до этого».

— А что вы собираетесь делать в Америке? — спросил Пинхас.

— Мы вчера во время выступления говорили об этом.

— Я почти ничего не понял. Начал в Италии учить иврит, но, по-видимому, для этого нужна среда, общение.

— Верно, Пинхас, — подбодрил его Давид. — У меня есть даже такая гипотеза: евреи не учат, а вспоминают этот язык, так как он у них в мозжечке. Так вот, мы приехали с планом организации молодёжного движения «Гехалуц». В переводе означает «первопроходец, пионер». Участники этого движения должны будут перебраться после войны в Эрец-Исраэль.

— Желаю вам успеха. Но сейчас самым актуальным вопросом является создание еврейского государства. В Соединённых Штатах живёт множество евреев. У меня и Хаима возникла идея создания Американского еврейского конгресса, обладающего значительным влиянием в мире. Но для этого необходимо провести большую работу по всей стране.

— Мне эта идея нравится, — поддержал Давид.

— Мне тоже, — сказал Ицхак. — Легион — вопрос весьма проблематичный. А соединение еврейства Америки в один мощный кулак мне представляется правильным шагом.

— Замечательно, — воодушевился Рутенберг. — Житловский хочет всех нас собрать и поговорить.

В это время в гостиную вошла Рахель.

— Пинхас, обед подавать?

— Конечно, милая. Друзья, давайте немного разомнёмся и подышим воздухом, пока Рахель накроет на стол.

Они вышли из дома и направились в примыкавший к нему палисадник, продолжая разговор. Когда вернулись, на столе уже были поставлены тарелки и рюмки, разложены приборы и стояло большое блюдо с жареным гусем и рисом с изюмом.

— Я предлагаю начать со щей, — произнесла Рахель. — Его научила меня готовить мама.

— Наша мать — дочь кременчугского раввина, — поддержал сестру Пинхас. — Поэтому щи точно еврейские.

— Я с удовольствием, — сказал Ицхак. — Моя мать тоже кормила меня еврейской кухней. Уверен, будет очень вкусно.

Давид его поддержал. Рахель поставила на стол кастрюлю, из которой вместе с паром исходил знакомый с детства запах щей с говядиной, картошкой, капустой и томатами. Ели и расхваливали хозяйку. Распрощались друзьями, договорившись о встрече у Житловского.

Американский Еврейский конгресс

1

Через несколько дней Хаим собрал всех у себя дома. Рутенберг, увидев Борохова, с которым не виделся полгода, заключил его в крепкие объятия. Пришли и те, о которых он только слышал. Приглашённые, обмениваясь мнениями о последних событиях в Америке и Европе, сели вокруг большого дубового стола. Житловский поднялся, ожидая молчания.

— Товарищи, мы придерживаемся разных убеждений. У каждого из нас своя копилка

взглядов и идей, свой бесценный жизненный опыт. Но в одном мы едины. Нас объединяет желание решить раз и навсегда проблему судьбы нашего народа. Сегодня там, за океаном полыхает кровавая битва. Но она рано или поздно закончится, и вожди народов соберутся, чтобы провозгласить новый мировой порядок. И если лидеры еврейского народа не выскажут своё справедливое требование политического самоопределения на земле Израиля, наш народ останется страдать в чуждом и равнодушном мире.

— Хаим, нас не нужно агитировать, мы готовы, — выкрикнул кто-то.

— Я предлагаю организовать Бюро пропаганды, целью которого будет создание Американского еврейского конгресса, — закончил он.

— Хаим всё правильно сказал, — произнёс Борохов. — Честно говоря, я не ожидал от него такой метаморфозы. Диаспора не сохранит наш народ. Это социальная ненормальность. В ней еврейство разрывается между ассимиляцией и изоляцией от общества, которое лишь терпит и использует нас. Я не верю, что наделение нас гражданскими правами и свободами может решить само по себе еврейский вопрос. У нас, товарищи, нет другого пути. Пока мы дождёмся мессии, наш народ растворится в пучине других народов. Нужно действовать сейчас. Я за конгресс.

Поднялся Рутенберг.

— Товарищи, Хаим и Бер абсолютно правы. Еврейский конгресс должен стать конституционным собранием демократически избранных представителей, которые провозгласили бы перед всем миром наше национальное равноправие со всеми другими народами. Предстоит много работы. Американские евреи заняты лишь решением собственных проблем. Нужно обратить их внимание на судьбы миллионов европейских соплеменников. Это тяжёлая задача. Придётся ездить по стране, многих убеждать и доказывать нашу правоту. Но если не мы, то кто?

Когда стали расходиться, многие подходили к нему, выражали свою признательность и жали руку. И Рутенберг верил в этот момент, что у него всё получится.

Члены Бюро разъехались по стране. В поездку отправился и Рутенберг. Он встречался с руководителями еврейских организаций и созывал митинги и собрания. По возвращении в Нью-Йорк решили провести встречу сторонников Конгресса. Помещение предоставил расположенный на Манхеттене колледж Купер-Юнион.

Большой зал прекрасного здания с высокими окнами уже задолго до начала был переполнен трёхтысячной толпой. Сотни пришедших позже вынуждены были уйти — им не хватило мест. Житловский, выбранный председателем, был взволнован. Он обратился с речью, за ним выступили Гурвич, Цукерман и Сыркин. Резолюция была восторженно принята собравшимися.

— Товарищи, сегодня мы чествуем нашего друга и соратника Пинхаса Рутенберга, — сказал Житловский. — Член социал-демократической партии, а в дальнейшем социалист-революционер и один из наиболее активных деятелей русской революции, он вернулся в еврейские ряды, чтобы бороться за независимое еврейское государство в Эрец-Исраэль. Он поднял во имя него знаменитых и обладающих властью и влиянием людей Италии, Англии и Франции. Это по его инициативе организовано наше Бюро, целью которого является создание Американского еврейского конгресса.

Рутенберг вышел на трибуну и увидел, как, приветствуя его бурными овациями, поднялся весь зал. Он говорил хорошо и убедительно. Перед ним были люди, которым нужно было сказать правду. Он не был гражданином Соединённых Штатов и поэтому не мог быть избран в какой-либо официальный орган или стать членом комиссии или главой конгресса. Но у него было право выступать и агитировать. И он им воспользовался.

2

Однажды в сентябре он почувствовал боли в сердце. Рахель сразу заметила, что брат побледнел и сидел в кресле, откинувшись назад и положив руку на грудь.

— Пинхас, что с тобой? — взволнованно спросила она. — У тебя что-то болит?

— Да, сердце болит, — тяжело дыша, ответил он.

— Нужно срочно вызвать врача. Я позвоню Борохову.

Она взяла трубку телефона и набрала номер. Пинхас услышал знакомый отдалённый голос.

— Здравствуй, Бер. Это Рахель. У брата серьёзная проблема… Да, да. Сердечный приступ. Ты можешь привести врача?… Спасибо, Бер.

Она положила трубку и посмотрела на Пинхаса.

— Он перезвонит, когда найдёт врача. Давай-ка я здесь тебя уложу.

Рахель помогла ему лечь на диване и положила под голову высокую подушку.

— Всё пройдёт, Пинхас. Ты ещё молодой, тебе только тридцать шесть. Но курить придётся бросить. Я тебе об этом уже давно говорила. И, пожалуйста, перестань так волноваться и раздражаться. Это делу не поможет.

— Ты хорошая сестра, Рахель, — с трудом произнёс он. — И ты права, курить я, конечно, брошу.

Минут через пятнадцать раздался телефонный звонок.

— Рахель, я нашёл доктора, — сказал Борохов. — Держитесь, мы скоро приедем.

Доктор Клейман, с которым приехал Бер, сразу подошёл к больному. Пожилой уже человек с седой окладистой бородой и седыми зачёсанными назад волосами, он расспросил Пинхаса, без лишней суеты расстегнул ему рубашку на груди и с помощью стетоскопа принялся обстоятельно его прослушивать. Закончив, он вздохнул и посмотрел на стоящих рядом Борохова и Рахель.

— По симптоматике это ишемическая болезнь сердца. Она возникает вследствие недостаточного кровоснабжения сердечной мышцы. Возможно, есть атеросклеротическое сужение артерии, питающей сердце. На инфаркт не похоже. Скорей всего стенокардия, потому что приступ длился минут двадцать. Боль радировала в левую руку и лопатку. Но лечить следует, как инфаркт миокарда, чтобы избежать сюрпризов.

Скажите, Пинхас, вы курите?

— Да, доктор и очень много, — сказал тот. — Но я уже решил бросить.

— Это правильно.

— Господин Клейман, простите меня за вмешательство. Он занимается активной общественной деятельностью, часто раздражается и нервничает.

— Пинхас, вашу деятельность нужно на месяца два прекратить. Бер, прошу тебя не посвящать его в ваши проблемы. Ему нельзя волноваться.

— А что делать, если опять заболит? — спросила Рахель.

— Чтобы снять боль, нужно успокоиться, расслабиться и принять нитроглицерин, — сказал доктор. — Я выпишу рецепт и дам несколько таблеток. И прогуливайтесь, но только медленно и спокойно.

— Огромное спасибо, доктор, — тихо произнёс Рутенберг. — Сколько я Вам должен?

— Оставь, Пинхас эту заботу нам, — сказал Борохов. — Доктор — наш друг. У нас с ним свои расчёты.

— Я приду к вам недели через две, — сказал Клейман. — Но, если будет обострение, звоните.

Он протянул Рахель листок картона, на котором был написан номер телефона и его имя.

Борохов и Клейман попрощались и ушли, оставив Рутенберга в невесёлом раздумье о его новом неожиданном положении, в котором оказался. Он вспомнил прочитанный в Генуе перед отъездом в Америку роман Оноре де Бальзака «Шагреневая кожа». Он вдруг осознал, что его история напоминает жизнь Рафаэля де Валентена, заключившего договор со стариком-антикваром, у которого приобрёл удивительный талисман. «Значит, Бальзак прав и исполнение моего страстного желания вернуть еврейскому народу Эрец-Исраэль, как и у героя романа, сокращает дни моей жизни? Так что же, отречься и жить в своё удовольствие? Нет, просто необходимо умерить активность, найти баланс между мечтами и реальностью и относиться ко всему спокойно, без надрыва. Сумею ли я, большой вопрос». Сердечные боли постепенно прекратились, прогулки на свежем воздухе вернули силы и уверенность в себе. Через два месяца Клейман после просушивания сказал Рутенбергу, что в принципе сейчас он здоров, но эта болезнь будет возвращаться к нему всю жизнь.

3

Увы, всё не так просто. Нетерпеливый характер не мог мириться с тем, что успешно начатая им и его коллегами работа, разваливается на глазах. Это вызывало досаду и раздражение, и ему оставалось только одно: писать и так убеждать людей в том, что казалось ему необходимым. В начале августа начал выходить еженедельник «Der yidisher kongres». Там печатались его товарищи по Бюро пропаганды: Житловский, Борохов, Бен-Гурион, Бен-Цви, Левин и Цукерман. В нём регулярно публиковались и его статьи. Принимая близко к сердцу принципиальные разногласия с американским еврейским истеблишментом, он написал:

«Еврейского народа как такового, еврейской нации, с ее собственными специфическими национальными страданиями и нуждами, они не признают. Евреи разных стран принадлежат к тем народам, среди которых они проживают, и общее между ними только еврейская религия, так же как католическая религия, является общей для католиков разных стран и народов. Евреи должны иметь „равные“ со всеми права. Но при этом быть „хорошими“ гражданами, ничем не отличаться от всех других сограждан, „не бросаться в глаза“. Еврейский национализм, сионизм противоречат „патриотизму“ и при этом „опасны“ для народа…»

Он видел неоднородность и огромную разницу в социальном и экономическом положении евреев и пытался примирить всех одной национальной идеей:

«Атеисты, ортодоксы, реформисты, социалисты, капиталисты — все в рамках Конгресса нашли свое еврейское место. Независимо от их противоположных социальных интересов. Так же, как и у других народов в их национальной жизни и стремлениях. Так же, как когда-то в нашей истории саддукеи и фарисеи, смертные враги между собой, тем не менее, были преданы еврейскому народу до последней капли крови. Пока национальная независимость и свобода евреев была в опасности».

Он с сожалением осознал, что его программа достижения политической независимости в Палестине у многих еврейских организаций не вызвала одобрения и поддержки. Они ограничивались борьбой за улучшение условий существования евреев в странах рассеяния и отвергали его идею участия в войне, настаивая на сохранении нейтралитета. Из людей, принадлежащих влиятельному американо-еврейскому истеблишменту, лишь один Луи Дембиц Брандайз, известный адвокат и общественный деятель, всецело разделял идею созыва Конгресса и находился в оппозиции к Американскому еврейскому комитету. Они

познакомились и подружились. Рутенберга покорили его обаяние и интеллект.

Только в Чикаго и Филадельфии, где Рутенбергу приходилось бывать чаще и оказывать влияние, сторонники Конгресса ещё не сдали свои позиции и продолжали свою деятельность. Увы, его недовольство достигнутыми результатами было велико и вызывало сожаление.

Рутенберг не мог смириться с психологией «непротивления» злу и идеологией пассивного ожидания. Он понимал, что они порождают у неевреев отталкивающие чувства нетерпимости и неприятия. Поэтому в одной из статей он написал:

«Как можно уважать народ, который позволяет безнаказанно, без какого-либо сопротивления себя преследовать, гнать, грабить, затравливать. Чьих женщин можно позорить на глазах у их собственных мужей. Народ, которому можно устраивать погромы, топтать его, как насекомых. А сейчас, когда мир залит реками героической крови, когда мир разделился на два лагеря, идущих стенка на стенку и сражающихся не на жизнь, а на смерть — кто хочет и может психологически считаться с народом, который так беспомощен, так дезорганизован, как мы, даже в такое страшное время?».

Но враждебное отношение к идее легиона было характерным и для большинства членов лейбористской сионистской организации «Поалей-Цион», к которой он присоединился. В ней состояли в основном российские иммигранты и его близкие друзья Бен-Гурион и Бен-Цви. Для Рутенберга такая оппозиция была совершенно неожидана и неприемлема. В Кливленде во время съезда «Поалей-Цион» он выступил на митинге, в котором участвовало полторы тысячи человек. Он откровенно говорил о том, что его волнует, и почувствовал, что большинство людей сочувствует ему. Было очевидно, что проблема в нежелании лидеров принять его точку зрения.

При этом те же его коллеги, Житловский, Борохов, Сыркин, Бен-Гурион и Бен-Цви, прилагали все усилия для объединения еврейских организаций. Рутенберг понимал, что, несмотря на их отказ согласиться с идеей легиона, его программа консолидации разбросанного по миру еврейского народа не отвергнута, и с трибуны конгресса прозвучит голос мирового еврейства с требованием возвращения Палестины евреям.

О своих делах нужно было ставить в известность Жаботинского. Первое письмо, написанное в начале его пребывания в Америке, было полно умеренного оптимизма и надежд на успех. Но уже в другом, находясь в состоянии нервного возбуждения, Рутенберг заверяет своего друга, что хотя его взгляды на исход Великой войны и на Еврейский легион не изменились, ему пришлось столкнулся с непредвиденными трудностями.

«Вопрос о конгрессе огромной важности, — писал он, — Мне удалось поднять большое и красивое движение. Но, к несчастью, заболел в сентябре на два месяца, и „хевре“

загубили всё. С огромным трудом удается воскресение теперь конгресса из мертвых. Это особенно трудно, потому что сильных и богатых много. А у меня денег нет. Ничего. Но уверен все-таки, что конгресс будет. Горы работы. Это доставляет мне много. Бьюсь как рыба о лед».

Ещё в июле написал он и супругам Савинковым, с которыми оставался в дружеских отношениях. Евгения Ивановна и Борис Викторович ответили ему тёплыми письмами.

Осип Дымов

Рахель начала учёбу в университете. Рутенбергу приходилось теперь нередко самому

ходить в магазин и готовить или разогревать себе еду. Навещали его друзья, и они часами обсуждали волновавшие их проблемы.

К нему нередко заезжал Осип Дымов, настоящее имя которого было Иосиф Перельман. Он был весьма популярным писателем и драматургом, рассказы которого Рутенберг читал ещё в России. Познакомились они на одном из собраний русских эмигрантов. Дымов подошёл к нему, представился и попросил о встрече. Пинхас пригласил его к себе домой.

— Что Вы делаете в Америке? — спросил гостя Рутенберг, когда они расположились в гостиной.

— Меня два года назад позвал сюда Барух Томашевский.

— Я слышал о нём, — сказал Пинхас. — Он театральный режиссёр и антрепренер.

— Совершенно верно. Ему понравилась моя пьеса «Вечный странник» и у него возникла идея вместе со мной поставить её в Нью-Йорке.

— Говорят, она имела большой успех, — заметил Рутенберг. — Вы решили здесь обосноваться?

— Нет, я бы хотел вернуться. Там, в России, мои читатели, журналы, которые я издавал.

— Это серьёзная причина, — произнёс Пинхас. — Так что же Вас подвигло обратиться ко мне?

— Я давно искал эту возможность и в Нью-Йорке, наконец, мне удалось удовлетворить моё давнишнее желание познакомиться с Вами.

— Чем же я так заинтересовал Вас, Осип?

— Я не был членом какой-то партии, не участвовал в революционном движении. Но меня издавна привлекает тема террора и провокаторства. Вы были близки с Гапоном и Азефом, многими членами Боевой организации.

— Да. Но это в прошлом. Сегодня мои мысли и чувства связаны с важнейшей, на мой взгляд, проблемой суверенитета еврейского народа в Эрец-Исраэль. Пришло время просто спасать наш народ.

— Я полностью с Вами согласен, Пинхас. Судьба беспощадна и жестока к нему. И всё же я прошу Вас выслушать меня. В годы русской революции я оказался свидетелем трагических событий, связанных с Евгенией Ивановной Зильберберг.

— Я её прекрасно знаю. Даже переписываюсь с ней. Она гражданская жена Савинкова, моего соратника и друга.

— Как интересно, — воскликнул Осип. — Я тоже был с ней знаком. Лет десять назад я впервые увидел её в Дуббельне на Рижском взморье. Она была неописуемо красива. К этому времени я окончил Лесной институт и должен был работать в Терветских лесах, но вместо этого я влюбился в эту девушку и забыл обо всех лесах мира. Это было чудеснейшее лето в моей жизни.

— Да, она была красивейшей женщиной, — подтвердил Пинхас. — Евгения, сестра известного эсера-террориста Льва Зильберберга, была, как брат и его жена Ксения Панфилова, членом Боевой организации эсеров.

— Так я как раз хотел рассказать Вам о встрече с Ксенией! — обрадованно произнёс Дымов. — С Евгенией я встретился два года спустя в Бельгии. Она стала ещё прекрасней. Прошла неделя и ко мне приходит женщина, которую я постоянно встречал в её доме, и говорит, что она от имени Евгении и что они считают, что мне можно доверять. «Вы можете позволить провести у вас в доме маленькое собрание? — спрашивает она». «Кто эти люди, которые должны собраться? — в ответ спросил я». «К вам придут семь человек, возможно, восемь, объясняет она. — Позвонят в дверь, произнесут условленный пароль. Это собрание состоится в четверг в восемь вечера». Я, незнакомый с правилами конспирации, задаю ей вопрос: а что я должен делать? «Ничего, Вы должны находиться в другой комнате и ждать, пока собрание окончится, — отвечает она». Я дал согласие, передал привет Евгении и только спросил, как её зовут. «Ксения, — говорит она». Мы попрощались и в тот момент, как она вышла, ко мне через кухню зашёл дворник и сказал, что даму, с которой я только что разговаривал, нужно арестовать.

— Необычайно интересно, — произнёс Рутенберг. — Я помню, что потом случилось. Об этом мне рассказал Савинков.

— Так вот, — продолжил Осип, — я вышел из дома, чтобы предупредить Евгению и её друзей об опасности. Я понял, что привёзший Ксению извозчик — филёр. Несколько раз менял извозчиков, пока добрался до художественной студии, где она работала художницей, и всё ей рассказал. «Передайте всем, и Ксении тоже, что собрание в моём доме не состоится, — сказал я». К этому времени я получил приглашение от издательства «Шиповник», там должно было пройти чтение новой драмы Леонида Андреева «Жизнь человека». Я поймал извозчика, чтобы ехать на читку, как вдруг увидел дюжину городовых, направлявшихся к моему дому. Приехав в издательство, сразу позвонил домой. Горничная Глаша отвечала невпопад, и я понял, что полиция производит у меня обыск. Чтение драмы, продолжавшееся до двух часов ночи, я от волнения почти не воспринимал. Обратился к присутствовавшему там Бурцеву. Он посоветовал подождать ещё немного, так как полиция, возможно, меня ещё ждёт, и возвращаться домой. Дома уже никого не было, однако мои письма и рукописи забрала полиция. На следующий день я узнал, что Евгения и Лев арестованы и находятся в Петропавловской крепости. Друзья настойчиво советовали мне бежать за границу. Вскоре я оказался в Вене, где однажды получил длинное письмо от Евгении Зильберберг. Она написала, что находится в тюрьме и объявила голодовку. Ей удалось передать письмо на волю.

— Её брата Льва по приговору военно-полевого суда повесили в Петропавловке, а её освободили: прокурору дали взятку, — произнёс Пинхас. — А Ксения, жена Льва, не стала испытывать судьбу и перешла границу.

— Через несколько месяцев я был в Швейцарии и неожиданно встретил Ксению на балу, — завершил свой рассказ Дымов. — Она сказала мне, что, узнав о предстоящем аресте, она на другой день уехала в Финляндию.

— Да, интересная история, Осип. Но не полная. Одного героя этой трагедии ты не назвал.

— Поэтому я и напросился в гости, Пинхас. Так о чём же всё-таки шла речь?

— Эти семь или восемь человек должны были собраться и постановить взорвать Охранное отделение Департамента полиции. А план разработал Азеф. Когда его разоблачил Бурцев, это был гром среди ясного неба. Мало кто поверил ему. Он и меня мог подставить после казни Гапона, но я вовремя унёс ноги.

Они подружились и с тех пор встречались не раз. Рассказы Пинхаса об Азефе, Гапоне, Савинкове и Боевой организации эсеров и его жизни Дымов впитывал и поглощал, как губка. Он был профессиональным писателем и понимал, что они могут стать бесценным материалом для его книг.

Лев Троцкий

В январе 1917 года в Нью-Йорке появился давнишний петербургский знакомый Рутенберга Лев Троцкий. О прибытии его вместе с семьёй писали многие социалистические газеты. Популярности ему добавляли его конфликты с правительствами Австро-Венгрии, Франции и Испании, которые фактически изгоняли его за антивоенную пропаганду. Всё это время Троцкий работал военным корреспондентом газеты «Киевская мысль». В 1905-ом году Рутенберг виделся с ним несколько раз в исполкоме Петербургского Совета рабочих депутатов, фактически возглавляемом им после ареста председателя Совета Хрусталёва-Носаря. Молодой человек произвёл тогда на Пинхаса сильное впечатление. Желание встретиться с ним было велико. У них были разные политические взгляды, но Рутенберг уже привык в Америке к многочисленным по своим направлениям социалистам. Однажды он увидел объявление о митинге в Купер-юнион с его участием и не упустил представившейся возможности. Троцкий, блестящий оратор, выступил с большим вдохновением. По окончании митинга Пинхас поджидал его на выходе из зала.

— Здравствуйте, Лев Давидович, — сказал он. — Я Рутенберг. Рад видеть Вас в Нью-Йорке.

— Позвольте, это ведь Вы организовывали демонстрацию в Петербурге в январе 1905 года, а потом устроили казнь Гапона?

— Это сделал Гапон со своими людьми, но я ему помогал, — подтвердил Пинхас. — Потом ещё формировал рабочие дружины и обеспечивал их оружием. По поводу вооружённого восстания в Петербурге я несколько раз присутствовал в Совете на совещаниях.

— Теперь я Вас вспомнил, — обрадовался Троцкий. — А ведь прошло больше десяти лет. Столько событий, такое множество людей и лиц. Память, Пётр Моисеевич, удивительная штука. Каким ветром Вас сюда занесло?

— Полтора года назад приплыл сюда поднимать евреев на борьбу за освобождение Палестины и создание еврейского государства.

— То есть, ты перестал быть революционером и стал сионистом. Однажды я в качестве корреспондента «Искры» присутствовал на Шестом Сионистском конгрессе в Базеле, и мне даже удалось поговорить с Герцлем. У меня тогда сложилось впечатление, что сионизм находится в состоянии полного разложения. Множество фракций, никакого единства и согласия.

— В социалистическом движении тоже нет единства, Лев Давидович. А главное, я уже много лет, как осознал своё еврейство и понял, что пора, наконец, решать еврейский вопрос. Нас, евреев, может объединить только наша общая судьба.

— Я уже давно не ощущаю себя евреем, Пётр Моисеевич. С того времени, как стал революционером. Когда мои товарищи устроили мне побег из Сибири и достали подлинный паспортный бланк, я в нём написал не Бронштейн, а Троцкий. Он был старшим надзирателем в одесской тюрьме.

— Таким космополитом раньше был и я. Но в эмиграции у меня было достаточно времени, чтобы увидеть мир и осознать, что многие мои товарищи по партии — антисемиты и в юдофобии причина того, что многие достойные евреи скрывают своё происхождение. Я прошёл средневековый обряд возвращения к иудаизму, получил тридцать девять ударов хлыстом и горжусь тем, что еврей. Даже написал брошюру о своём перерождении.

— А как же тогда с переустройством всего мира? — спросил Троцкий. — В этом ведь и заключается цель социал-демократии.

— Пока революционеры бьются за своё, наш народ терпит гонения и страдания, — упрекнул его Пинхас. — Вы известный журналист и прекрасный оратор. Вы хотели бы выступить на конференции, которую мы организуем?

— Речь идёт об Американском еврейском конгрессе?

— Да. Почему бы и нет? Ведь Вы еврей.

— Я категорически против национализма, Пётр Моисеевич. Для меня не существует никаких национальностей и рас. Это инструмент империалистов, с помощью которого они разделяют и властвуют. Социал-демократы Западной Европы попались на эту удочку и поддержали правительства своих стран, вступивших в войну.

— Вот я слышал Вашу пламенную речь, в которой призываете Америку не вступать в войну. Вы с самого начала были против неё. Чего Вы хотите?

— Прекратить войну, повернуть народы против своих правителей и совершить социалистическую революцию.

— Я слышал, Вы разделяете идею Парвуса о перманентной революции? — спросил Рутенберг.

— Это единственно правильный подход, Пётр Моисеевич. Революция не одноразовое предприятие, она представляет собой непрерывный процесс, охватывающий, как пожар, одну страну за другой. А чтобы она произошла, необходимо остановить войну и объединить социалистическое движение всех стран. Я всегда стремился добиться этого.

— Я читал о Вашем Августовском блоке, Лев Давидович.

— Совершенно верно. Я попытался объединить все враждующие фракции и направления, прежде всего большевиков и меньшевиков, Российской социал-демократической партии.

И всё развалилось. А недавно я написал брошюру «Война и интернационал», где призвал к созданию «Соединённых Штатов Европы», как в восемнадцатом веке это сделали в Америке.

— В Соединённых Штатах, как и в Европе, между еврейскими организациями нет единства, — с сожалением произнёс Рутенберг. — Как в басне Крылова «Лебедь, рак и щука». Очень жаль, что мне не удалось убедить Вас стать моим соратником. Я надеялся, что такой знаменитый человек, как Вы, поможет сдвинуть телегу с места.

Они шли по четвёртой авеню, освещённой редкими фонарями и тусклым светом из окон.

Два революционера, один из которых, не желая смириться с поражением русской революции, продолжал свою борьбу, а другой, преданный руководством партии и

оболганный царской прессой, вернулся к своему народу. Им было о чём поговорить.

Февральская революция

1

Мартовский день 1917 года, когда известие о революции достигло берегов Америки, полностью изменил его жизнь. Статьи в газетах сообщили о революции в России. Рутенберг восторженно сказал об этом Рахели. Случилось событие, ради которого он жертвовал собой много лет назад. Свержение самодержавия и установление демократической республики были для него во время Первой русской революции смыслом и целью его борьбы за освобождение русского народа. Теперь, после его нравственного и духовного возрождения, они виделись ему в другом свете. Февральская революция освободила русское еврейство, к которому принадлежали он, его семья, его друзья, миллионы живущих в черте оседлости соплеменников. Поэтому, думал он, необходимо пересмотреть и расширить взгляд на сионизм и рассматривать его в глобальном масштабе. Решение еврейского вопроса может быть достигнуто не только и не столько созданием государства на исторической родине в Палестине, сколько преобразованием всего мира на основах справедливости. Это для него и было высшим проявлением сионизма, отличавшегося от общепринятой нормы. Теперь уже и создание Еврейского конгресса, как прежде и идея Еврейского легиона, в его сознании сменилось другим гораздо более значительным действом, в результате которого евреи России получали равенство и свободу.

Друзья сразу заметили, как к нему вернулись прежняя энергия и настроение. Он стал меньше раздражаться и переживать за то, что раньше его волновало. Они вскоре поняли, что в нём пробудился спавший до поры революционер, вдохновлённый новыми неожиданно появившимися возможностями.

В начале марта ему позвонил Житловский.

— Пинхас, приезжай к нам в исполком часам к двум. Хотим послать телеграмму в Петербург.

— Я всё понял. Обязательно приеду.

В помещении Исполнительного комитета Американского еврейского конгресса уже находилось множество людей. Рутенберг знал всех. Собрать вместе людей, политические взгляды которых столь разительно отличались, могло только такое великое событие, как революция в России. Хаим, увидев Пинхаса, позвал его, и он вошёл в комнату председателя исполкома.

— Мы тут составили текст телеграммы, — объявил Житловский. — Я его сейчас зачитаю. Вы послушайте.

— Я бы добавил, какое впечатление революция произвела на американцев, и как изменилось отношение их к России, — предложил Рутенберг после чтения телеграммы.

Поправка вызвала одобрение, и текст был скорректирован.

— Итак, окончательный вариант таков:

«Группой социалистов, представляющих различные оттенки русского революционного движения, было решено поздравить Совет рабочих и солдатских депутатов с величайшей победой свободы над старым режимом. Мы присоединяемся к дальновидной позиции Совета, поддерживающего Временное правительство, остающееся бескомпромиссно преданным социалистическим принципам. Русская революция произвела неописуемое впечатление на американцев. В радикально настроенных массах она пробудила еще дремлющие силы. Значительная часть населения, в прошлом враждебно настроенная к русским, вдруг стала горячими друзьями и восторженными доброжелателями народившейся российской демократии».

— Ставьте свои подписи, товарищи, — закончил Житловский.

Рутенберг подписался вместе с ним, как эсер.

Теперь уже под текстом стояли подписи представителей всех еврейских социалистических организаций:

«Социал-демократы — д-р С. Ингерман, Д. Рубинов; социал-революционеры — д-р X. Житловский, П. Рутенберг, д-р Павел С. Каплан; бундовцы — Тимоти Копельсон, д-р Матвей Гуревич; Еврейская социалистическая федерация — Макс Гольдфарб, Б. С. Владек; еврейская ежедневная газета „Форвертс“ — Аб. Каган; социалисты-территориалисты — Давидович; Поалей-Цион — д-р Н. Сыркин».

2

Он продолжал выражать своё мнение о положении в руководстве конгресса. И, как и прежде, писал об этом в своих статьях.

«Несколько дней назад мы, русские евреи, стали свободными гражданами свободной России, — написал он в первые дни после известия о Февральской революции. — Нам незачем в дальнейшем чувствовать себя униженными перед теми из наших „братьев“, которые смотрели на нас высокомерно, кичились своим „гражданством“, как кичатся новоявленные богачи своими тугими кошельками.

Благодаря русской революции мы освободились от страшного кошмара нашей жизни, от невыносимого положения евреев России. Сейчас нам надо идти дальше. Мы должны соответствовать великому времени, в которое мы живем. Я верю в русскую революцию, в прокламированную свободу для всех народов России, и в том числе для нас, евреев. Но я не верю, что исторически укоренившееся отношение к нам, евреям, как к народу может измениться посредством революционного декрета.

Наша история знает периоды и страны, где евреи жили очень хорошо, а затем плохо. Вот такой мы специфический анормальный народ, потому что мы живем в специфических анормальных условиях, и до сих пор с нами может произойти все что угодно.

Самые маленькие народы получают в России национальную политическую и территориальную свободу, признание и самостоятельность. Мы тоже должны получить национальное признание в странах галута и нашу национальную, политическую самостоятельность в нашей собственной стране, в Эрец-Исраэль. Только так могут быть организованы наша внутренняя еврейская жизнь и отношение к нам других народов».

В конце июня Временное правительство направило в Америку делегацию. Её целью было укрепление дружественных связей между странами. Она была принята на государственном уровне в Карнеги-холле. С приветственной речью выступил бывший президент Теодор Рузвельт, а с ответным словом — глава российской делегации Бахметьев, вскоре назначенный послом. На следующий день состоялся организованный лейбористами массовый митинг в Мэдисон-сквер-гарден, на который пригласили и Рутенберга. Когда он взволнованный вышел на трибуну, по рядам прошла незримая волна одобрения. Все хорошо знали, что он всегда говорит откровенно и правдиво. Рутенберг выступил как представитель партии эсеров. Сионистские взгляды он разделял лишь в той степени, в которой они отвечали его мечте о всемирной революции и всеобщем освобождении еврейского народа. Он и не стеснялся этого, с первых дней марта открыто заявляя о поддержке русской революции, и не скрывал желания быть в России, где рушился прежний режим и строился новый мировой порядок.

Ему не удалось поднять американских эмигрантов-евреев сражаться за освобождение Палестины. Разочарование вызывали и неудачные попытки создать Американский еврейский конгресс — слишком большим соблазном для евреев была Америка. Но Рутенберг всё же не считал эти два года бесполезными. Он видел, что множество простых евреев поддерживает его. Да и немало влиятельных соплеменников сознавали его правоту.

К этому времени был готов и его всеобъемлющий план ирригации Эрец-Исраэль. Его ещё не занимал вопрос, где он будет жить после войны, но он уже думал о благоустройстве страны, ради которой потрачены несколько лет и почти все заработанные им деньги. Ему было ясно, что без орошения пустынных степей и осушения болот у поселенцев нет будущего. Работа над этим большим проектом отвлекала его от разочарований и неудач, связанных с Еврейским конгрессом.

Теперь он хотел отправиться на родину, чтобы воспользоваться благоприятной ситуацией, рождением демократической республики, для распространения и углубления свободы и равенства, как в самой России, так и за её пределами. В этом и состояла на самом деле его мечта социалиста и революционера.

Рутенберг не мог сразу вернуться в Россию. Разыскиваемый российской полицией, как участник незаконной казни Гапона, он подлежал аресту и суду. Закон об амнистии политических эмигрантов был принят Временным правительством в конце марта. Он узнал об отъезде Троцкого с семьёй и несколькими его товарищами по партии. Но у него оставались ещё важные дела, которые нужно было закончить. Он также ждал, пока Рахель закончит учебный год в Колумбийском университете. Он не настаивал на том, чтобы сестра отправилась с ним: он хорошо знал Россию и понимал трудности, с которыми им предстояло столкнуться. Это было её решение. Только в июне он обратился в посольство России за разрешением на въезд и сразу получил его. Американские власти также не препятствовали их возвращению и предоставили им визу на выезд из Соединённых Штатов Америки.

3

За несколько дней до отплытия Пинхас пригласил друзей, Бен-Гуриона, Бен-Цви и Хитловского, к себе домой. Его друг Бер Борохов вернулся в Россию несколько месяцев назад. Давид Бен-Гурион пришёл не один — с ним была миловидная девушка Полина Мунвейс. Рутенберг уже знал, что они собираются скоро пожениться. Рахель накрыла на стол и присела с краю. Пинхас догадывался, что ей нравится Ицхак. Но тот оставался верен своей возлюбленной Рахель Янаит, которая ждала его в Иерусалиме.

— Мы тебя, Пинхас, очень уважаем, — произнёс Давид. — Когда у нас были разногласия, они исходили только из нашего разного понимания ситуации. Как говорится, ничего личного.

— Я понимаю, Давид, — ответил Рутенберг. — Наши мнения во многом и совпадали. Но дружба, конечно, основывается на общности духа и чистоте помыслов.

— Ты там, Пинхас, не очень старайся, а то нам в Палестине нечего будет делать, — стараясь придать разговору немного иронии, сказал Ицхак.

— Есть в этой шутке доля истины, — заметил Житловский. — Если в России действительно осуществятся наши надежды на свободы и гражданские права, репатриация оттуда станет значительно меньше. Давиду и Ицхаку не останется шансов создать в Эрец-Исраэль еврейское государство.

— Антисемитизм, друзья, никуда не исчезнет, — усмехнулся Пинхас. — Для него всегда найдётся множество причин. Поэтому, я уверен, в Палестину будут уезжать, и она не обезлюдит. Для неё и огромный проект ирригации всей страны. Я думаю, что и электрификация тоже очень нужна.

— Многое для нашего народа и Эрец-Исраэль зависит от результатов этой войны, — произнёс Житловский. — Сейчас на Западном фронте немецкая армия закрепилась на линии Гинденбурга. Восточный фронт после революции в России начал рассыпаться, что даст возможность Германии и Австро-Венгрии нанести ей поражение и перебросить войска на Западный фронт. Турция пока еще оказывает серьёзное сопротивление британской армии в Месопотамии и в Газе. Положение напряжённое и неопределённое.

— Временное правительство в Петербурге скорей всего не сумеет удержать фронт от развала, — сказал Ицхак Бен-Цви. — В армии слишком сильна революционная пропаганда большевиков, которые призывают солдат возвращаться домой.

— Поражение Германии, Австро-Венгрии и Турции, друзья, дело времени, — заявил Рутенберг. — Америка после телеграммы Циммермана германскому послу в Вашингтоне отказалась от нейтралитета и в начале апреля объявила войну. Спасибо британской разведке, она сумела раскодировать текст. Представьте себе экономическую мощь Соединённых Штатов и антигерманские настроения американцев. Уверен, через год, и даже раньше, всё закончится победой Антанты. Поэтому сейчас очень кстати создать, наконец, Еврейский легион. Жаботинский занимается им сейчас всё время и, пожалуй, весьма успешно.

— Мы с Давидом недавно обсуждали этот вопрос, — заметил Ицхак. — Тогда, два года назад, мы были против. Турки осуществляли массовую высылку неблагонадёжных поселенцев, нас арестовали и выгнали. Ещё неясно было, кто одержит верх. Но с появлением соглашения Сайкса-Пико о разделе Османской империи между победителями стало ясно, что стратегические интересы Британии и Франции настолько сильны, что они не упустят возможность разгромить Турцию.

— Поэтому сейчас мы решили развернуть агитацию за вступление в добровольческие еврейские батальоны, — поддержал его Давид. — Это необходимо сейчас перед началом британского наступления в Эрец-Исраэль. Мы с Давидом запишемся первыми.

— Возможно, я тогда поторопился, — произнёс Рутенберг, — хотя, по сути, идея воспользоваться мировой бойней и принять участие в освобождении страны Израиля была верной. Но сейчас я больше полагаюсь на новую Россию.

— Ты стал другим, Пинхас, — вздохнул Бен-Гурион. — Не хочу даже думать, что ты изменил сионизму. Захотелось опять поиграть в революцию?

— Вы забываете, что Пинхас — профессиональный революционер, — произнёс Хаим. — В России сейчас происходит то, ради чего он в январе 1905 года поднимал пролетариат.

— Верно, Хаим, но это не всё, — сказал Рутенберг. — Все мои американские годы я был убеждённым социалистом-сионистом. Но произошла революция, которая освободила миллионы евреев. Ведь подавляющее большинство евреев мира проживает в Российской империи. Это всё меняет. Сейчас сионизм, который раньше был едва ли не единственным решением еврейского вопроса, отходит на второй план. Я не отрекаюсь от национального самоопределения, как необходимого и важного дела. Но сейчас нам следует сохранить и преумножить свободы, достигнутые в России. Ради этого я и возвращаюсь туда.

— Пинхас прав, друзья, — поддержал его Житловский. — Представьте себе, большинство евреев мира получит гражданские права и равенство со всеми другими национальностями. Это великое событие. Пинхас, мне жаль, что ты уезжаешь. Но я знаю, что делаешь это ради нашего народа. У тебя чистые помыслы, и, я убеждён, мы о тебе ещё услышим.

— Спасибо, Хаим, — произнёс Пинхас. — Кстати, я передал в газету «Русское слово» мою статью «Революция в России». Американская пресса вылила на неё ушаты помоев и вызвала неверие в свободную и демократическую Россию. Хочу разъяснить здешней русскоязычной публике, что там произошло на самом деле.

— Да и я вижу, что он прав, — вздохнул Давид. — Не обижайся на нас, Пинхас.

— Так давайте выпьем на посошок, — улыбнулся Рутенберг. — Я знал, что вы меня поймёте.

11 июля Рутенберг и Рахель поднялись на борт корабля. Теперь Свобода провожала их в обратный путь, словно освещая его факелом, горящим в её руке.

— Два года, два трудных, но прекрасных года, — сказала Рахель, с грустью смотря в сторону Манхеттена.

— Они не были потрачены зря. Были неудачи и разочарования, но были и успехи, — произнёс Рутенберг. — Идущий вперёд всегда сталкивается с препятствиями.

Он не мог представить, что через несколько лет он опять приплывёт в Америку, но уже не ради русской революции, а для сбора средств на строительство гидроэлектростанции на реке Иордан в Эрец-Исраэль.

Корабль вышел из залива в океан и через час берега Америки растаяли в дымке горизонта.

Глава IV. Опять в России

Савинков и Пальчинский

Петроград встретил их ласковым солнцем и прохладными ветрами с Финского залива. С вокзала они сразу отправились искать квартиру на съём, что оказалось не столь уж простым делом в многолюдном городе. Договорились с хозяином доходного дома в прилегающем к центру районе. Уже на пути в Россию они понимали, что надо будет платить за квартиру и питание. В Петрограде этот вопрос встал со всей очевидностью с первого дня.

— Мне нужно найти работу, Пинхас, — заявила Рахель.

— Подожди несколько дней, — в раздумье произнёс он. — Хочу понять, что происходит в городе, встретиться с друзьями. Я слышал, здесь Савинков. Хорошо бы с ним поговорить и посоветоваться.

— Ты думаешь, ему будет до тебя?

— Надеюсь, я с ним всё время поддерживал отношения. В период революции всегда требуются рядом верные люди.

Он слышал от знакомого в Финляндии, что Савинков назначен комиссаром Временного правительства на фронтах. Следовательно, искать его нужно в военном министерстве. Он отправился в город. На центральных улицах было много людей в военной форме, присутствие которых он связывал с близостью фронта и прошедшими недавно кровавыми июльскими событиями, о которых рассказывали все газеты Европы. Рутенберг обратился к вооружённому револьвером милиционеру и тот, вначале подозрительно посмотрев на него, назвал адрес министерства. Как он и полагал, оно находилось на Дворцовой площади в здании Генерального штаба. Пинхас решил пройтись и энергичной походкой двинулся в путь. На входе его сразу огорошили новостью: Савинков — управляющий министерства и товарищ военного министра. Рутенберг прошёл по широкому коридору и открыл дверь канцелярии. Сидящий за столом у окна офицер взглянул на него, выслушал и поднял трубку телефона.

— К Вам пришёл некто Рутенберг. Он желает говорить с Вами.

Пинхас услышал громкий голос в трубке. Лицо офицера засветилось ответной улыбкой.

— Борис Викторович просит Вас войти.

Савинков поднялся навстречу и, подойдя вплотную к нему, обнял за плечи. Рутенберг сразу заметил, что его друг полысел, но в френче военного образца выглядел молодцевато.

— Не ожидал увидеть тебя здесь, — произнёс тот. — Многие наши вернулись после революции. И я их понимаю.

— Я тоже, — заверил Рутенберг. — Они хотят довести до конца дело, которому посвятили свои жизни, завершить революцию. Я иногда думаю, что, если бы не предательство Азефа, нам удалось бы многое.

— Ты помнишь, как я защищал его, как не мог поверить тому, что он провокатор? — спросил Савинков. — Ведь сколько удачных акций разработано и организовано им. Но, если бы охранка не сотрудничала с ним, она бы нашла кого-нибудь другого. И я пришёл к выводу, что наш террор всё равно не достиг бы своей цели. Ну, убей мы царя, на его место стал бы другой из семьи Романовых. Общество всё равно ещё не было беременно революцией. Приблизить её время мы всё равно бы не смогли.

— Царский режим расшатала и разрушила война, — сказал Пинхас. — И здесь оказались умные и решительные люди, которые использовали создавшуюся ситуацию.

— Верно. Керенский, Родзянко, Гучков, Милюков, — стал называть фамилии Савинков. — Они связаны с Россией и никогда не изменяли ей. Но что делаешь тут ты? Ты так увлечён сионизмом, что был готов из-за него рассориться со мной. Обвинил меня в аресте, когда ты второй раз оказался в Англии.

— Не будем ворошить прошлое. Тогда были другие причины, Борис. Я проходил серьёзную психологическую ломку. Стал сознавать себя евреем, исторгал из своей души космополита. А ты меня не понимал. В Англии же произошло недоразумение. Скотленд-ярд решил, что я приехал делать у них революцию. Ты в твоём письме подал им такую идею. Слава богу, мне удалось вырваться.

— А что сейчас? Ты вернулся делать революцию дальше? Тебе уже не нужен твой народ?

— Я здесь не изменяю своему народу. Временное правительство провозгласило свободу и равенство всем гражданам и национальностям России. Значит и евреям. Я приехал, чтобы «чёрная сотня» не отняла их у моего народа.

— И как ты собираешься это делать? — спросил Савинков, возвращаясь к большому письменному столу.

— Я приехал, чтобы служить новой России. Вчера мы с Рахель сняли небольшую квартиру. Денег едва ли хватит до конца месяца. Хотелось бы устроиться на работу. Что ты мне посоветуешь?

— На ловца и зверь бежит, Пинхас. Пальчинский как раз ищет ответственного сотрудника в свой аппарат. Он мой помощник по гражданским делам.

— С Петром Иоакимовичем я, Борис, очень хорошо знаком. Лет десять назад он в Генуе явился ко мне в контору с предложением перевести Италию на донецкий уголь. Он горный инженер и очень талантливый человек.

— Прекрасно — сказал Савинков. — Будешь его заместителем. Ты согласен?

— Конечно, Борис. Спасибо.

Савинков улыбнулся, снял трубку телефона и набрал номер.

— Пётр, будьте добры, зайдите ко мне.

Через несколько минут в проёме двери показался Пальчинский. Когда он разглядел сидящего напротив управляющего Рутенберга, лицо его осветилось нежданной улыбкой.

— Пинхас, вот уж не думал увидеть тебя в Петрограде?

Высокий и энергичный Пальчинский подошёл к улыбающемуся Пинхасу и крепко пожал ему руку.

— Пётр Иоакимович, ты не против взять его к себе в аппарат? — чуть игриво спросил Савинков.

— Борис Викторович, я видел Пинхаса в деле. Он и гору свернёт. Если бы не тупоумие наших горнорудных чиновников, Россия получила бы такого мощного потребителя угля, как Италия.

— Вы, Пётр, возможно, не знаете, что Пинхас поднял на борьбу за еврейское государство в Эрец-Исраэль всю Европу, — возбуждённо произнёс Савинков. — Убедил Англию и Францию в необходимости Еврейского легиона в составе британской армии. А потом создавал в Америке Еврейский конгресс.

— Вы не должны его мне рекламировать. Я отлично знаю его способности, Борис Викторович. Конечно, я нуждаюсь в таком заместителе.

— Ну, вот и прекрасно. Тогда оформляйте его на работу с завтрашнего дня.

— Спасибо Вам, Пётр Иоакимович, — поблагодарил Рутенберг.

— Это я Вам должен сказать спасибо. Проблем непочатый край, нужен сильный и умный человек. А такое сочетание качеств большая редкость.

— Надеюсь, я Вас не подведу, — сказал Пинхас. — У меня огромное желание работать во имя России и моего народа.

— Тогда за дело, друзья! — произнёс Савинков. — Извините, я должен уйти. У меня аудиенция с премьер-министром.

Он взял портфель и направился к выходу. Рутенберг и Пальчинский, обсуждая предстоящую работу, вышли из кабинета вслед за ним.

Предательство большевиков

1

Рутенберг вернулся в Россию после драматических событий июньского поражения наступления на германском фронте и попытки большевистского переворота в начале июля под лозунгами прекращения войны и передачи власти Советам. Матросы Кронштадта атаковали Таврический дворец, в котором проходили заседания Временного правительства, а потом правительственные войска штурмом брали дворец Кшесинской — цитадель большевиков. К тому времени расследование раскрыло систему взаимоотношений Ленина и его ближайшего окружения с германским генеральным штабом. Людендорф через своих представителей финансировал и контролировал их деятельность по дезорганизации и разложению фронта и тыла. Министр юстиции Переверзев сообщил журналистам об измене большевиков, и эта информация была опубликована в печати. На солдат эти разоблачения произвело сильное впечатление, что подтолкнуло их перейти на сторону правительства. Тогда и кончилось двоевластие, и Временное правительство стало на некоторое время единственной реальной силой в стране. Керенский возглавил правительство, сохранив пост военного министра. В те дни он утвердил список большевиков, подлежащих немедленному аресту, в котором были Ленин, Зиновьев, Гельфанд, Луначарский, Троцкий, Коллонтай, Раскольников, Ганецкий и многие другие.

Рутенберг читал об этом в газетах и не мог понять, почему не выполнены правильные решения, и зачинщики восстания не арестованы. Об этом друзья не раз говорили между собой, когда Пинхас наведывался в кабинет Савинкова.

— Почему Ленину удалось бежать в Финляндию? — спросил он однажды.

— Ленин и Зиновьев, так мне сказал Александр Фёдорович, скрывались у Сталина. Кто-то из министерства юстиции их предупредил. Конечно, заявление Переверзева об их связях с Германией и получении от Генерального штаба Германии значительных сумм денег способствовало подавлению выступления большевиков. Но это спугнуло Ганецкого. Он как раз находился на пути в Петроград с деньгами и компрометирующими документами. А оценив ситуацию, вернулся в Стокгольм, и мы потеряли возможность юридически подтвердить измену Ленина. Потому министру и пришлось уйти в отставку.

— Троцкого так запросто освободили из «Крестов», — не успокаивался Рутенберг.

— Он отвёл от себя все обвинения и его отпустили под залог, — объяснил Борис Викторович. — Сестра его, супруга Каменева, внесла три тысячи рублей.

— Я слышал, главнокомандующий войсками Петроградского военного округа принял из рук Керенского новый список, где Ленин и Троцкий числятся первыми, — сказал Пинхас. — С большевистской угрозой пора покончить.

— К сожалению, Керенский на следующий день заявил, что Троцкого, как члена Совета, арестовывать нельзя. Узнав, что офицер с ордером на арест уже уехал, он помчался в своём автомобиле к Троцкому, дождался прибытия офицера и отменил ордер.

— Керенский — профессиональный юрист, — произнёс Рутенберг. — Он желает, чтобы всё было в рамках правосудия. Но, по-моему, либеральная власть, основанная на соблюдении законности, в такой драматический период истории не выполняет своей роли. Большевики продолжают свою подрывную деятельность, усиливается их влияние в Советах.

— Я ему об этом не раз говорил, — вздохнул Савинков. — Он отвечает, что желает делать революцию чистыми руками. Я, Пинхас, его сотрудник, хоть и управляющий министерства, и должен ему подчиняться.

2

Рутенберг почти ежедневно работал по двенадцать часов. То сидел у себя в кабинете или на совещании у Пальчинского, то выезжал в город, чтобы поговорить с представителями Петроградского Совета. Домой возвращался поздно вечером усталым от бесконечных дел, чтобы поужинать, поделиться с Рахель последними новостями, лечь в постель и сразу провалиться в сон. С надеждой и тревогой наблюдал он за происходящими в стране переменами, не имея возможности повлиять на ход событий.

Ещё в июле Керенский снял с должности Верховного главнокомандующего Алексея Брусилова, по его мнению, «утратившего волю к управлению», и назначил на смену ему генерала Корнилова. Его приметил и предложил премьер-министру, как заслуживающего доверия офицерства, Савинков во время его пребывания на фронте в качестве комиссара Временного правительства. В армии укреплялся авторитет правительственных комиссаров и начался переход от власти солдатских комитетов к единоначалию. Из-за кризиса созыв Учредительного собрания, которое должно было определить государственное устройство России, был перенесён на конец ноября. Рутенберг понимал, что для России в такой трудный период слишком большой срок ожидания представляет серьёзную опасность. Пальчинский и Савинков были того же мнения. Правительство решило организовать к середине августа Всероссийское Государственное совещание. Ранним утром он поднялся в вагон поезда, в котором отправлялись из Петрограда Керенский и его министры.

Рутенберг не был в Москве больше десяти лет. Он с удовольствием бродил по городу, в котором теперь ему не нужно было заметать следы, скрываясь от агентов охранки. Несколько раз вместе с Пальчинским он заходил пообедать в находившийся на Никольской улице ресторан «Славянский базар» и наслаждался солянкой или стерляжьей ухой, расстегаями с мясом, кулебякой с яйцом, рисом и грибами.

Совещание проходило в Большом театре при большом стечении народа. С левой стороны зала, разделённого центральным проходом, сидели крестьяне и рабочие, делегаты Советов. С правой стороны — либеральная интеллигенция, предприниматели и дворянство. Как всегда прекрасно говорил Керенский. Большое впечатление на Рутенберга произвело выступление генерала Корнилова. Он видел, как злобно и недружелюбно принимала его левая половина зала и как приветствовала правая. Правые видели в нём «национального героя», сильную личность и возлагали на него свои надежды. Керенский, сознавая неустойчивость положения, пригласил генерала на беседу и попытался убедить Верховного главнокомандующего, что диктатура губительна для страны. Корнилов согласился и заверил премьер-министра, что он этого не допустит.

Корниловский мятеж

Идея свержения Временного правительства впервые появилась в Петрограде ещё весной в узком кругу банкиров, финансистов и предпринимателей. Условия для военного заговора появились после подавления июльского восстания. Было решено подготовить захват стратегических пунктов города: правительственных зданий, вокзалов, почты, телефонных станций, телеграфа и зданий Советов, насытить столицу верными вооружёнными отрядами, осуществить с помощью своих печатных органов подготовку общественного мнения и в удобный момент совершить быструю операцию по смене власти. В дни московского совещания из Англии приехал депутат Первой Государственной Думы Аладьин. Он привёз Корнилову письмо от военного министра Великобритании лорда Милнера. В нём он благословлял генерала на свержение Временного правительства. А через несколько дней германская армия прорвала фронт и захватила Ригу. Линия обороны приближалась к Петрограду. В городе росла паника от опасения захвата его немецкими войсками.

Керенский находился в своём кабинете в Зимнем дворце. Ранний вечер за окном зажёг окна находящегося напротив здания Генерального штаба. Худощавый, постриженный коротко, в своём неизменном френче, он думал о дневном заседании правительства. Он был удовлетворён Государственным совещанием, с которого недавно вернулся. Раскол русского общества был очевиден, но он понимал, что правительству следует руководствоваться волей подавляющего большинства народа. В сотнях городов уже работали новые городские думы. Советы по всей стране набирали силу, но он сознавал, что, несмотря на июльское поражение, большевики не сдаются и укрепляют в них свои позиции. Он набрал номер телефона военного министерства и вызвал Савинкова.

— Борис Викторович, вчера правительство решило ввести в город надёжные войска, — сказал он, когда управляющий министерства вошёл в кабинет. — Мы не можем полагаться на находящийся в Петрограде гарнизон. Он расшатан большевистской пропагандой и не в состоянии обеспечить порядок при нашем переезде в Москву. Помимо этого, Временное правительство хотело бы иметь в своём расположении военную силу для защиты от заговора правых.

— Мне кажется, Александр Фёдорович, подвоха вернее ожидать от большевиков, — возразил Савинков.

— Их мы ещё можем контролировать, — заверил его Керенский. — А вот заговор свержения правительства справа возможен и нам известны многие его сторонники. Среди них и бывшие министры Милюков и Гучков.

— Так что полагаете делать? — спросил Савинков.

— Нужно без промедления ехать в Ставку к Корнилову и передать ему моё указание направить в столицу верные правительству части. Но необходимо выполнить условия: во главе корпуса не должен стоять Крымов и в составе войск не должно быть Дикой дивизии.

— Завтра утром отправлюсь, Александр Фёдорович.

— Вот и хорошо. Иди уж, а я ещё поработаю.

Ставка российской армии находилась в Могилеве. Савинков знал здесь многих достойных офицеров, служивших в штабе главнокомандующего. Корнилов обещал ему выполнить оба требования правительства, и Савинков вернулся в Петроград и доложил Керенскому о его обещании. Он не знал, что в тот же день особым приказом Корнилов назначил Крымова командиром Дикой дивизии. Он также не знал, что ещё в июле, находясь в Ставке, Крымов разработал план захвата Петрограда частями конного казачьего корпуса.

Двадцать шестого августа корпус подошёл к Луге, а на следующий день Корнилов послал телеграмму в адрес Временного правительства, в которой сообщалось о сосредоточении воинских частей под Петроградом. В тот же день к Керенскому явился бывший министр Временного правительства Львов и предъявил от имени Корнилова ультиматум. Главнокомандующий требовал объявить осадное положение в городе, передать ему власть и отставки всех министров. Он настаивал на передаче ему всей полноты военной и гражданской власти, чтобы по личному усмотрению составить для управления страной новое правительство. Сам премьер-министр и Савинков должны были выехать в Ставку и принять там новые назначения: министра юстиции и военного министра. Керенский попросил Львова подготовить документ и объясниться с ним ещё раз. На сей раз в комнате скрывался свидетель — директор Департамента милиции. Львов был арестован прямо в его кабинете.

На заседании Временного правительства было решено предоставить Керенскому все полномочия для пресечения переворота и предложить Корнилову передать командование генералу Клембовскому и прибыть в Петроград. Корнилов в ответ разослал командующим фронтов и флотов сообщение, что он не желает подчиниться требованию правительства и предлагает поддержать его.

На следующий день Керенский передал в печать манифест о предательстве Верховного главнокомандующего. В Петрограде было объявлено военное положение. Военным губернатором города и командующим войсками Петроградского округа был назначен Савинков. Предпринимались меры по остановке движения корпуса Крымова. Ему было приказано повернуть конный корпус на Ригу. В то же время были разобраны железные пути между Лугой и Петроградом. Однако генерал Крымов объявил, что подчиняется только приказам Корнилова и будет пробиваться к столице «в походном строю». Казаков убеждали, что они идут на помощь правительству против большевиков по его требованию. Но утром в Лугу пришли петроградские газеты, в которых сообщалось, что задача корпуса, наоборот, свергнуть Временное правительство. Выбранные представители полков явились в местный Совет Луги и заявили, что против правительства не пойдут. Крымов без боя лишился армии. Керенский подписал приказ о его аресте и направил в Лугу полковника Генерального штаба Самарина. Крымов оставил возбуждённый против него корпус и на автомобиле выехал в Петроград. На следующий день после беседы с премьер-министром он застрелился. Савинков, не согласный с политикой правительства, но предложивший Корнилову подчиниться ему, подал в отставку. Военным губернатором был назначен Пальчинский, а Рутенберг стал его помощником.

Помощник губернатора

1

Рутенберг с тревогой наблюдал за происходящими событиями. Увы, он не обладал ещё тем должностным статусом, чтобы вмешаться и повлиять на них. В начале сентября, когда смятение и паника от приближающейся к городу Дикой дивизии сменились покоем и умиротворением, он созвонился с Савинковым и тот пригласил его зайти к нему. Евгения Ивановна, вторая жена Бориса Викторовича, встретила его с радостью. Она была всё также прекрасна, и рождение сына Льва пять лет назад лишь прибавило ей женственности и очарования.

— Когда Борис был комиссаром и губернатором, он редко бывал дома, — пожаловалась она. — Теперь, после его отставки, я, наконец, стала видеть мужа.

— Сейчас такое время, Евгения, — сказал Рутенберг, пожимая ей руку. — Решается судьба России. У Бориса душа болеет за страну, он не мог поступать иначе.

В это время в гостиную вошёл Савинков. Друзья обнялись. Борис попросил жену приготовить чай с пирожками и вишнёвым вареньем.

— Мне, Борис, приходится обращаться по разным делам в городской Совет, — выразил своё беспокойство Пинхас. — И я вижу, что там с каждым разом большевиков становится всё больше. Военная диктатура — это, конечно, плохо. Но на короткий период, когда нет другой силы, чтобы подавить противника, она, возможно, бывает необходима.

— Я говорил об этом с Александром Фёдоровичем. Но он считал, что, если допустить захват города войсками, прольётся много крови. А он этого не хотел. Он считает самым важным вести страну до Учредительного собрания, которое и решит судьбу страны.

— Он по-своему прав, — произнёс Пинхас, — но до собрания страна может развалиться. Нельзя было так отодвигать его срок. Корнилов действовал жёстко, но, по-моему, только суровые меры, предлагавшиеся правыми, могли спасти экономику от развала, армию от анархии и предотвратить угрозу захвата власти Советами и большевиками.

— Как военный губернатор, я не мог сказать Керенскому, чтобы он не противился вводу войск в Петроград, — вздохнул Савинков. — А теперь правительство утратило силу и контроль за событиями. Советы диктуют ему, что делать и он вынужден с ними мириться.

— Чем ты сейчас занимаешься? — спросил Рутенберг.

— Я пишу книгу «Воспоминания террориста». В неё я включу очерки времён первой революции. Ты же помнишь мои очерки о товарищах по Боевой организации и знаменитых терактах?

— Конечно, помню. Я их читал. Но в твоём последнем романе «То, чего не было» герой уже осознаёт греховность террора, кается в участии в нём. Он разве не отражает твоё

новое отношение к террору?

— Несомненно. Но изданием этой книги я хочу завершить тему борьбы с царским режимом, который уже повержен. Да и гонорар от издателя мне сейчас не помешает — я

ведь уже не член правительства.

Рутенберг попрощался и покинул квартиру Савинкова, когда на город опустился тёплый тихий вечер. Дома его ждала работа, свалившаяся на него тяжёлым грузом.

Вскоре Пальчинский занял пост председателя Особого совещания по обороне. Командующим Петроградским военным округом был назначен Георгий Петрович Полковников, и Рутенберг стал его помощником.

2

В конце сентября он выступил с обширным докладом на заседании Директории, особом

совете Временного правительства, занимавшимся вопросами снабжения продовольствием. Он говорил о мерах, которые необходимо принять, чтобы облегчить продовольственное положение столицы и упростить дело передачи продовольствия в ведение городского самоуправления.

— На пути к Петрограду находятся поезда с продовольственными продуктами, — сообщил Рутенберг. — Их количество значительно и при умелом их распределении столица может быть более или менее обеспечена продовольствием. Для этого необходимо расширение и

развитие городского транспорта, вовлечение в работу домовых комитетов, организация особых школ инструкторов по их обучению этому делу.

— Руководители городского самоуправления вполне солидарны с Рутенбергом, — заявил выступивший вслед за ним глава Петроградской Думы Шрейдер.

Доклад был поддержан Директорией, особом совете при Временном правительстве. Рутенберг видел всю сложность положения и старался спасти столицу от голода. Он решительно взялся за дело и нередко нарушал демократические права организаций, которые, по его мнению, тормозили выполнение его планов. Однажды он написал главе Петроградской Думы требование незамедлительно принять меры к возобновлению работы городской скотобойни. Его поддержала кадетская газета «Речь» и кадетская фракция Думы. Это вызвало возмущение думских эсеров, постановивших призвать к отставке Рутенберга. Чтобы решить вопрос в Думу явился главнокомандующий военным округом полковник Полковников. Он взял своего помощника под защиту.

Возвратившись поздно вечером домой, он пожаловался сестре:

— Устал сегодня, Рахель. Заседания, мотания по городу. Как будто только мне и нужно.

— Ты думал, революция — это марш с песней под красным флагом? — съязвила она.

— Конфуций, пожалуй, был прав. Не дай Вам Бог жить в эпоху перемен.

— Ты не идеализируй наше общество, Пинхас. Оно ещё не осознало новые обстоятельства, с которыми столкнулось.

— Верно, сестра, революция не может так быстро сформировать новую систему взаимоотношений между людьми. Требуется время. Если власть не удерживает их силой и суровыми общепринятыми законами, они проявляют свои низменные качества. Это свойственно человеческой природе. Люди корыстолюбивы и равнодушны, эгоистичны и жестоки. И с такими приходится работать.

— Ты, Пинхас, всё бросил в Америке и приехал сюда, полагая, что революция, словно по мановению волшебной палочки, изменит общество, сделает его лучше и благородней, — вздохнула Рахель.

— Я так думаю и сейчас. Просто недооценил упорство человеческих пороков. Но со временем люди научатся их контролировать, выработают свод моральных ценностей, которых будут придерживаться.

— Дорогой мой, они ведь существуют, — с удивлением произнесла Рахель. — Это наши еврейские заповеди.

— Нашему правительству сейчас не до них, — сказал Пинхас. — Оно само в трясине проблем, в которые погрязло до сих пор.

Он поднял правую руку и провёл ладонью поперёк шеи.

— Так зачем ты жалуешься?

— С кем ещё мне поделиться, кому поплакаться? — усмехнулся Пинхас. — Не принимай мои слова близко к сердцу.

— Я хорошо тебя знаю. Ты нетерпелив и настойчив, а люди никуда не торопятся и не хотят работать. Ими движет только страх и желание что-нибудь получить или украсть.

— Ты у меня умница, Рахель.

Он поднялся и обнял сестру. Она улыбнулась, потрепала его по щеке и пошла на кухню. Через некоторое время она позвала его на ужин.

3

Среди людей, бывавших в штабе Петроградского округа, ему приглянулся интеллигентный человек в очках с пышной седой бородой. Рутенберг знал, что Константин Михайлович Оберучев, так звали его, получил от Временного правительства звание генерал-майора и назначение командующего войсками Киевского военного округа. При этом он был ещё и давним членом партии социалистов-революционеров. Они познакомились на совещании у Полковникова и вместе вышли из кабинета, продолжая обсуждать вопросы, о которых говорил командующий округом.

— Правительство посылает меня в Копенгаген на конференцию по обмену военнопленными, — сказал Константин Михайлович. — Послезавтра я уезжаю.

— Успеха Вам, — сказал Рутенберг. — Наших военнопленных нужно вернуть домой.

— Вам тоже желаю удачи, Пинхас Моисеевич, — произнёс в ответ Оберучев. — Но завидовать не приходится. Разложение армии и анархия Вам не в помощь.

— Предстоит огромная организационная работа. Представляете, уважаемый Константин Михайлович, люди думают, товары в магазины прилетают на ковре-самолёте. На самом деле продукты гибнут на вокзалах железных дорог. Нет рабочих рук, а солдаты отказываются от работы. Вагоны с продовольствием, с овощами, мукой, крупой, картофелем, стоят неразгруженные. Всё портится и гниёт, а население голодает.

— Правильно Вы потребовали направить на вокзалы военнослужащих, — поддержал его генерал. — Надо их чем-то занять, иначе большевики сагитируют.

— Не нравится мне, что Керенский арестовывает Корнилова, Деникина и их соратников, но его совершенно не волнует усиление наших главных противников, — признался Рутенберг. — Он слишком убеждённый демократ, считает, что раз большевики являются избранниками народа, то трогать их нельзя. А они наглеют, настаивают на моём увольнении.

— Боюсь, от них можно ожидать сюрпризов. Троцкий, Ленин и Зиновьев талантливые организаторы.

— Возвращайтесь из Копенгагена, Константин Михайлович, и включайтесь в работу. Я давно уже понял, что революция происходит по самым простым причинам. Голодный народ, как пучок соломы. Поднеси спичку, и он вспыхнет.

Рутенберг попрощался с Оберучевым и направился в свой кабинет, окна которого выходили на Дворцовую площадь. Ему нужно было ещё поработать — завтра утром ему предстояло выступить с докладом в Директории.

Октябрьский переворот

1

Он бывал в воинских частях, в городском Совете, на предприятиях. Он видел, как растёт количество большевиков в Петроградском Совете, как умело они ведут агитацию, а их лозунги просты и доступны пониманию рабочих и солдат. В сентябре председателем Совета был избран Лев Троцкий. В отсутствие в Петрограде Ленина, скрывавшегося в Финляндии, роль лидера большевиков перешла к нему. Рутенберг хорошо знал силу его влияния на массы. Именно Троцкий был тем человеком, который склонил большинство войск Петроградского гарнизона на свою сторону. Однажды Рутенберг присутствовал на его выступлении в казармах. Он видел, как солдаты в исступлении, в состоянии, близком к религиозному экстазу, тянулись к нему. Речь Троцкого и на него произвела сильное впечатление. На следующий день он решил поговорить об этом с Полковниковым. Утром перед выездом в город он зашёл к нему в кабинет.

— Георгии Петрович, воинские части города переходят на сторону большевиков. Я вчера присутствовал на митинге в одной из воинских частей. Выступал Троцкий. Его я знаю давно, ещё с первой революции. А весной этого года встречался с ним в Нью-Йорке. Он очень опасен. Его нужно арестовать.

— Это практически невозможно, Пинхас Моисеевич, — вздохнул Полковников. — Он председатель Петроградского Совета, делегат Учредительного собрания. Главное, на него нет компромата — он не замешан в шпионаже в пользу Германии. В вагоне с Лениным он в Россию не возвращался.

— Я всё это понимаю, — настаивал Рутенберг. — Но его нужно как-то остановить.

— Я говорил об этом с Керенским, — вздохнул Георгий Петрович. — Он знает, что влияние Троцкого на обстановку в столице велико, но не видит законных оснований его арестовать.

Лицо полковника побледнело, высокий лоб покрылся испариной от сознания бессилия что-либо изменить. Рутенберг понял, что продолжение разговора бессмысленно.

2

Чем ясней была ему угроза со стороны большевиков, тем больше становилось его желание встретиться с Троцким. Однажды он попросил об этом своего знакомого по Нью-Йорку Григория Чудновского, помощника Льва Давидовича. Троцкий что-то писал, когда он вошёл в кабинет. Увидев Рутенберга, тот улыбнулся, блеснув очками, и молча указал на стул возле стола.

— Не прошло и года, как увиделись, Пинхас Моисеевич, — негромко произнёс он, посматривая на Рутенберга. — Я осведомлён о твоей работе у Керенского. Такие люди нам в Совете очень нужны. Ты согласен работать со мной?

— Спасибо за предложение, Лев Давидович. Но мы с тобой сегодня, в отличие от пятого года, по разные стороны баррикад. Я чиновник Временного правительства, ты возглавляешь Совет. Было время, когда мы сотрудничали. Но вы пожелали взять власть в свои руки и подняли мятеж. Тогда у Временного правительства хватило сил и ума восстание подавить.

— Мы профессиональные революционеры, Пинхас Моисеевич. Действуем, пока не добиваемся своей цели.

— То есть вы снова попытаетесь взять власть? — спросил Рутенберг.

— Вполне возможно, если это для счастья и благополучия России, — ответил Троцкий.

— Мы по-разному понимаем счастье России, Лев Давидович. Февральская революция свергла самодержавие, дала свободы всем народам, значит и нашему, еврейскому. Страна объявлена демократической республикой, разрешены все партии, в том числе эсеров и большевиков. Пора бы и остановиться. А что делаете вы? Разрушили армию и оголили фронт пропагандой в то время, когда Германия и её союзники готовы были признать поражение. Не находишь ли ты, что ваша партия действует, как агент противника?

— Я никогда не предавал своей страны, но всегда был против войны и призывал к социалистической революции, — ответил Троцкий. — Знаешь, в конце марта я со своими товарищами поднялся в Нью-Йорке на борт «Христиания-Фиорд», а в канадском Галифаксе британские власти арестовали и обвинили меня в получении немецких денег. С трудом доказал, что никаких денег я не получал. Меня, Пинхас, невозможно купить.

— Ещё одна революция только довершит разрушение страны, вызовет внутренний раздор и войну, — произнёс Рутенберг. — Ведь вы хотите отнять у богатых имущество и поделить его между всеми нуждающимися. Так вы понимаете равенство. Вы хотите уничтожить буржуазию. Но она важная часть народа. Кто тогда будет обеспечивать людей работой, кто будет руководить экономикой и финансами? Неграмотный пролетарий?

— Ты, Пинхас Моисеевич, не понял теорию марксизма. На смену капитализму должна прийти другая общественно-экономическая формация, в которой руководящей силой будет пролетариат.

— Каждый трактует марксизм по-своему. Ты идеалист, Лев Давидович. Жаль страну. Жаль народ. Сколько ему предстоит ещё претерпеть!?

— Ты хотел со мной поговорить, и я дал тебе эту возможность. Но я чувствую, ты что-то не договариваешь.

— Спасибо, Лев Давидович, за беседу. Просто я думал, что тебя можно убедить оставить эту затею, которую ты со своей партией намерен осуществить. Вижу, что это невозможно. Вы все заражены бредовой верой в высшую справедливость социализма.

— История нас рассудит, Пинхас Моисеевич.

Рутенберг поднялся, тяжело вздохнул и пошёл к выходу из кабинета. Теперь он был ещё более уверен в том, что большевики готовят переворот. Вскоре его догадка подтвердилась. В первой половине октября Троцкий создал Военно-революционный комитет, состоявший в основном из большевиков и левых эсеров. Его формально возглавил Лазимир, второстепенный член Петросовета. Но было ясно, что его настоящий руководитель Троцкий — его ораторский и организаторский талант был бесспорен и признан всеми. Военно-революционный комитет сразу же приступил к агитации частей Петроградского гарнизона перейти на сторону Совета. У большевиков были сомнения по поводу гарнизона Петропавловской крепости. Антонов-Овсеенко даже разработал план штурма крепости, если он останется верен Временному правительству. Но Троцкий за день до вооружённого восстания выступил перед ним с яркой речью, и солдаты присоединились к Петросовету. Тогда же Троцкий распорядился выдать красногвардейцам пять тысяч винтовок.

3

Тем временем Керенский распустил Государственную Думу, которая в феврале как раз и привела его к власти, и провозгласил Россию демократической республикой. В начале октября по его инициативе был создан Предпарламент — Временный совет Российской республики. Фракцию большевиков в составе избранного Предпарламента возглавил Троцкий. Но эти реформы политической системы не могли уже остановить набиравшую силу подготовку к перевороту. Защиту Временного правительства Керенский организовывать не стал, хотя многие, в том числе и послы иностранных государств, ему это советовали. Он отвечал, что у правительства всё под контролем и для подавления восстания в Петрограде достаточно войск. Он даже желал и с нетерпением ждал этого, чтобы покончить с большевиками.

Рутенберг сознавал наивность и самоуверенность Керенского, совмещавшего полномочия главы правительства и верховного главнокомандующего. Он просил Пальчинского поговорить с ним и открыть ему глаза на происходящее, но тот только вздыхал и смотрел на приятеля растерянным взглядом.

24 октября Керенский оценил положение, как «состояние восстания». И только когда ночью на 25 октября ему стало ясно, что противостояние с Военно-революционным комитетом проиграно и для подавления неминуемого восстания в Петрограде у правительства не хватает сил, он отправил в Ставку телеграмму начальнику Генерального штаба армии генералу Духонину с приказом отправить в столицу казачьи части. Он уже не мог выбраться из города по железной дороге — вокзалы были заняты красногвардейцами и матросами. Его адъютантам удалось захватить автомобиль американского посольства, и на нём Керенский выехал из Петрограда навстречу вызванным с фронта войскам Краснова.

В Зимнем дворце

1

Совещание Временного правительства, назначенное на двенадцать часов дня для обсуждения мер по защите правительства и столицы, было решено провести в Зимнем дворце. Приглашение получил и Рутенберг. Он вошёл в Малахитовый зал вместе с Пальчинским. Парадная гостиная, бывшая частью личных покоев супруги Николая I Александры Фёдоровны, поразила его своей роскошью. Потолок с причудливым позолоченным орнаментом, словно персидский ковёр, отражался в прекрасном покрытом керамическими плитками мозаичном полу. С потолка на длинных медных стержнях свисали несколько люстр. Малахитовые колонны вдоль стен, оканчивающиеся золочёнными коринфскими ордерами, круглый малахитовый стол с великолепной, тоже малахитовой, вазой на нём всё убранство комнаты напоминало о былом богатстве семьи Романовых. В центре зала по обеим сторонам огромного стола сидели озабоченные министры. Он впервые видел всех их вместе. Сегодня он был одним из них. Как и они, он понимал нависшую над страной опасность и угрозу всему тому, что принесла России Февральская революция.

— Господа, столица наводнена враждебными нам вооружёнными людьми, — начал совещание Александр Иванович Коновалов, министр торговли и промышленности, а в отсутствие Керенского исполняющий обязанности премьер-министра. — По сведениям, полученным военной разведкой, вокзалы, почта, телеграфное агентство, главная электростанция, продовольственные склады, государственный банк и телефонная станция, важнейшие объекты города, захвачены и контролируются Военно-революционным комитетом, которым руководят Лев Троцкий и его заместители Антонов-Овсеенко и Подвойский. Возможен штурм Зимнего дворца. Поэтому сегодня утром мной были даны распоряжения разместить на подступах к нему верные нам части. Вы понимаете, что положение угрожающее. На мой взгляд, необходимо избрать особо уполномоченного по наведению порядка в Петрограде. Какие будут предложения?

Рутенберг в этот момент подумал, что его присутствие сегодня на заседании правительства не случайно и, возможно, он сейчас получит назначение, которого ждал. Оно позволит ему реально влиять на происходящее, остановить непрестанное падение в пропасть. Ведь лучше его город никто не знает, и он сумеет навести в столице порядок. Если бы только недели две назад. Он бы произвёл аресты и обезглавил гидру большевизма.

Но министр юстиции Малянтович назвал Кишкина. Его поддержали некоторые члены правительства. Коновалов обвёл глазами присутствующих и произнёс:

— Кто за кандидатуру Николая Михайловича?

Министры проголосовали за него, неуверенно подняв руки.

— Господин Кишкин, назначаю Вас руководителем Особого совещания по обороне Петрограда и уполномоченным правительства с правами генерал-губернатора.

Николай Михайлович молча окинул взглядом своих коллег. Товарищ председателя кадетской партии, министр государственного призрения, он сознавал невыполнимость задачи, которую на него возложили. Но отказаться не мог. Активный участник Февральской революции, он должен сделать всё возможное, чтобы попытаться отстоять её завоевания.

— Очевидно, большевики будут штурмовать Зимний дворец, — произнёс Кишкин. — Необходимо организовать его защиту. Начальник обороны, я слышал, полковник Ананьин. Но он занят своими военными делами. Мне потребуются помощники. Пальчинский — авторитетный и знающий человек. Предлагаю, чтобы он тоже занялся обороной.

Министры одобрительно кивнули.

— Прошу также мне в помощь Рутенберга, — продолжил Николай Михайлович. — У него огромный опыт работы в Петрограде и в губернии.

— Мы хорошо знаем Пинхаса Моисеевича, — сказал кто-то из министров.

— Тогда проголосуем, — произнёс Коновалов.

Кандидатуры Пальчинского и Рутенберга были утверждены единогласно.

2

Энергичный, обладающий хорошими организаторскими способностями Кишкин сразу же начал действовать. Он позвонил в штаб округа и сместил Полковникова с должности командующего военным округом и начальника обороны города, назначив вместо него генерала Якова Багратуни. Пётр Иоакимович и Пинхас спустились во двор. Офицеры подошли к ним и доложили о прибытии на охрану дворца трёх рот юнкеров Петергофской и Ораниенбаумской школ. Взволнованные опасностью нападения молодые ребята в военном обмундировании стояли или сидели на полу в залах, выходивших окнами на внутренний двор дворца. Их винтовки в беспорядке лежали рядом с ними или опирались о стены примкнутыми штыками.

— А где генерал Багратуни? — спросил офицера Пальчинский.

— Видели его здесь недавно. Возможно, он у себя в кабинете.

Один из офицеров указал рукой на окно.

Когда они вошли в комнату, Багратуни сидел за письменным столом, склонившись над картой дворца.

— Здравствуйте, генерал, — сказал Пальчинский. — Я и мой коллега являемся представителями правительства и заместителями генерал-губернатора.

— Слушаю вас, господа, — по-военному произнёс Багратуни.

— Мы бы хотели осуществить с Вами прогулку и уяснить наше положение, — сказал Рутенберг.

— Нет возражений, господа. Думаю, что и карта, где обозначены позиции, пригодится.

Генерал положил карту в папку, поднялся и вместе с ними вышел из кабинета. Поодаль Пинхас увидел одетых в шинели и папахи женщин. «Боже мой, что происходит с Россией, — мысль о несовместимости женщины и войны тронула его сердце. — Некому, кроме них, защитить своё правительство?»

— Это ударницы Петроградского женского батальона смерти, — пояснил Багратуни. — Александр Фёдорович перед отъездом вызвал их сюда.

— Наши женщины смелее и мужественнее наших мужиков? — с горечью спросил Пинхас.

— Эти женщины такие. Из лучших семей города, — ответил генерал. — Здесь ещё и две сотни казаков с пулемётами. Но с ними проблема, они выставили условия. Требуют броневики и участия пехоты.

Они направились к месту сосредоточения казаков. Есаул подошёл к ним.

— Господа хорошие, нас не устраивают эти бабы с ружьями. Мы просили нормальных пехотинцев с опытом.

— Вы не правы, есаул, — парировал Багратуни. — Они обучены и обстреляны не хуже вас.

— Я слышал, у нас есть и артиллерия? — спросил генерала Пётр Иоакимович.

— Да. Начальник Михайловского артиллерийского училища прислал сюда батарею.

Подошёл полковник и доложил, что он командир отряда школы инженерных прапорщиков.

— Есть ещё человек сорок инвалидов. Все они Георгиевские кавалеры.

Генерал повёл их к ним. Навстречу вышел капитан и отрапортовал о прибытии его отряда на защиту Зимнего. Рутенберг заметил, что капитан хромает. Потом понял, что он на протезах. Сердце его сжалось от нежданно возникшей теплоты к ним. «Эти люди сделали свой выбор, — подумал он. — Они уже потеряли свои ноги и руки. Теперь готовы отдать и свои жизни».

— Благодарю Вас, генерал, — заявил после обхода всех позиций Пальчинский. — Я думаю, защитников вполне достаточно. Продержимся до прибытия войск с фронта.

— Следовало бы накормить людей, Пётр Иоакимович, — сказал Пинхас. — Как воевать на голодный желудок.

— К сожалению, продовольствие для защитников дворца не запасено, Пинхас Моисеевич, — с недовольством произнёс Пальчинский, когда они попрощались с Багратуни.

— Это нельзя было допустить. Почему не сказали мне? Я бы добыл еду для этих людей, — проговорил Рутенберг, едва сдерживая гнев.

— Не думали, что до такого дойдёт, не предвидели, — печально вздохнул Пётр Иоакимович. — Боеприпасами тоже не запаслись.

Как и ожидал Рутенберг, к вечеру из дворца защитники стали уходить, голодные и павшие духом. Оставшихся юнкеров кормить было нечем. Ушли казаки, оставив пулемёты, не довольные тем, что вместо обещанной пехоты им предложили воевать с «бабами» из женского батальона. Покинула свои позиции артиллерийская батарея, а броневики были выведены с площади Зимнего дворца — для них не осталось бензина.

3

В половине седьмого в Генеральном штабе появились солдаты на велосипедах.

Адъютант генерала принял от них письмо от Антонова-Овсеенко и передал его Багратуни.

Тот вскрыл конверт, пробежал глазами текст. Лицо его побледнело.

— Это ультиматум Военно-революционного комитета, — прохрипел он. — Голубчик, передайте письмо Пальчинскому или Рутенбергу. А эти велосипедисты пусть катятся отсюда к чёртовой матери.

Адъютант нашёл их в приёмной, смежной с Малахитовым залом. Рутенберг взял письмо и передал его Кишкину.

— Господа, получено письмо от Петроградского Совета. Читаю:

«Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов объявляет Временное правительство низложенным и требует передачи ему всей власти в стране. Петроградский Совет требует от Временного правительства сдаться и разоружить всех своих защитников. На размышление даётся двадцать пять минут. В случае отказа Зимний дворец будет подвержен обстрелу всеми орудиями стоящего на Неве крейсера „Аврора“ и Петропавловской крепости.

Секретарь Петроградского военно-революционного комитета

Антонов-Овсеенко.»

— Это ультиматум, господа, — воскликнул Коновалов. — Правительство может передать власть только Учредительному собранию.

— Предлагаю отвергнуть ультиматум, не сдаваться и отдать себя под защиту народа и армии, — заявил военный министр Верховский.

— Необходимо обратиться к стране и сказать всю правду. Нам нужно составить текст обращения, — поддержал его министр юстиции Малянтович.

Чтобы продержаться до ожидавшегося к утру подхода войск с фронта, было решено покинуть здание Генерального штаба и собрать все силы во дворце. Тогда же произошло ещё одно непредвиденное событие. Генерал Багратуни позвонил в приёмную правительства и сказал Кишкину, что отказывается от обязанностей командующего.

Николай Михайлович попросил Пальчинского и Рутенберга поговорить с ним. Они поспешили в его кабинет. У них не было полномочий арестовать его или заставить выполнять приказ Кишкина, но необходимо было немедленно найти ему замену.

— Ваш поступок, генерал, я расцениваю, как предательство, — сказал Рутенберг, смотря ему в глаза. — Здесь сегодня решается судьба России.

— Я не вижу возможности защитить дворец, — потупил взгляд Багратуни. — У нас мало сил. Мне сообщили сейчас, что в город прибыли несколько тысяч матросов Балтийского флота из Гельсингфорса и из Кронштадта.

— То есть, пусть погибает кто-то другой? — спросил его Рутенберг. — Вы же заслуженный генерал. Как Вы можете?

— У меня четверо детей, я не имею право оставить их сиротами, — вздохнул генерал.

— Кого вы предлагаете вместо себя? — пришёл ему на помощь добросердечный Пальчинский.

— Полковника Ананьина, командира школы инженерных прапорщиков.

— Я помню, мы говорили с ним днём, — произнёс Пётр Иоакимович. — Он произвёл на нас хорошее впечатление. Позовите его.

Генерал поручил своему адъютанту привести Ананьина.

— Полковник, Вы назначаетесь начальником обороны дворца, — заявил Пальчинский. — Генерал Багратуни освобождается от этой должности. Он получит другое назначение.

— Слушаюсь! — ответил Ананьин. — Разрешите приступить к выполнению обязанностей?

— Разрешаю, полковник, — улыбнулся Пальчинский.

Ананьин подошёл к столу и взглянул на карту.

— Я бы изменил расположение наших сил, — сказал он и взглянул на присутствующих.

— Хорошо, полковник, — подбодрил его Рутенберг. — Доложите потом о Вашем решении.

Они вышли из кабинета вместе с генералом. На прощанье тот молча махнул им рукой.

4

К девяти часам вечера радиотелеграмма правительства была отправлена. Вскоре после этого прозвучал холостой сигнальный выстрел из Петропавловской крепости, и началась пулемётная и ружейная пальба. Защитники вели ответный огонь. Стрельба продолжалась около часа. Толпы матросов, солдат и красногвардейцев то приближались к воротам дворца, то беспорядочно разбегались.

Через час начался обстрел Зимнего из Петропавловской крепости. Теперь стреляли боевыми снарядами. Но артиллеристы не решились вести огонь по дворцу и преднамеренно наводили стволы орудий поверх его карниза.

Пока всё было не столь трагично для обитателей дворца, и Рутенберг ещё надеялся, что войска с фронта успеют прийти утром. Ведь Керенский отправился в полдень встречать их на подступах к Петрограду. Когда он после разговора с Ананьиным вернулся в приёмную правительства, к нему подошёл Кишкин.

— Некоторые министры выразили сомнение, что их смогут защитить. Обратились ко мне с просьбой разведать возможность потайного выхода из дворца. Пинхас Моисеевич, будьте любезны, займитесь этим.

— Сочту за честь, Николай Михайлович, — ответил Рутенберг.

Это была необычная миссия. «Дворец наверняка нашпигован скрытыми от посторонних глаз ходами, подумал он. — Очевидно, о них знают работники дворца». Он уже не раз видел людей, служивших ещё Александру III и Николаю II. Они продолжали служить Временному правительству. Ему не сразу удалось найти двух человек и попросить помощи. Одетые в костюмы старого покроя, и сохранившие манеры и выучку имперских времён, они подозрительно переглянулись и согласились сопровождать его по дворцу. Довольно скоро он понял, что эти люди водят его занос. В одном из помещений, куда они зашли, плутая по залам и коридорам, он увидел группу матросов с винтовками. Пинхас сообразил, что, если он станет задавать вопросы у служителей, его могут убить. Для него было совершенно очевидно — работники дворца в заговоре с большевиками. Он расстался с ними и с трудом нашёл обратную дорогу. Он вызвал Кишкина из зала заседаний.

— В здании находятся вооружённые матросы, — доложил Рутенберг. — Служащие оказались предателями. Они преднамеренно водили меня по дворцу и не пожелали показать потайной выход. Они же впустили матросов. Значит, есть входы, которые не закрыты. Необходимо найти их и закрыть, а также отобрать ключи у служащих.

— Пётр Иоакимович, я совершенно согласен с мнением Пинхаса Моисеевича. Пойдите вдвоём и от моего имени обратитесь к Ананьину, чтобы он дал вам людей, — сказал Кишкин.

В кабинете полковника были ещё два офицера, получавших от него указания. Он внимательно выслушал Пальчинского и приказал одному из офицеров выделить группу кадетов.

— Много дать не могу, — извинился Ананьин. — У нас острая нехватка людей. Ударницы женского батальона решили, что генерал Алексеев взят в плен и бросились его освобождать. Мне не удалось их остановить. К сожалению, всех их захватили патрули большевиков.

— Благодарю Вас, полковник, — произнёс Рутенберг. — Вы уже отбили три атаки. Но нам надо поторопиться. Боюсь, большевики ударят с другой стороны.

Сопровождаемые юнкерами, они пошли по коридору, ведущему в западную часть дворца.

Как раз в это время со стороны набережной Невы дворец атаковал отряд гренадеров прибывшей из Финляндии пехотной дивизии полковника Свечникова. Зимний с этой стороны не оборонялся, и бойцы беспрепятственно проникли во дворец через оставленные открытыми двери. Пинхас сразу понял это, увидев в конце коридора бегущих навстречу им вооружённых людей.

— Поздно мы спохватились, нужно возвращаться, — сказал он Пальчинскому. — Нас здесь перестреляют.

Тот кивнул и дал команду повернуть назад. До них всё явственней доносился топот и крики солдат и матросов.

Арест Временного правительства

Со стороны Дворцовой площади в это время во двор вошли с новым ультиматумом парламентёры во главе с Чудновским. За ними, разрушившими огневой барьер, хлынула толпа и стала растекаться по коридорам и лестницам дворца. Вернувшись в приёмную, Пальчинский и Рутенберг вызвали Кишкина.

— Николай Михайлович, дворец захвачен, — с трудом сдерживая волнение, сказал Пётр Иоакимович. — Скоро они придут сюда.

— Я сообщу министрам, — произнёс Кишкин и скрылся за дверью.

В приёмной появляется офицер и обращается к Рутенбергу.

— Поручик Синегуб, — представился он. — Я от полковника Ананьина с сообщением о сдаче Зимнего. Парламентёры обещали юнкерам сохранить им жизнь.

— Спасибо, поручик, — произнёс Рутенберг. — Мы сами только что были свидетелями захвата дворца.

Во время заседания, на котором правительство обсуждало вопрос о капитуляции, в приёмную позвонил Ананьев.

— Здесь находится представитель Военно-революционного комитета Антонов-Овсеенко.

— Я сейчас спущусь к Вам, — ответил Пальчинский.

Через некоторое время он возвратился с худощавым молодым человеком в очках с зачёсанными назад длинными светло-каштановыми волосами и сразу провёл его в зал заседаний. Рутенберг увидел за дверью несколько вооружённых красногвардейцев и понял, что дело проиграно.

Все министры повернули головы в сторону двери. На их лицах не было ни страха, ни растерянности. Министр-председатель Коновалов поднялся и обратился к вошедшему:

— Кто Вы?

— Я Антонов-Овсеенко. Именем Петроградского военно-революционного комитета объявляю всех вас арестованными.

— Правительство провело совещание и решило подчиниться силе, — заявил Коновалов.

— Разумное решение. Я должен составить список. Назовите ваши имена и фамилии.

Один из министров подошёл к революционеру и сказал:

— Мы не сдались, а подчинились только силе. Но имейте в виду — ваше преступное дело успехом ещё не увенчалось.

Первым записался Коновалов. За ним сдали подходить к Антонову и другие. Записался и находившийся здесь Рутенберг. Он с сожалением смотрел на выходящих из зала членов правительства, оказавшихся неспособными организовать оборону и отпор врагу. Но он также видел, как мужественно и достойно вели себя министры, оставаясь на посту в последние трагические часы и минуты Российской Республики.

Потом всех вывели из зала заседаний в помещение, заполненное людьми. Они вышли за солдатом, красногвардейцем и вооружёнными винтовками рабочими, раздвигавшими толпу и освобождавшими перед ними дорогу. Победители шли вплотную к ним, с любопытством и недружелюбно рассматривая их. На выходе из дворца толпа набросилась на них с криками, призывая расстрелять и поднять на штыки. Она прорвала окружавшую арестованных охрану и готова была расправиться с ними. От самосуда спасло вмешательство Антонова-Овсеенко. Они шли по Миллионной, окружённые разъярёнными людьми. На Троицком мосту их встретила новая толпа солдат и матросов.

— Чего с ними церемониться, — кричали вокруг. — Бросайте их в Неву.

Кто-то из министров предложил взять под руки караульных. Так и сделали и пошли в одну шеренгу. В это время с другого конца моста началась стрельба. Сопровождающая их толпа разбежалась, а арестованные легли на дорогу вместе с охранниками. Лежащий Рутенберг повернул голову и увидел упавшего рядом Пальчинского и демонстративно стоящих недалеко от него Ливеровского, Терещенко и Третьякова. Он хотел предупредить их о смертельной опасности, и в этот момент что-то болезненно ударило ему в голову, и он потерял сознание. Он не знал, что только когда вперёд выслали караульных, объяснивших, что те стреляют по своим, пальба прекратилась. Шеренга поднялась, и он пришёл в себя. Голова трещала от боли, кровь ручейком стекала по лбу и виску. Но он был рад, что остался жив, а это пройдёт. Ворота Петропавловской крепости распахнулись перед ними и закрылись вслед за сопровождавшими их красногвардейцами.

Их провели по крепости к Трубецкому бастиону и по одному закрыли в одиночные камеры.

В Петропавловской крепости

1

Рутенберга поместили в камеру 42. Она была как будто близнецом той камеры, в которой он просидел четыре месяца в 1905 году. Большая и холодная с давящим сводчатым потолком. Привинченные к каменному полу и стене железная кровать и железный столик, под которым замурована в стену электрическая лампочка. В углу параша и небольшая раковина для умывания. Полукруглое оконце с решёткой. Обитая железом дверь с глазком.

Утром лязгнул дверной замок и к нему в камеру в сопровождении охранника вошёл высокий одетый в добротный костюм господин. Рутенберг только проснулся и сидел на кровати, стараясь одолеть ещё не отпустившую его сонливость.

— Иван Манухин, врач, — представился мужчина. — Хочу Вас осмотреть. Покажите мне Вашу голову.

Его руки обхватили шею и легонько наклонили её сначала вправо, потом влево. Одна рука провела по волосам и остановилась: он рассматривал рану.

— Ничего особенного не вижу, небольшая вмятина в черепной коробке, кровоподтёк, вначале было кровотечение. Похоже, осколок камня, выбитый пулей. Я сейчас прижгу рану йодом и наложу повязку.

— Вы знаете Горького? — спросил Пинхас, вспомнив, что Алексей Максимович несколько лет назад писал о своём враче Манухине.

— Да. Мне удалось ещё до войны подлечить его туберкулёз. Сейчас у него ремиссия. С тех пор мы дружны.

— Передайте ему привет от Рутенберга. Я познакомился с ним в день кровавого воскресенья в январе пятого года. С тех пор мы с ним в дружеских отношениях. В Италии я даже участвовал в реорганизации его издательства «Знание» и в совместном итало-русском проекте.

— Очень интересно. Обязательно расскажу ему о Вас. Я здесь не случайно. Я врач Чрезвычайной следственной комиссии Трубецкого бастиона, назначенной ещё Временным правительством. Кстати, у Михаила Ивановича Терещенко острый бронхит с высокой температурой. Я только что от него. Зайду посмотреть Вашу рану завтра или послезавтра.

Они попрощались, и охранник закрыл за Манухиным дверь камеры.

Сидеть в одиночке было нелегко даже при самых приемлемых условиях. Особенно трудно переносилось заключение в сырую осеннюю погоду, когда становилось холодно от одного только метания ветра за окном и тревожного движения по видимому клочку неба серых дождевых облаков. Порядки в тюрьме, к его удивлению, оказались весьма либеральными. Двери камер часто оставляли открытыми, и заключённые могли свободно общаться между собой. Их даже нередко водили в собор на богослужение. Разрешили получать продовольственные передачи, приносили газеты. Со временем Рутенберг узнал, что в Трубецком бастионе находятся и бывшие министры царского правительства.

2

Вскоре разрешили свиданья с родственниками, и на встречу с ним пришла Рахель. Её поразило увиденное, и она выглядела обеспокоенной и взволнованной в большой комнате, в которую одновременно допустили много людей. Все чувствовали себя подавленными, разбитыми и измученными. Всего двадцать минут, а сколько хочется сказать брату.

— Ты, Пинхас, здесь самый бодрый. Я понимаю, какое удовольствие сидеть в тюрьме.

— Да, сестра, удовольствия мало. Но мы тут разговариваем друг с другом. Охранники не свирепствуют.

— Ты себе не представляешь, сколько препонов приходится преодолевать, чтобы достать сюда пропуск, — вздохнула Рахель. — Город наводнён пьяными неграмотными солдатами и бандами дезертиров. Вокруг большевиков одни подонки и негодяи. Да и сами они не ангелы. Среди них очень мало порядочных людей. Они обуреваемы какой-то немыслимой страстью всё разрушить и добиться некой невозможной справедливости.

— Я не раз предлагал арестовать Ленина и Троцкого, чтобы предотвратить захват власти. К сожалению, у февральских революционеров интеллигентность и жажда свободы сочетались с инфантильной наивностью. Они не хотели кровопролития и получили диктатуру. Сейчас большевики бросили в застенки тех, кому были обязаны своим освобождением весной этого года.

— Алексей Максимович передаёт тебе привет. Я заходила к нему. У него сейчас с вами много работы. Он сказал мне, что просит своего друга Ленина выпустить вас.

— Он добрый человек, — произнёс Пинхас. — Жаль только, что выбрал себе в друзья негодяев. Я знаю его, он любит свой народ и всегда хотел для него добра. Ну, что поделаешь. Передай ему и от меня привет.

— Как вас тут кормят?

— Хлебом и кашей, иногда дают мяса.

— Я хочу передать тебе посылку, что-нибудь вкусненькое и полезное.

— Спасибо, Рахель. Ты представляешь, здесь, кто получает посылку с продуктами, делится со всеми, кого раньше считал врагом. Какое-то неожиданное единение людей. Наверное, общая ненависть к новой власти.

— Думала устроить школу-гимназию для детей, но время тревожное и я это дело отложила. Какое несчастное поколение детей растёт. Сердце разрывается от жалости к ним.

— Да, трудное время, Рахель. Но оно пройдёт. Не может вдохнувший воздух свободы народ долго обманываться. Жаль, что у Керенского и Краснова ничего не получилось. Опоздали на несколько часов. Большевики сумели организоваться и дать отпор. Ошибку совершили и министры, не сумевшие организовать оборону дворца. Я пытался что-то предпринять, но изменить положение было практически невозможно. Я уже не говорю о Керенском. Великий демократ, он своими руками погубил Февральскую революцию. Он остановил выступление Корнилова. Казаки, любившие своего генерала, не простили ему этого и не захотели защищать Зимний. Это главная причина нынешней трагедии.

— Ну, что поделаешь. У истории, к сожалению, нет сослагательного наклонения.

Пинхас, кто тот господин?

Рахель показала взглядом на интеллигентного мужчину права от них.

— Министр финансов профессор Бернацкий, благороднейший человек. Он один из руководителей радикально-демократической партии. Каких только партий нет в России. Но в этом и заключается политическая свобода. А почему ты спросила?

— Смотри, его жена целуется с ним, будто видит его последний раз. Это душераздирающая драма.

— Такие драмы, сестра, я вижу здесь каждый день.

— Свидание окончено, — загромыхал стоящий в дверях охранник.

Посетители, поспешно прощаясь с заключёнными родственниками, нехотя потянулись к выходу. Рахель обняла Пинхаса и вышла из помещения. Рутенберг поднялся, медленно прошёлся по тюрьме до своей камеры и прилёг на постель. Усталость от нервного напряжения смежила его веки.

3

Каждый день был похож на другие. Вместе с Пальчинским и ярым черносотенцем и антисемитом Пуришкевичем он топил печи в коридоре и большую часть времени проводил вне камеры. Его взаимоотношения с последним были, тем не менее, корректными и даже джентльменскими, и они вежливо говорили друг другу правду в глаза.

— Будь моя власть, Владимир Митрофанович, я бы расстрелял Вас в течение 24 —х часов, — заявил однажды Рутенберг, заканчивая разговор.

— А будь у меня власть, я бы сделал то же самое, — вежливо парировал Пуришкевич.

Там же в коридоре он познакомился однажды с министром юстиции царского правительства Иваном Григорьевичем Щегловитовым. В последнее время до Февральской революции, занимая пост Председателя Государственного совета, он был, пожалуй, самым известным человеком в России. Выйдя в этот день из камеры, он увидел его и бывшего военного министра Сухомлинова. Они сидели на подоконнике и о чём-то говорили. В поношенном пальто с потертым бобром Щегловитов держался вполне достойно. В нём видна была породистость и непостижимая в неволе уверенность в себе. Увидев Пинхаса, он поднялся и подошёл к нему.

— Вы господин Рутенберг?

— Да.

— Разрешите представиться, Щегловитов.

Рутенберг поклонился.

— А это мой друг генерал Сухомлинов.

— Я узнал вас, господа, по портретам в газетах.

— Желал бы узнать Ваше мнение о происходящем сейчас в России. Не думаете ли Вы, что во всём этом есть большая доля мести и злорадства?

— Вы хотите сказать, что евреи, участвующие в нынешнем советском правительстве, сознательно мстят за преследования и унижения, которым они подвергались?

Щегловитов не ответил. Государственный деятель самого высокого уровня, он умел вести разговор, до поры скрывая свои мысли. Он был известен своими антисемитскими взглядами и Рутенберг читал ещё в Италии, что стоящий сейчас перед ним господин — организатор и вдохновитель дела Бейлиса и обвинения его в ритуальном убийстве.

— Вы ошибаетесь, — твёрдо произнёс Рутенберг. — Конечно, некоторые из них, свидетели погромов и жестокости по отношению к своим родным, к своему несчастному народу, стали на путь борьбы с самодержавием. Но сейчас большинство их в оппозиции к большевикам.

— Но всё же, уважаемый, в нынешнем руководстве их много, — усомнился Щегловитов.

— Да, они по-своему талантливые люди. Но я ведь тоже еврей, а сижу здесь вместе с Вами. Ленин и Луначарский, между прочим, дворяне, а несут не меньшую, чем Троцкий и Зиновьев, ответственность за всё, что происходит сейчас в России. Но причины разрушения и бедствий заложены властью, во главе которой стояли Вы и Ваше правительство.

Иван Григорьевич хотел возразить, но появился солдат и распорядился разойтись по камерам. Не один раз потом Щегловитов заходил к Рутенбергу в камеру. Собеседники садились рядом на кровать и заводили разговор на волновавшую их тему России, революции и еврейства. И каждый раз он заканчивался уважительным несогласием.

Узникам иногда позволяли собираться в небольшой комнате охранников поиграть в винт. Рутенбергу однажды достался визави Сухомлинов, а их партнёрами оказались бывший директор Департамента полиции Белецкий и хороший знакомый по партии социалистов-революционеров Авксентьев. Вокруг стола наблюдающие за игрой Бурцев, Кишкин и Пальчинский. Стареющий министр сделал нелепый ход.

— Владимир Александрович, Вы хорошо подумали? — произнёс недовольный Рутенберг, негодуя из-за ошибки партнёра.

— Если бы я знал, что Вы такой сердитый, то не сел бы играть с Вами, — шамкнул обиженный Сухомлинов.

— С Рутенбергом? — восклицает Белецкий. — Да еще ни один человек не создавал столько хлопот в Париже нашим филерам, как он.

— Теперь я знаю, Степан Петрович, кто не давал мне спокойно жить в Европе, — пошутил Пинхас. — Благодаря Вам я получил отличную тренировку.

Все заулыбались и едва возникшее напряжение исчезло. Вчерашние, а возможно и будущие враги здесь, в застенках крепости, примирились и мирно уживались между собой. У них не оставалось другого выхода.

Газеты, которые приносили почти каждый день, сообщали о заключении перемирия на Восточном фронте и начале мирной конференции в Брест-Литовске. Рутенбергу стало очевидно — большевики во главе с Лениным выполнили задание Генштаба германской армии. Он также понимал, что ликвидация Восточного фронта предоставляла Германии, благодаря значительному численному перевесу, шанс дать решающее сражение Антанте на Западном фронте. Она могла воспользоваться им только в течение короткого времени, пока Соединённые Штаты не создадут в Европе значительный контингент американской армии.

Но среди новостей было одно, которое его очень обрадовало. Вскоре после ареста газеты опубликовали текст Декларации Бальфура о создании в Палестине национального очага еврейского народа. Она была помещена в официальном письме, которое направил министр иностранных дел Артур Бальфур лорду Лайонелу Ротшильду для передачи Сионистской федерации. С ним Рутенберг в Лондоне не встречался, но о нём говорил Хаим Вейцман. Значит, Хаиму удалось склонить правительство Великобритании к решению, которого добивался и он, Рутенберг, убеждая тогдашнего министра иностранных дел Эдварда Грея и других членов правительства.

О Декларации спрашивал Андрей Аргунов, его приятель и один из лидеров партии эсеров, который тоже был арестован и сидел в одной из соседних камер. Интересовался ею умный и весьма информированный Щегловитов, и вездесущий Бурцев. О своих поездках в Англию, чтобы не вызвать болезненных для него вопросов и упрёков, Рутенберг никому не рассказывал. Теперь, после этого события, которое представлялось ему весьма значительным, он всё больше сознавал, что, скорее всего, после большевистского переворота его надеждам на счастливое будущее еврейского народа в России сбыться не суждено.

Освобождение

1

За месяц до созыва Всероссийского учредительного собрания Совнарком объявил

партию кадетов вне закона. Тогда же начались аресты её лидеров, депутатов Собрания, и в Петропавловской крепости появились новые заключённые, знакомые Николая Кишкина. Тот познакомил с ними Рутенберга. А потом произошла трагедия. Члены ЦК партии и депутаты Учредительного собрания Шингарёв и Кокошкин заболели и их перевели в Мариинскую тюремную больницу. Учредительное собрание, созванное 5 января 1918 года, было принудительно распущено, проработав лишь один день. А ночью с 6-го на 7-ое они были убиты ворвавшимися в их палаты матросами. Советская власть приступила к осуществлению «Красного террора».

Рутенбергу стала сразу понятна причина разгона Собрания: оно отказалось рассматривать составленную Лениным «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа», которая наделила бы Советы рабочих и крестьянских депутатов государственной властью. Он надеялся, что Советы потеряют добытую насильственным путём власть и период хаоса и диктатуры плебса закончится. Жестокое убийство людей, которых он лично знал, развеяло все иллюзии.

Потрясённый случившимся Горький в сопровождении Шаляпина поспешил в наркомат юстиции хлопотать о скорейшем освобождении членов Временного правительства. Их принял нарком юстиции Исаак Зерахович Штейнберг, интеллигентный молодой человек в очках и пышной чёрной шевелюре. «Я настаиваю, чтобы они были немедленно выпущены на свободу, — сказал взволнованный Алексей Максимович. — С ними может случиться то, что произошло с их товарищами Шингарёвым и Кокошкиным». Штейнберг отнёсся к его просьбе весьма сочувственно и обещал сделать всё возможное. И действительно, в феврале большевики стали выпускать из заключения бывших министров Временного правительства. Была ещё одна причина их избавления. К февралю зашли в тупик переговоры с Германией, и она перешла в наступление по всему фронту. Немецкие войска подошли к Петрограду. В конце февраля Совнарком принял решение о переносе столицы в Москву. Что-то необходимо сделать с заключёнными тюрем, и стали поспешно освобождать тех, на кого ещё не успели составить обвинительное заключение. К тому времени часть из них, в том числе и Рутенберга, перевели в большую тюрьму на Выборгской стороне, называемую в народе «Кресты» из-за двух её крестообразных по форме корпусов. Все камеры тюрьмы были одиночными, как и в Трубецком бастионе, но условия в них оказались лучше — она служила до декабря 1917 года следственным изолятором.

За именитых заключённых просили многие влиятельные ходатаи. Но в пылу срочной эвакуации освобождение по принятым юридическим правилам трансформировалось в простую и циничную схему денежного выкупа. Торговался за своих подопечных в наркомате юстиции с Исааком Штейнбергом добрейший Иван Иванович Манухин. Наркому, мягкому и отзывчивому человеку, приходилось выполнять постановление большевистского правительства, которое требовало за каждого заключённого уплаты значительной суммы. Ему, левому эсеру, вопреки желанию, нужно было «оценивать» каждого, исходя из его значимости и денежной обеспеченности. Родственники находились в это время в приёмной и тут же выплачивали сумму, которую Манухину удавалось выторговать. Самую большую плату в 100 000 рублей Штейнберг наложил на директора Петроградского коммерческого банка Александра Ивановича Вышнеградского. Суммы, возможно, были бы и больше, но к тому времени банки уже были национализированы и счета заключённых просто экспроприировали. Рутенберг и Пальчинский были последними в казематах крепости, за которых просил Манухин. За Рутенберга деньги дал Горький.

В начале марта в воротах «Крестов» его встречала сестра. Зимние холода ещё не уступили место дождливой весне и промозглый ветер с залива бил ему в лицо. Но радость встречи и освобождения согревала его своей горячей волной. Город с октября, наполненного событиями и трудной ответственной работой, сильно изменился. На улицах стало тревожно и пустынно. На них время от времени появлялись одетые в кожаные куртки и плащи группы вооружённых винтовками и пистолетами красногвардейцев, от которых шарахались в подворотни случайные прохожие. Дома он затопил печь, и они согрелись. Рахели удалось кое-что достать в лавках и накормить брата.

— Спасибо, сестра, впервые за полгода я поел с удовольствием, — сказал Пинхас.

— Ты не выглядишь измождённым, — произнесла она, смотря на брата. — Ты даже, по-моему, поправился.

— Не от здоровой жизни это, Рахель. Я не голодал, твои посылки тоже выручали. Но тюрьма — не дом отдыха. Ожидание решения следственной комиссии нас тоже очень волновало. Если бы не наступление немцев и лихорадочная эвакуация из Петрограда, меня могли бы поставить к стенке.

Он задумался, поднялся со стула и обнял сестру.

— Меня, наверное, в покое не оставят, — вздохнул Пинхас. — Эту квартиру, я уверен, большевики очень хорошо знают. Мне следует подыскать новое пристанище. А тебя они не тронут.

2

В эти дни Герман Александрович Лопатин, знаменитый революционер, с которым Рутенберг познакомился ещё у Алексея Максимовича на Капри, искал убежище для бывшего министра иностранных дел Терещенко. И нашёл для него комнату в квартире Моносзонов на Петроградской стороне. Но Терещенко ею не воспользовался, и Лопатин предложил её Рутенбергу. Там, в доме состоятельного и интеллигентного ювелира, он и справлял пасхальный седер.

На праздничный ужин Моносзоны пригласили своих друзей — писателей Семёна Ан-ского и Марка Алданова. С Раппопортом, которому Глеб Успенский когда-то придумал литературный псевдоним Ан-ский, он познакомился на одной из партийных конференций, проходивших в Европе, и с тех пор не раз с ним встречался. Впервые после освобождения Рутенберг был весел и оживлён. Он охотно рассказывал о встречах в Нью-Йорке с близким другом Ан-ского Хаимом Житловским.

— Мы, дорогой Пинхас, были с ним основателями Аграрно-социалистической лиги, — воскликнул Ан-ский. — Потом Лига влилась в партию социалистов-революционеров.

— А помнишь, Семён, как мы с тобой столкнулись в коридоре Таврического дворца? — сказал Рутенберг.

— Конечно, ты куда-то так торопился, что чуть не сбил меня с ног, — пошутил Ан-ский. — Ты тогда фактически был мэром города, а я всего лишь гласным Петроградской городской думы. Правда, меня потом избрали депутатом Учредительного собрания.

— Которое большевики на второй день разогнали, — заметил Марк.

Молодой интеллигентный Алданов, сын киевского сахарозаводчика Ландау, был тогда подающим большие надежды философом и прозаиком.

— Они не желают делить власть ни с кем, — поддержал его Рутенберг.

— А после разгона Собрания я прятал у себя его председателя Виктора Чернова. Его тогда разыскивала ВЧК.

— Я его хорошо знаю, — сказал Пинхас. — И отдаю ему должное, как идеологу и теоретику партии эсеров. Но желание не уронить престиж руководства вызвало нежелание его много лет назад признать ответственность ЦК партии эсеров в деле Гапона. Это заставило меня, получившего от Азефа и Чернова задание ликвидировать предателя, много лет безуспешно оправдываться перед своими товарищами.

— Мы с Марком читали твою историю в журнале «Былое», — одобрительно кивнул Ан-ский. — Но я Чернова, когда он скрывался у меня, об этом предпочёл не спрашивать.

— И правильно, — усмехнулся Рутенберг. — Со временем обиды забылись. Я сидел в крепости и радовался успеху правых эсеров.

— Да, мы получили на выборах подавляющее большинство, — поддержал его Семён Акимович. — А что толку. Нас обставили, как мальчишек. Жаль страну — её ожидает жестокая диктатура и гражданская война.

— Ну что мы всё о политике, — произнёс Моносзон. — Такой замечательный праздник. Все, слава Всевышнему, живы и здоровы.

— Я читал недавно ваш «Диббук», — сменил тему разговора Пинхас. — Мне о нём рассказывал в Италии Хаим-Нахман Бялик. Он хотел тогда перевести пьесу на иврит. Потом я отправился в Америку и не знаю, успел ли он сделать перевод.

— Конечно, и сделал это прекрасно! — заулыбался Ан-ский. — Талантливый человек.

— Меня поразило Ваше глубокое понимание еврейской мистики, — сказал Рутенберг.

— Так я, дорогой, родился в ортодоксальной еврейской семье, — убеждённо заявил Семён Акимович. — Учился в хедере, потом в ешиве. Правда, там увлёкся идеями Хаскалы, но серьёзное религиозное образование всё же получил.

В гостеприимном доме Моносзонов Рутенберг прожил две недели. Комната имела прямой выход на лестничную клетку, что было весьма удобно для визитов знакомых и друзей. Чаще других его навещала Рахель. Обедал и ужинал он с хозяевами квартиры и их дочерью Розой Нотовной, выпускницей знаменитых Высших женских курсов по специальности «романские языки и литература, психология и история». Два года назад она даже защитила диссертацию по психологии. Рутенбергу было интересно вести с ней беседы о русской и европейской истории, которую она знала прекрасно. Он привлекал её своим революционным прошлым, о котором он предпочитал не говорить. Но, прощаясь с ней и её родителями перед отъездом в Москву, оставил у неё на столе журнал «Былое» с его рассказом о разоблачении и казни Гапона.

Глава V. И вечный бой

В Москве

1

В новую столицу России его звали друзья и новые надежды. В конце марта он прибыл в Москву и уже к вечеру первого дня оказался в жарких объятиях давнего друга Андрея Соболя. Настоящее своё имя Израиль Моисеевич сменил на сладкозвучное русское, чтобы латентный и разрушительный по своей сути антисемитизм не стал для него, писателя и драматурга, трудно преодолимым препятствием в карьере. Рутенберг понимал это: ведь и сам он, крестившись, чтобы жениться на православной Ольге Хоменко, получил «пристойное» русское имя Пётр.

Друзья вспоминали дни первой революции, эмиграцию и встречи в Италии, Соболь говорил о своих литературных планах.

— Я сейчас пишу рассказ «Встань и иди». Прототипом главного героя являешься ты.

— Читал я, Андрей, твой роман «Пыль». Ты там очень откровенно описал жизнь революционеров-террористов. В одном из них я узнал себя. Не чересчур?

— Не сердись, Пинхас. Тут ничего не поделаешь: у писателя окружающие люди материал для его книг, как для художника краски. Ты мой близкий друг. У тебя необычная и яркая биография. Образы, которые приходят мне в голову, рождаются из впечатлений и знаний о людях. Не мог ты не повлиять на моё воображение.

— Я всё понимаю, и у меня нет к тебе никаких претензий, — засмеялся Рутенберг. — Люблю тебя за искренность и талант, и прощаю.

Соболь предложил поехать на дачу к Льву Яффе, который готовил к печати сборник его повестей и рассказов.

— Он просил меня с ним поговорить. Лев Борисович сейчас главный редактор издательства «Сафрут». Кроме того, он добрейший и умнейший человек.

— Я, Андрей, тоже занимался издательской деятельностью, вместе с Горьким. Конечно, я слышал о нём. Он ещё и весьма известный сионист и много лет был членом Исполкома сионистской организации.

— Год назад его избрали секретарём Сионистской организации, — заметил Соболь. — Так мы едем?

Рутенберг в знак согласия положил руку на его плечо.

Подмосковные леса и поля ещё не очистились от снега, но воздух весны уже чувствовался в каждом вздохе и витал над землёй, уставшей от морозов и холодных ветров. Деревья напитались влагой и готовы уже брызнуть на голые ветви своими клейкими зелёными листочками. Колёса поезда мерно стучали на стыках, и Пинхас вспомнил, как первый раз ехал из Ромен в Петербург. Сколько с тех пор он наездил по дорогам Европы и Америки! А нынче Россия захвачена большевиками, с лидерами которых он лично знаком. Он не желает мириться с ними и не перестанет бороться с их жестокой необузданной властью. Но сегодня у него есть право передохнуть от этой борьбы и насладиться этим скудным на краски пейзажем.

2

Хозяин дачи встретил их горячими рукопожатиями и с интересом посматривал на Рутенберга. Когда Пинхас представился, лицо Льва Борисовича засветилось добродушной улыбкой.

— Немало слышал о Вас, Пинхас Моисеевич. Читал вашу историю Гапона. Признаюсь, был в шоке от предательства Азефа. Особенно жаль, что такие чудовищные подлости делал еврей.

— Многие в моей партии вначале не поверили, — сказал Рутенберг. — Такой человек. Земля горела под ногами царя и его сановников. Но тогда я осознал, что и среди нас есть моральные уроды. Мы такой же народ, как все другие.

— Но я убеждён, что это из-за чудовищного бесправия и нравственного и физического гнёта еврейского народа в России, — рассуждал Яффе. — Они уродуют наше тело и дух. И некоторые из нас становятся Азефами и Бронштейнами.

— Полгода назад я виделся с Троцким и пытался убедить его оставить затею с революцией, — вздохнул Пинхас. — Увы, мне не удалось. Да никому бы это не удалось. Таких людей нужно просто убивать.

— А зачем Вы вообще сюда вернулись? — спросил Лев Борисович.

— Виновна Февральская революция. Она уничтожила царское самодержавие и дала освобождение еврейскому народу, — объяснил Рутенберг. — Случилось как раз то, о чём я мечтал и во имя чего дрался в годы первой революции. Теперь я вижу, как иллюзорна и хрупка свобода в нашей антисемитской стране.

— Вы же стали сионистом?! Я слышал об удивительной организации, которую Вы создали в Италии. И о Вашем плане Еврейского легиона в составе британской армии.

— По сути своей я, Лев Борисович, революционер. Сионизм для меня очень важен. Ведь он радикально решает проблему еврейского народа через осуществление его суверенитета на исторической родине, в Палестине. Но, честно говоря, я живу мечтой о преобразовании всего мира на основах справедливости и всеобщего счастья.

— А я, дорогой Пинхас, уже давно оставил несбыточную идею мировой революции. Освобождать нужно наш народ. И это возможно только в Эрец-Исраэль.

— Я ещё год назад так думал тоже. Нужно было произойти большевистскому перевороту, чтобы опомниться и стряхнуть с себя наважденье этого прекрасного сна. Теперь я снова трезво смотрю на вещи.

— Замечательно, Пинхас, — удовлетворённо произнёс Яффе.

В комнату вошла жена Льва Борисовича и пригласила всех к столу. После обеда вышли во двор и сели на деревянной лестнице, продолжая вести нескончаемый разговор.

Через несколько дней Рутенберг, тяготившийся бездельем и не желавший тратить время попусту, отправился в контору Всероссийского Союза кооператоров. Эта организация, ещё не оказавшаяся, по-видимому, в поле зрения новой власти, продолжала работать по-прежнему. Рутенберга принял один из руководителей и после беседы предложил стать его помощником. Пинхас сразу же согласился. Он сразу проявил свойственные ему деловую хватку и изобретательность, которые были замечены руководством, и его назначили руководителем промышленного отдела. Он с энтузиазмом взялся за работу, но вскоре почувствовал давление со стороны Совета. Им не понравился свободный стиль его деятельности. С ним не раз говорили комиссары, его решения оспаривались и тормозились Совнаркомом. Разгоралась гражданская война, и молох продразвёрстки и военного коммунизма уничтожал всякую нормальную хозяйственную деятельность. Осознав бессмысленность и иллюзорность своей работы, он уволился. А 30 августа Фанни Каплан совершила покушение на Ленина. В тот же день Леонид Каннегисер, поэт и член партии народных социалистов, застрелил председателя Петроградской ЧК Моисея Урицкого. На следующий день советская власть объявила «красный террор». Пребывание в Москве стало ещё более опасным. Его работа на Временное правительство и антибольшевистский настрой были, несомненно, известны вождям большевиков. Недели две он бродил по Москве, томясь сознанием бессилия что-либо изменить. Он читал газеты, и картина происходящего в России была ему понятна. Наконец, пришло решение — уехать на Украину, бывшую во время правления гетмана Скоропадского центром тяготения и убежищем для всех спасающихся от диктатуры большевиков. Пробыв в Москве полгода, Рутенберг в середине сентября сел на Киевском вокзале на поезд, направлявшийся к границе независимой страны, называемой теперь Украинской державой.

Из Киева в Одессу

1

Киев он полюбил с первого взгляда. В нём не было имперского величия Санкт-Петербурга и помпезности купеческой Москвы. Но он видел и ощущал его особую живописную красоту и теплоту южного города. В первое время Рутенберг ходил по улицам и бульварам, наслаждаясь видом высоких тополей, блестящих на свету множеством листьев с белым войлочным опушением, и роскошных каштанов, роняющих на землю свои, словно покрытые лаком, коричневые плоды.

После месяцев напряжённого труда и бессмысленной борьбы им овладело неодолимое желание отдохнуть и забыться. В первый же день он снял квартирку в доходном доме недалеко от Софийской площади. По утрам после обильного завтрака в ресторане на углу соседней улицы он нередко шёл мимо Михайловского монастыря прогуляться на Владимирскую горку. Отсюда с подножья огромного памятника князю Владимиру открывался потрясающий вид на Подол с возвышающейся над ним Андреевской церковью и спокойно и величественно несущий свои воды Днепр. За рекой, сколько хватало глаз, до самого горизонта простирался казавшийся ему бесконечным жёлто-зелёный массив леса. По Михайловской улице он спускался на Думскую площадь и выходил на Крещатик. Оттуда иногда поднимался в богатый аристократический район Липки, проходя возле здания банка в стиле модерн и дома с химерами. Или прохаживался по Владимирской к Театру оперы и балета, в котором в одиннадцатом году был смертельно ранен Дмитрием Богровым председатель Совета министров Пётр Аркадьевич Столыпин.

От внимательного взгляда Рутенберга не скрылось большое число проживавших в Киеве евреев. Он легко узнавал их по одежде, лицам, и особым манерам и жестам, которые видел ещё в городе своего детства. В последние годы еврейское население города значительно выросло — власти разрешили селиться в нём беженцам и выселенным из районов военных действий. Оно стало увеличиваться ещё больше после отмены в дни февральской революции «особых законов о евреях». Почти половину киевских купцов составляли евреи. Глава созданного Центральной радой Еврейского министерства был членом украинского правительства, которое приняло в начале 1918 года закон о национально-персональной автономии. Рутенберг, конечно, знал о погромах, они возникали при всяких переменах власти. Его, однако, не удивило, что командование австрийско-германских войск отнеслось к евреям с пониманием, и их волнение сошло на нет.

2

Период праздности вскоре закончился. Деятельный и харизматичный по природе, Рутенберг не мог долго терпеть безделия и через неделю решил подойти в субботу к хоральной синагоге Бродского, в которой, он узнал, находился и еврейский общинный центр. Утренняя служба уже закончилась, и евреи медленно потянулись к выходу. Пинхас смотрел на них, стараясь увидеть среди прихожан кого-либо из знакомых.

Один из них показался ему знакомым.

— Я Вас знаю по Петрограду, — уверенно произнёс Пинхас. — Мы встречались на каком-то совещании. Наверное, на конференции сионистской организации. Извините, не помню Ваше имя.

— Соломон Давидович Зальцман, очень рад Вас видеть. Я Вас хорошо помню, Пинхас Моисеевич, — подтвердил он. — Я в Петрограде издавал ежедневную газету «Петроградер тоген-блат».

— Что Вы делаете в Киеве, Соломон Давидович?

— Я здесь проездом в Палестину. А Вы, господин Рутенберг?

— Спасаюсь от большевиков. Находиться в России стало опасно для жизни. Террор и разруха. Хотелось бы вначале вывезти друзей из Москвы. А потом, возможно, поеду в Одессу.

— Обожаю Одессу, — с большим чувством произнёс Зальцман. — Когда я вернулся из Америки, обосновался там. Собрал и возглавил Палестинское общество. Подружился с талантливым журналистом и писателем Владимиром Жаботинским и организовал с ним издательство «Кадима».

— О, я прекрасно знаком с Жаботинским! — воскликнул Рутенберг. — Мы с ним в начале этой войны занимались созданием Еврейского легиона. Он вместе с Трумпельдором взял на себя Европу, а я отправился в Соединённые Штаты.

— Война кончается, лорд Бальфур составил Декларацию, — заметил Зальцман. — Пора возвращаться домой в Эрец-Исраэль. Жаботинский мне написал уже из Палестины. Он занимается там отрядами самообороны.

— Передайте ему горячий привет.

— Обязательно, Пинхас Моисеевич. А Вы всё же не задерживайтесь. Нечего нам, евреям, работать в России на гоев, они это не оценят, и мы же будем виновны во всех проблемах.

— Не думал пока о переезде в Палестину. Есть ещё надежда, что большевиков свергнут.

Он попрощался с Зальцманом и двинулся по улице. В голове ещё звучали слова Соломона Давидовича. Он признавал его правоту и справедливость, но сердце Пинхаса было ещё в любимой с детства Украине.

Он писал друзьям-эсерам в Москву, призывая их последовать за ним, но из ответов следовало, что добраться до Одессы, куда стремилось большинство из них, им не удаётся.

Да и сам Рутенберг прекрасно понимал положение, в котором оказались его друзья в большевистской России. Ситуация на Украине тоже была смутной и неустойчивой.

После подписания мирного договора с Германией Центральная рада попросила ввести на украинскую территорию австрийско-немецкие войска, которые должны были помочь вытеснить оттуда всякие советские вооружённые отряды. Окупационные войска установили полный контроль над политической и хозяйственной жизнью страны. Вскоре их командование поняло, что украинское правительство не торопится выполнять заключённое в Брест-Литовске соглашение по поставкам продовольствия немецкой армии. Тогда оно разогнало Центральную раду и объявило о созыве съезда «хлеборобов», помещиков и дворян, избравшего Павла Скоропадского, бывшего генерал-лейтенанта императорской армии, гетманом Украины.

3

Рутенбергу было ясно, что враждебное отношение между властями России и Украины сделало выезд его друзей практически невозможным. Его соображения подтвердили и знакомые украинские эсеры, бывшие прежде членами Центральной рады и правительства. Они советовали ему ждать: власти гетмана с близким поражением Германии и её союзников на Западном фронте рано или поздно придёт конец. В середине ноября в кабинете Министерства железных дорог заговорщики объявили о начале восстания и сформировали новую революционную власть — Директорию, а через месяц её войска завершили освобождение Киева. Рутенберг понял, что появилось окно, которым необходимо сразу же воспользоваться. На следующий день он выехал в Москву. По прибытии в столицу он сообщил своим друзьям и сослуживцам, что задействует личные связи и попытается добиться разрешения для них и получить в своё распоряжение вагон. Его приятель, левый эсер, служащий в наркомате железных дорог, вначале категорически отказывался помочь. Он боялся ареста ВЧК, яростно и беспощадно боровшейся с контрреволюцией. Но, в конце концов, согласился: Рутенберг напомнил ему, что однажды в Петрограде в начале Первой революции фактически спас ему жизнь. В тот же день Пинхас собрал всех у Фондаминских.

— Необходимо немедленно выбираться из этого ада, — сказал он. — Я получил разрешение и вагон для всех нас в одесском поезде. Но комиссары могут и опомниться.

— Я согласен с Рутенбергом, — поддержал его Абрам Гоц. — Меня, например, Троцкий и Дзержинский никогда не простят за то, что после октябрьского переворота я возглавлял комитет спасения Родины и Революции и организовывал вооружённые отряды эсеров.

— Поезд отправляется с Курского вокзала через неделю, — сообщил Пинхас. — Нужно ускорить подготовку к отъезду и запастись продуктами на дорогу. Закупкой припасов займусь я. У меня в Союзе кооператоров хорошие связи.

Сразу собрали деньги и передали Рутенбергу.

— Я составлю список пассажиров, — предложил Фондаминский. — Нужно воспользоваться возможностью вывезти наших товарищей и их семьи. Это напоминает мне Ноев ковчег. Только потопом у нас становится большевистская власть и оболваненный ею народ.

— Хорошо, Илья Исидорович, — одобрил Рутенберг. — Узнайте, кто ещё хочет уехать с нами. Только будьте осторожны. Я не исключаю, что за нами следят.

Вечером после совещания разошлись по домам. На другой день приступили к сборам и продаже на толкучке лишних вещей. Накануне отъезда вечером собрались у Рутенберга поделить заготовленные им продукты. На следующий день на Курском вокзале в вагон поднялись Фондаминские, Гоц, Юренев, доктор философии и истории Макеев, находящийся на нелегальном положении Марк Вениаминович Вишняк и другие эсеры с жёнами и членами семей. Когда поезд тронулся, Рутенберг стоял в коридоре и как завороженный смотрел из окна на проносящиеся мимо палисадники, дома, постройки и промышленные здания Москвы. Тогда он ещё не мог знать, что покидает Россию навсегда.

В Одессе

1

В первых числах января вагон Рутенберга остановился на одесском вокзале и на

платформу спустились утомлённые длительным перегоном пассажиры. Прощаясь друг с другом, все подходили к Пинхасу и благодарили, благодарили за спасение. Они прекрасно сознавали, чем могло кончиться их продолжительное пребывание в Москве. «Вольный город» на берегу Чёрного моря беспокойства не вызывал. Ещё осенью с приближением победы Антанты гетман Скоропадский, желая сохранить свою власть, начал вести переговоры с Францией и Великобританией. В сентябре премьер-министр Франции Жорж Клемансо подписал с Великобританией план военного контроля над черноморскими портами. А месяц назад сюда прибыл французский линкор «Мирабо» и высадился пятнадцатитысячный корпус Антанты, и в Одессе теперь находился штаб французской десантной дивизии генерала Филиппа д'Ансельма, командующего войсками Антанты на юге России. Однако вскоре иллюзии о благополучной и безопасной одесской жизни рассеялись: прибывшие из большевистской столицы столкнулись с ещё большим беспределом хаоса и беззакония. Но у Рутенберга не было никаких иллюзий. Бандитская Одесса была в России притчей во языцех.

Распорядительным органом городского самоуправления являлась Одесская Дума. Гласные, депутаты Думы, избирали исполнительную власть — городскую управу, в которую входили городской голова и несколько членов, а также председателя и членов различных исполнительных комиссий. Непосредственное заведование делами городского хозяйства и общественного управления возлагалось на городскую управу. Туда напрямую и обратился Рутенберг, сказав городскому голове, что в Петрограде работал помощником губернатора по гражданским делам. Тот предложил ему войти в комитет, управляющий в городе многочисленными службами, и договорился об этом с Думой — по правилам мирного времени члены управы могли избираться только из её гласных.

Генерал д'Ансельм заявлял, что отношения к гражданской власти не имеет, но это не совсем соответствовало действительности, потому что город был наводнён французами и его подчинённый, начальник штаба союзных войск полковник Фрейденберг, не мог ими не заниматься. Военную власть в Одессе и губернии представлял генерал-губернатор Гришин-Алмазов. На эту должность его утвердил командующий Добровольческой армией Деникин. Невысоким ростом, энергией, хорошим сложением, правильными чертами лица и властными жестами он напоминал Наполеона, и, возможно, даже хотел на него походить, однако был речист и хвастлив, демонстрировал авантюризм и необузданные страсти. Он активно и жестоко боролся с бандами, наиболее сильной из которых была Еврейская молодёжная дружина под предводительством Мишки Япончика, но численность и влияние бандитов были велики и, как в сказке, вместо одной отрубленной головы вырастали сразу три.

Рутенберг с энтузиазмом и умением опытного и знающего чиновника взялся за дело. Вечером уставший он навещал друзей и рассказывал им о положении в городе, которое наблюдал каждый день. В эти дни он сблизился с Шрейдером, с которым познакомился в Петрограде, где Григорий Ильич был городским головой. Жил он в центральном районе Одессы на втором этаже четырёхэтажного дома. Им было о чём поговорить. Они вспоминали любимый город и его труднейшие проблемы. Но теперь в Одессе они представлялись им простыми и ясными по сравнению со здешними поистине неразрешимыми. У Шрейдера по образованию экономиста можно было получить дельный совет и поучиться верной оценке ситуации.

Они сидели в креслах в гостиной, и пили чай с галетами, которые Рутенберг принёс с собой. Электричества не было, и хозяин зажёг свечи.

— Такого беспредела и хаоса в Петрограде всё-таки не было, Григорий Ильич.

— Действительно, в Петрограде не было организованной преступности и такого взяточничества чиновников, — произнёс Шрейдер.

— В городе практически полное отсутствие продуктов, — заметил Пинхас. — Весь одесский район блокирован украинской армией. Нет подвоза продовольстия. Поэтому голод и беспорядки, инфляция и дороговизна. Ещё и массовая безработица.

— В Петрограде вагоны на станциях были полны продуктами. Но они гнили и портились — никто не хотел их разгружать, — вспоминал Григорий Ильич. — А что делает Гришин-Алмазов?

— Он-то как раз действует. Он добивается расширения зоны под контролем французских войск. Это позволит создать хорошую военно-хозяйственную базу. В то же время открылась бы железная дорога на Румынию.

— В порту множество судов, которые никак не используются, — заметил Шрейдер. — Почему бы не договориться с их владельцами и не отправить их за хлебом, сахаром и всем прочим? В Крыму и на Кубани большие запасы продовольствия.

— Я думал об этом. Но у меня такое впечатление, что Дмитрий Фёдорович Андро не заинтересован в наведении порядка и снабжении города. Это такой авантюрист, Григорий Ильич! Он ловко выдаёт себя за внука француза-эмигранта графа Александра Федоровича де Ланжерона, строителя и градоначальника Одессы. И французы, и некоторые наши облечённые властью соотечественники ему верят. А он борется с вымогательством и спекуляцией только на словах. Он же на этом только наживается.

— Конечно, ведь это создаёт дороговизну, — подтвердил Григорий Ильич. — Но разве французы не хотят обеспечить порядок и накормить город?

— Да они тоже занимаются спекуляцией. Ею заняты решительно все, кто может. Перекупают в порту друг у друга ящики и платят вдвое. Они знают, что всё равно останутся в огромных барышах. Спекулируют иностранной валютой, спекулируют товарами, в том числе и продовольственными.

— Где же власть, почему не борется с беспределом? — возмутился Шрейдер.

— Пытается бороться, хотя и понимает, что проблемы в городе можно решишь, если обеспечить население продовольствием и работой.

— А как к тебе относится городской голова?

— Неплохо. Но ему приходится вертеться, как уж на сковородке. Нужно угодить и городу, и союзникам.

— Оставайся у меня ночевать, Пинхас, — предложил Григорий Ильич. — Здесь даже днём могут ограбить или убить. На улицах, кроме бандитов, никто не осмеливается появиться.

— Спасибо, я всё же пойду. Револьвер всегда при мне. Кроме того, в этом районе более-менее спокойно, есть полиция. Да и идти мне недалеко.

Рутенберг попрощался и вышел на улицу. Было сыро, холодно, ветер с моря раскачивал голые ветви деревьев. Он знал, что электростанция в последнее время останавливалась на несколько дней из-за полного отсутствия топлива. Потому и фонари не горели, и город накрыла тьма позднего вечера.

2

В начале марта в Одессу прибыл новый Верховный комиссар Франции на Юге России и главнокомандующий силами Антанты на Восточном фронте генерал Франше д’Эспере.

Он поддержал идею генерала д’Ансельма и его начальника штаба полковника Анри Фрейденберга о создании в Одесском районе независимого правительства «Юго-Западного края». Клемансо после прорыва болгарского фронта и капитуляции Турции приказал ему, командующему тогда армией в Македонии, перебросить часть войск в помощь добровольческой армии, но встретил с его стороны упорное сопротивление.

Франше д’Эспере не желал перебираться в Россию, а предлагал другой план: пройти со своими войсками через Болгарию и ударить по австрийскому тылу. В донесении французскому правительству он предлагал войти в Австрию, а оттуда нанести смертельный удар во фланг ослабевшей Германии.

В середине марта Фрейденберг приступил к формированию Совета обороны и снабжения. На беседу с ним пригласили и Рутенберга. За время работы в управе он не один раз встречался с полковником и разделял мнение коллег, что не генерал д’Ансельм, а именно он управляет Одесским районом.

Фрейденберг сидел в своём кабинете, с деланой улыбкой смотря на вошедшего. Лёгким взмахом руки он указал на кресло возле стола. Рутенберг вежливо поклонился.

— Господин Рутенберг, командование приняло решение создать в Одессе Совет обороны. Я уполномочен генералом д’Ансельмом предложить Вам войти в него. Скажу больше: фактически это учреждение будет представлять собой областное правительство, действующее под протекторатом Франции.

— Благодарю Вас, полковник. И на какую должность желает назначить меня генерал?

— На чрезвычайно ответственную. Он хотел бы, чтобы Вы были заведующим отделом торговли, промышленности, труда и продовольствия. Он весьма удовлетворён вашей деятельностью в городской управе и настоятельно советует Вам принять эту должность.

— Господин полковник, я дам своё согласие при соблюдении некоторых условий.

— Я слушаю Вас, господин Рутенберг.

— Прежде всего, во избежание нежелательных конфликтов с Добровольческой армией, я прошу Вас получить её одобрение на моё членство в Совете обороны.

— Я Вас понимаю, Пётр Моисеевич. Что ещё?

— Незамедлительно доставить из-за границы несколько тысяч тонн хлеба. Это сразу же успокоит голодное население города.

— Согласен. Сегодня же дам соответствующие указания.

— Считаю необходимым осуществить решительное наступление и продвижение за Буг в ближайший к Одессе район. Там находятся значительные запасы хлеба.

— Поговорю об этом с генералом и с Франше д’Эспере. Думаю, они заинтересованы в существенном улучшении положения в городе.

— И ещё одно существенное требование многих людей — удалить из руководства Андро. Он не чист на руку. Его кутежи и разгулы раздражают и вызывают негодование полуголодного населения города.

— Я записал Ваши условия, и сегодня же буду обсуждать их с генералом. Давайте встретимся завтра в это же время.

Рутенберг удовлетворённо кивнул и вышел из кабинета. Он высказал начальнику штаба всё, что вынашивал в последнее время. Теперь французское командование, возможно, примет более решительные меры, чтобы улучшить бедственное положение города.

На следующий день он вновь сидел напротив Фрейденберга, и смотрел на его холёное породистое лицо.

— Я обсуждал с генералом д’Ансельмом Ваши условия. Он принял все, кроме устранения Андро-де-Ланжерона.

— Александр Фёдорович, господин полковник, вызывает у многих открытое недоверие. Как можно допустить его к работе в правительстве?

— Видите ли, генерал уже отказался от первоначального плана возложить на него обязанности председателя правительственного кабинета. Увы, отменить обнародованное назначение его членом Совета он посчитал неприличным. А вчера Андро дал согласие на должность управляющего внутренними делами. Кроме того, французы чтят его деда графа де Ланжерона. Но я был свидетелем их разговора. Генерал настоятельно посоветовал ему заняться городом, а не личными делами.

— Очень жаль. Ну ладно, я, пожалуй, приму Ваше предложение.

— Это — правильное решение, господин Рутенберг. У нас нет другой достойной кандидатуры. Кроме Вас в Совет обороны войдут городской голова Брайкевич и Гурко, сподвижник вашего премьера Петра Столыпина. Бывший член вашего Временного правительства Бернацкий станет министром финансов. Ильяшенко будет государственным контролёром. Работать предстоит под началом генерала Шварца.

— Все они представляются мне достойными людьми, — заметил Рутенберг. — Со всеми мне уже довелось сотрудничать.

— Вы не пожалеете, — одобрительно кивнул Фрейденберг. — Естественно, в Вашем распоряжении будет автомобиль.

— Благодарю Вас, — сказал Рутенберг.

Он поднялся с кресла и покинул кабинет. Он сознавал, какой тяжёлый груз взвалил на свои плечи. Но он не мог поступить иначе. Для него сегодня это была единственная возможность в меру своих сил защищать от большевиков прекрасный кусочек любимой России.

Облачённый властью и ответственностью, Рутенберг приступил к работе. Он разработал план действий по восстановлению торговли с европейскими странами и товарообмена с Крымом, Кубанью и Закавказьем. Он верил, что проводимый в жизнь твёрдой рукой план может быть успешным. Он отправил в Мариуполь, где были огромные запасы угля, четырнадцать пароходов, а в Батум за нефтью три наливных судна. Ему удалось вывести из состояния простоя два крупных завода, которые могли обеспечить работой и накормить до пятидесяти тысяч рабочих и членов их семей. В промышленных кварталах открылось несколько столовых для неимущих. К Пасхе по его распоряжению приготовили пайки для населения: керосин, обувь, кофе, чай. Он и его сотрудники ждали хлеба, который должны были доставить союзники. В телеграмме из Парижа, полученной за подписью Клемансо, говорилось, что Одесса будет обеспечена продовольствием из расчета миллиона мирного населения.

Напряжённая работа приносила свои плоды. Но его огорчало бездействие военных властей. Получение обещанного генералом хлеба по непонятным ему причинам задерживалось. В румынской Констанце и в занятом войсками Антанты Константинополе были огромные запасы американского хлеба, а у крестьян на Кубани около пятидесяти миллионов пудов излишков зерна. Рутенберг, надеясь добиться поставок продовольствия, отправлял телеграммы то генералам Франше д’Эспере и Бертелло, то американскому уполномоченному в Турции Герберту Гуверу. Неожиданно в начале апреля деятельность краевого правительства был остановлена слухами о готовящейся эвакуации Одессы.

Бегство союзников

1

Обеспокоенный этим известием Рутенберг в тот же день поехал в штаб французских войск. Фрейденберг как обычно сидел за столом и что-то писал.

— Господин полковник, я слышал, готовится эвакуация?

— Генерал д’Ансельм её пока ещё не утвердил. Впрочем, какого хера вы суёте свой нос в наши дела?

Пинхас слышал от сотрудников о его заносчивости и грубости, но голос на него Фрейденберг повысил впервые.

— Я не вижу серьёзных причин для этого, господин полковник.

— Да будет Вам известно, на Парижской конференции принято решение эвакуировать отсюда союзные войска.

— Но наши войска по численности значительно превосходят силы противника, — попытался объяснить Пинхас свою точку зрения. — Жизнь в Одессе налаживается. Электростанция получила уголь. Транспорты с хлебом на пути к городу.

— Ваше дело, господин Рутенберг, обеспечить жизнь города. А вопросом эвакуации занимается военная администрация. Прошу Вас вернуться к порученным Вам обязанностям.

Рутенберг понял, что происходит какая-то нечестная игра, и он ничего не добьётся. Он вспомнил, как один из его доверенных лиц сказал ему, что Фрейденберг негласно встречался с представителем ВЧК Жоржем де Лафаром и, возможно, получил от него большую взятку за то, чтобы тот спровоцировал отправку союзных войск. Рутенберг также слышал о ходящей по городу дезинформации, организованной большевистским подпольем, которая убеждала французов в падении кабинета Клемансо и необходимости немедленного возвращения на родину. Он вернулся в Совет обороны и задумался. У него уже не вызывало сомнения, что приказ французского правительства Фрейденберг сфальцифицировал, и эвакуация состоится. Следовательно, нужно вывозить из Одессы друзей и товарищей по партии социалистов-революционеров. Их кроме него никто не спасёт. Он поднял телефонную трубку и набрал номер Фондаминского.

— Илья Исидорович, это Рутенберг.

— Здравствуй, Пинхас. Чувствую, ты позвонил не просто так.

— Ты прав. Сегодня говорил с Фрейденбергом и понял, что готовится эвакуация французских и прочих войск.

— Мне один мой знакомый тоже об этом намекнул, — взволнованно произнёс Фондаминский.

— Ты хорошо знаешь всех наших одесситов. Составь-ка подробный список. И принеси завтра утром ко мне в Совет. Я должен его утвердить. И сообщи всем, чтоб собрались к отъезду. Только прошу предупредить, чтобы не делали шума. Ведь приказ об оставлении города ещё не объявлен.

— Спасибо, Пинхас. Сейчас же этим займусь.

Утром, когда Рутенберг и Фондаминский встретились, генерал д’Ансельм объявил об эвакуации из Одессы сил Антанты. Пинхас стал просматривать список, по ходу внося изменения и дополняя его фамилиями своих друзей и однопартийцев.

— А почему не записаны Иван Алексеевич Бунин и его жена? — спохватился Рутенберг.

— Я просил Цетлину с ними поговорить. Она перезвонила и сказала, что уезжать они пока душевно не готовы.

— Жаль, что они упускают такую возможность. Они, я знаю, не сторонники большевиков.

— Я записал и Грузенберга с женой, — произнёс Фондаминский. — Но с ним тоже не всё ясно.

— Что именно?

— Ты же его знаешь. Он очень своенравный человек.

— Я ему сейчас позвоню.

Пинхас набрал номер, и в трубке послышался знакомый голос.

— Оскар Осипович, здравствуйте. Это Рутенберг. Я исходатайствовал пароход для русских беженцев. Мы включили Вас в список эмигрантов и заказали каюту. Вы собираетесь?

— Спасибо за заботу, но никуда не уеду: мне опротивело постоянное бегство из Мекки в Медину и обратно.

— Большевики Вас расстреляют!

— Расстреливать меня, адвоката, не за что. Я даже выиграл много лет назад дело, в котором моим подзащитным был Троцкий.

— Сейчас никаких гарантий у Вас нет. К стенке могут поставить без разбора.

— Ну что ж, если моя смерть доставит им удовольствие, утешусь мыслью, что не только моя жизнь, но и смерть оказались полезной.

— А Вы всё-таки подумайте.

— Я уже подумал, Пинхас Моисеевич.

Рутенберг услышал частые гудки и положил трубку.

— Ну ладно, — вздохнул он. — Давай-ка пройдёмся по списку.

Пинхас принялся негромко его читать:

— Алексей Николаевич Толстой — писатель, Наталья Васильевна Крандиевская-Толстая — поэтесса, Никита Алексеевич Толстой — их сын. Марк Александрович Ландау (Алданов) — писатель. Фондаминский Илья Исидорович — журналист и издатель, Амалия Осиповна Фондаминская, Людмила Сергеевна Гавронская. Михаил Осипович Цетлин — поэт, редактор, Мария Самойловна Цетлин — издатель, Илья Николаевич Коварский — д-р медицины, Лидия Антоновна Коварская — педагог, писатель, Вера Ильинична Коварская — литератор, Григорий Ильич Шрейдер — публицист …

В списке были многие политические и общественные деятели правого толка, с которыми Рутенберг был дружен. Среди них были и знаменитые учёные, не принявшие новую власть.

— Никого не упустили? — спросил Пинхас, закончив чтение.

— Надеюсь, все здесь, — подтвердил Фондаминский.

— Тогда утверждаю, — сказал Рутенберг.

Он расписался и поставил печать.

2

Пока шло выяснение обстоятельств, и звонили в Париж министру обороны и Клемансо, бегство приняло такие масштабы, что его уже было невозможно остановить. Эвакуация войск Антанты, которая по приказу командующего должна была завершиться за сорок восемь часов, прошла молниеносно и продолжалась всего лишь сутки. Французский линейный корабль «Мирабо» и множество других военных кораблей в течение дня покинули порт. Всем было очевидно, интервенты, несмотря на значительное их преимущество, не желали проливать кровь за непостижимую для них страну. Известие об отступлении иностранных войск подняло восстание на рабочих окраинах Одессы. Власть там перешла в руки большевиков, анархистов и левых эсеров. Город охватила безмерная паника.

С Французского бульвара Рутенбергу хорошо был виден стоящий у причала предназначенный для эвакуации гражданского люда огромный транспортный корабль «Кавказ». Во время войны он перевозил во Францию туземные войска с острова Мадагаскар. На нём, недавно переданном в частное владение, ещё сохранились устроенные приспособления для массовой перевозки людей. Его обширные трюмы были оборудованы нарами в несколько этажей.

Погрузкой на транспорт руководил Рутенберг. На этом судне должен был отплыть со своим штабом генерал Шварц. За два дня на его борт поднялись более тысячи офицеров и сотни беженцев. Туда взошли все из составленного им и Фондаминским списка. На следующее утро генерал д’Ансельм предложил генералу Шварцу отправиться с ним и в городе он остался один. Ещё накануне вечером Рутенберг занялся снабжением парохода продовольствием и водой, а утром погрузил всё на борт. Ему больше нечего было делать в покинутом городе, полном звенящей пустотой.

Выдачей виз ведал полковник Фрейденберг. Вызвавший своей грубостью всеобщую ненависть, он оказался и отъявленным взяточником, взимая за разрешения и визы весьма крупную мзду.

Эвакуация Одессы была поручена Андро. В последний день эвакуации Рутенберг стал свидетелем такой сцены. Он обсуждал с генералом д’Ансельмом текущие вопросы, когда в кабинете появился адмирал Декселеманс.

— Генерал, я требую немедленно арестовать Андро-де-Ланжерона, — возмущённо произнёс адмирал.

— Успокойтесь и объясните, что произошло, — попросил д’Ансельм.

— Я только что встретил своего знакомого русского и спросил, почему он не уезжает. Тот ответил, что отказывается уезжать.

— Почему? — спросил генерал.

— Потому что за паспортами приходится обращаться к Андро. Тот заявил, что французы требуют за визу огромные суммы. А откуда у честного человека такие деньги!?

— Это возмутительно! — воскликнул генерал.

— Этот русский мне сказал, что один его знакомых уплатил Андро за паспорт миллион рублей. Андро преступник. Он компрометирует французское командование, которое оказывает русским всяческое содействие в бесплатном отъезде.

— Я давно понял, что Андро вор, — произнёс Рутенберг. — И Вам об этом говорил. Он обобрал и своих подчинённых. Утром ко мне пришла делегация от вартовых. Просила уплатить им жалование. За шесть месяцев они не получили ни гроша, хотя деньги на полицию из государственного банка были выданы.

— Я прикажу его арестовать, — заверил всех генерал. — Где он?

— Он утром со своими приближёнными первым поднялся на «Кавказ» и больше на берег не сходил. И взял с собой много багажа.

— Но нужно что-то предпринять? — задумался генерал.

— Я телеграфирую на борт, чтобы его задержали по прибытии в Константинополь, — предложил полковник Жермен, его начальник штаба.

— Так и сделаем, — согласился Филипп д’Ансельм.

Рутенберг попрощался и вышел из кабинета. Ему в Одессе больше нечего было делать.

На следующий день, узнав, что «Кавказ» стоит на рейде, он с разрешения генерала поехал в порт. Там автомобиль Паккард, полученный от Совета обороны, у него конфисковал французский офицер. На судно он поднялся последним. Оно дало прощальный гудок, медленно и шумно развернулось своим огромным телом и медленно двинулось на юг.

На острове Халки

1

Транспорт благополучно пересёк редко спокойное в это время Чёрное море и уверенно вошёл в Босфор. Все пассажиры корабля высыпали на палубы лицезреть словно разбегающиеся по обе стороны берега пролива. Константинополь постепенно рос на глазах и уже через час редкие постройки сменились нисходящими к воде большими городскими кварталами. На правом берегу Рутенберг увидел старую крепость с тремя мощными башнями и зубчатыми сверху стенами, наискось спускающимися с холма, и спросил стоящего рядом Алданова.

— Марк Александрович, вот эта крепость, она построена так, чтобы защищать берег от нападения со стороны воды. Почему?

— Я читал, что она расположена здесь, в самом узком месте пролива, напротив другой крепости, которая находится на азиатском берегу. Они обе контролировали заходящие в Босфор корабли.

— То есть, как бы отрезали Константинополь от Чёрного моря, — догадался Рутенберг.

— Верно, Пинхас. С пятнадцатого века они служили одним из форпостов Османской империи.

— Которая пала ниц в этой Великой войне, — произнёс Рутенберг. — Султан не желал ввязываться в неё. И был, несомненно, прав. Немцы втянули его в войну, посулив быструю победу и подарив его адмиралам два новейших военных корабля. Теперь, Марк Александрович, здесь всем заправляет американская администрация.

Пролив становился всё шире. Пароход прошёл ещё километров семь, потом стал замедлять ход и, наконец, замер. Рутенберг услышал шорох цепи и всплеск упавшего в воду якоря. Через некоторое время со стороны пристани отделился катер и двинулся по направлению к пароходу. Пинхас подошёл к стоящему недалеко от сходен генералу Шварцу. Находившийся рядом с ним комендант «Кавказа» генерал Прохорович что-то ему объяснял и Рутенберг услышал обрывок разговора. Причина остановки судна стала ему понятна: военной администрацией Константинополя было решено до окончательного выяснения вопроса интернировать русских офицеров, прибывших на его борту. Вскоре катер приблизился к пароходу и оттуда на нижнюю палубу проворно поднялся одетый в морскую форму офицер. Шварц пригласил его и коменданта в свою каюту для переговоров. Через некоторое время они опять вышли на палубу. Офицер спустился на катер, который, грохоча мотором, развернулся и двинулся к берегу.

— Плывём на остров Халки, — сказал генерал в ответ на вопросительный взгляд Рутенберга. — Это недалеко отсюда.

— Я слышал, что офицеры интернированы, — произнёс Пинхас. — А что делать беженцам? У всех визы, между прочим.

— Безусловно, они могут поселиться, где пожелают. Но, по-моему, вначале лучше всем держаться вместе. Константинополь — огромный город. В нём можно затеряться.

— Согласен с Вами, Алексей Владимирович.

— Завтра утром соберу Совет обороны. У нас немало проблем.

Шуршание цепей и всплеск якоря оповестили о конце ожидания. Пароход, набирая скорость, миновал залив Золотой рог и пошёл вдоль берега. Взоры стоящих на правом борту пассажиров приковал вызвавший оживление циклопических размеров Софийский собор с величественным куполом. Огромная Голубая мечеть с шестью устремлёнными ввысь минаретами показалась на гребне большого пологого холма.

Пролив стал значительно шире. «Кавказ» вошёл в Мраморное море и двинулся вдоль его восточного берега. Миновав южные районы Константинополя, он повернул направо и, замедляя ход, приблизился к небольшому живописному острову.

— Хейбелиада, — услышал Рутенберг крик с капитанского мостика.

— Почему мы пристаём здесь? — спросил генерала Шварца Рутенберг. — Нам ведь нужно на Халки.

— Это он и есть, — усмехнулся Алексей Владимирович. — Греки дали этому острову имя Халки, которое означает «медный». Здесь были когда-то богатые залежи меди.

Корабль краешком своего огромного корпуса подошёл к явно маленькой для него пристани. Матросы бросили швартовы крепким парням на причале и опустили на причал мостки с ограждениями. Пассажиры, охваченные радостным волнением, что путешествие их окончилось на таком чудесном, покрытом зелёными холмами острове, стали сходить на причал, держа в руках свои сумки и чемоданы. Спустился в сопровождении своих приближённых и Андро со своим многочисленным багажом. Потом появился генерал Шварц и штабные офицеры, а вслед за ними на берег сошли солдаты и офицеры и построились на небольшой площади порта.

На следующий день к причалу островного порта подошёл корабль «Николай», на который ещё в Одессе пересели участники «славянской экспедиции». Её сагитировал, в противовес Шварцу, уже находясь на «Кавказе», Дмитрий Андро, слывший ярым антисоветчиком и авантюристом. В славянский список тогда записалось шестьсот четырнадцать человек, офицеров и штатских. В конце концов, Андро, получив от генерал-лейтенанта Шварца на экспедицию полмиллиона крон, на «Николай» так и не перебрался. Теперь все «славяне» сошли на остров. Рутенберг и Шварц встречали их в порту. На остров продолжали прибывать суда с беженцами из контролировавшегося английскими войсками Крыма.

2

Семья Толстых и Цетлины поселились в хорошей гостинице, другие в старинном греческом монастыре Святой Троицы в опустевшем в военное время общежитии принадлежащей ему семинарии. Рутенберг поселился со Шрейдером в небольшом домике на холме. Изумительный вид на Мраморное море успокаивал и напоминал ему о Капри.

— Григорий Ильич, я Вам рассказывал, как по приглашению Горького жил на острове Капри. Там с террасы его виллы открывался великолепный вид на бухту Марина Пиккола и Средиземное море.

— К сожалению, Алексей Максимович любит почёт, славу и красивых женщин, — напомнил Шрейдер. — В итоге он продался большевикам. А им нужна такая витрина.

— Вы ошибаетесь, любезный, — парировал Рутенберг. — Он стоит выше, он либерал с мировым именем, для которого счастье людей важней всякой политики. Октябрьский переворот он, кстати, осудил и рассорился с Лениным. Потом, я знаю, его в Петрограде стали преследовать, приходили к нему с обысками. Он помирился с Лениным и его оставили в покое.

— Коготок увяз — птичке пропасть, Пинхас, — заметил Шрейдер, попивая чай и смотря на покидающий остров кораблик.

Совет обороны собирался на вилле генерала Шварца. Сюда приходили проживавшие неподалеку Гурко, Ильяшенко, Брайкевич и Андро. Было ещё прохладно и заседание проходило в гостиной, большими окнами выходящей на море. Адъютант генерала накрыл на стол, и члены Совета не без удовольствия потягивали из чашек крепкий чай и заедали его бутербродами с местным козьим сыром.

— Господа, — обратился к ним генерал. — Не по своей воле мы находимся здесь, вдали от нашей любимой родины. Но обязанности свои следует выполнять всегда. Это наш долг перед людьми, которые поддерживали нас, и перед союзниками.

— Которые нас кинули, — заметил Ильяшенко.

— Главный виновник — это Франше д'Эспере, — заявил Гурко. — Он не оказал необходимой помощи нашим силам. Поэтому Малороссия и стала добычей большевиков.

— А Фрейденберг спровоцировал наше позорное бегство, — сказал Рутенберг. — И хорошо на этом заработал.

— Это вне нашей компетенции, — отреагировал Шварц. — Сейчас идёт расследование, которым лично занимается Клемансо. А нам предстоит отчитаться перед командованием о проделанной работе. Для этого нужно назначить Ликвидационную комиссию. О своей работе она будет докладывать мне. Я предлагаю такой состав: Рутенберг, Ильяшенко и Гурко. Есть возражения?

Все согласно молчали, понимая, что Алексей Владимирович не потерпит отказа.

— Прекрасно. Завтра же приступайте к работе, — продолжил генерал. — Есть неотложные денежные вопросы. Вся документация у господина Ильяшенко. Константин Яковлевич, прошу Вас подготовить все необходимые материалы.

Он поднялся с кресла, давая понять, что совещание окончено.

Комиссия собралась и в первый же день констатировала, что Андро требуется возвратить Совету обороны огромные денежные суммы. Андро на заседаниях отвечал на это с присущей ему безапелляционностью и наглостью. Двенадцать миллионов рублей он так и не возвратил, находя всякие причины и доводы. Эту суммы присвоил себе Андро в бытность свою старостой Волынской губернии и членом одесского Совета обороны. Генералу удалось заставить его вернуть только часть оставшейся от несостоявшейся славянской экспедиции валюты. Рутенберг весьма нуждался в деньгах, но от законного шестимесячного жалования отказался: вывезенные из Одессы деньги он считал неприличными.

Через несколько дней генерал попросил Рутенберга представить ему доклад о деятельности Совета обороны. Рутенберг не знал, зачем он нужен, но спросить не осмелился. Несколько дней он сидел в своей комнате, вспоминая о происшедших в Одессе событиях. По обыкновению он не скрывал своего мнения, называя вещи своими именами.

В конце апреля Рутенберг предъявил его генералу. На следующий день Алексей Владимирович пригласил его к себе на виллу.

— С большим интересом прочитал вашу записку, — сказал генерал. — Это не просто констатация фактов, а серьёзная аналитическая работа.

— Я стремился дать здравую оценку событиям, происшедшим за короткое время, чрезвычайно насыщенное надеждами и тяжёлым трудом. Я попытался дать интерпретацию и объяснение основных причин провала военной кампании на юге страны.

— Это у Вас получилось весьма убедительно. Я искренне благодарю Вас, Пётр Моисеевич. Доклад я передам моему помощнику для перевода на французский. Союзникам следует знать причины бесславного бегства из России.

— Спасибо, Алексей Владимирович. Так я пойду?

— Хочу сказать ещё, господин Рутенберг, одну важную для меня вещь. Я много думал о судьбе России и постигших её бедствиях. И пришёл к такому выводу. Если бы евреев в России не унижали и не преследовали, не произошло бы этого безбожного октябрьского переворота. Вы, евреи, очень способный и упорный народ. Только такой мог так развернуть Российскую историю.

— Не совсем согласен с Вами, генерал. Подавляющее большинство евреев было в оппозиции большевикам и левым эсерам. Да и других причин тоже хватало. Россию разрушила война и её бездарные вожди.

Алексей Владимирович промолчал, потом вздохнул и махнул рукой. Рутенберг поднялся и вышел. Его тронуло редкое для генерала императорской армии отношение к его народу. Он знал о погромах, которые кровавым шлейфом сопровождали походы Добровольческой армии. Он помнил творившиеся русской армией расправы над мирным еврейским населением на Восточном фронте. Русское офицерство, как и огромная часть народа, было отравлено невежественным и злобным антисемитизмом.

3

Завершилась работа Совета обороны и Ликвидационной комиссии. У него появилось больше свободного времени, и он стал чаще заходить к Фондаминским и обсуждать с Алдановым интересовавшие их философские темы. Один раз даже уезжал в Константинополь, чтобы послать в Лондон просьбу о получении английской визы. Ему уже в давно стала очевидной иллюзорность надежд, которые привязывали его к России. Он прохаживался по пляжам, поднимался на зелёные холмы острова, размышляя о будущем, и мысль всякий раз возвращала его в страну, во имя которой он жил ещё два года назад.

Получившие визы Франции и других стран с острова стали переезжать в город, откуда пароходы развозили их по Европе. Перебрался со Шрейдером в Константинополь и Рутенберг и поселился в небольшой квартирке в доме номер 14 на улице Факир.

Однажды вечером, когда он возвращался домой, Пинхас почувствовал, что за ним по пятам следует несколько человек. Опыт подпольщика обмануть его не мог. За ним следили в России и в Европе, куда он бежал от угрозы ареста от российской тайной полиции. Охота за ним здесь, в Константинополе, была бы необоснованной какими-либо причинами, если бы не доносы на него и не неприязнь и, возможно, вражда Андро и связанных с ним людей. Вражда из-за того, что всячески мешал им грабить злосчастную русскую казну. Он вполне допускал, что эти люди подкупили кого-то, чтобы его ликвидировать. Рутенберг был уверен, что так и есть, и эти люди, которые пытаются его убить, посланы ими. Здесь в этом огромном городе с невероятной запутанностью и непредсказуемостью улиц и дворов ему всё же легко удавалось уйти от преследования.

Он купил билет на идущий в Марсель пароход и в начале августа вместе с друзьями взошёл на борт. Так завершалась его отчаянная борьба за свободную Россию.

Версальский мир

1

Рутенберг любил Париж, в котором много лет назад сопровождал Гапона после бегства из расстрелянного царём Петербурга. Здесь он работал в строительной компании после второго бегства из России, встречался с женой Ольгой Хоменко и зачал свою любимую дочь Ваву. А несколько лет назад, в начале Великой войны, он проезжал этот великий город по пути в Англию, где весьма успешно пытался убедить правительство империи в необходимости создания в составе британской армии «Еврейского легиона». А сегодня в прекрасном Версале проходила мирная конференция. Её организовали державы-победительницы в мировой войне для выработки и заключения мирных договоров с побеждёнными странами и империями.

Рутенберг приехал в Париж 25 мая и поселился в отеле d’Iena. Там его вскоре нашёл Беркенгейм, бывший в России вице-председателем кооперативного объединения Центросоюз, в котором после освобождения из Крестов и переезда в Москву работал и он. Друзьям было о чём поговорить.

— Привет, Пинхас. Узнал от своих, что ты здесь, и вчера приехал их Лондона, — радуясь встрече, сказал немного погрузневший с тех пор приятель.

— Рад тебя видеть, Александр Моисеевич.

— Нас кооператоров тут много. Но я не мог найти подходящего на должность начальника индустриального отдела.

— Так что, Центросоюз жив и здоров? — удивился Пинхас.

— Ещё бы! Ты же знаешь, советская власть нас с трудом терпела, и это чувство было взаимно. Но кооперация была ей нужна, и мы продолжали функционировать. Помнишь, меня арестовали в сентябре после покушения на Ленина?

— Ещё бы! Тогда я и понял, что пора оттуда выбираться, — поддержал друга Рутенберг.

— Потом выпустили и даже позволили выехать из страны для организации филиалов в Европе. Они надеялись добиться по линии Центросоюза снятия блокады, от которой жестоко страдало население России.

— Я в то время вывозил своих людей из Москвы в Одессу, — заметил Пинхас.

— Совершенно верно, в России тогда стало очень трудно работать, — продолжал Беркенгейм. — Мне удалось открыть представительства в Лондоне, Париже, Берлине, Стокгольме и Нью-Йорке. Так вот, ты мне очень нужен в Париже.

— Я, пожалуй, соглашусь, Александр Моисеевич.

— Вот и прекрасно, с сегодняшнего дня ты зачислен. Наши сотрудники тебе всё расскажут и покажут. А сейчас, извини, я побегу. У меня назначена встреча.

Беркенгейм поднялся со стула и шумно дыша, обнял Пинхаса и вышел из номера.

2

На следующий день его оторвал от размышлений стук в дверь. Молодой человек, одетый в униформу служащих отеля, сказал Рутенбергу, что его ожидает важный военный чин. Пинхас быстро переоделся и спустился в вестибюль. Визитёром оказался солидный французский генерал.

— Господин Рутенберг? — спросил он, подойдя к нему.

— Я Вас слушаю, — ответил Пинхас.

— Разрешите представиться, Жан Мордак, военный советник премьер-министра Клемансо. Чтобы попусту не тратить время скажу, что моё посещение не случайно. Клемансо весьма озадачен произошедшим в Одессе, и просил меня провести какое-то расследование. Я беседовал с генералом Шварцем, который показал мне Ваш доклад о деятельности одесского правительства. Он меня весьма заинтересовал. Я рассказал о Вас Клемансо. Представьте себе, он помнит о Вас. Он сказал, что встречал Вас однажды в министерстве несколько лет назад. Клемансо попросил меня обратиться к Вам с предложением составить доклад и для него.

— Я, пожалуй, это сделаю, господин генерал. Поверьте, у меня эвакуация французской армии вызвала гнев и сожаление. Просьба Клемансо большая честь и возможность разобраться с мучительным для меня вопросом, что не так все мы сделали на юге России.

— Буду Вам признателен, господин Рутенберг. Вот мой телефон в министерстве главы нашего правительства. С нетерпением жду Ваш доклад.

Генерал учтиво поклонился и шагом военного человека вышел на улицу. Пинхас в задумчивости постоял у выхода из отеля, наблюдая за удаляющимся генералом, потом вздохнул и медленно поднялся к себе в номер. Он сразу же решил не затягивать с составлением отчёта, понимая, что Клемансо требуется информация для расследования и осуждения командующих французскими войсками, организовавших позорное бегство с юга России. Для него их возможное наказание стало бы слабым утешением в сравнении с трагедией любимой страны, невольным участником которой он оказался.

Он положил перед собой пачку листов бумаги и на первом листе вывел красивым чертёжным шрифтом: «О положении занятой союзными войсками Одессы и условиях ее эвакуации».

Ему не нужно было просматривать текст недавно написанного для Шварца доклада — его словно ожившие страницы ещё явственно стояли перед его глазами. Но этот новый доклад обязан быть другим. Он должен представить предельно ясную и полную картину беспредела и хаоса, свидетелем которой в Одессе он явился, и преступного бездействия командования союзников и властей.

«Безумно растущая дороговизна, голод, холод, мрак, мор, взяточничество, грабежи, налеты, убийства, бессудные казни, смертельная жуть по ночам, отсутствие элементарной безопасности жизни даже днем, — писал он. — Рядом вакханалия спекулянтов, открыто и беспрепятственно творящих злое дело свое. Всех марок бандиты, переполняющие первоклассные рестораны и притоны, сорящие деньгами, назойливо-шумливо празднующие, веселящиеся, распутничающие и насильничающие на глазах у бессильной, скомпрометированной власти, подозреваемой в соучастии даже с простыми налетчиками. Взяточничество русских властей — нормальное явление давно. Но город был переполнен слухами о взяточничестве французов. Назывались имена и суммы…

В Мариуполе были огромные запасы угля, в Батуме огромные запасы нефти, в Одессе большое число бездействовавших пароходов, а электрическая станция Одессы за неимением топлива регулярно останавливалась по нескольку дней подряд (однажды больше недели), и город погружался в полный мрак. Только богачи могли позволить себе покупать свечи (10–12 руб. штука). А на улицах, кроме бандитов, никто не мог появляться. Ружейная пальба и взрывы бомб усиливались в эти ночи…

На одной Кубани имеется у крестьян 50 миллионов пудов излишков хлеба, т. е. считая по фунту хлеба в день на человека для десятимиллионного населения на 7 месяцев…

Все это, — продолжал Рутенберг, — на фоне победоносной союзнической эскадры на одесском рейде и среди занявших город французских офицеров и солдат, сытых, хорошо одетых, ничем не занятых и ничего, по не понятным никому причинам, не делающих, чтобы обезопасить и облегчить элементарное существование агонизирующего русского дружественного города. А на занятой союзниками (и Добровольческой армией) территории Юга России имелось все: и хлеб, и топливо, и сырье, фабрики, заводы, лучшие железные дороги, водный транспорт и возможность сношения и получения недостающего из-за границы. Все попытки местной власти, направленные к прекращению происходивших в городе бесчинств, грабежей, налетов, беспричинной стрельбы и тому подобное, не приводили ни к каким результатам, отчасти благодаря коррупции, существовавшей среди низших агентов власти, а главным образом благодаря недоверию и отсутствию моральной поддержки со стороны местного населения. Резко отрицательное отношение со стороны населения к созванным в городе войсковым частям и к отдельным отрядам гражданской власти, несшим службу по поддержанию порядка, усугублялось полным несоответствием всего личного состава Добровольческой Армии стремлениям широких демократических слоев населения в области создания новой вооруженной силы в стране…

Во время этой напряженной и, безусловно, успешной работы, — писал Рутенберг, — выяснилось, однако, что получение обещанного генералом Франше дЕспере заграничного хлеба, по непонятным для меня причинам, затягивалось. Мне известно было, что в Констанце и в Константинополе или вблизи его имелись большие количества американского хлеба. Были посланы телеграммы генералу Бертелло, генералу Франше дЕспере, американскому уполномоченному в Турции, г. Гуверу в Париж о критическом положении Одессы и неотложности присылки хлеба. Я требовал немедленно хоть 5000 тонн, за которые согласился платить сахаром (из бывших в моем распоряжении сравнительно небольших запасов). Удовлетворить население одними сапогами и мануфактурой невозможно было. Сдача Очакова и систематическое отступление союзников перед ничтожными большевистскими силами на Одесском фронте ободрили большевиков в городе и усилили их агитацию. Вполне успешную при голоде…

Рассчитывать в этой борьбе на одних русских, находящихся в патологическом состоянии государственного развала, гражданской войны и слепого взаимного озлобления, невозможно. Инициатива и первоначальное руководство неизбежно должны были принадлежать союзному командованию…

Но французы … не хотели сражаться против большевиков, ибо в обстановке Одессы это означало защищать преступников-спекулянтов и бандитов против исстрадавшегося народа, состояние которого французские солдаты видели собственными глазами…

Франция, — делал он вывод, — послала в Россию людей государственно некомпетентных, и результаты получились фатально катастрофическими…»

Рутенберг садился за стол и писал несколько дней. Он ощущал потребность высказаться и показать премьер-министру военную и политическую недальновидность и беспомощность его генералов, принимавших ответственные решения, которые привели к краху и позорной эвакуации союзных войск. И объяснить Клемансо, что их бездарность и безответственность дали большевикам огромное преимущество: население юга России видело в них своих подлинных освободителей.

Рутенберг переписал черновик и взял в конторе Центросоюза пишущую машинку «Ундервуд». Когда машинописные копии были готовы, Пинхас позвонил в канцелярию премьер-министра и попросил к телефону генерала Мордака.

Через несколько минут он услышал знакомый хриплый голос.

— Я Вас слушаю, господин Рутенберг.

— Я хотел бы вручить Вам мой доклад. Он на русском языке. Я мог бы сделать перевод на французский.

— Не беспокойтесь, у нас есть профессиональный переводчик. Он офицер русской армии.

— Прекрасно. Как передать его Вам?

— Приезжайте ко мне завтра в час дня.

Мордак назвал адрес и попрощался.

Они встретились в кабинете генерала. Он вызвал молодого русского офицера и попросил его подготовить перевод. Офицер полистал страницы доклада и, отдав честь, вышел из кабинета. Мордак предложил пообедать с ним. Они спустились на улицу и вскоре вошли в уютный ресторан.

— Я Вам очень благодарен, господин Рутенберг. Считайте этот обед моим подарком за ваш труд.

Подошёл одетый в униформу ресторана мужчина средних лет и положил на стол две в кожаных переплётах брошюры. Они просмотрели меню и назвали терпеливо ожидавшему официанту выбранные ими блюда. Генерал заказал также бутылку «Божоле». Официант сделал записи в блокноте и учтиво удалился.

— Я навёл некоторые справки и хочу Вас предупредить. Приятель из контрразведки показал мне донос, пришедший из русской контрразведки. А атташе из английского посольства сказал, что у них на вас тоже есть донос.

— Спасибо, генерал. Я знаю об этом. Пишут всякие белогвардейские чины. Они испытывают непомерную ненависть к людям моего племени. И это несмотря на то, что многие евреи вместе с ними служили общему делу. Я думаю, начальник деникинской контрразведки Орлов тоже этим занимался. Им нужно как-то оправдать свою беспомощность перед большевиками. Найти виновников собственных неудач и поражений. А в их глазах это евреи.

— Скажу Вам честно, Рутенберг, я не юдофоб. Когда судили Альфреда Дрейфуса, я был капитаном, как и он. Тогда все газеты обвиняли его в измене, и я верил в его предательство. Вы же понимаете, если человека много раз назвать «дураком», он в это поверит. Но я прочёл статью Эмиля Золя в защиту этого бедняги, и мне всё стало ясно.

— В России тоже немало честных и порядочных людей, — произнёс Рутенберг. Генерал Шварц, с которым мы в Одессе прекрасно сработались, мне ещё в Турции признался, что и на него пишут доносы. Возможно, Вы знаете, когда большевики штурмовали Зимний дворец, я находился там с министрами Временного правительства. Прекрасными русскими людьми. Все они относились ко мне с уважением.

— Я не политик, Пётр Моисеевич, я солдат и у меня нет ничего против евреев. Воевал под Верденом, участвовал в боях на Сомме. Дважды был ранен.

— Я обратил внимание, генерал. Вы немного прихрамываете.

Вернулся официант, неся на подносе круассаны, луковый суп, галантин и омлет. Он поставил всё на стол и разлил по рюмкам вино.

— Принеси-ка нам, братец, эклеры и кофе, — попросил Мордак официанта.

Тот кивнул и ушёл, а они принялись за еду.

— Я очень рад нашему знакомству, господин Рутенберг. Если возникнут проблемы, обращайтесь ко мне.

— Благодарю Вас, генерал. Мне предложили работу в местном отделении Центросоюза. Это торговое предприятие России.

— Будьте осторожны с большевиками. Они коварны и мстительны.

— Я их жаркие объятия знаю очень хорошо. Полгода просидел в тюремных казематах.

Они покинули ресторан и пошли по теневой стороне залитой июньским солнцем улицы. Напротив министерства они попрощались, и Рутенберг решил пройтись по тёплому обещающему спокойствие и благополучие прекрасному городу. Вернувшись в отель, он взял со стола папку с машинописной копией доклада и сверху на титульном листе написал: «Представлен 4/6/1919 генералу Мордаку для представления Председателю Совета Министров Клемансо».

3

Его доклад, переведённый на французский язык, был передан Клемансо и получил его горячее одобрение. Об этом генерал написал Рутенбергу в коротком благодарственном письме.

Он энергично вошёл в курс дела и уже планировал закупку необходимых для России промышленных товаров. Для работы ему нужна была английская виза. Он встретился с британским консулом и заполнил бланк о предоставлении ему визы. В его паспорте стояла отметка, запрещающая въезд в Англию. Поэтому для Рутенберга не стал неожиданным отказ министерства иностранных дел выдать ему визу. Консул явно испытывал к нему, большому и деятельному человеку, симпатию и поделился с ним деликатной информацией.

— Господин Рутенберг. От меня в этом деле зависит очень мало. Но я связался по дипломатическим каналам с моим весьма компетентным давним другом. Он сказал мне, что, по его сведениям, на Вас из Константинополя получены два нелицеприятных доноса.

— Мне, господин посол, о них несколько месяцев назад рассказывал генерал Мордак. Один составлен начальником контрразведки добровольческой армии Орловым, который написал обо мне, я думаю, несусветную чушь и ложь. А другой инспирирован человеком, с которым работал в Одессе и чью грабительскую сущность и авантюризм я раскрыл и доказал неоспоримыми аргументами.

— Я верю, что это клевета. Мой друг также сообщил, что британская разведка запросила донесения своих агентов с целью подтвердить или развеять поступившие из Константинополя доносы.

— И что Вы посоветуете мне сделать?

— Для опровержения этой негативной информации от Вас нужны сильные контраргументы. Желательно найти человека, являющегося сотрудником британской разведки, и обратиться к нему за помощью и поддержкой. У Вас есть такой знакомый?

— Думаю, что да, господин посол. Я Вам искренне признателен.

Рутенберг попрощался с консулом и вышел на улицу праздной столицы. Он понял, кого ему необходимо срочно отыскать.

Конечно, этим человеком был Сидней Рейли, с которым в феврале познакомился в Одессе. Офицер связи в ставке Деникина и агент английской разведки, в начале девятнадцатого года он появился здесь в качестве эмиссара. Рутенберг не один раз встречался с этим высоким подвижным человеком с необычайно интересной биографией. Уроженец Одессы он был незаконным сыном доктора Михаила Абрамовича Розенблюма. Через много лет, уже женившись, он взял себе фамилию своей жены-ирландки Маргарет и стал Сиднеем Рейли. На деньги её и британской разведки он превратился в бизнесмена с обширными международными связями. После захвата власти большевиками он сумел провезти через всю страну и посадить на английский эсминец Александра Фёдоровича Керенского. Помощник военно-морского атташе в Петрограде, а затем главы английской миссии дипломата и разведчика Роберта Брюса Локхарта, он составил план подкупа латышских стрелков, охранников Кремля, для осуществления переворота в России. Заговор был раскрыт, но ему удалось организовать покушения на немецкого посла Мирбаха и Владимира Ленина.

Рутенберг написал ему, и Рейли ответил телефонным звонком.

— Здравствуй, Пётр Моисеевич.

— Привет, Сидней. Я нуждаюсь в твоей помощи. Против меня после эвакуации из Одессы подали несколько антисемитских доносов. Авторство двух из них мне известно.

— Неужели Орлов? — догадался Рейли. — Этот хищник своего не упустит.

— Именно он. А второй от приятелей Дмитрия Андро.

— Я сейчас в Лондоне консультант Уинстона Черчилля по русским вопросам. Попрошу его посодействовать. Но главное, я поговорю со своими. Напомню, что ты мне очень помог в Одессе с деликатной информацией для британской спецслужбы.

— У меня ещё есть серьёзный материал. Это мой доклад премьер-министру Клемансо, который он просил написать.

— Очень хорошо! Пошли его мне.

— Договорились. Кстати, я подумал, что он пригодится и вчера перевёл его на английский. Сегодня же отправлю его тебе бандеролью.

Прошли недели три, и от Рейли пришло письмо. Он благодарил за доклад, который разослал всем заинтересованным лицам, сообщил о ликвидации отметки в паспорте, запрещающей въезд в Великобританию, о выдаче ему английской визы. Сидней написал также, что поставил об этом в известность своего босса Черчилля через его секретаря Арчибальда Синклера.

4

Беркенгейм был доволен и звал его к себе в Лондон. Но неожиданно для Александра Моисеевича Рутенберг подал заявление на увольнение. Решение он принял быстро и бесповоротно под впечатлением известий о кровавых еврейских погромах на Украине и охватившей мир антиеврейской истерии. Он отправил другу письмо, где всё объяснил.

«Кругом непроглядное жидоедство. Не безосновательное. Если бы я не был евреем, я был бы черносотенцем. В последние месяцы на Украине вырезано по меньшей мере 120 000 евреев. Самым диким, варварским образом. Знаю, что в России будет вырезано еще больше. При каком бы то ни было правительстве. Большевистском, деникинском, савинковском или другом. Это неизбежно. Не могу при этих условиях быть и русским, и евреем. Не могу совместить этого. Не могу принимать участия в каких бы то ни было русских делах. Мне очень трудно. Но ничего не поделаешь. Не могу. Не позже второй половины августа уезжаю в Палестину…»

Решение о возвращении в иудейство и поселении в Эрец-Исраэль было твёрдым и окончательным. Этому также способствовал приезд в Париж на мирную конференцию большой делегации сионистов во главе с Хаимом Вейцманом. Появление Рутенберга вызвало радостное волнение. Многие шутили, называя его пришествие «возвращением блудного сына». Его обнимали и целовали, ему жали руки и говорили тёплые слова приветствия.

Пинхасу сказали, что из Нью-Йорка прибыла также американская делегация. В её составе был его старый знакомый Сыркин. Узнав у товарищей, где поселились американцы, он поехал к нему в отель. На его стук Нахман открыл дверь и в потрясении стоял несколько секунд, не веря своим глазам.

— Пинхас, дорогой, слава богу, неужели ты жив!? — воскликнул он.

— Я живучий, Нахман, — улыбнулся в ответ Рутенберг.

Они обнялись и сели в кресла друг напротив друга.

— Ты словно воскрес из мёртвых. Знаешь, сколько раз тебя оплакивали и хоронили? В конце прошлого года я встретился в Вашингтоне с эсером полковником Лебедевым. Он рассказал, что тебя несколько месяцев назад расстреляли большевики.

— Предлагаю выпить за моё воскресенье, — рассмеялся Рутенберг.

Проходя по коридору отеля, Сыркин стучал пальцем в двери своих коллег по делегации. При виде живого Рутенберга они с изумлением взирали на него, жали руки и выражали горячее согласие собраться в чудном ресторане на улице напротив отеля. Там заказали две бутылки вина и бутылку шампанского и в тесной компании просидели весь вечер, вспоминая о славном времени, проведённом вместе в Америке. Они рассказывали Рутенбергу о своих делах после возвращения его в Петроград. А он говорил о пережитом в России, о своей борьбе с большевиками. Сожалел, что поехал туда, а не остался в Америке, где после его отъезда начал, наконец, создаваться Еврейский легион. А ему так хотелось отправиться с ним в Эрец-Исраэль и поднять флаг над Иерусалимом! Но теперь он собирается туда и у него там большие планы.

Вейцман и его коллеги вели переговоры с главами государств о формировании нового мирового порядка. Они убеждали Великобританию принять от Лиги Наций мандат на Палестину и продвигать идею создания там еврейского национального дома. Обещание, данное в декларации лорда Бальфура, позволяло, по их мнению, осуществить решительные перемены в судьбе страны Израиля и еврейского народа. Им удалось добиться благожелательного отношения собравшихся в Париже государственных мужей. Но Вайцман не останавливался на этом. Он предлагал осуществить преобразование Эрец-Исраэль на основе современной науки и технологии.

5

В эти напряжённые дни Вейцман пожелал встретиться с Рутенбергом. Он пригласил Пинхаса к себе в гостиницу. Их отношения в последние годы стали несколько натянутыми. Вейцман воспринимал его, как серьёзного конкурента и, очевидно, видя в нём харизматичную и сильную личность, ревновал к его несомненному влиянию на лидеров сионистского движения. С первой встречи в Манчестере он опасался, что его самостоятельные действия могут нанести ущерб сионистскому делу. Об этом уже тогда его предупреждали члены сионистского руководства в Копенгагене и Берлине. Возможно, поэтому он хотел привлечь Рутенберга к той практической работе, которая уже велась в комиссиях сионистской организации и становилась всё более актуальной. Пинхас признавал в нём, учёном с мировым именем, волевого и умного лидера и яркую всестороннюю личность, но его мощная натура всегда противилась всякой довлеющей власти. Когда Рутенберг вошёл в его просторный номер-свиту, он поднялся навстречу ему, дружелюбно улыбаясь и широко разведя руки для объятия. Стройный моложавый брюнет с высоким чистым лбом, он был немного старше своего гостя. Они обнялись, и хозяин жестом указал Пинхасу на красивое мягкое кресло возле окна.

— Я рад тебя видеть здоровым и полным сил и энергии, дорогой Пинхас.

— Спасибо, Хаим, за приглашение. Я тоже очень рад. Мы давно не виделись, и нам есть о чём поговорить.

— Четыре года назад ты стремительно исчез из поля моего зрения, — сказал Вейцман. — Зеэв тогда жил у меня. Я всячески поддерживал вашу с ним идею легиона, встретившую решительное неприятие большинства сионистов. Он объяснил мне ваш совместный план организации еврейских военных частей.

— Верно. Мы договорились с ним о том, что он продолжит агитацию в Европе, а я в Америке. Вы с Жаботинским в этом, несомненно, преуспели больше меня. Американские евреи предпочли дожидаться освобождения Палестины британской армией. Они вообще, склонны считать Соединённые Штаты землёй обетованной, в которой им и нужно обустраивать свою жизнь. Но я занимался там созданием Еврейского конгресса и мне это во многом удалось.

— Я, Пинхас, читал некоторые твои статьи, которые ты писал на идиш. Нелегко тебе пришлось. Но потом стали говорить, что ты помчался в Россию, где произошла твоя любимая революция.

— Это были два труднейших года. Я испытал большое разочарование от наивности и беспомощности людей, которые не смогли предотвратить октябрьский переворот и захват большевиками власти в России.

— Революция в России ударила и по нам. Советское правительство заключило сепаратный мир с Германией в угоду желаниям немецкого Генерального штаба и своим политическим целям. Это внесло огромные изменения в политическую структуру мира и вычеркнуло русское еврейство как значительную силу нашего движения. Теперь мы вынуждены возлагать свои главные надежды на Запад.

— К сожалению, Хаим, это произошло не без помощи незначительной прослойки еврейских революционеров. А противостоящей ей единой и могучей силы в России так и не нашлось.

— Чем ты занимаешься сейчас? — спросил Вейцман.

— Мои старые друзья, перебравшиеся в Европу, предложили заниматься международной торговлей. Мы по согласованию с Советским правительством старались прорвать экономическую блокаду и накормить население России и, конечно, еврейские общины, и обеспечить их необходимыми товарами. Но не смог я мириться с жестокими погромами, которые учиняют и белые, и красные, и уволился.

— И правильно сделал. Работать нужно на свою страну и свой народ. Мне удалось убедить лорда Бальфура в том, чтобы основать в Палестине наш национальный дом. Сейчас в Париже его Декларация очень нам помогла. Державы-победительницы готовы нас поддержать. Это было ожидаемо. Но сейчас самое главное не в принятии ими нашей политической независимости. Надо идти дальше и в Великобритании я нашёл влиятельных соратников.

— Я слышал от друзей о Ваших проектах развития, — подтвердил Рутенберг.

— Мы организовали в Лондоне «Консультативную комиссию по Эрец-Исраэль». На заседаниях председательствует лорд Герберт Сэмюэл, наш решительный и влиятельный сторонник. Так вот, мы детально говорили о необходимости построить гидроэлектростанции на Иордане и Ярконе. Потом написали и направили в министерство иностранных дел лорду Керзону письмо с требованием разрешить посещение Израиля сионистской делегацией специалистов.

— Наконец, Хаим, я стал понимать, что тебе от меня нужно. У меня в этом деле большой международный опыт. Я тебе рассказывал о своих проектах в Италии. Но и в Америке я тоже даром время не терял и разрабатывал план электрификации Палестины. Но у меня не было достоверных данных о гидроресурсах страны и её географии.

— Я не ошибся в тебе, Пинхас. Уверен, ты присоединишься к нашей работе и согласишься участвовать в экспедиции.

— В последнее время, Хаим, я принял решение там поселиться. Я вижу, это будет для меня хорошим началом.

— Договорились. Лорд Керзон не хотел даже думать о посылке туда специалистов от сионистской организации. Он заявил, что пока Лига Наций не передаст Британии мандат на Палестину, он не желает об этом слышать. Но нам с Гербертом Сэмюэлем удалось его убедить, что речь идёт не об официальной делегации. Он согласился, и мы начали готовить людей.

— Мне тоже нужно будет подготовиться к поездке, — произнёс Рутенберг.

— Ещё один важный вопрос, Пинхас. Я представил в министерство список предприятий, которые необходимо построить в Эрец-Исраэль в первую очередь. И однажды услышал от сотрудника министерства, что уже появились иностранные инвесторы, которые просят о предоставлении им в Палестине хозяйственных и экономических концессий.

— Хаим, эти концессии должны получить мы. Евреи сами должны строить свою страну. Помоги мне получить концессию на электрификацию и орошение.

— Это невероятно трудно, Пинхас. Но ты можешь быть уверен в моей поддержке.

Вейцман с откровенным уважением посмотрел на Рутенберга и улыбнулся. Перед ним сейчас сидел красивый и сильный человек, который полностью разделял его идеи и взгляды. Не сионист в том понимании, которое уже лет двадцать он вкладывал в это слово. Больше революционер, но на этом крутом повороте еврейской истории он оказался тем человеком, на которого можно положиться. Вейцман предложил шотландский виски с шоколадом. Напряжение серьёзного разговора разрумянило их лица, и они, пытаясь отвлечься и расслабиться, с удовольствием пили и обменивались впечатлениями о прекрасном Париже.

На следующий день Рутенберг приступил к работе в комиссии по трубопроводам в должности специалиста. Постепенно вырисовывалась главная задача, с которой он отправится в Палестину. Он всё больше возвращался к своей давней идее электрификации Эрец-Исраэль. В эти дни он вновь стал своим среди своих и вместе с Вейцманом и его друзьями обсуждал и готовил предложения для Вильсона, Лойд Джоржа и Клемансо.

В октябре Рутенберг оставил Париж и, не дождавшись виз, выехал в Палестину своим известным ему путём. Заканчивалась его первая жизнь. Не однажды переходя границы в своём революционном прошлом, он сделал это в последний раз, не желая мириться с бюрократическими преградами, которых будет ещё немало в его судьбе.

Книга II. Воплощение

Часть I

Глава I. Специалист Сионистской комиссии

Яффо

Две недели на корабле стали для Рутенберга оазисом покоя и размышлений. Отсюда ему представлялся ясней и очевидней многоязычный Вавилон Европы, распространявший своё влияние на весь мир и столкнувшийся в смертельной схватке Мировой войны. Теперь континент, перекроив мир по новым правилам, зализывал свои раны и возвращался к своей сотворённой веками привычной жизни. Время от времени судно приближалось к нему и заходило в порт. Тогда он с палубы смотрел на его уже не вызывающие душевного трепета берега и старинные портовые города. Он не сходил на пристань и не пускался в короткий и впечатляющий вояж по городу: отсутствие виз не позволяло ему это сделать. Да и мысли его были уже далеко, в той стране в конце этого огромного тёплого моря. А Европа станет лишь базой для стремительного и необратимого преобразования Палестины в тёплый и комфортабельный дом его народа. Оттуда он должен получить инструменты и средства для осуществления своих проектов. А они роились у него в сознании и выливались на бумаги, которые вёз в большом кожаном портфеле.

Берег Палестины появился на горизонте неожиданно для него. Тонкая песчаная полоска низкого берега слева и чуть приподнятый над морем справа. А на высоком холме со сбегающими с него постройками показался Яффо, словно выросший из бескрайней равнины моря. Корабль замедлил ход и остановился в нескольких сотнях метров от берега. Рутенберг услышал шорох цепей и всплеск якоря. Моряк объяснил ему, что судно подойти к причалу не может, не позволяет глубина моря. В это время от причала порта отошло множество лодок и устремилось к кораблю. Изумрудные волны катили им навстречу, но гребцы легко их преодолевали: они зарабатывали на жизнь, перевозя пассажиров на берег. С одной из лодок на судно поднялись двое. Одним из них был английский офицер — представитель военной администрации. Это было очевидно: он был одет в униформу британской армии. Другим было гражданское лицо. Рутенберг предположил, что тот принадлежит к одной из служб Сионистской организации в Палестине. Он слышал от Вейцмана о такой, занимающейся в Яффо вопросами еврейской иммиграции. Вскоре это подтвердилось. Мужчина назвался служащим Палестинского бюро и попросил показать удостоверение. Пинхас предъявил документы, которые получил от Исполкома сионистской организации перед отплытием из Лондона и английскую визу, увидев которую офицер одобрительно кивнул и указал рукой на лестницу. Рутенберг ступил на лодку и, почувствовав болтанку, сразу опустился на сидение, держа в одной руке чемодан, а в другой — кожаный саквояж, в котором лежали самые важные для него вещи — проекты гидротехнических сооружений, которые разрабатывал в Италии и Америке. Он расплатился с лодочником и шагнул на каменный настил пристани. Когда нога коснулась земной тверди, его охватило какое-то незнакомое ему прежде чувство. Ничем не примечательный порт и дома над ним вдруг взволновали его, человека, которому, казалось, не была присуща сентиментальность. Возможно, это откликнулось заложенное в каждом еврее спящее многие века и передающееся при рождении подсознательное наследственное чувство, исподволь призывающее к оставленной его предками земле и явственно проявляющее себя только в момент его возвращения к ней. Способствовала такому настрою и прекрасная погода, установившаяся в октябре на побережье Средиземного моря, когда приятное тепло обнимает и ласкает бренное тело.

Рутенберг решил не терять времени впустую и, сойдя на берег, спросил у какого-то еврея, где находится городское управление. Тот понимающе усмехнулся и, немного жестикулируя, объяснил и показал рукой на поднимающуюся в гору дорогу. Казавшийся с моря миниатюрным и вызывающим из памяти образы пушкинских сказок, Яффо оказался довольно большим и многолюдным городом. Он с любопытством рассматривал одно, двух, а иногда и трёхэтажные дома и строения из светло-коричневых вырезанных из ракушечника блоков. В них не было характерной для европейских зданий красоты и гармонии, но некоторые ему нравились необычной арочной формой дверей и окон, пилонами, выложенными из более светлых камней орнаментами или облицовкой цветными керамическими плитками. Ему попадались на пути люди в мусульманских одеждах и головных уборах и одетые в светские одежды и в чёрные загрязнённые костюмы и шляпы евреи, и англичане в светло-зеленоватой военной форме и покрывающих головы беретах.

Не зная иврита и арабского, Пинхас спросил у военнослужащего по-английски, где находится контора Сионистской комиссии.

— На площади возле часов, — ответил сержант и показал рукой в сторону башни, просматривающейся в проёме чуть спускающейся с холма улицы.

Вскоре вытянутая в направлении на север площадь открылась перед ним. В её дальнем конце высилась трёх-ярусная башня с круглыми часами на треугольном сером фронтоне высокой шатровой кровли. В это время мимо прошли двое мужчин. Он услышал с детства знакомый ему «маме лошн» и обратился к ним. Они с любопытством посмотрели на молодого солидного человека в европейском костюме с чемоданчиком и саквояжем в руках.

— Шломо, надо помочь человеку, — сказал один из них.

Второй согласно кивнул.

— Милый человек, все здешние начальники сидят здесь, — сказал он и показал рукой на двухэтажное здание. — А Вы, небось, только приплыли?

— Да, из Лондона.

— Должно быть по важному делу. Тогда желаем удачи.

— Спасибо, братцы.

В небольшом вестибюле с ведущей на второй этаж лестницей ему указали на коридор с дверными проёмами по обе его стороны. На одной из дверей он прочёл надпись, говорившую о присутствии в комнате руководящего лица. Он легко толкнул её и вошёл в кабинет. У окна за столом сидел крупный мужчина с высоким лбом на лысой голове, седыми усами и короткой стриженой бородой. На звук шагов он поднял голову и взглянул на вошедшего.

— Господин Рутенберг, рад Вас видеть, — сказал он, поднимаясь навстречу.

— Здравствуйте, Менахем. Вот уж не ожидал Вас здесь увидеть.

Они не были друзьями, но после знакомства в Париже, где на мирной конференции Усышкин был в составе еврейской делегации, Пинхас испытывал к нему явную симпатию. И сейчас, стоя посреди кабинета и пожимая ему руку, он почувствовал, что его путь на Святую землю завершился.

— Я слышал о Вашем выступлении перед представителями великих держав-победителей на иврите, — вспомнил Рутенберг. — Больше так никто из членов нашей делегации не выступил.

— Я хотел этим подчеркнуть, Пинхас, что мы — нация, у которой есть богатая история и свой язык. Я всегда утверждал, что наш язык можно выучить. У меня вот нет каких-то особенных лингвистических способностей.

— В Италии я начал учить его, но далеко не продвинулся. Возможно, необходима соответствующая языковая среда.

— Несомненно, Пинхас, это помогает — произнёс Усышкин. — А ещё есть такая теория, что мы, евреи, язык не учим, а как бы вспоминаем.

— Я не психолог, но хочется верить, что так оно и есть, — подтвердил Рутенберг.

— Скорей всего, это вопрос наследственности, — сказал Менахем. Он вернулся на своё место у стола и жестом показал на стул напротив него. — Садись, поговорим. Я слышал о Вашем назначении специалистом трубного отдела.

— Да, Вейцман мне предложил такую работу, и я, конечно же, согласился.

— Мне прислали телеграмму, что Вы уже на пути в Эрец-Исраэль.

— О французской и итальянской визе в министерстве иностранных дел вовремя не позаботились, — сказал Пинхас. — Я не стал дожидаться её и проездных документов. Мне не терпелось как можно быстрее приступить к делу. Поэтому я поднялся на первый корабль, отплывающий в Палестину. Ведь английская виза у меня уже была.

— Я вижу, Вы, Пинхас, буквально с корабля на бал. Чемодан с Вами.

— Да. Только что спустился на землю. И сразу пошёл искать Вашу контору.

— Я, честно говоря, тоже здесь недавно. Как с материка перебрался сюда, получил назначение руководителя Сионистской комиссии. Здешние британские чины желают обосноваться в Иерусалиме. Думаю, и нам придётся это сделать. Ведь наша комиссия считается у них совещательным органом еврейского ишува. Где они, там должны быть и мы.

— Я, Менахем, родился в еврейской семье. Моим дедом по матери был кременчугский раввин Марголин. И мои родители могли только мечтать об Иерусалиме. В конце пасхального седера и на заключительной молитве Нейла в Йом Кипур[1], когда они пели «Бе шана ха-баа бе-Иерушалаим[2]», их лица светились, а на глазах появлялись слёзы умиленья.

— Мне, Пинхас, это хорошо знакомо. Ведь я отпрыск состоятельной хасидской семьи, — улыбнулся Усышкин. — Ну ладно, давай-ка выпьем чаю, отметим твой приезд.

Он вышел из кабинета и через несколько минут вернулся с подносом, на котором стояли две эмалированные кружки, фарфоровый чайник и блюдце с пахнущими ванилью кексами. Менахем разлил чай по кружкам, и Пинхас с удовольствием отхлебнул глоток.

— Когда хочешь приступить к работе? — спросил Усышкин.

— Надеюсь, завтра. Omnia mea mecum porto[3]. В прямом смысле, Менахем, — сказал Рутенберг и не без лукавства постучал указательным пальцем по стоящему возле стула саквояжу. Здесь все мои наброски по вопросу водных ресурсов страны.

— Хорошо, Пинхас. Тогда устраивайтесь в гостиницу. Она здесь недалеко. Её будем оплачивать мы. А утром приходите. Познакомлю Вас с начальником трубного отдела. И вот ещё, давай-ка перейдём на «ты». Ты меня уважаешь, я тебя уважаю. Остальное не важно.

— Согласен, Менахем. Спасибо. Я пошёл.

Они пожали друг другу руки, и Рутенберг вышел из кабинета.

Администратор гостиницы после оформления дал ему ключи от комнаты на втором этаже. В номере было прохладно: массивные внешние стены хранили ещё ночной воздух, проникающий в него через небольшое выходящее на какую-то улочку окно. Рутенберг осмотрелся. Простая деревянная кровать, покрытая простынёй и суконным одеялом, платяной шкаф с несколькими полками и вешалками на перекладине, один стул и столик у окна. Туалет и душевая находились в конце коридора, и ему подумалось, что, увы, это не Европа. Он поставил чемодан и саквояж в шкаф и спустился на улицу. Духан оказался в доме напротив. При виде его он испытал здоровое чувство голода. Пожилой добродушный араб предложил ему хумус с не растёртыми крупными зёрнами и оливковым маслом по краям, настрогал с вертела обжаренной шуармы и завернул её в лаваш. На маленькую тарелку положил груду шариков фалафеля. Еда пахла восточными пряностями и возбуждала аппетит. Он поел, выпил умело сваренный турецкий кофе и вернулся в гостиницу. Сытный вкусный обед и прогулка от порта к центру города его утомили. Он прилёг и мгновенно провалился в сон.

Вечером Пинхас решил пройтись и посмотреть старый Яффо. Он читал, что город — один из древнейших в мире, известный ещё с начала второго тысячелетия до нашей эры, а в период древнего Израиля его главный морской порт. По улице, начинающейся возле часовой башни, он поднялся к церкви Святого Петра, а оттуда на вершину холма. Открывшийся вид его поразил: почти от самого подножья холма на север простиралась освещённая вечерним солнцем равнина, лишь вдалеке справа ограниченная небольшой возвышенностью. К Яффо с севера, со стороны железнодорожной станции, примыкал новый городской район. Рутенберг осмотрелся и увидел недалеко от него черноволосую девушку, широко улыбающуюся и смеющуюся над словами белобрысого юноши. Они говорили по-русски, и Пинхас решился к ним обратиться.

— Добрый вечер, молодые люди.

— Здравствуйте, — ответил парень.

— Я только сегодня приплыл.

— Поздравляем. Так Вы новый репатриант!? — воскликнула девушка.

— В общепринятом смысле, это так, — улыбнулся Рутенберг. — Скажите, что за дома там внизу?

Девушка подошла поближе и посмотрела на Пинхаса.

— Это Тель-Авив. Папа рассказывал мне, что десять лет назад он присутствовал на общем собрании жильцов нашего посёлка Ахузат-Байт. И знаете, какой был у них главный вопрос? Как назвать новый посёлок, который до того дня был просто еврейским кварталом Яффо.

— Красивое имя.

— Его предложил один из участников собрания, — сказал молодой человек. — Он нашёл его в ТАНАХе. Оно понравилось и большинство проголосовало за это название.

— Замечательно. Значит, это новый еврейский квартал, — с удовлетворением заметил Рутенберг. — Ему десять лет.

— Мы там живём, уважаемый товарищ, — произнесла девушка. — Просто, любим гулять здесь.

Пинхас с интересом взглянул на молодых. «У этой страны есть будущее, если в ней живут такие люди», — подумал он.

— А тот зелёный посёлок за Тель-Авивом? — спросил Рутенберг.

— Сарона, сельскохозяйственное поселение темплеров, — объяснил парень. — Мы у них покупаем продукты.

— Я читал о них, — вспомнил Пинхас. — Это немецкие колонисты-протестанты. Решили построить в Иерусалиме третий храм. Они расселились по всей стране. В Яффо, в Хайфе, Иерусалиме и Бетлехеме в Галилее.

— Вы солидный человек, — сказала девушка.

— Хотите со мной работать? Я набираю людей для весьма серьёзного дела.

— Маня, наверное, нет. Она работает в конторе у Меира Дизенгофа. Он — глава комитета поселения, — сказал парень. — А я, пожалуй, соглашусь. Моё имя Наум.

— Вот и прекрасно. Приходи завтра часа в два в управление Сионистской комиссии, найди меня.

— Хорошо. А как Вас зовут?

— Пинхас, а фамилия Рутенберг. Спасибо за интересную экскурсию. Я уже пойду к себе.

На берег моря опускался вечер, и дали постепенно утопали в его синеватой пелене. В Тель-Авиве зажглись окна, освещая улицы слабым мерцающим светом. В это мгновение в его голове что-то щёлкнуло, и появилась мысль об электростанции и электрической сети в этом новом еврейском районе, простёршем свои первые кварталы на прибрежной равнине. Прохладный ветер с моря заставил его поскорей спуститься с холма на тёплую площадь возле церкви. Здесь тоже почти не было людей. Он пошёл быстрыми шагами по уже проделанному им пути и вскоре оказался возле часовой башни. Теперь он понимал, что она построена здесь недаром: это северные ворота Яффо, от которых рукой подать до Тель-Авива.

На следующее утро Усышкин познакомил Пинхаса с начальником трубного отдела. Арье, так его звали, привёл его комнату и показал на стол справа.

— Вот Ваше место, господин Рутенберг.

— Спасибо, господин Шпильман. Оно меня вполне устраивает. Но для работы, которая предстоит, мне потребуются люди и отдельное помещение.

— Составьте записку с планом работы, перечнем специалистов и необходимого оборудования.

— Я сделаю это сегодня.

— Прекрасно, тогда зайдите ко мне перед обедом, часов в одиннадцать.

Начальник отдела задал несколько вопросов и после короткого обсуждения всё утвердил. Проблема была только с измерительными приборами. Шпильман решил обратиться к представителю военной администрации. Он справедливо полагал, что геодезисты приписаны к ней.

Яркон

Приближался срок переезда Сионистской комиссии в Иерусалим. Деятельный и нетерпеливый Рутенберг не был расположен терять время попусту. Пребывание в Яффо давало ему возможность начать изучение близких к нему районов. У него была полученная от англичан карта. Он успел её изучить и запомнить со всеми подробностями. С картой в руках он поднялся днём на вершину холма, чтобы ещё раз рассмотреть открывающееся глазу пространство. За Тель-Авивом, северо-западная часть которого уже касалась морского побережья, простирались сады, огороды и плантации располагавшейся на невысоком холме Сароны. Сельскохозяйственные угодья её примыкали с востока к излучине речки Вади-Мусрара, а с севера к южному берегу реки Нахр-аль-Аудж. Так по-арабски они были обозначены на географической карте. На иврите они назывались короткими выразительными именами Аялон и Яркон. Эти названия нравились Пинхасу больше. Он читал, что длина Аялона около пятидесяти километров и истоки его возле Рамаллы. А Яркон брал своё начало из источников возле построенной Иродом Великим крепости Антипатрида. Бассейн Аялона был значительно больше. Однако Яркон был полноводной рекой, позволявшей построить на её основе мощную оросительную сеть. Ради этого Рутенберг и находится здесь, но в его воображении уже зреет большой проект электрификации Палестины.

Ему удалось не без труда получить Ролс-Ройс с водителем по имени Мендель. Наум и геодезист Соломон погрузили в автомобиль теодолит, нивелир и штатив, и они отправились в путь. Дорога пролегала вначале мимо живописного квартала Неве Цедек, потом побежала по улицам Тель-Авива, и Рутенберг не без любопытства рассматривал дома, возведённые на ещё недавно пустынных дюнах. Вскоре городские кварталы остались позади, и дорога пошла вдоль садов и плантаций. Слева Пинхас увидел одно и двухэтажные дома немецкой слободы.

— Справа от нас плантация Моше Монтефиоре, — сказал Наум. — Это самая первая плантация цитрусовых в Эрец-Исраэль. Он приобрёл этот участок раньше немцев.

— А ты неплохо знаешь историю, — одобрительно произнёс Пинхас.

— Я учился в гимназии «Герцлия», господин Рутенберг. — У нас были хорошие учителя.

Дорога вновь побежала мимо плантаций. В долине справа вдоль причудливо извивающегося русла Аялона росли деревья, уже почти потерявшие свой лиственный убор. Рутенберг оценивающим взглядом рассматривал речку. Сейчас в конце октября до начала сезона зимних дождей она медленно текла к Яркону. Но проливные дожди, конечно, наполняют речку, она выходит из берегов и ищет выход к морю. «Строить на ней небольшую электростанцию, — подумал он, — нерентабельно. Она будет простаивать почти весь год. Посмотрим, что можно сделать на Ярконе».

Вскоре они оказались у моста. Рутенберг попросил шофёра остановиться и ступил на обочину. За ним вышли Наум и Соломон. Они взошли на мост, откуда была видна вся долина. Под ним проходило русло Аялона, и Пинхас понял, что был прав: сила потока воды явно недостаточна.

— Мост металлический, сделан, похоже, недавно, — констатировал он. — На нём, я вижу, есть и узкоколейка.

— В народе его называют Мусрара. Так называется по-арабски эта речка, — объяснил Наум. — Оттоманы построили его в конце прошлого века для дороги из Яффо в Шхем. Они успели соорудить мост как раз к приезду императора Вильгельма II. По пути из Хайфы в Яффо он по нему проехал. А железную дорогу два года назад проложили британцы.

— Турки были не такие примитивные, — сказал Пинхас.

— Союзники-немцы им очень помогали, — произнёс Соломон. — Но, что правда, то правда — турки в последние годы очень продвинулись.

— Германия сотворила Турции медвежью услугу — она втянула её в войну, — заметил Рутенберг. — В итоге Оттоманская империя потерпела поражение и прекратила своё существование. Британия и Франция оккупировали Ближний восток, и теперь собираются его поделить. Ну что ж, друзья, поехали дальше.

Через минут десять автомобиль остановился на берегу реки. Отсюда хорошо просматривалось место впадения в неё Аялона. Ширина Яркона достигала здесь пятидесяти-семидесяти метров. Рутенберг с удовлетворением смотрел на реку, спокойно нёсшую свои воды к морю. Ему было очевидно, что гидроэлектростанцию построить на ней можно. Но нужно провести измерения и выполнить расчёты.

— Соломон, выставляй приборы, — сказал Пинхас. — Мне нужны все данные по реке: ширина, высота берегов и их геометрия.

— Наконец-то у меня появилась серьёзная работа, господин Рутенберг.

— Ты себе не представляешь, сколько работы тебе предстоит. Пройдёмся по всем рекам и озёрам. Наум будет тебе помогать. Кстати, поучи его твоему ремеслу.

— Почему не научить? Парень он толковый и образованный.

— Вот и прекрасно. Вы работайте, а я пока что подъеду к устью.

Машина вернулась к мосту, проехала его и по ухабистой грунтовой дороге медленно и осторожно двинулась на запад, объезжая ямы и каменные заторы. Прохладный ветер с моря с песком заставил Рутенберга застегнуть воротник плаща и прищуриться. Когда автомобиль остановился, он ступил на берег и. Отсюда ему открылось испещрённое белыми барашками волн море. Здесь, на встрече с морской стихией Яркон стал шире и мельче из-за отложений приносимого волнами песка, и его, наверное, можно было перейти вброд. И это предположение вскоре подтвердилось. С более высокого и обширного северного берега к реке спускался караван верблюдов, оседланных людьми в тюрбанах и подтянутых широкими поясами кафтанах. Чинно один за другим верблюды заходили в воду, и, погрузившись в неё до брюха, спокойно пересекали обмелевшее устье и с прирождённым достоинством поднимались на берег недалеко от Рутенберга.

— Я думаю, поблизости должен быть мост, — сказал Пинхас. — В дождливый сезон здесь сильное течение. Караван его не преодолеет.

— Так его в семнадцатом году взорвали турки, когда отступали. Алленби вначале захватил Яффо, потом разгромил их на Ярконе.

— Ты мне его покажешь?

— Чего ж не показать, — заулыбался Мендель. — Нужно проехать от моста Мусрара ещё с километр.

— Тогда поехали, — распорядился Пинхас.

Опять ухабистая грунтовая дорога, мост через Аялон, потом утрамбованный веками проходивший через пойму Яркона путь. Они остановились и через поросший деревьями и кустарником пустырь подошли к берегу. Рутенберг увидел с противоположной стороны реки останки каменного сооружения с вертикальными отверстиями.

— Для чего такие окна? — спросил он.

— В мост были встроены мельницы, — объяснил Мендель. — Вода, протекая через эти отверстия, крутила колёса. А они вращали мельничные жернова. Этому строению сотни лет. Говорят, ещё римляне мололи здесь муку, чтобы кормить легионеров.

— Очень любопытно. Сделано с умом. И место грамотно выбрано. Здесь течение хорошее и ширина реки невелика. Но если строить плотину, то где-нибудь между устьем и местом впадения Аялона.

— Вам видней, господин Рутенберг.

Соломон и Наум уже закончили измерения и ждали их возвращения. Через час машина остановилась возле управления Сионистской комиссии. Пинхас поблагодарил парней за работу и пошёл к себе в кабинет. Он был доволен. Сегодня, как много лет назад на севере Италии, он был занят делом, которое любил и хорошо знал. Но теперь он, наконец, работает для своей страны, которая, он надеялся, рано или поздно станет тёплым домом для его народа.

Меир Дизенгоф

Прошло несколько дней. Утром он сидел у себя в кабинете. Он уже успел переговорить со Шпильманом о текущих вопросах и высказал ему некоторые свои соображения о предстоящих работах. Наум и Соломон ещё один раз выезжали с ним на Яркон, и обработанные ими данные легли на стол Рутенберга. Он начал думать о проекте орошения и даже сделал наброски на карте. Но он понимал, что для приведения его в действие нужна электрическая энергия. А это возможно только через два-три года. Серьёзные проблемы есть и сейчас — только несколько центральных улиц освещены. Строится новый еврейский посёлок Тель-Авив, где планируется водопровод и канализация. Ему необходимо и электричество. Но станция на реке — вопрос будущего. Нужно строить её в городе.

Решение созрело сразу — он должен поговорить с Дизенгофом. Рутенберг зашёл в канцелярию Усышкина. Его самого на месте не оказалось, и он обратился к его секретарю.

— Доброе утро. Соедините меня, пожалуйста, с главой совета Тель-Авива.

Молодой темноволосый человек одобрительно кивнул, нашёл в записной книжке номер телефона, покрутил диск аппарата и протянул трубку Пинхасу.

— Слушаю, — услышал он твёрдый голос.

— Здравствуйте, господин Дизенгоф, — произнёс Пинхас, словно продолжая начатый по-русски разговор. — Я Рутенберг, один из сотрудников Сионистской комиссии. Мне необходимо с Вами поговорить. Сегодня, если возможно.

— Хорошо, — послышалось из трубки через несколько секунд молчания. — Я дома. Приходите через час.

— Благодарю Вас, — сказал Пинхас.

Он попрощался с секретарём и вышел на улицу. Стояла прекрасная погода, в России такую пору в середине сентября называют бабьим летом. А здесь в начале ноября ещё светило солнце и молодёжь Неве Цедека и Тель-Авива спускалась на песчаный берег позагорать и покупаться в прозрачной тёплой воде. Он и сам несколько дней назад, когда перестал дуть ветер, и поверхность моря угомонилась и засветилась отражённым светом неба, пошёл на берег и заплыл далеко, испытав умиротворяющую телесную радость от прикосновения с необъятным телом моря.

До дома Дизенгофа не так уж далеко, и он решил пойти пешком. Прогулка по улочкам Неве Цедека, заложенного ещё в восьмидесятые годы прошлого века, оказалась неожиданно для него занимательной и бодрящей. Он с интересом рассматривал и дворики за невысокими оградами и дома, чьи хозяева, возможно, хотели воплотить в них свои воспоминания о городках и местечках, которые они оставили в Польше и России. Наконец Рутенберг вошёл в новый квартал, пересёк улицу Герцля и двинулся по широкому и живописному бульвару Ротшильда. «Удивительно, как разросся городок, — подумал он. — Десять лет назад здесь были ещё пески и дюны». Он спросил у прохожего, где живёт Дизенгоф. Вопрос, похоже, удивил мужчину — кто в Яффо этого не знает?! Но распознав в нём нового репатрианта, показал рукой на серое двухэтажное здание с узкими рядами окон. Оно внушало невольное уважение к его владельцу: хозяин дома, несомненно, был человеком состоятельным. Рутенберг поднялся по лестнице и вошёл внутрь. Он оказался в небольшом вестибюле

— Господин Рутенберг? — услышал он возглас и увидел стоящего у двери мужчину в добротном сером костюме.

— Да, — ответил он.

— Заходите, пожалуйста. Здесь хорошая акустика. Я услышал Ваши шаги.

Пинхас вошёл за ним в большую, обставленную добротной мебелью комнату.

— Я Меир Дизенгоф, глава районного совета, — сказал хозяин дома.

Он сел на большое кожаное кресло и жестом пригласил гостя сесть напротив него.

— Пинхас Моисеевич, — представился Рутенберг. — Рад с Вами познакомиться. Я слышал, Вы один из зачинателей этого квартала.

— Основатель на самом деле — Акива Арье Вайс, архитектор и градостроитель, — сказал Дизенгоф. — Если я не ошибаюсь, он прибыл в Яффо с семьей из Гродно в 1906 году. Они остановились в гостинице. Мы вскоре с ним познакомились. Я быстро нашёл ему квартиру. А сосед Смилянский позвал его на собрание евреев. Там Вайс и предложил сообща купить землю и построить на ней современный еврейский квартал. Общество назвали «Ахузат Байт». Вайс стоял во главе его года четыре. Мы с ним купили на границе с Яффо этот кусок земли. А в апреле девятого года собрались в десятке метров отсюда, шестьдесят шесть семей, и разыграли в лотерею шестьдесят шесть участков. Нам с женой Зиной достался участок под номером 43. На нём мы за один год построили дом.

— Я сюда добирался пешком, — произнёс Рутенберг. — Под большим впечатлением от того, что здесь успели сделать за такое короткое время. Лет через пять квартал, может быть, доберётся до Сароны.

— Всё зависит от размеров иммиграции, Пинхас. Чем она больше, тем больше людей будет селиться и у нас. Сейчас небольшое оживление подле провозглашения Декларации Бальфура и разгрома Османской империи. Вы же знаете, турки во время войны выслали в Египет всех жителей Тель-Авива. Большинство лояльности к властям не проявляло.

— Печальная история, Меир. Но была война. Надо отдать им должное: они нас, в отличие от русских, не убивали.

— Я слышал, Пинхас, Вы призывали к созданию еврейского легиона.

— Мне удалось убедить во Франции и в Лондоне многих влиятельных людей. Потом встречался с Жаботинским, которому тоже пришла в голову эта идея. В Александрии он с Трумпельдором сформировал «Сионский корпус погонщиков». Его возглавил полковник Паттерсон. На службу в британской армии изгнанники шли охотно и отважно воевали.

— Для меня эти люди были, как родные. Ведь я здесь живу с пятого года. Поэтому я, Пинхас, пытался защитить бедолаг от турецких преследований. Потом уже в Дамаске организовал помощь изгнанникам. Когда оттоманы ушли, многие из них вернулись сюда.

— Мне говорили, Вы и с Алленби знакомы, — сказал Рутенберг.

— Не могу сказать, что он юдофил, но уважение к освободителю Палестины следовало проявить. Я с товарищами решил устроить генералу тёплый приём. Мы показали ему квартал и центральную улицу, которую назвали его именем. Он не возражал. Как написал великий баснописец Крылов, «и в сердце льстец всегда отыщет уголок». А сейчас, когда всё более-менее успокоилось, мы опять серьёзно заняты проектированием и развитием Тель-Авива. Он не чинит нам препятствий. Это главное.

— Я знаю, Меир, Вы занимаетесь и коммерцией, руководите экспортно-импортной компанией.

— Здесь до недавнего времени почти все перевозки производились гужевым транспортом. Ещё не так давно и паломники в Иерусалим ехали на повозках. Я вознамерился заменить телеги автомобилями. А что подвигло Вас сюда перебраться?

— Я инженер, учился в Санкт-Петербурге в Технологическом институте. В Италии занимался проектированием и строительством гидротехнических сооружений. Приобрёл большой опыт в этом деле. На Парижской конференции оказался участником переговоров еврейской делегации с Ллойд Джорджем, Клемансо и Вудро Вильсоном. Вейцман предложил мне провести в Эрец-Исраэль работы по изучению водных ресурсов и планированию систем орошения.

— Очень здравая мысль. Пора этим серьёзно заняться, Пинхас. Население-то нужно кормить. Преобладающая часть страны — пески, пустыни и болота.

— Но не только этим, Меир. Без электроэнергии проблему не решить. Города тоже не могут существовать без электричества. Нужно освещать улицы, строить промышленные и торговые предприятия. Дома электричество необходимо тоже.

— Совершенно с Вами согласен. У нас силовая установка на Алленби. Она освещает центральную улицу и ещё две-три. Но генератор неисправен и всё время барахлит. Улицы в потёмках.

— Тель-Авив растёт и ему требуется много электроэнергии. Я в последние дни исследовал здешние водные ресурсы и понял одну вещь: плотина на Ярконе проблему его электроснабжения, конечно, решит. Но когда это будет. А электричество городу нужно сегодня. Хорошо бы подумать о маленькой станции в самом городе. Меир, ты разрабатываешь планы городского строительства. Мы не знаем, когда сумеем приступить к строительству. Но если строить станцию далеко, электрическая сеть окажется чрезмерно длинной и дорогостоящей. Потери энергии в ней самой будут тоже большие. Она должна быть в центре района.

— Я тебя понял, Пинхас. Станция на Ярконе — это журавль в небе. Она от Яффо далеко. Когда её построят, и будет ли она вообще — большой вопрос. Нам нужна синица в руках. Я найду для неё подходящее место поблизости.

— Я рад, Меир, что Вы меня поняли.

— Дорогой мой, у меня серьёзное техническое образование. Я инженер-химик. Закончил Сорбонну, в Лионе специализировался на производстве стекла. Потом Ротшильд пригласил меня стать директором стекольного завода по производству бутылок. Это рядом с винодельней в Зихрон Якове.

В это время в комнату вошла женщина с подносом и поприветствовала мужчин. Миловидная брюнетка поставила поднос на стол в центре комнаты.

— Моя жена Зина, — представил её Дизенгоф. — Здесь её называют Цина. Смешно. Она истинная хозяйка Тель-Авива. А наш гость Пинхас Рутенберг.

— Очень приятно познакомиться. Вы, я надеюсь, тоже поселитесь в нашем квартале. Я хочу, чтобы у нас было как можно больше достойных людей.

— Пока не знаю. Военная администрация, при которой я работаю, в ближайшее время перебирается в Иерусалим и требует того же от Сионистской комиссии.

— Пейте чай со штруделем. Его меня научила готовить мама.

Она поклонилась Пинхасу и вышла из комнаты.

— Зина — дочь житомирского раввина Бренера, — пояснил Меир.

— Очень знакомая ситуация: моя мама тоже была дочерью раввина, кременчугского, — улыбнулся Пинхас.

— Я служил офицером в Житомире, — продолжил свой рассказ Дизенгоф, — и подружился с Бренером. Зине было тогда одиннадцать, а мне двадцать. Она была прелестна, и я влюбился, как мальчишка. Я уехал в Одессу, потом появился у них через несколько лет. Опять уехал. А когда ей было уже двадцать, она сбежала из дома в Александрию, и мы там стали под хупу.

Меир замолчал, и Пинхас вопросов задавать не стал. Потом уже он узнал, что беременная на пятом месяце Зина заболела малярией, родившегося ребёнка спасти не удалось, и она больше не могла иметь детей. Для четы Дизенгоф это стало щемящей неизлечимой раной.

Они выпили чай, продолжая беседу и расхваливая вкусный яблочный штрудель. Затем Рутенберг поблагодарил хозяина за угощение, попрощался с ним и Зиной и вышел на залитый тёплым солнечным светом бульвар.

Путь на Кинерет

Уже через неделю на его столе лежали записи и таблицы измерений, проведённых его людьми. Первые реальные данные, которые позволят ему сделать выводы о возможностях использования вод Яркона и Аялона. План системы орошения прилегающей к Яффо равнины в его голове уже сложился. Здесь ему, подумал он, делать было больше нечего. В его распоряжении до переезда в Иерусалим оставалась неделя. Человек деятельный и нетерпеливый, он не желал мириться с ожидавшимся бездельем. Мысли влекли его далеко на север, где, по достоверным сведениям, текли обильные реки. Он раскрыл полученную от британской военной администрации карту и склонился над ней. «Речки Александр, Полег, Хедера, Таниним впадают в Средиземное море, — размышлял Рутенберг. — Они и берут начало в горах Самарии и в дождливый сезон наполняются водой и несут её в море. Они напоминают Яркон, но у него бассейн значительно больше благодаря Аялону. Кишон, возможно, река посерьёзней. Но всё же надежды этой земли на севере. Там Иордан с его стекающими с Хермона притоками, там озёра Кинерет и Хула. Туда я и поеду».

Он знал о Хиджазской железной дороге в Трансиордании, и ответвлении от неё на Хайфу. Она проходила через Изреэльскую долину до Бейт-Шеана, оттуда поворачивала на север до станции Цемах на южном берегу Кинерета, куда он и хотел добраться. Потом дорога уходила на восток до её присоединения с дорогой между Дамаском и Меккой. Тогда же турки построили ветку от Афулы в Самарию, а в начале войны соединили её с Лодом. У него было две возможности. Он мог подняться на поезд в Яффо и ехать через Лод, Рош-Аин, Калькилию, Тулькарм, Дженин и Афулу до Кинерета. Но на этом пути бывали задержки и пересадки, и поездка могла оказаться продолжительной. Кроме того, он опасался проезжать через населённые арабами города и посёлки, где на поезда нередко случались нападения банд и грабителей. Другой путь представлялся ему более безопасным и предпочтительным: по пути в Хайфу он ещё увидит три речки, не пересыхающие летом: Полег, Александр и Хадера.

На следующее утро он сообщил Шпильману о своём решении. Тот не возражал, но предупредил, что у них большие финансовые проблемы и оплатить поездку он не сможет.

— Бени, на севере я поработаю один и составлю план исследований. Перед тем, как пуститься сюда из благословенной Европы, я навестил Эдмонда Ротшильда. Он ссудил меня вполне приличной суммой.

— Может быть лучше добираться туда из Иерусалима? — предложил Шпильман.

— Нас всех скоро туда перебросят. Но я не хочу терять время. Это задержит работу недели на две, — ответил Пинхас. — Из Хайфы я по железной дороге приеду прямо к Кинерету. А по пути на Хайфу я получу представление о речках, текущих в море.

— Ладно. Поезжай.

— Спасибо, Арье. Чтобы ускорить дело, я попрошу ребят подвезти меня до Хедеры. А там я возьму экипаж.

Рутенберг сразу поведал сотрудникам о своих планах и попросил подготовиться к поездке. Через час они выехали в сторону моста Мусрара и продолжили путь на Петах-Тикву. Оттуда к ещё одному мосту через Яркон, и двинулись на Кфар-Саву. Долина Шарон, раскинувшаяся с двух сторон дороги, зеленела обширными виноградниками и плантациями оливковых, миндальных и цитрусовых деревьев.

— Вначале Ротшильд купил большой участок возле реки Яркон, где сейчас поселение Петах-Тиква. А немного позже приобрёл землю здесь для сельскохозяйственных целей, — пояснил Мендель.

— Живописное место, напоминает угодья в окрестностях Бордо. Там я познакомился с Ротшильдом, — произнёс Рутенберг.

Какое-то время автомобиль двигался вдоль берега речки Полег. Потом её русло отклонилось налево в сторону моря, и дорога запетляла по безлюдной равнине. Через некоторое время Рутенберг попросил остановиться. Соломон и Наум вышли вместе с ним.

— По карте тут недалеко должна быть речка Александр, — показал рукой Пинхас.

Действительно, за деревьями они увидели речку. Течение в ней, как и в Ярконе, было почти незаметно, и только чуть оживилось после недавних осенних дождей.

— На обратном пути пройдитесь по берегу и сделайте измерения, — сказал Рутенберг. — И Полег тоже нужно обработать.

— У нас нет карты, Пинхас Моисеевич.

— Карту я вам дам, — произнёс он.

Опять дорога побежала по низменной долине. Километров через десять Рутенберг обратил внимание на высокие деревья, стволы которых были покрыты гладкой серой корой.

— Здесь много эвкалиптов, целые рощи, — сказал он. — Я читал, их высаживают там, где нужно осушить болота.

— Здесь от малярии многие умирали, — заметил Мендель. — Ханкин купил эти земли у богатого араба-землевладельца. А когда Ротшильд понял, что в этих местах жить невозможно, дал деньги на рытьё каналов и посадку деревьев. Болот и комаров стало значительно меньше.

Они въехали в посёлок, застроенный одноэтажными домиками, и остановились на небольшой площади. Рутенберг увидел удущего по улице мужчину.

— Скажи, любезный, как отсюда добраться до Хайфы? — окликнул его Пинхас.

— Там за углом постоялый двор, — тот махнул рукой в сторону дома с покатой черепичной крышей. — Несколько раз в день отсюда выезжают экипажи. — Бе-эзрат ха-Шем[4], скоро должен появиться ещё один.

— Я сойду здесь, парни, — сказал Рутенберг. — А вы посмотрите ещё реку Хадера, проведите измерения и возвращайтесь — у вас сегодня много работы.

Он ткнул пальцем в линию на карте, сложил и протянул карту Соломону. Затем взял саквояж, попрощался и направился к указанному поселенцем постоялому двору. Сидевший на лавке человек тоже ожидал экипаж.

— Я еду в Зихрон-Яаков, — ответил он на вопрос Пинхаса.

— А мне нужно в Хайфу.

— Доберёшься, — успокоил тот. — Я сойду, а ты поедешь дальше.

Они вместе сели на подкатившую коляску и возница, оглядев их, сразу тронулся в путь. Равнина впереди сменилась справа горами. Туда и поднялся экипаж и, оказавшись на застроенной невысокими домами и обсаженной деревьями улице, остановился. Попутчик попрощался, и лошадь тронулась, подчинившись умелым рукам возницы. Потом повозка, спустившись с горы, побежала по дороге вдоль берега моря.

Яркий круг солнца вышел из-за туч и склонился над морем, по которому пробежали по воде разорванные волнением полосы света. Уже темнело, когда экипаж, миновав Немецкую слободу, въехал в нижнюю Хайфу. Слева блестел бурунами залив, качая стоявшие у входа в порт суда. Рутенберг расплатился и спросил возницу о железнодорожном вокзале. Идти до него оказалось недалеко, да и сам он пожелал пройтись, утомлённый длительной поездкой по тряским укачивавшим ездока дорогам.

На построенном османами напротив порта вокзале он увидел несколько человек. Один из них был одет в британскую военную форму.

— Сэр, сегодня на Бефсан ещё будет поезд? — спросил его Пинхас.

— Через минут сорок отойдёт последний. Он на втором пути.

— Благодарю Вас, сэр.

На вокзале в очереди у кассы стояли несколько человек. Купив билет, Рутенберг снова вышел на вокзальную площадь. После трудного и насыщенного событиями дня очень хотелось есть. По другую сторону площади он сразу увидел духан. За прилавком стоял мужчина средних лет в примелькавшейся ещё в Яффо одежде. В небольшом, тускло освещённом светильниками помещении за одним из столов сидели двое арабов. Они о чём-то говорили, макая питы в тарелку с хумусом и заедая его горьким зелёным стручком перца. Времени на еду у Рутенберга не было. Поезд отходил через минут двадцать. Духанщик разрезал одну питу и положил в неё поджаренные в оливковом масле зёрна хумуса и несколько фалафелей. В другую он затолкал пахнущие специями кебабы и нарезанный кружками лук. Пинхас вынул из саквояжа уже опустевшую фляжку и попросил заполнить её водой. Расплатившись с духанщиком, Рутенберг поспешил на вокзал и поднялся в вагон.

Вскоре поезд тронулся и, набирая скорость, вырвался на простор долины. Он поел за небольшим столиком, сел в удобное кожаное сиденье у окна и закрыл глаза. Необоримая дрёма клонила ко сну, и Пинхас поддался ей. Он не видел, как распахнулась с обеих сторон дороги Изреэльская долина, как поезд останавливался несколько раз на полустанках, чтобы подобрать пассажиров и двинуться дальше. На станции Бейт-Шеан его разбудили толчки тронувшегося вагона.

Долина Хула

Он сошёл с поезда в Цемахе с удовлетворением, что сумел проделать весь путь за один день. Дул северный ветер, проникавший под полы плаща, и Рутенберг почувствовал принесённую с озера прохладу. Встреченный на полустанке молодой человек ответил ему на идиш. Он приехал на берег, чтобы встретить приехавшего из Хайфы с мешком семян товарища. На телеге нашлось место и Пинхасу и через полчаса они въехали во двор Дгании. Темнота наступавшей ночи усиливалась завесой множества облаков, готовых в любую минуту пролить на землю скопившуюся в них влагу. В столовой кибуца ещё оставались люди, задержавшиеся после ужина. Они с любопытством посматривали на Рутенберга, мгновенно определив по его одежде и внешнему виду, что гость приехал сюда не ради работы на полях.

— Мне нужно поговорить с вашим руководством, — обратился он на идиш к сидевшим за одним из длинных дощатых столов.

— Оно тут недалеко. Выйди и поверни направо, — ответил парень.

Рутенберг постучал во входную дверь первого же дома и вошёл в комнату. Мужчины, сидевшие вокруг стола, повернулись и посмотрели на него.

— Я Пинхас Рутенберг, специалист, работающий при Сионистской комиссии. С кем я могу поговорить?

Из-за стола поднялся человек. Он подошёл и пристально взглянул ему в глаза.

— Ты случайно не сын Мойши Рутенберга из Ромен? — спросил он.

— Да, — удивился Пинхас. — А откуда ты его знаешь?

— А кто его там не знает!? Нас здесь трое из Ромен. Я — Танхум Танфилов, Иосиф Элькин и Изя Блох.

Парни, улыбаясь, присоединились к Танхуму, который, скорей всего и возглавлял кибуц.

— Мы знаем твою семью. Вот чудеса! Встретить земляка у чёрта на куличках.

Они пригласили Рутенберга сесть за стол и выпить чаю.

— Ты наверняка знаешь, что в пятом году у нас случился погром, — сказал Иосиф.

— Конечно, я помню. Я тогда написал матери. Она ответила, что им досталось тоже, но все живы-здоровы. Наверное, не хотела меня волновать.

— Вот мы трое тогда и решили эмигрировать в Эрец-Исраэль, — подключился к разговору Изя. — Приплыли на корабле с христианскими паломниками. Вначале работали в мошаве, кое чему научились. А потом подумали, что пора заняться своим делом и создать сельскохозяйственную коммуну. И приехали сюда.

— Я слышал от Сиркина, что Трумпельдор тоже принял участие в создании этого кибуца, — произнёс Рутенберг.

— Да, какое-то время он жил у нас, — подтвердил Танхум. — Потом уехал в Египет организовывать еврейский легион. Сейчас он где-то в наших местах. Недавно заезжал к нам, рассказывал, что занимается отрядами самообороны. В этом районе очень неспокойно, арабские отряды нападают на поселения и убивают наших людей.

Танхум умолк, посмотрел на Рутенберга и вздохнул. Потом спросил:

— Ты надолго к нам? Что собираешься делать?

— Сегодня переночую, а завтра утром отправлюсь по своим делам. Для этого мне потребуется лошадь. Я хочу нанять её у вас. За деньги, конечно.

— И ты будешь один разъезжать по нашему району? — запротестовал Иосиф.

— Я буду осторожен, друзья мои. Кроме того, я буду не один.

Рутенберг открыл саквояж и показал маузер. Это их не удовлетворило.

— Мы тоже вооружены и на полях работаем с ружьями за спиной. Всё же одному тебе не стоит, — попытался убедить его Изя.

— Надеюсь, со мной ничего не случится. А лишние деньги для хозяйства вам не помешают. Их мне в Париже дал Ротшильд.

— Ладно, лошадью мы тебя обеспечим, — решил Танхум. — Пойдём, я покажу, где ты будешь спать. А завтрак в шесть утра. Я тебя разбужу.

В половине седьмого Рутенберг попрощался с парнями, оседлал Эмму, так звали лошадь, и выехал из ворот Дгании. Отдохнувшая и сытая лошадь энергично бежала по обочине влажной после ночного дождя дороги. Вначале она шла по равнинному берегу озера. Потом берег стал подниматься, прижимаясь к воде своими обнажёнными коричневыми боками. Справа поблескивала под облачным небом серая гладь озера. За ним уходили ввысь и терялись в дымке отдалённые склоны Голанских высот. Вскоре показались строения Тверии, купол мечети и минарета рядом с ним, и полуразрушенные базальтовые стены крепости. Рутенберг спешился возле лавки, чтобы размять затекшие ноги, выпить кофе и запастись водой и купить что-нибудь съестное. Возле синагоги бегали и кричали дети, евреи что-то обсуждали, с любопытством поглядывая на проезжавшего на лошади Пинхаса.

С нетерпением преодолел он северный равнинный берег Кинерета — уже издалека просматривалось живописное, заросшее деревьями урочище, скрывающее место впадения Иордана в озеро. Он подъехал к реке, соскочил с лошади, давая ей время подкормиться на покатом покрытом травой лугу, а сам спустился к берегу. Течение тихо струилось, наполняя озеро прохладной чистой водой. Рутенберг посмотрел налево. Голая обнажённая возвышенность, разорванная речным руслом, поднималась на север. Там, километров двадцать отсюда, находилась, согласно полученной от британской администрации карте, долина, которая и была целью его нынешнего одинокого путешествия. Эта река сама по себе не обещала ему, мечтавшему залить страну электричеством, ничего. Всё зависело от той долины с её озёрами, болотами, речками и ручьями. А уж он-то сделает так, чтобы собрать их в единый стремительный поток и обрушить его вниз, в Кинерет. Он оседлал довольную отдохнувшую лошадь и направил её вверх, в сторону распадка. Эмма двигалась, настойчиво преодолевая подъём. Рутенберг оглянулся, и увиденное поразило его своей неожиданной мощью. Солнце, разорвав сумрачную ткань облаков, залило всё пространство внизу своими яркими лучами. Переломившись в толще вод, они окрасили озеро чистым изумрудно-голубым светом. Лошадь, поднявшая его на такую высоту, мерно дышала, и он бёдрами и икрами ног чувствовал движение её гладких боков. Подъём ещё не завершился, ему ещё предстояло пройти несколько километров, чтобы достигнуть вершины, но Рутенбергу стало ясно, что строить станцию нужно здесь.

Потом начался пологий спуск, и вдруг, с гребня высокого берега Иордана, перед ним открылась обширная долина Хула. У его ног на многие километры лежало в своём вековом спокойствии озеро, напоённое водами Иордана. К северу от него дышали топью и малярией огромной болота, полные бесхозной влаги. А дальше простирались затопляемые зимними и весенними половодьями земли. Он посмотрел на карту, на которой были прочерчены озёро, реки и ручьи. Он уже понял, где построит плотину, но ещё не знал, что делать с этим половодьем, которое должно обеспечить станцию водой. Он повернул лошадь и поехал на запад, где на восточном склоне горы Ханаан разбросала свои домики Рош Пина. Там он переночует, а завтра поскачет по долине и примет решение, от которого зависит её будущее и будущее всей этой благословенной земли.

Большинство домов поселения было построено из каменных грубо отёсанных с внешней стороны блоков, промазанных на стыках цементом, серые полоски которого задавали строениям простой геометрический орнамент. Гостиницу Рутенберг нашёл почти на самой вершине горы. Да и найти её проблемы не составило. Она в посёлке была единственная и все встречавшиеся Пинхасу люди указывали то же направление. Навстречу ему вышел крепкий седой мужчина.

— Альтер Шварц, хозяин гостиницы. Вы хотите у нас поселиться?

— Да. Пока что на одну ночь. Где я могу оставить мою лошадку?

Альтер потрепал её по загривку, коснулся морды и улыбнулся.

— Доброе животное. Во дворе для него найдётся хорошее местечко.

Он взял Эмму за уздцы, и она послушно последовала за ним. Потом открыл дверцу сарая, скрылся в нём и вскоре появился с охапкой недавно скошенной травы.

Они вошли в дом. Альтер сел за рабочий стол, взял ручку и обмакнул её в чернильницу.

— Как Вас зовут? — спросил он и взглянул на гостя.

— Пинхас Рутенберг, инженер.

Альтер сделал запись в журнале, взял ключ с доски и предложил подняться на второй этаж, где он сдавал комнаты. Номер Рутенбергу понравился. Окно выходило на восток, откуда открывался вид на долину. С балкона он был ещё лучше.

— Спасибо, господин Шварц. Не комната, а обсерватория для наблюдений.

— Между прочим, ты разминулся с одним весьма интересным человеком, Пинхас.

— О ком ты, Альтер?

— Уверен, ты о нём слышал. Вчера из гостиницы съехал Иосиф Трумпельдор. Он жил в твоём номере.

— Жаль, я бы с удовольствием с ним познакомился, — вздохнул Рутенберг. — Замечательный человек.

— В хорошую погоду отсюда виден Хермон, особенно когда он весь в снегу, — произнёс Альтер. — А чем Вы занимаетесь, если не секрет?

— Я исследую водные ресурсы Эрец-Исраэль. Для сельского хозяйства нужна развитая система орошения, а для промышленности электроэнергия. Хочу предложить правительству построить здесь гидроэлектростанцию.

— Я сразу понял, что Вы человек необычный, господин Рутенберг. Отдыхайте пока. А к семи спускайтесь к ужину в столовую.

После еды Альтер рассказал, что гостиницу построил на ссуду, полученную от барона Ротшильда. Это вызвало у гостя улыбку.

— А я заплачу за постой его деньгами. Для поездки в Эрец-Исраэль он тоже одарил меня приличной суммой денег.

Теперь уже рассмеялся Шварц. А Рутенберг погрустнел и сказал:

— Пора евреям самим зарабатывать здесь деньги. Поэтому я и делаю свою работу. Будет электричество, будет промышленность и сельское хозяйство, а значит работа и благосостояние.

— Вы, господин Рутенберг, философ.

— Я инженер, Альтер.

На другой день после завтрака он оседлал Эмму и спустился в долину. Ему хотелось увидеть все источники воды и найти решение. Он направил лошадь на север. Дорога привела его в усадьбу Дубровиных. У ворот его встретил высокий и крепкий мужчина. Он совершенно не был похож на еврея ни лицом, ни ростом. Рутенберг спешился, не без интереса рассматривая добротные строения вокруг обширного двора.

— Здравствуй, добрый человек, — произнёс мужик. — Я вижу, ты желаешь о чём-то спросить?

— Шалом. Я здесь проездом. Твоё поселение и поля вокруг очень меня удивили.

— А я Йоав Дубровин, субботник, крестьянин из Астрахани. Со мной моя семья.

— Я смотрю на карту, которую дали мне англичане. Рядом болота, за ними озеро Хула. Место это можно было бы считать благополучным. Но ведь тут болота.

— Мне предлагали бесплатно надел земли недалеко, но я отказался от подарка. Купил эту и организовал на ней ферму. Всё шло хорошо. Но комары нас заели. Каждый год умирает от малярии кто-то, сын, дочь, невестка или внуки. А бросить усадьбу… Плодородная земля, корма для скота.

— Я не такой знаток Торы и Талмуда, но там написано, что жизнь человеческая дороже всех благ и сокровищ. Зачем тебе эта усадьба, если ради неё приходится приносить в жертву своих детей.

— Прав ты, милый человек. Наверное, заберу своих отсюда и отвезу в Рош Пину. Поселенцы меня давно туда приглашают.

— А сколько тебе лет? Я вижу, ты полон сил.

— Скоро девяносто.

— Будь здоров, старик. Надеюсь, ещё встретимся.

Лошадь нехотя покинула двор усадьбы и рысцой понеслась в сторону озера. Берег здесь, действительно, был болотистый и топкий. Рутенберг решил объехать вокруг озера. Не один раз он заезжал в места, где земля колебалась под копытами лошади. Несколько часов он двигался вдоль озера, пересекал луга и, добравшись до Иордана, понял, что предстоит сделать. Болота нужно связать каналом с рекой и таким образом пополнить её водой, избыток которой превращает плодородную землю в болото. Он поднялся по склону туда, где стоял ещё вчера, и долина Хула предстала перед ним во всей её дикой таинственной красе.

Он переночевал у Шварца ещё одну ночь, и утром, покинув Рош Пину, направил Эмму на восток к Иордану, чтобы спуститься вдоль реки к Кинерету и проверить свои догадки. Он остановился и долго стоял над излучиной, взирая на извивающийся и петляющий меж крутых берегов Иордан. Теперь он знал, где построит плотину, которая позволит наполнить эту излучину до краёв. Конечно, придётся привести сюда сотрудников и выполнить здесь и в долине множество измерений. Но интуиция, он уверен, его не подведёт. К вечеру Рутенберг вернулся в Дганию. Роменские земляки были искренне рады, когда увидели его в воротах кибуца живым и невредимым. Они выслушали в столовой во время ужина его захватывающий дух рассказ и были даже рады, что обошлось без приключений. Узнав о намерении Пинхаса совершить ещё одну вылазку, предложили в помощь одного поселенца. Рутенберг согласился, и на следующее утро они вдвоём отправились на Ярмук. Пинхас был весьма вдохновлён тем, что увидел. Он понял, что здесь, в месте слияния двух рек, его ждёт ещё один большой интересный проект.

На следующее утро на станции Цемах он поднялся в вагон поезда и весь день добирался в Яффо через Афулу и многочисленные селения Самарии.

Глава II. Первые испытания

Иерусалим

На заседании начальников отделов Усышкин объявил о том, что все отделы, кроме иммиграционного, с воскресенья перебираются в Иерусалим вслед за уже оставившей Яффо военной администрацией. Построенную в конце прошлого века между этими городами по вековому караванному пути железную дорогу англичане восстановить ещё не успели. Турки в начале войны разобрали часть её, ведущую от Лода на восток, и построили ветку на Синай. Поэтому в Иерусалим добирались по дороге, проложенной оттоманами пятьдесят лет назад к приезду австрийского императора Франца-Иосифа. Покрытая выжженной травой и кустарником равнина после Латруна сменилась невысокими пологими холмами. И как-то неожиданно впереди появились, словно восставшие из-под земли, утёсы. Они высились над долиной, как стражи, преграждающие путь к ещё не открывшемуся взору святому городу. Мендель остановил машину возле постоялого двора, построенного когда-то турками в Шаар-ха-Гай, что в переводе означало «ворота ущелья». Наконец, можно было размять ноги, перекусить и выпить кофе в придорожном духане. Рутенберг рассматривал нависающие над горным проходом склоны, несуразное слепленное из камней здание постоялого двора и с наслаждением вдыхал полный свежести льющийся из ущелья воздух. Шпильман, Мендель и Соломон сразу же вошли в здание, и когда Пинхас присоединился к ним, они уже сидели вокруг стола, а хозяин духана предлагал им что-то из своего нехитрого меню. Наум в Иерусалим не поехал: для его девушки Мани этот город находился за тридевять земель, и она уговорила его остаться с ней в Тель-Авиве.

Утрамбованная дилижансами и автомобилями дорога то петляла по ущельям, то поднималась по склонам и спускалась в долину. Внимание Рутенберга привлекли рассыпанные внизу под горой дома.

— Это Лифта, арабская деревня, — сказал Шпильман. — Скоро Иерусалим.

За свои сорок лет Рутенберг повидал много прекрасных городов. Он жил в Петербурге, Париже, Генуе и Нью-Йорке, побывал в Берлине, Женеве, Риме и Флоренции. Восхищался их архитектурой, красотой и гармонией. Он понимал, что ничего подобного в Иерусалиме не увидит. Поэтому обыкновенные невысокие каменные дома, смотрящие на улицу глазницами окон и сводчатыми проёмами дверей, он воспринял спокойно. Они предназначались для повседневного небогатого общинного существования. Жители более состоятельные строили так, что нижние этажи служили им для магазинов, бакалейных лавок, закусочных и ресторанчиков, а на верхних этажах они жили, рожали и воспитывали детей. А дома простых людей прятались в узких улочках и двориках кварталов. И они заботились о красоте и гармонии лишь в той мере, в которой позволяли им их доходы. Дома, однако, по мере их продвижения к центру становились всё интересней, и он не мог отказать некоторым из них в оригинальности и архитектурном вкусе. Рутенберг также обратил внимание, что большинство строений облицовано светло-золотистым камнем.

— Дома весьма разнообразны по виду, но у них красивая отделка, — произнёс Пинхас. — Что это за камень?

— Он добывается в черте города и называется иерусалимским камнем, — ответил Арье. — Жители побогаче привозят камень и из Хеврона. Тот камень называется хевронским.

— Я вижу, он формирует общий облик города, — сказал Рутенберг.

— Совершенно верно, Пинхас. Нынешняя администрация составила новый регламент городского планирования. В нём есть параграф, обязывающий облицовывать дома этим камнем.

В створе улицы слева Рутенберг увидел многоглавую церковь. Он знал, что большой участок земли в Иерусалиме приобретён в середине прошлого века Палестинским комитетом, который построил на нём подворья для русских православных паломников.

— Русское подворье, Пинхас, — кивнул Шпильман. — Там Троицкий собор, духовная миссия, больница, генеральное консульство.

— Я читал о нём, — произнёс Рутенберг. — Император и Московский патриархат понимали, чем является для них Святая земля и Иерусалим, и строили здесь добротно, на века.

Автомобиль подкатил к большому трёхэтажному зданию и остановился. Водитель взглянул на начальника отдела, ожидая распоряжений.

— Благодарю тебя, Мендель. Поставь машину во дворе и отдыхай до завтра.

Шпильман пожал ему руку и посмотрел на сотрудников.

— Муниципалитет находится там, — он показал рукой на здание по другую сторону улицы Яффо. — А Сионистская комиссия располагается в этом доме. Пойдёмте, я покажу вам нашу контору.

Они вошли в здание, поднялись по лестнице. Из-за дверей комнат, выходящих в длинный коридор, раздавался стук пишущих машинок и слышались голоса.

— У нас две комнаты, эта и вон та, — сказал Шпильман. — Кабинет Менахема в конце коридора. Сегодня все свободны. Я советую устраиваться в Мамилле. Там хорошие квартиры. И недалеко отсюда.

Жильё Рутенберг нашёл уже во время первой непродолжительной прогулки по Мамилле. Дом находился рядом с домом Стернов. В нём в девяносто восьмом году останавливался Теодор Герцль в расчёте встретиться с германским императором Вильгельмом и убедить его вернуть Эрец-Исраэль евреям. Близость к этому историческому месту оказала своё подспудное влияние на его выбор. У хозяина дома нашлись две комнаты, оборудованные недорогой, но вполне добротной мебелью. В этом районе было много лавок, кофеен, пекарен и ресторанчиков, где можно было купить что-нибудь домой на вечер и с аппетитом поесть днём во время перерыва.

На следующий день он уже говорил с Усышкиным о целесообразности создания бюро, которое занималось бы сбором и обработкой данных по водному хозяйству.

— Менахем, я хочу нанять на работу профессионалов с опытом.

— У нас большие финансовые проблемы. А зарплату им платить придётся, — вздохнул Усышкин.

— Я уверен, Вейцман на это деньги найдёт. Он же меня и сагитировал поехать сюда. Сионистская организация заинтересована в большом и серьёзном проекте. А что может быть лучше электрификации и орошения страны. Для такого дела я и хочу набрать

людей.

— Ладно, Пинхас. Я всё прекрасно понимаю. Поговори с отделом кадром. Скажи им, что я дал разрешение. А с Вейцманом я договорюсь.

— Спасибо, Менахем.

— Не знаю, кого нужно благодарить. Сегодня решается будущее страны. И оно зависит от таких людей, как ты.

Уже через несколько дней к Рутенбергу стали приходить люди. Он спрашивал их, чем они занимались прежде, и рассказывал о деле, которое им предстоит. Опытных среди них было совсем немного. Но тех, кто проявлял заинтересованность, искреннее желание работать или нуждался в заработке, он принимал. Теперь можно было планировать поездку на север, откуда он вернулся неделю назад, и выполнить с сотрудниками множество измерений.

В середине декабря на Иерусалим обрушились проливные дожди. Первая зима Рутенберга в Палестине оправдала его ожидания: вода в этой стране есть, а значит, здесь могут селиться и жить, как и две тысячи лет назад, до кровопролитных войн с Великим Римом, миллионы евреев и арабов. Реки и озёра наполняются водой, и, следовательно, есть возможность использовать её для орошения и производства электроэнергии в количестве, необходимом для развития и процветания Эрец-Исраэль. Как бы ему хотелось сейчас вновь увидеть северные реки и насладиться их яростным течением. Увы, добраться туда не представляется возможным. Прямой железной дороги из Иерусалима туда ещё нет, а грунтовые дороги, скорей всего, размыты дождями.

Его размышлениям о поездке вскоре пришёл конец: к концу декабря температура воздуха упала до нуля, а ночью опустилась даже ниже нуля. Вечеров пошёл снег, покрывший крыши и улицы города пышным белым покрывалом. Утром первого января двадцатого года он вышел из дома и сразу утонул в снегу. Благо, до конторы он всё же добрался, осознав в который уже раз, что правильно поступил, отыскав жильё недалеко от управления. Шпильман появился позже и тут же его вызвал Усышкин. Он вернулся с совещания и сообщил, что муниципалитет объявит в городе чрезвычайное положение. Снежная буря заблокировала ведущую в город дорогу снежными завалами, отрезав его от ишува. Жителям нужны вода и топливо, чтобы топить печи, согреться и приготовить еду. Необходимо организовать людей на расчистку улиц от снега. Без этого невозможно подъехать к домам и оказать помощь.

Снег лежал несколько дней, скованный по ночам холодом и морозом. Утром становилось чуть теплей, но таять он не успевал и его, потяжелевшего от влаги, приходилось набирать и носить на лопатах, освобождая часть улиц для прохода и проезда телег, экипажей и автомобилей. Некоторые горожане с детьми лепили снежные бабы и играли в снежки. Но жизнь в городе замерла, люди заперлись в домах и выходили на улицу лишь для того, чтобы купить в лавке еду, навестить больных или пожилых родственников. Со своими сотрудниками Рутенберг с утра до вечера убирал улицы, и, возвращаясь вечером домой, падал от усталости и мгновенно засыпал, едва касаясь подушки головой. По спискам, составленным муниципалитетом, он каждый день направлял людей по адресам, где жили нуждающиеся в помощи, еде и тепле.

На шестой день небо очистилось и солнце, не встречая помех, устремило свои горячие лучи на снежные завалы на улицах и во дворах. Особенно радовалась детвора, вырвавшаяся из тесных жилищ на чистый напоённый влагой воздух и галдящая, как перелетающая от дерева к дереву стая птиц. Дороги вокруг Иерусалима очистились от снежных заносов и в лавках, где почти всё было раскуплено, снова появилась баранина и телятина, хумус и тхина, хлеб, мука, крупы и овощи.

Рутенберг воспользовался переменой погоды и на следующий день на двух машинах выехал с сотрудниками на север, предвкушая далёкий путь и вожделенную работу.

Герберт Сэмюэл

За большим выходящим на площадь окном шумел многолюдный Каир. Высокий моложавый господин лет пятидесяти сидел в кресле роскошного номера гостиницы, ожидая гостей. Израиль Зиф и Менахем Усышкин должны были появиться минут через десять. О встрече с ними Герберта попросил перед отъездом в Египет его давнишний друг Вейцман. И у Хаима на это были веские причины. Он признавал большие заслуги влиятельного члена правительства и парламента. Увлёкшийся под его влиянием идеями сионизма, Сэмюэл, будучи министром внутренних дел в правительственном кабинете, поставил перед Дэвидом Ллойд-Джорджем и министром иностранных дел Греем вопрос о создании еврейского государства в Палестине. И это предложение было ими поддержано. Окрылённый успехом, он распространил среди членов кабинета меморандум о введении там британского протектората. Проект тогда был отклонён, но Сэмюэл вместе с Вейцманом и Ротшильдом продолжали упорствовать и добились от лорда Бальфура письма, названного ими Декларацией Бальфура. Всё это так, но Герберт не соглашался с попытками друга слишком связать его с сионистским движением.

В Каир Сэмюэл прибыл несколько дней тому назад по приглашению лорда Алленби. К тому времени разгром турецкой армии и освобождение Палестины были завершены, и она находилась под управлением военной администрации. В конце семнадцатого года он вошёл в Яффские ворота Иерусалима, продемострировав этим своё уважение к великому городу. Фельдмаршал завоевал страну и хотел показать её именно Сэмюэлу, влиятельному выходцу из богатейшей еврейской семьи. Инициатива Алленби была принята благосклонно в министерстве иностранных дел. А Самюэла уговаривать не потребовалось. Он давно хотел увидеть Иерусалим, о возвращении в который молился его отец и ультраортодоксальная еврейка мать.

Вчера Алленби навестил его в гостинице, и Герберт всё ещё находился под впечатлением от внутренней силы и харизмы этого человека.

— Я был весьма заинтригован Вашим письмом, сэр Эдмунд. И честно говоря, стоит порой вырваться из благословенной Британии на просторы империи. Ведь каждый из нас должен служить ей в меру своих способностей.

— Не сомневался, зная Ваши симпатии к сионистам, что Вы решитесь на это путешествие. Я тоже отношусь к ним с известным уважением, хотя не разделяю их ожиданий. Не хочу кривить душой, я равнодушен к идее национального дома. Но Вам, как министру, политику и в тоже время приближённому к сионистским лидерам, стоит ознакомиться с тем, что происходит в стране. Арабское большинство далеко не столь дружелюбно к еврейским иммигрантам, как, возможно, думается Вам.

— Сейчас Британия добивается получения мандата на Палестину, — заметил Сэмюэл. — Одновременно исподволь идёт процесс формирования политики, которую она будет проводить там. Лорд Керзон дал мне понять, что моё мнение для него и английского правительства будет очень важно.

— И я так думаю, сэр, — произнёс Алленби. — В последнее время моя штаб-квартира находится в Каире. Но я вручаю Вас моему заместителю сэру Рональду Сторрсу. Он профессиональный военный и дипломат. Он моя надёжная опора в Палестине.

— Очень Вам признателен, — поблагодарил Сэмюэл.

— Желаю Вам успеха в Вашей миссии, Герберт, — пожелал фельдмаршал.

Высокий, крепкого телосложения Алленби попрощался и вышел из свиты.

Стук в дверь вернул его к реальности. Он поднялся с кресла и открыл дверь.

— Прошу вас, господа, заходите, — сказал Сэмюэл. — Рад вас видеть.

Он пожал гостям руки и жестом указал на кресла. С Исраэлем Зифом, бароном, предпринимателем и сионистским деятелем, он однажды встречался у Вейцмана, а Усышкина видел впервые, хотя однажды и слышал о нём.

— Мы узнали от Вейцмана, что Вас пригласил посетить страну лорд Алленби, — произнёс Менахем. — И готовы сопровождать Вас в поездке. Я возглавляю Сионистскую комиссию и осведомлён во всех проблемах Эрец-Исраэль.

— А я секретарь комиссии, — улыбнулся Зиф. — Впрочем, Я вас знаю. Нас познакомил наш общий друг.

Герберт улыбнулся и дружески ему кивнул.

— Не скрою, господа, что разделяю идеи сионизма и сделал немало для продвижения в высоких кругах требования создания еврейского государства, — заговорил он.

— Мы это ценим очень высоко, господин Сэмюэл, — подтвердил Усышкин.

— Но я представляю здесь правительство Британии, а не Всемирную сионистскую организацию, с руководителем которой Вейцманом я дружен уже много лет, — продолжил Герберт. — Я уверен, что Британия получит мандат от Лиги наций и будет управлять страной во благо всех её жителей.

— Но при этом Декларация Бальфура говорит о создании в Эрец-Исраэль еврейского большинства и национального очага нашего народа.

— Я знаю её наизусть, так как вместе с Хаимом добивался её написания и публикации.

— Мы понимаем двойственность Вашего положения, — вздохнул Зиф. — Поэтому давайте поговорим по существу.

— Британская пресса весьма внимательно следит за событиями в Палестине. Конфликт между евреями и арабами растёт по мере увеличения еврейской иммиграции. Я был бы не объективен, если бы делал вид, что меня это не волнует. Об этом вчера предупредил меня и лорд Алленби.

— Конечно, трения и стычки между нами существуют, — согласился Усышкин.

— И как же вы, руководители ишува, объясните это явление? — задал риторический вопрос Сэмюэл. — Оно не может не волновать всех людей, любящих евреев и сочувствующих им. Историческая правда за нами, нас действительно насильственно изгнали из нашей родины почти две тысячи лет назад. Но наше место в ней заняли двоюродные братья, сыновья Ишмаэля. Они не помнят этого родства и оказывают нам ожесточённое сопротивление.

— В основе конфронтации лежит непонимание между нами, — заверил Исраэль. — Арабы опасаются, что наша иммиграция вытеснит их из страны, которую они давно считают своей. Но существует множество примеров сотрудничества. Они знают, что не было ни одного случая нападения на них с нашей стороны. Евреи не покушаются на их интересы. Но среди арабов есть предводители, которые натравливают их на нас.

— Что вы предлагаете делать, чтобы с этим справиться?

— Самое лучшее средство для их успокоения — это экономическое развитие страны для благоденствия всех её жителей, — сказал Менахем. — Улучшение условий существования постепенно сведёт на нет взаимные подозрения национальных лагерей и, в конце концов, приведёт к примирению арабов с проектом национального дома. Арабы смирятся с сионистским предприятием и даже, возможно, пожелают его продвигать.

— Не могу с этим не согласиться, господа, — удовлетворённо произнёс Сэмюэл. — Через несколько дней я намерен выехать в Палестину. Думаю, не стоит меня сопровождать. Люблю сам всё увидеть и делать свои выводы. Благодарю вас за интересную беседу.

Усышкин и Зиф поднялись с кресел и откланялись. Яркий дневной свет лился через окно. «В Лондоне сейчас, наверное, дождь или снег, — подумал он. — А здесь другой мир и другая история. Британии предстоит великая миссия — воссоздание еврейского государства. Я должен сделать всё от меня зависящее, чтобы это произошло».

Сэмюэл прибыл в Эрец-Исраэль в конце января. Поезд железной дороги, проложенной англичанами из Синая через Газу во время военной кампании, неожиданно быстро для него доставил его в центр страны. Уже на следующий день он ступил на перрон иерусалимского вокзала, где его встретил незнакомый ему полковник.

— Военный губернатор Рональд Сторрс, — представился тот.

— Герберт Сэмюэл, — ответил он. — Мне о Вас несколько дней назад говорил Алленби. Он Вас ценит весьма высоко.

— Благодарю, сэр Сэмюэл. Вся британская администрация и представительство Сионистской организации находятся в Иерусалиме. Это позволит Вам встречаться с нужными людьми и получать от них всю необходимую информацию.

— Они вышли на небольшую привокзальную площадь и сели в машину. Вскоре Герберт увидел гору Сион и построенные по велению Сулеймана Великолепного стены старого города, которые он раньше мог рассматривать только на почтовых открытках. Водитель-сержант остановил Роллс-Ройс возле особняка в Тальбие.

— Я здесь живу, сэр, и прошу Вас быть моим гостем. Мой адъютант покажет Вам Ваши комнаты на втором этаже. Моя машина и водитель будут в Вашем распоряжении. Я распорядился приготовить для нас обед к двум часам дня.

Во время обеда Сторрс рассказал, что в этом районе самые лучшие в Иерусалиме дома, и особняк военная администрация арендовала у богатого араба-христианина. Спальня и кабинет, обставленные добротной мебелью, пришлись ему по вкусу. Из окна была видна ветряная мельница, которую Сэмюэл увидеть в городе не ожидал, покрытые керамической черепицей крыши домов на склоне оврага перед стеной города и даже Яффские ворота с высокой белой башней с часами.

— Наш соотечественник Мозес Монтефиори, британский еврей и меценат, приезжал на святую землю несколько раз. Его поразила теснота и нечистоты в Старом городе, — объяснил полковник. — Он дал деньги на строительство первых кварталов за стенами, Мишкенот Шаананим и Ямин Моше. Они просматриваются из Ваших окон.

— Да, я уже обратил на них внимание.

— Сержант Эндрю покажет Вам город. Но я хотел бы кое-что здесь изменить. Нужно составить план и строить в соответствии с ним. Нужны кварталы для арабов и евреев.

— Вы правы, — согласился Сэмюэл. — Иначе между ними не будет мира.

— Здесь мира не будет никогда, — вздохнул Сторрс.

Герберт посмотрел на губернатора Иерусалима и усмехнулся. Рональд, знавший эту страну несравнимо лучше него, выразил потаённую мысль, которая в последнее время волновала его самого. Начались поездки по городу и по стране. Сэмюэл исколесил её вдоль и поперёк, встречался с представителями британских властей, Усышкиным и его людьми. С поселенцами-евреями в мошавах и посёлках. Однажды, когда он вновь появился в управлении Сионистской комиссии, к нему подошёл рослый и крупный человек и представился без обиняков.

— Пинхас Рутенберг, инженер.

— Герберт Сэмюэл. Знаю о Вас от Вейцмана, Ротшильда и Усышкина.

— Я слышал, Вы родственник Ротшильда?

— Мой отец и дядя возглавляли крупную британскую финансовую компанию Samuel and Montegu и приходились баронам родственниками.

— Я знаком с Эдмоном и с Лайонелом, сыном Натаниэла, — заметил Рутенберг. — С Натаниэлом я ещё успел встретиться в Лондоне перед его смертью в начале войны.

— Да, он был достойный человек, — сказал Сэмюэл. — А Лайонел мой добрый друг. Мы вместе с ним участвовали в разработке Декларации Бальфура.

Они улыбнулись, пожимая друг другу руки.

— Я нахожусь в Эрец-Исраэль с конца октября прошлого года. Проводил исследования водного хозяйства. Хотел бы ознакомить Вас с моими проектами.

— Буду Вам очень признателен, господин Рутенберг.

В трубном отделе было много людей. Они приветствовали Сэмюэла, следовавшего за их руководителем. Пинхас закрыл за ним дверь кабинета, и Герберт увидел на прикреплённой к стене доске карту Палестины.

— Со мной работает компания профессионалов. Часть из них Вы только что видели. Исследования наши ещё не завершены. Но уже сегодня у нас есть обнадёживающие результаты. Прежде всего, хочу заметить, что в стране нет ни нефти, ни газа, ни угля. Поэтому я поставил перед собой и своими сотрудниками задачу производства электричества посредством водных ресурсов. Мы провели измерения и расчёты и пришли к выводу, что в Эрец-Исраэль существует экономическая целесообразность строительства

гидроэлектростанций и определили места их расположения.

— Я слышал, Вы приобрели большой опыт работы в Италии, — произнёс Сэмюэл. — У Вас даже есть патент на строительство плотин и гидроузлов.

— Да. И я, конечно, собираюсь воспользоваться им. Первый проект, который я настоятельно предлагаю осуществить, это осушение малярийных болот долины Хула и строительство гидроэлектростанции на Иордане между озером Хула и Кинеретом, используя значительный перепад уровня воды. Он составляет 700 футов на 15 миль. А второй проект — строительство станции на месте впадения реки Ярмук в Иордан.

— А не станут ли большие расстояния от станций до центра страны препятствием для передачи большого количества электроэнергии? — спросил Сэмюэл.

— Эти расстояния значительно меньше тех, которые существуют в Британии и Америке. Эта проблема решается строительством высоковольтных линий. Кроме того, среди наших основных потребителей будет железная дорога, которую я предлагаю электрифицировать.

— Электрическое предприятие, о котором мы говорим, представляется мне самым важным для экономического развития Палестины.

Герберт поднялся и подошёл к доске.

— Cуществует, однако, серьёзная проблема. Ещё перед началом войны Оттоманская империя предоставила греческому предпринимателю Эврипиду Мавроматису концессию на электрификацию Палестины.

— Он не успел её осуществить, — возразил Рутенберг. — Да и самой империи уже не существует.

— Но есть международные законы и правила, которые приходится соблюдать. Нам, Пинхас, следует самым решительным образом отвергнуть все обязательства Оттоманской империи в отношении концессий и принять их на себя. Эрец-Исраэль теперь будем строить мы.

Сэмюэл попрощался и вышел из кабинета. Рутенберг сел за стол и погрузился в размышления. Несколько месяцев пребывания в стране лишили его всех прежних благостных иллюзий. Противоречия, с которыми ему придётся столкнуться в будущем, были теперь ясны и очевидны. Военная администрация не горела желанием способствовать политике национального очага. Она предвидела и сознавала проблемы, обусловленные всё более нарастающим сопротивлением еврейской иммиграции со стороны арабского населения Палестины. Руководству ишува приходится действовать в условиях ограничений и недружелюбия английской администрации и неприятия и вражды многочисленной арабской общины. Что касается правящих кругов, то уже на начальной ступени установления британского режима в стране есть немало политиков и военных, противодействующих выработке активной политики «национального дома». Эти круги расколоты на две негласно враждующие между собой части. Одна сочувствует сионистской политике и поддерживает её. Другая же видит свой долг в укреплении Британской империи и контроле за сложной и противоречивой мозаикой Ближнего Востока, спокойствие которого оказалось потревоженным возвращающимися в Эрец-Исраэль евреями.

Он взял чистый лист и написал Вейцману письмо. Он представился Сэмюэлу, как специалист, ведущий исследования от имени Сионистской организации. Проект осушения Хулы и строительства гидроэлектростанции произвёл на слушателя сильное впечатление, и он ушёл окрылённым. Осуществление этого проекта представляется нашему гостю весьма реальным. Но Сэмюэл, возможно, ещё не сознаёт огромные препятствия, которые нам всем предстоит преодолеть. Он просит Хаима оказать давление на власти в Лондоне. Его политическая помощь сегодня необычайно важна. Рутенберг закончил письмо привычным дружеским приветом, запечатал его в конверт, надписал и, выйдя из кабинета, отдал его секретарю. Он делает всё, что может. Но трудности, которые возникнут на пути, потребуют от него ещё неведомых ему сегодня усилий.

Сэмюэл был искренне воодушевлён встречей с Рутенбергом. Близилась к завершению его поездка по Палестине. Он побывал везде и поговорил со всеми, с кем желал говорить. Теперь он убеждён в том, что был прав, когда ставил вопрос о создании еврейского государства, настаивал на введении британского протектората и формулировке Декларации. Ему есть, что сказать ждущим его мнения людям. В один из дней в конце марта он отпустил сержанта Эндрю и остался в Тальбие, чтобы написать два письма. Одно лорду Алленби в Каир, другое лорду Керзону. Он рассказал об огромных экономических возможностях страны, о поселенцах, горящих страстным желанием построить свой дом, о проекте электрического предприятия инженера Рутенберга. Конечно, существует неприязнь арабского населения. Но она исчезнет по мере роста их благосостояния, вызванного промышленным и сельскохозяйстсвенным развитием Эрец-Исраэль. Сэмюэл закончил и позвонил Сторрсу. Тот сказал, чтобы он не беспокоился: письма он отправит. Через несколько дней Сэмюэл, полный оптимизма и желания вернуться, поднялся в Яффо на борт британского судна.

Погром в Иерусалиме

Зимние дождливые месяцы были для Рутенберга и его сотрудников были временем напряжённой работы. Он часто выезжал из Иерусалима, стараясь собрать и обработать многочисленные данные. Потом на Хермоне таял снег, и потоки ручьёв питали Бурные притоки Иордана: Баниас, Хацбани и Дан. И снова нужно было проводить измерения.

Однажды на пороге кабинета он увидел улыбающегося коренастого человека в очках.

— Зеэв, дорогой! — воскликнул Рутенберг. — Не ожидал тебя здесь увидеть.

— У евреев все дороги, Пинхас, ведут в Иерусалим.

Жаботинский улыбался и радовался встрече. Друзья обнялись и сели по обе стороны письменного стола. Они не виделись почти четыре года. Переписывались редко, и эта связь тоже время от времени обрывалась. Ходили разные слухи о его службе рядовым в Еврейском легионе, созданном к концу войны, о производстве в офицеры.

— Наша идея о создании легиона всё-таки осуществилась, Зеэв. Не могу сказать, что британцы очень нас хотели.

— Я, Пинхас, скоро сообразил, что они в нас не заинтересованы. В огромной картине их империи мы лишь маленькая колония, раздражающая огромный исламский мир. Мой батальон оказался единственным, принимавшим участие в боях. А когда я увидел, что военное командование не собирается выполнять обязательства перед сионистским движением, я запротестовал. И меня принудительно демобилизовали. Потом британская армия приняла решение распустить легион, я безуспешно пытался этому воспрепятствовать.

— Ты совершенно прав, — сказал Рутенберг. — Арабское население к нам, мягко говоря, недружелюбно. Нам нужны отряды самообороны.

— Поэтому я и хотел сохранить Еврейский легион.

Они ещё долго разговаривали. Потом спустились пообедать. Жаботинский пригласил Пинхаса к себе. Он жил недалеко, тоже в Мамилле, на втором этаже недавно построенного дома с большим балконом.

В первые дни марта пришло сообщение о смерти Иосифа Трумпельдора в бою возле Тель-Хай. Друзья были весьма опечалены. Вейцман, Усышкин и Зиф требовали от военной администрации обеспечить безопасность ишува, утверждая, что «погром в воздухе», и запретить проведение митинга в поддержку независимости Великой Сирии во главе с королём Фейсалом. Но губернатор Иерусалима Рональд Сторрс, военный администратор Палестины генерал Льюис Болс, да и сам Эдмунд Алленби, уклонялись от действий, не желая нарушать status quo. В те же дни во всех городах прошли демонстрации, евреи подверглись нападениям. Арабы несли лозунги «Смерть евреям» и «Палестина — наша земля, а евреи — наши собаки!».

Накануне еврейской Пасхи и арабского праздника Неби Муса отношения между арабами и евреями обострились ещё больше. После роспуска легиона Жаботинский и Рутенберг организовали из его бывших бойцов первые отряды самообороны. Они не полагались на военную администрацию, собрали в Иерусалиме отряд количеством около шестисот человек и начали сбор оружия. Они обратились к полковнику Сторрсу и потребовали разрешить отряду ношение оружия. Полковник ответил решительным отказом, пообещав предпринять все меры для обеспечения безопасности еврейского населения. Сторрс предупредил арабских лидеров, что недопустимы никакие противоправные действия — беспорядки и насилие по отношению к евреям, и развернул всего 188 полицейских. Он прекрасно знал, что турки в эти праздники обычно размещали на узких улочках Иерусалима для поддержания порядка тысячи солдат и даже артиллерию.

Фестиваль Неби Муса был ежегодным весенним мусульманским праздником. Он начинался шествием к святыне Неби Муса, находящейся недалеко от Иерихона. Утром 4 апреля 1920 года 60 000–70 000 арабов собрались на городской площади. Амин эль-Хусейни с балкона Арабского клуба призвал к насилию. Его дядя, мэр Муса аль-Хусейни, выступил с балкона муниципалитета с подстрекательской речью. Арабская полиция присоединилась к митингующим, и началось насилие. Арабы проникли в еврейский квартал Старого города через Яффские ворота и разграбили его.

Временный еврейский комитет Эрец-Исраэль направил в Лондон в министерство иностранных дел телеграмму:

«4 апреля начался еврейский погром в Иерусалиме, продолжающийся и сейчас. Более двухсот раненых, восемь убитых, две женщины изнасилованы. Синагоги в огне; много имущества уничтожено. Подготовка к погрому осуществлялась открыто в течение длительного времени. Отдельные нападения происходили и до этого. Вопреки требованиям евреев и многочисленным предупреждениям превительство не предприняло достаточных мер; в дни погрома правительство использовало свои силы не против нарушителей, а против евреев, желавших защитить себя и своих братьев. Арабские полицейские приняли участие в погроме. Погромщики действовали открыто, так как знали, что правительство на их стороне. Весь ишув Эрец-Исраэль находится в опасности

от этой администрации, на которой лежит вся ответственностьза погром. Правительство не разрешило осуществить еврейскую самооборону. Мы требуем направить следственную комиссию, которая расследует действия администрации в отношении евреев всё время её существования и, особенно, перед началом погрома и в процессе его».

Во время беспорядков надругательству и разграблению подверглись синагоги, уничтожены священные для евреев свитки Торы. Несмотря на введение военного положения, погромы продолжались четыре дня. Военный губернатор Рональд Сторрс разместил войска вокруг городских стен. Поэтому люди Жаботинского не могли проникнуть в старый город и защитить еврейское население от разъярённой арабской толпы.

Все эти дни Рутенберг встречался с военным губернатором Сторрсом и требовал принять меры и прекратить погром, и позволить еврейской самообороне действовать. Пятого апреля Усышкин и Елин послали письмо сэру Льюису Болсу с угрозой еврейского восстания. Это подействовало: после обеда военные разоружили арабскую полицию, и защита города была передана солдатам.

Ночью Рутенберг и Жаботинский появились в доме капитана Александра Ааронсона, офицера, приближённого к военному командованию в Иерусалиме. Рутенберг обратился к нему с предложением присоединиться к руководству отрядов самообороны. Коротко и ясно он охарактеризовал положение в городе: в Иерусалиме арабы с помощью англичан осуществляют еврейский погром.

Через несколько дней Вейцман выехал из Иерусалима в Каир, направляясь на конференцию в Сан-Ремо. Генералу Алленби он сказал: «Эрец-Исраэль будет еврейской страной! Это я обещаю нашим друзьям и нашим ненавистникам. Никакая сила не помешает нам и не собъёт нас с нашего исторического пути». А в беседе с евреями он сказал, в наши руки попали документы, доказывающие ответственность генерала Болса и его командования в беспорядках в стране.

Рутенберг видел, что британские власти не только не спешили погасить погромный разгул, но и тайно способствовали ему, а по окончании наряду с организаторами арестовали тех, кто насилию противостоял. Девятнадцать членов Хаганы, вместе с её руководителем Жаботинским, были взяты под стражу. Создавалось впечатление, что не арабы, а Хагана организовала погромные бесчинства и кровопролитие. 13–14 апреля их судил английский военный трибунал, вынесший суровый судебный вердикт. Он был зачитан в центральной иерусалимской тюрьме 19 апреля. Самый суровый приговор получили руководители арабских убийц Ареф ал-Ареф и будущий «великий муфтий» Хадж Амин эль-Хусейни, а с еврейской стороны — Жаботинский и Малка: 15 лет каторжных работ с последующим выселением из страны. Другие члены Хаганы получили три года тюремного заключения.

Погром в Иерусалиме потряс еврейскую общественность во всем мире: Палестина — единственная надежда в дни поголовного истребления еврейства — сама подверглась погрому. Неслыханный по несправедливости приговор вызвал всеобщее возмущение в еврействе. В Лондоне были предприняты шаги к скорейшему пересмотру этого приговора. Английский министр Черчилль заявил в парламенте, что он затребовал все документы по делу Жаботинского. Протест против английского неправосудия, однако, вскоре начал ослабевать. 25 апреля международная конференция в Сан-Ремо утвердила мандат Великобритании на Палестину, а Франции — на Сирию и Ливан. Эта новость, восторженно встреченная в Эрец-Исраэль, приглушила и оттеснила на задний план неправедный суд над Жаботинским и борцами хаганы.

В начале мая главнокомандующий английскими войсками в Палестине уменьшил наказание Жаботинскому до одного года простой тюрьмы, а его товарищам по процессу — до 5 месяцев. Но осуждённых это не усмирило. Обида их была вызвана тем, что в обстановке принятых в Сан-Ремо решений сионистское руководство предпочло пожертвовать ими ради укрепления связей с британскими властями. Жаботинский чувствовал себя преданным, так как решение о создании еврейской обороны было навязано ему под давлением Рутенберга и отражало мнение всех палестинских лидеров, собиравшихся в конце 1919 года на специальное заседание по данному вопросу.

6 мая Жаботинский и его осуждённые товарищи обратились с коллективным письмом к еврейским общинным организациям и политическим партиям. Они упрекали, что забыты теми, чьи распоряжения выполняли и во имя кого жертвовали своими жизнями. «Мы найдем иные методы, если за нас не поведут борьбу», — написали они, и призвали игнорировать комитет представителей под управлением Усышкина и адресовать свой протест правительствам Европы и Америки.

Рутенберг знал о том письме и искренне сочувствовал другу. Он питал к нему глубокое уважение, любил за высокий ум и интеллигентность. Он знал, что эти чувства взаимны. Увы, занятый делами, которые считал чрезвычайно важными и неотложными, он не нашёл времени сразу ему ответить. Но освободившись от срочной работы, написал большое и искреннее письмо. Рутенберг вложил в него весь свой жизненный опыт, чтобы преподать Жаботинскому, одному из самых ярких деятелей сионистского движения, урок практической политики. Перед отъездом в Лондон ему хотелось увидеться, попрощаться и поговорить с ним о его письме к еврейскому народу и других, связанных с его другом, новостях. Рутенберг относился к ним отрицательно. Он во многом и уже давно не согласен ни с комитетом представителей, ни с Вейцманом и другими еврейскими лидерами. И внешнюю и внутреннюю политику их считал неправильной, очень вредной и губительной для народа. Но друг и его девятнадцать бойцов находились в тюрьме в Акко, и Рутенберг написал это письмо:

«В нормальное время, — начал он, — можно (и надо) позволить себе откровенность о далеко не совершенных достоинствах лидеров наших. В теперешнее военное время, перед лицом опасности, перед лицом могущественных, разброженных и озлобленных против нас врагов этого делать нельзя. Нельзя компрометировать даже плохих наших лидеров, даже плохие учреждения. Покуда не собраны силы, покуда нет практической возможности старое заменить новым, более или менее лучшим и работоспособным, нельзя деморализовать массы. Вносить в них разврат, анархию, отчаяние или самое худшее — самообман…».

«Истерические митинговые речи небольшой истерической группы, взвинченной Вашими письмами молодежи, посылка митингом к Вам делегации с заявлением верноподданности, „нахождения в Вашем распоряжении“ — полнейший абсурд, митинги и забастовка школьников, „требующих“ Вашего освобождения, — нелепая суета импотентных „общественных деятелей“, перепуганных Вашими ультиматумами, скандалом объявленной голодовки, и торжественная телеграмма „делегатов“ в печать, что Вы голодовку отменили — все это опошляет, разменивает на мелочи исключительно важный политический факт существования наших собственных первых политических „каторжан“ в нашей „собственной“ стране».

«Вы можете быть самого отвратительного мнения о каждом еврее в отдельности, — продолжал он. — Но все евреи вместе составляют Его Величество Еврейский народ, горем и кровью своими оплачивающими величайшие ценности, им созданные и создаваемые, великую роль им в мировой истории выполняемую. Перед этим „ценным“ каждый из нас, как бы велик или мал он ни был, обязан стоять руки по швам. Иначе теряется пропорция. Оскорбления к массам не пристают. Оскорбляя народ, Вы только себя оскорбляете. Никто нас с Вами не просил спасать еврейский народ. Много веков он обходился без нас с Вами и дальше обойдется, и ни о каких требованиях к нему не может быть и речи. Плох он или хорош — его надо брать таким, каков он есть».

«Единственное лицо, к которому Вы имеете право и основание предъявлять претензии, обвинения, требования, — это я, — откровенно и честно признаёт Рутенберг. Если за самооборону сидеть в тюрьме надо, то больше, чем кому бы то ни было другому, надо было сидеть мне. Юридически и морально я ответственен за инициативу организованной самообороны, даже за Ваш арест и каторжную тюрьму. Ибо я заставил Вас согласиться заняться организацией Иерусалимской самообороны, несмотря на Ваш упорный отказ во время знаменитого совещания. Вместе с Вами несу ответственность за каждый шаг самообороны до Вашего ареста и единоличную ответственность за все время после этого ареста. И если я остался на свободе, то обязан был сделать все возможное для вашего всех освобождения или для политического использования вашего сидения. Чего я с определенного времени не делаю. Ибо занят, сильно занят своей работой. Правильно или неправильно, но я считаю эту работу, доведение ее до практического конца самым важным в нашей теперешней жизни. Совместить с этой работой что бы то ни было другое я физически не в состоянии…

Еду в Лондон… Одно ясно и само собой разумеется, что как только доеду, сделаю все возможное, чтобы ликвидировать Ваше сидение. Если к тому времени Вы не будете уже все освобождены…

Крепко обнимаю. Сердечно люблю и глубоко уважаю.

Ваш П. Рутенберг».

Он вложил письмо в конверт и поспешил в почтовое отделение. Увы, выехать в Лондон ему тогда не удалось.

Свидетель

Позиция временного комитета, изложенная в телеграмме, отправленной в дни погрома, произвела впечатление, и через несколько дней его требование было выполнено. Генерал Алленби назначил комиссию по расследованию. Следователи были из компании генерала Болса, то есть те же люди, ответственные за беспорядки в Иерусалиме. 28 мая Рутенберга пригласили на беседу в качестве свидетеля. Члены комиссии сидели за столом, перелистывая лежащие на нём бумаги и посматривая на него, занявшего место на стуле перед ними. Член комиссии полковник Уотерс-Тейлор уперил взгляд в список заранее написанных вопросов и посмотрел на Рутенберга.

— Известно ли Вам что-либо об отряде еврейской самообороны?

— Я был инициатором формирования этого отряда. 27 февраля я видел, как проходила одна из первых демонстраций, и это зрелище произвело на меня большое впечатление. Я знал, что рано или поздно погрома в Иерусалиме не миновать, как это не раз бывало в России. Я беседовал на эту тему с руководителем еврейского ишува и предложил обратиться к Верховному наместнику с просьбой о запрещении подобных демонстраций. Наместник, однако же, отклонил эту просьбу, и вторая демонстрация прошла 8 марта. Я ее также наблюдал и убедился в том, что ничем хорошим для евреев это не кончится. Я встретился с кем нужно в иерусалимских еврейских кругах, изложил им свою точку зрения на данный предмет, и нами было решено, что:

1. Оборона необходима; 2. Эта оборона, как по соображениям стратегическим, так и с точки зрения ее эффективности, не должна носить конспиративный характер; 3. Организацию отряда обороны возложить на Жаботинского, который присутствовал на том заседании; 4. После того как будет собрано достаточное число людей для отряда, обратиться к властям с предложением его легализовать и обеспечить оружием.

Рутенберг говорил взвешенно и уверенно. И чем дальше, тем ясней становилось комиссии, что он не свидетель, а в определённой мере обвинитель. Члены комиссии, завороженные его низким, словно гипнотизирующим голосом, внимательно слушали, смотря на сидящего перед ними сильного, внушающего уважение, крупного человека. А он продолжал говорить. Ему было, что сказать этим чиновникам, слугам высших интересов Британской империи. Он решал и подчинял, а не покорялся.

— Из-за колоссальной загруженности сам я не смог принять участие в подготовительной работе. Я уехал по своим делам в Галилею, а когда вернулся, оказалось, что Жаботинский уже собрал человек 300–400. Я обратился к начальнику штаба английской армии полковнику Уотерс-Тейлору и объяснил ему сложившееся в Иерусалиме положение, каким оно мне представлялось. Я сообщил ему об организации отряда самообороны и попросил о том, чтобы правительство официально вооружило его. Полковник мне ответил, что решение этой проблемы находится в компетенции Верховного комиссара и пообещал доложить о ней генералу Болсу. Через несколько дней я получил через доктора Идера, члена Ва’ад-Гацирим, ответ от генерала Болса, который писал, что не считает возможным вооружение еврейской молодежи в Иерусалиме. Положение тем временем становилось критическим. Со всех сторон к нам поступали сообщения о надвигающемся еврейском погроме. Мы всячески пытались отыскать оружие. По своим каналам объявили о том, что евреи, имеющие оружие, обязаны передать его отряду самообороны. Лейтенант Жаботинский вновь обращался к военному губернатору и просил легализации и вооружения отряда.

В эти дни меня не было в Иерусалиме, но я знал, что Жаботинский сообщил Сторрсу о существовании отряда еврейской самообороны. Кроме того, нельзя допустить, чтобы власти не имели никакого представления о нём — лейтенант Жаботинский проводил с ним каждое утро военные занятия.

— Где проводились занятия?

— Насколько мне известно, вблизи школы Лемель. Я вернулся в Иерусалим в пятницу 2 апреля и узнал, что в этот день начался праздник Неби Муса и что все участвующие в шествии арабы покинули город. Мне сообщили также, что хагана и полицейские, находясь в разных его частях, контролируют ситуацию и пока все тихо. Мы были уверены, что опасность погрома миновала, и в воскресенье утром я принялся за обычную работу. Первая весть о погроме достигла меня в 10.30 час. Оказавшись в больнице Ротшильда, я увидел прибывающих туда раненых. Я разыскал Жаботинского, и он рассказал мне об обстоятельствах, сопутствовавших началу погрома, об участии в нем арабов-полицейских и о том, что английские власти препятствовали действиям хаганы, оказывавшей сопротивление погромщикам… Лейтенант Жаботинский и я отправились к военному губернатору. Мы встретили его неподалеку от больницы Ротшильда и предложили ему, в связи с создавшимся положением, опереться на нашу помощь — помощь Хаганы. Полковник Сторрс ответил, что он очень занят и пригласил нас встретиться с ним через час. А до этого времени отправиться в еврейский квартал и успокоить жителей. Чтобы не быть задержанными, мы попросили полковника Сторрса выдать нам пропуска или офицера для сопровождения. Военный губернатор ответил, что если мы не станем вмешиваться в события и если у нас нет оружия, нас никто не задержит. Мы сказали, что имеем оружие. Тогда присутствовавший при этом лейтенант Гауе потребовал от нас разоружиться. Поскольку Жаботинский был офицером запаса британской армии, он не смел ослушаться приказа военного губернатора, но я отказался разоружаться. Я попросил полковника Сторрса разрешения на ношение оружия, указав ему на то, что погромщики не щадят ни стариков, ни женщин, ни детей и мое право оказать им помощь — а как это можно сделать, не имея при себе оружия? Лейтенант Гауе заявил, что он вынужден сдать меня одному из офицеров. На мой вопрос, означает ли это, что я арестован, полковник Сторрс ответил: «Нет», но попросил последовать за ним в его кабинет. Я подчинился, но через несколько минут туда явился нарочный и попросил нас вернуться. Полковник Сторрс доказывал мне, что вместо помощи я создам лишь дополнительные проблемы, на что я в свою очередь указал на просчеты с его стороны. На новое требование сдать оружие я вновь отказался. Тогда он сказал, что считает необходимым пригласить меня и Жаботинского к себе и посоветоваться относительно тех мер, которые следует предпринять, но пригласить вооруженного человека он не может. Я согласился сдать пистолет на то время, что буду в его доме, и договоренность была достигнута. Нас было четверо: лейтенант Гауе, лейтенант Жаботинский, полковник Сторрс и я. Открывая заседание, полковник Сторрс сказал: «Мне известно, что несколько дней назад вы доставили в Иерусалим партию оружия». Лейтенант Жаботинский не возражал: «Да, это так». Полковник Сторрс заметил, что в таком случае он должен нас арестовать. Мы ответили, что находимся в его власти. Он попросил указать, где размещаются наши люди и где хранится оружие? На это мы спросили его, планируют ли власти использовать Хагану для защиты еврейского ишува. Коль скоро это так, мы готовы предоставить данные о бойцах Хаганы и оружии, а сами — перейти в полное его подчинение, но в таком случае мы просим обеспечить нас дополнительным оружием, так как количество, что имеется в нашем распоряжении, крайне скудно. Но если им руководят иные мотивы, то в сложившихся обстоятельствах у нас просто нет морального права раскрывать места расположения Хаганы и тайники, в которых хранится оружие.

Мы ждали ответа полковника Сторрса, но услышали от него, что решить этот вопрос может только генерал Болс. Он попросил нас явиться к нему в офис между тремя и четырьмя пополудни, когда надеется уже иметь на руках ответ Верховного комиссара, и тогда обсудить конкретные шаги, которые необходимо предпринять. Мы вышли из его кабинета, и когда я попросил полковника Сторрса вернуть мой пистолет, он возразил, что якобы и я, и Жаботинский сдали оружие без всяких условий и поэтому он не может мне его вернуть.

В четыре часа мы вновь явились к полковнику Сторрсу, у которого находился полковник Брамлей. Они поставили нас в известность о том, что намерены предпринять власти, чтобы избежать новых волнений. Мы согласились с этим, но упорно стояли на той точке зрения, что необходимо разоружить арабов-полицейских и, если власти сочтут это необходимым, то вооружить, под нашу ответственность, еврейскую молодежь. Полковник Брамлей предложил создать специальные полицейские подразделения. Это встретило поддержку с нашей стороны, однако полковник Сторрс от такой идеи отказался. Я предложил объявить военное положение, на что полковник Сторрс сказал, что поставит этот вопрос перед Верховным комиссаром. Я и Жаботинский приняли несколько других их предложений. Только под давлением полковника Брамлея полковник Сторрс уступил нашим требованиям, касавшимся пропусков. При этом на меня и Жаботинского была возложена ответственность за примерное поведение еврейского ишува. Мы могли продолжать использовать Хагану в целях самообороны, опираясь теперь на обещание полковника Сторрса, что, если удастся нейтрализовать массовое возмущение еврейского населения, ни один из ее бойцов не будет арестован. На деле этого не случилось, потому что была арестована целая группа, и единственная вещь, которая нам оставалась, — это городское патрулирование. Погром, который продолжался в понедельник и, в особенности, во вторник, заставил, однако, власти разрешить силам Хаганы принять участие в защите еврейского ишува. Во вторник я был приглашен в офис военного губернатора, где находились полковники Сторрс, Брамлей и Бодди. Последний, обратившись ко мне, сказал, что власти согласны использовать наших людей. Когда на вопрос, сколько человек мы могли бы им передать, я ответил, что не менее 500–600, то услышал, что двухсот будет вполне достаточно. Полковник Бодди сообщил, что получено разрешение сформировать невооруженную группу, которая следила бы за порядком в городе. Он спросил, могу ли я поручиться за этих людей? Я ответил утвердительно. Он же заметил, что, возможно, уже сегодня понадобится участие хаганы, однако количество бойцов и время сбора еще нужно обсудить, и о решении меня известит военный губернатор.

Поздно ночью мне передали, что в 8 утра в четверг (это было 7 апреля) наши люди должны явиться на Русское подворье. Поскольку пропусков у нас на руках еще не было, собрать 200 человек оказалось невозможно. Но сотню, несмотря на это, предупредить удалось, и люди явились в нужное место и в нужное время. Полковник Брамлей проверил каждого из них и каждого привел к присяге. Однако через час было сообщено, что власти приказали приостановить всю нашу затею.

Целью Хаганы являлась одна лишь защита еврейского ишува от заранее спланированного нападения арабов, и я убежден, что, если бы в первый день власти привлекли Хагану для отражения этого нападения, резня не возобновилась бы во второй и третий день.

— Когда был арестован господин Жаботинский?

— В среду 7 апреля…

— Советовался ли военный губернатор с Жаботинским, способствовал ли он его аресту?

— Да, с ним советовались. Ведь именно он отобрал сначала 100, а потом 200 человек. Жаботинский знал их лучше меня. Когда я попросил его отобрать 200 человек, он постарался призвать всех добровольцев, чтобы отобрать из них самых достойных. Полковник Сторрс тотчас позвонил мне и сообщил, что Жаботинский собрал весь наличествующий контингент Хаганы и что это непозволительная акция. Мне не были известны намерения Жаботинского, и я поспешил к месту сбора. На мой вопрос он ответил, что для отбора 200 человек ему необходимо было собрать весь отряд, о чем я и доложил Сторрсу, которого удовлетворило это объяснение.

— Отдавали ли вы или Жаботинский какие-то распоряжения своим людям?

— Да, мы требовали от них сохранять спокойствие, не реагировать на словесные оскорбления, не действовать по собственной инициативе, без распоряжений Жаботинского. Дисциплина, должен отметить, была строжайшая…

— Можете ли вы ответить на такой вопрос комиссии: не послужило ли вооружение одной части населения проявлению недовольства другой его части?

— Во-первых, другая часть населения — арабы, давно тайно вооружались; во-вторых, нелегальное вооружение евреев началось лишь за несколько дней до погрома, и потому время было слишком коротким для того, чтобы успеть пробудить недовольство; в-третьих, планы арабов сложились намного раньше, чем началась работа по созданию Хаганы.

— Вы указали на то, что Хагана вооружилась накануне 4 апреля. Все ее члены получили оружие в один и тот же срок?

— Отряд Хаганы насчитывал примерно 500 человек. Насколько мне известно, оружие имели 20–30 человек.

— Вооружение Хаганы происходило против воли властей?

— Да, поскольку мы хотели сами контролировать ситуацию и быть совершенно уверенными в отражении существующей для ишува опасности. Факты доказывают, что мы оказались правы…

А в конце Рутенберг сказал:

— Эрец-Исраэль принадлежит народу Израиля. Если даже 80 000 евреев, живущих в ней, уничтожат, в страну придут другие евреи, и всё равно она будет еврейской. Но если Англия потеряет однажды Эрец-Исраэль, она потеряет её навсегда.

Секретарь комиссии скрупулёзно записал в протокол все вопросы полковника Уотерса-Тейлора и ответы Рутенберга. Полковник вздохнул и взглянул на членов комиссии. Те молча кивнули.

— Благодарю Вас, господин Рутенберг, Вы свободны.

Пинхас поднялся и вышел из кабинета. Он не побоялся сказать правду.

Военная администрация прекрасно знала, кто на самом деле руководит и организует еврейскую самооборону. Но они не решились арестовать его вместе с Жаботинским. Они понимали, что Рутенберг выполняет ответственную и важную работу под эгидой сионистской организации и близок с Хаимом Вейцманом. Они также знали о его большом международном авторитете. И когда его друг и девятнадцать парней из его отряда оказались несправедливо заточёными в тюрьме Акко, его голос был услышан и в Британском парламенте.

Глава III. Проект Рутенберга

Заседание Сионистской комиссии

Ещё в Италии и Америке знал Рутенберг, что в Эрец-Исраэль нет ни лесов, которые могли бы дать древесину, ни угля, ни нефти. Но есть вода. Однако дожди идут в ней только зимой. Воды, необходимые для орошения и производства электрической энергии в летнее время, будут доступны для использования только после того, как они будут собраны в предназначенных для этого водоёмах. Вода в них предназначена, прежде всего, для орошения. И только её оставшиеся запасы можно использовать для производства электричества. Эти предположения стали основой его деятельности по прибытии в страну.

Нахман Сиркин, давнишний друг Рутенберга, приехавший в Эрец-Исраэль в то же время и занимавшийся в ней, как член исследовательской делегации, экономическими проблемами, писал в одной из своих статей:

«Может ли страна развить на своей территории промышленность и сельское хозяйство, может ли она стать страной с большим населением — вопрос этот зависит от строительства большой электрической сети. Эрец-Исраэль невелика. Для того, чтобы в ней могли поселиться миллионы людей, есть необходимость в интенсивном хозяйстве и в создании мощной промышленности. Механическая сила, которая распространится по стране и приведёт в движение мёртвую материю, всё же первое условие технического развития. А из-за того, что в стране нет угля, следует, что механическая сила придёт благодаря электричеству…».

Идея электрификации страны путём использования водных ресурсов была понятна Рутенбергу задолго до репатриации. С первых дней в стране он искал квалифицированных специалистов для проведения измерений, инженеров и чертёжников для разработки проектов водного хозяйства. Он видел, что немало людей в военной администрации и в британском правительстве противодействуют политике «национального дома». Рутенберг понимал — его работа может стать мощным аргументом против этих сил во власти. Но главное, что двигало им — это бедственное положение евреев в Восточной Европе. Поэтому он торопился оформить проект и приступить к его осуществлению. Несмотря на его вовлечённость в текущие дела ишува и решающее участие в организации еврейской самообороны во время апрельских событий в Иерусалиме, ему удалось завершить исследование. В июне двадцатого года он представил Сионистской комиссии всеобъемлющее и подробное предложение по электрическому предприятию и системе обширного орошения Эрец-Исраэль.

В кабинете Менахема Усышкина собралось всё руководство комиссии. В эти дни в городе установилось сухое жаркое лето. Неподвижное голубое небо порой покрывалось серой приносимой ветрами из огромных пустынь пылью, и на несколько дней страна погружалась в удушающую пелену хамсина. Но сегодня за окном было прекрасное летнее утро, а мощные каменные стены здания позволяли сохранять прохладу и свежесть прошедшей ночи.

— Товарищи, — произнёс Усышкин, сидя в конце длинного стола. — Я собрал вас у себя по вопросу, имеющему огромное значение для будущего еврейского ишува. Наш друг и сотрудник Пинхас Рутенберг за необычно короткое время подготовил поистине национальный проект, связанный с водными ресурсами нашей страны. Не скрою, я нахожусь под большим впечатлением после вчерашнего поверхностного знакомства с ним. Уверен, что и вы сегодня почувствуете то, что чувствовую я. Пинхас, пожалуйста.

Рутенберг поднялся и подошёл к прикреплённой к стене доске, на которой заблаговременно повесил географическую карту с намеченными красным карандашом обозначениями. На маленьком столике перед ним он положил сделанный его людьми под его руководством документ. Он окинул взглядом собравшихся и начал говорить.

— Вы все прекрасно понимаете, что промышленное и сельскохозяйственное развитие страны невозможно без её электрификации и орошения. Единственный природный ресурс, которым обладает страна, это вода. Поэтому основой энергосистемы являются гидроэлектростанции. Мои сотрудники подготовили цветной проект на двух языках — иврите и английском. Вы прекрасно понимаете, почему на английском. Для реализации этого большого проекта необходимо получить одобрение Британского правительства, и я намерен без задержки отправиться в Лондон и представить его министрам.

Сиркин, присутствовавший на заседании, попросил прощенья и спросил его:

— Мы понимаем, что у нас нет никакого природного топлива: ни дерева, ни угля, ни газа и ни нефти. Страна находится фактически в пустыне. Дожди выпадают только зимой. Достаточно ли у нас воды для орошения и производства электричества, и в какой мере осуществление проекта экономически целесообразно?

— Мы с сотрудниками, — продолжил Рутенберг, — произвели множество измерений и собрали большой материал о количестве выпадающей с дождями и снегами воды, уровнях рек, озёр и морей, разнице высот между различными географическими точками, и способности почв поглощать влагу. Наши расчёты показывают, что размещённые в необходимых местах водоёмы позволят не только создать обширную систему орошения, но и произвести дешёвую электрическую энергию. — Рутенберг показал на карте места расположения водоёмов. — Экономичность проекта объясняется именно таким комплексным подходом: оросительные и электрические предприятия взаимодействуют друг с другом. Проект обеспечит инвесторам серьёзные доходы, а построение электрической сети будет способствовать развитию промышленности и сельского хозяйства.

— Правильно ли я понимаю, что это сионистский проект в масштабе всей страны? — спросил Исраэль Зиф. — Где экономика, там и политика, потому что в нём примут участие огромные массы нашего народа.

— Конечно, он значительно увеличит возможности приёма новых репатриантов, — ответил Рутенберг. — Принятие этого проекта сразу же обеспечит работой пятнадцать тысяч рабочих. Развитие промышленности и сельского хозяйства, вызванное строительством электрической сети и оросительной системы, создаст возможность для массовой репатриации, воодушевит евреев совершить алию, и убедит богатых евреев вложить в это предприятие свои деньги. Но в нашем проекте есть и важный социальный смысл.

Еврейские рабочие в Эрец-Исраэль готовы и способны выполнить любую сложную и изнурительную работу. Национальное воодушевление и самоотверженность выполняют очень важную функцию в производительности еврейского труда. Эрец-Исраэль станет еврейской только тогда, когда вся работа по её строительству будет осуществляться еврейскими рабочими. Строительство страны посредством арабской работы приведёт к созданию арабской Палестины, а не еврейской Эрец-Исраэль, вопреки любым еврейским капиталовложениям в неё.

— Я предлагаю принять проект, — взволнованно произнёс Усышкин. — Необходимо немедленно начать сбор средств, формирование аппарата управления проектом и проверку его специалистами. Рутенбергу следует незамедлительно отправиться в Лондон и представить его там. Есть ещё один аспект этого предприятия. Недавно в нашем городе произошли кровавые беспорядки. Я уверен, что улучшение благосостояния арабского населения убедит его лучше любых слов в том, что еврейское присутствие в этой стране им на пользу. Этот проект станет краеугольным камнем нашей экономики и обеспечит работой всех жителей страны.

Присутствующие одобрительно загудели и поднялись со своих мест. Они подходили к Пинхасу, восторженно его обнимали и жали ему руки. Потом листали лежащий на столике документ, толпились у карты на доске и улыбались, бросая взгляды на Рутенберга. Он сразу стал их кумиром, указавшим путь выхода из тяжёлого положения, в котором находилась страна.

Но в этот год произошло ещё одно важное для Рутенберга событие. Однажды дверь его иерусалимского кабинета открылась, и в проёме двери показался высокий молодой мужчина. Это был его младший брат Авраам. Удивление на лице Пинхаса сразу сменилось широкой улыбкой.

— Братишка, вот это сюрприз! — воскликнул он.

Он поднялся со стула и быстрым шагом подошёл к Аврааму. Братья крепко обнялись.

— Почему ты не сообщил мне о своём приезде? — спросил Пинхас.

— Я написал Вале, — ответил Авраам. — Она сообщила мне, где тебя найти. Я сел на корабль и вышел на берег в порту Яффо. Потом на перекладных добрался в Иерусалим. А здесь тебя знает каждая собака.

Двое зрелых мужчин, похожих друг на друга, впервые в жизни говорили, как равные, и были счастливы.

Авраам родился, когда Пинхас уже заканчивал гимназию. Они виделись, когда старший брат изредка наезжал в Ромны навестить родителей. Потом в эмиграции до Рутенберга лишь изредка доходили слухи о семье, братьях и сёстрах. Он слышал, что младший брат пошёл учиться. И теперь его неожиданное появление.

— У тебя, сестра рассказывала, правильная специальность, — весело произнёс Пинхас. — Мне нужны технически грамотные люди. Руководство одобрило мои проекты электрификации и орошения страны. Иди работать ко мне.

— Меня не нужно долго уговаривать, брат. Для этого я и приехал.

Через несколько дней Авраам приступил к работе в качестве инспектора-топографа на восточном берегу Иордана. Там и произошло однажды его знакомство с эмиром Абдаллой, важность которого братья тогда ещё не полностью сознавали.

Дорога Тверия — Цемах

Увы, выехать в Лондон Рутенбергу не удалось и в июне. Его попросил зайти к нему сэр Макдональд, возглавлявший в военной администрации отдел общественных работ. Приглашение не стало для него неожиданностью. От своих людей он уже знал, что администрация решила передать ишуву строительство дороги. Ещё в марте военный губернатор генерал Льюис Джон Болс, стремясь уменьшить количество войск на севере, задумал обеспечить их мобильность на Кинерете посредством трамвайной линии или небольших судов. Но 24 апреля бедуинские банды атаковали станцию Цемах, и военное правительство изменило первоначальный план.

Макдональд поднялся из-за стола навстречу ему и дружески пожал руку.

— Господин Рутенберг, генерал Болс просил меня поговорить с Вами. Садитесь, пожалуйста. Речь идёт о передаче в руки еврейских рабочих очень важного для нас шоссе.

— Речь идёт о дороге Тверия — Цемах!? — то ли спросил, то ли утвердительно заявил Пинхас.

— Именно о ней. Правительство поручило передать этот большой подряд именно Вам. Нам известно о Вашем предложении руководителям рабочей партии, в которой Ваше влияние весьма велико, принимать от британской администрации заказы на проведение масштабных общественных работ.

— Совершенно верно, сэр, — подтвердил Рутенберг. — Кацнельсон и Бен-Гурион тогда согласились со мной. Поднимается волна третьей алии. Она вызвана декларацией Бальфура и конференцией Сан-Ремо. Люди нуждаются в работе, а кибуцы и сельскохозяйственные объединения не в состоянии их трудоустроить.

— Прекрасно. Но должно быть только одно юридическое лицо, которое будет вести работу и нести ответственность за её исполнение. Вы не поможете нам найти такого человека?

— Дайте мне пару дней, сэр Макдональд. Мы с этим справимся. Хотелось бы получить от Вас пример какого-нибудь договора по строительству дорог.

— Конечно, я его Вам передам, и прямо сейчас. Кстати, утвержден бюджет этого проекта — 100,000 лир.

Он открыл верхний ящик письменного стола, вынул синюю папку и протянул Пинхасу.

— Там все необходимые материалы. Я жду Вас, господин Рутенберг. Дело не терпит отлагательств.

Пинхас понимал, что в ишуве нет людей, обладающих каким-то опытом и знаниями в строительстве дорог. Но упустить такой важный для новых репатриантов подряд недопустимо. В тот же день он направился к Кацнельсону, с которым у него с первых дней знакомства установились дружеские отношения. Тот сидел в маленькой комнате, служившей для заседаний руководства недавно созданной рабочей партии.

— Здравствуй, Берл. — Рутенберг грузно опустился на стул. — Я только что от Макдональда. Он предлагает нам большую и дорогостоящую работу.

— Дорогу Тверия — Цемах? — спросил Кацнельсон.

— Верно. Нам нужно срочно найти человека и поручить ему это дело.

В комнату вошёл Авраам Герцфельд и присел на свободный стул. Он сразу понял, о чём речь.

— У меня есть такой человек, очень сышлёный и деятельный, — сказал он. — Натан Харуви. Из Второй алии. Я его завтра сюда приведу.

На следующий день в комнате собрались все. Натан, ещё не осведомлённый о причине срочного вызова в Иерусалимский комитет партии, растерянно смотрел на Герцфельда.

— Натан, мы вчера получили от мандатного правительства крупный подряд на строительство дороги Тверия — Цемах длиной двенадцать с половиной километров, вдоль побережья Кинерета, — произнёс Берл. — Начальник отдела обществнных работ сэр Макдональд требует от нас одного представителя, который будет ответствен за его выполнение. Авраам хорошо тебя знает и рекомендует.

— Но я совершенно ничего в этом не понимаю, — сказал Харуви.

— Мы знаем, — парировал Рутенберг. — Но уверены, что у тебя светлая еврейская голова и ты справишься. Проект обеспечит работой сотни наших людей.

— Я понимаю, но этому надо ещё научиться, — с долей отчаяния произнёс Натан.

— Мы дадим тебе такую возможность, — продолжал Рутенберг. — Вчера я ещё раз виделся с Макдональдом. Он заинтересован в успехе и хочет помочь. Сейчас строится дорога Иерусалим — Ерихон. Он договорился с прорабом, чтобы тот тебя подучил и всё объяснил. Кроме того, он дал мне проект договора и материалы по строительству дорог. — Пинхас протянул ему синюю папку. — Сегодня почитай всё это, а завтра с утра подойди к отделу общественных работ и спроси о Смите, так зовут прораба. Он введёт тебя в курс дела.

— Мы со Шмуэлем Варшавским, — сказал Кацнельсон, — приготовили и подписали письмо в отдел общественных работ, дающее тебе полномочия заключить с ним договор на выполнение работ в качестве управляющего.

Берл положил на стол перед Натаном незаклеяный конверт. Тот взял его, вынул письмо, пробежал его глазами и сунул обратно в конверт.

— Как только подпишешь соглашение, подойди ко мне, — предложил Рутенберг. — Подумаем о найме рабочих, заработной плате и бытовых условиях. Это очень важно, потому что предстоит тяжёлая работа в условиях жаркого климата.

— Спасибо, Пинхас, — поблагодарил Харуви.

— Не скрою, я предлагаю мандатному правительству построить гидроэлектростанцию в Нахараим. Это в нескольких километрах от железнодорожной станции Цемах. Конечно, я приму на работу многих из тех, кто получит хороший профессиональный опыт на строительстве дороги. Кстати, это первый в ишуве проект, в котором объединение еврейских рабочих будет сотрудничать с государственным учреждением. Кстати, рядом с Цемахом Дгания — первый кибуц в стране.

Через три дня договор с отделом Макдональда был подписан, и Рутенберг с Харуви занялись организацией трудового лагеря. На следующий день они уже ехали в автомобиле на север по Иорданской долине. За рулём был тот же неутомимый Мендель, с которым Рутенберг объездил всю страну.

Место для лагеря они нашли на берегу Кинерета возле водолечебницы и сразу приступили к его обустройству. Репатрианты добирались сюда до станции Цемах по железной дороге из Хайфы. Многие приезжали из Тель-Авива и Иерусалима, немало людей было и из Тверии. Через две недели в лагере уже поселились рабочие всех профессий, инженеры и техники, врачи и медсёстры, водители и повара. Были приняты на работу даже учителя и деятели культуры. Поставили палатки возле купален «Горячих источников Тверии», где работники могли принять ванны после трудового дня.

— Думаю, Натан, пятьсот работников будет достаточно. Место удобное для людей. Можно и в озере купаться. Желаю успеха.

В тот же день Рутенберг вернулся в Иерусалим. Он получил необходимый опыт, который, он верил, скоро потребуется для его электрического предприятия. Но самым главным для него было создание трудовых батальонов еврейских рабочих, на которых можно будет возложить строительство страны. И он был уверен, что это ему удалось. Другой причиной его возвращения в Иерусалим являлась замена военной администрации в Эрец-Исраэль на гражданскую. Он ожидал прибытия Герберта Сэмюэла, с которым, несомненно, сотрудничать будет легче, чем с двуличными военными чинами. Кроме того, он надеялся, что новый правитель освободит из аккской тюрьмы Жаботинского и его соратников.

После поездки по стране в начале года у Сэмюэла появилось желание лично продвигать сионистский проект. Он стремился немедленно приступить к экономическому развитию страны, так как верил, что улучшение благосостояния всех её жителей постепенно сведёт на нет противостояние национальных лагерей и, в конце концов, к примирению арабов с проектом «национального дома». Рутенберг уже давно знал от Усышкина, что британское правительство предложило ему должность первого Верховного комиссара Палестины, и он, не колеблясь, согласился. Сэмюэл появился в стране в начале июля. Он сошёл с корабля в Яффо, одетый в белый парадный китель с золоченым шнурком и в стальном остроконечном шлеме колониального правителя на голове. При первой встрече с ним в Иерусалиме Рутенберг представил Сэмюэлу свой проект электрификации и орошения Эрец-Исраэль и напомнил ему о несправедливо осуждённом друге. Уже 7 июля Верховный комиссар объявил всеобщую амнистию для осужденных. «Дело Жаботинского» и его товарищей было закрыто, и они вышли на свободу.

Северная граница Эрец-Исраэль

В августе Рутенберг выехал в Лондон. В те дни там проходила сионистская конференция, на которой впервые, семь лет спустя после одиннадцатого конгресса, собрались еврейские предприниматели всего мира. Пинхасу очень важно было выступить и представить свой проект. Вновь ему пришлось обосновывать его экономическую целесообразность. В зале заседания находились люди, которые могли бы участвовать в финансировании. Но их интересовала прибыль от капитала, и конференция приняла решение создать экономическую комиссию во главе с сэром Альфредом Мондом. Рутенберг представил ей свой всеобъемлющий проект. Его проверка была поручена крупному специалисту в этой области. Он дал положительный отзыв и рекомендовал комиссии приступить к осуществлению проекта.

Рутенберг работал в конторе сионистской организации на Грейт Расел стрит 77, когда его пригласил на беседу служащий МИД Эрик Форбс Адам. Разговор был долгий и обстоятельный. После него между Ванситартом, ведшим переговоры в Париже, и его руководителями в Лондоне возникло острое противоречие. В те же дни Рутенберг понял, что над его планами занесён дамоклов меч отмены. В основе его проекта было убеждение, что британское правительство добьётся в переговорах с Францией включения реки Литани в границы Эрец-Исраэль. Но вскоре понял, что на переговорах возникли серьёзные проблемы.

А всё началось с секретного договора о разделе зон влияния между странами-

победительницами, подписанного весной 1916 года британским дипломатом Марком

Сайксом и французом Франсуа Пико. До определения границ дело дошло лишь в 1920 году. Тогда-то и выяснилось, что французы всё это время пребывали в твёрдой

уверенности, что Сирия простирается примерно до середины озера Кинерет. Их не волновало даже то, что барон Ротшильд приобрёл для поселенцев в Галилее и на Голанских высотах значительные земельные участки.

В эти дни Рутенберга пригласил на беседу в гостиницу Хаим Вейцман. В его свите, освещённой тусклым светом электрических ламп, находился, кроме хозяина, и хорошо знакомый ему председатель правления Всемирной сионистской организации Нахум Соколов. Ему было уже за шестьдесят, но, несмотря на преклонный возраст, он оставался энергичным и неутомимым. Когда Рутенберг зашёл в номер, Нахум поднялся с кресла и, не скрывая удовлетворения, пожал ему руку. Хаим обнял гостя и пригласил за столик, на котором стояли несколько блюд с закусками.

— Уверен, что ты не откажешься перекусить, — произнёс Вейцман. — В последние дни ты много работаешь и выступаешь.

— Не откажусь, Хаим.

— Тогда выпьем шотландский виски. Прекрасный напиток, смею заверить. Очень способствует здравому мышлению, не раз за время моей научной деятельности в этом убеждался.

Он взглянул на Нахума и Пинхаса и, не заметив с их стороны отказа, разлил виски по бокалам.

— Предлагаю тост за нашего дорогого друга и его превосходный проект, — сказал Соколов.

— Спасибо, Нахум, — поблагодарил Рутенберг. — Но я чувствую, что у нашего застолья есть серьёзная причина.

— Причина, конечно, имеется, Пинхас, — вздохнул Вейцман. — С одной стороны мы искренне рады твоему участию в конференции и находимся под большим впечатлением от твоего проекта. Ты знаешь, что ещё на Версальской конференции Британия приняла наше требование включить Литани в пределы Эрец-Исраэль.

— На этом основании и предложен проект строительства электростанции между озером Хула и Кинеретом, — произнёс Рутенберг.

— В конце прошлого года в Париже начались официальные переговоры, — продолжал Хаим. — Представители Британии потребовали сдвинуть границу в сторону Литани, но столкнулись с энергичным сопротивлением. Французы настаивали на принятии договора Сайкса-Пико. Источник разногласий между Британией и Францией заключается в разной интерпретации смысла политики национального дома. Французы, определил он, препятствуют по причинам, главным образом, политическим, максимальному толкованию этой политики и не признают необходимость в установлении для Эрец-Исраэль границ, которые подготовят её с хозяйственной и экономической точки зрения к превращению её в будущем в независимое еврейское государство.

— Я во время подготовки публикации Декларации Бальфура посетил Париж и Рим, — вступил в разговор Соколов. — Целью моей было убедить правительства Франции и Италии не противодействовать ей. Мне удалось не без помощи Эдмона де Ротшильда преодолеть упорное сопротивление Декларации со стороны влиятельных в этих странах антисионистских еврейских кругов.

— Я высоко это ценю, Нахум, — сказал Рутенберг. — Я знаком с такими деятелями. Они настаивают на интеграции евреев в западное общество. А цена этой интеграции — утрата национального самосознания и ассимиляция.

— К сожалению, это так, Пинхас, — согласился Вейцман. — Поэтому мы настаиваем на создании еврейского государства в Палестине. Я написал тогда письмо Ллойду Джорджу и потребовал не признавать линию Сайкса-Пико. Потом направил телеграмму Брандайзу с просьбой повлиять на Францию и Британию, чтобы в границы Эрец-Исраэль были включены Литани, истоки Иордана, равнины Хермона и Голаны. Но во Франции прошли выборы, и Жоржа Клемансо сменил Мильеран. Тот решил ответить на общественное давление в стране, и прежде всего консервативных военных кругов. Переговоры в Париже прервались на длительное время.

— Это заслуга и Герберта Сэмюэла, — заметил Рутенберг. — Я встречался с ним сразу после его назначения Верховным комиссаром. Он очень заинтересован в осуществлении моего проекта. Вообще, он оказался бойцом. Ему удалось сохранить за британским мандатом большую часть водных источников: всё озеро Кинерет, оба берега вытекающей из него реки Иордан, озеро Хула, ручей Дан и даже часть иорданского притока реки Ярмук. Но Сэмюэл на этом не остановился. Он написал лорду Керзону в МИД и потребовал разделить воды реки Литани, так как они необходимы для моего электрического проекта.

— Нам стало известно, что сейчас в правительстве сформировалась точка зрения распространить контроль мандатного правительства на притоки Иордана и особенно на Ярмук, как главный источник, питающий Иордан, — произнёс Вейцман. — Вопрос этот обсуждался недавно на межминистерской комиссии. Французы убедили британскую сторону, что не уступят в вопросе Литани. Керзон направил письмо переговорщику Ванситарту в таком духе. А я обратился к Бальфуру и заявил, что существует большая опасность нанесения значительного экономического ущерба политике национального дома без шансов на исправление.

— Этого нельзя допустить, — возмутился Рутенберг. — Я убедил тузов еврейского капитала инвестировать в мой проект. Я отправлюсь в Париж и остановлю этот позор.

— Там уже действует сионистское лобби, — сказал Вейцман. — Присоединись к нему.

— Так и сделаю, — согласился Пинхас.

Рутенберг поблагодарил за приём и отправился к себе в гостиницу, озадаченный неутешительными новостями. Он теперь знал, что терпит крах кампания Вейцмана по сбору средств, которую он организовал среди богатых евреев, и его желание показать потенциальным донорам розовую картину возможностей экономического развития Эрец-Исраэль. Он также понял, что, хотя его проект и находится под угрозой, но благодаря ему к территории Эрец-Исраэль могут быть присоединены значительные северные и восточные области. Его электрическое предприятие представляет собой сегодня решающий хозяйственно-экономический фактор в определении линии границы Эрец-Исраэль. Значит, поработал он не зря. И всё же можно ещё побороться за Литани.

Он обратился в посольство Франции с просьбой получить визу. Посол Франции отклонил его прошение. Рутенберг был возмущён. Он написал длинное и детальное письмо в канцелярию премьер-министра Мильерана. Он напомнил, что в конце Мировой войны был министром в белом одесском правительстве. Он объяснил, что царские служащие, бежавшие в Париж, распространяют слухи, что он, якобы, служил большевикам. Из-за них ему отказано в свободном въезде во Францию, интересы которой он защищал с исключительной преданностью в дни его службы в Одессе. Он обвинял и старших офицеров в Париже, утверждая, что они угрожают ему потому, что успели наложить руку на казённые деньги, которые украли в Одессе в дни развала там белого режима. А в конце письма заметил, что сегодня он проживает в Эрец-Исраэль, и что нет у него интереса «ни к чёрным, ни к красным». Весь его бизнес в проекте электрификации Эрец-Исраэль, и с этой целью он просит о поездке в Париж. Это письмо изменило позицию французских властей, и в начале октября он уже находился в Париже.

Надежда на изменение позиции Франции появилась у членов межминистерской комиссии в Лондоне, когда британский представитель в Париже Ванситарт сообщил им, что французы заинтересованы в некоторой корректировке границы к северу от Метулы из-за их желания проложить дорогу, которая свяжет этот городок с Баниасом. Члены комиссии решили предложить Ванситарту ответить, что правительство Британии взвесит позитивно предлагаемое изменение при условии, что французы, со своей стороны, согласятся на изменение, которое требует Британия в вопросе контроля над Ярмуком и истоками Иордана.

В первые дни он встретился с членами сионистского лобби и предпринял попытки задержать подписание соглашения о границах между мандатными территориями Франции и Британии. В киоске возле гостиницы он купил газету «Times». В передовой статье редакторы поместили подробную карту спорной территории и подчеркнули желание Франции забрать у Эрец-Исраэль восточные берега Кинерета и не допустить использование вод Литани и Ярмука. Статья его обрадовала: она наверняка повлияет на политику Британии и, возможно, поможет и ему изменить ход переговоров. Он попросил Ванситарта его принять. Разговор для английского дипломата оказался нелёгким. Сразу после него он направил срочное письмо в Лондон, где выразил опасение, что министерство приняло решение отступиться от переговоров, и что об этом ему сообщил Рутенберг. Эрик Форбс Адам поспешил ответить Ванситарту в Париж, что Рутенберг ввёл его в заблуждение, и что вся его беседа с ним включала лишь техническое и детальное описание его электрического проекта. Рутенберг не удовлетворился этой беседой и встретился с премьер-министром Мильераном.

Увы, его энергичные и неутомимые усилия успехом не увенчались. Французы потеряли терпение и потребовали, чтобы британцы подписали соглашение немедленно и без исправлений. Стало очевидно, что прекращение переговоров вернёт Британию к договору Сайкса-Пико, который, несомненно, был хуже предлагаемого соглашения. Во Франции в этом заинтересованы множество кругов, и среди них выходцы из армии, во главе которых генерал Генри Горо. Британское правительство склонялось к тому, чтобы не испортить отношения со своей союзницей Францией и решило не настаивать на принятии требований сионистов. В начале декабря на Даунинг-стрит 10 состоялась встреча Ллойд Джорджа и Мильерана, а через три недели было подписано окончательное соглашение. Франция отказалась передать Британии бассейн реки Литани и Голанские высоты, но согласилась на отдачу верхней Галилеи, верховий Иордана и части реки Ярмук. Французы признали важность водной проблемы для Эрец-Исраэль и предложили создать комиссию профессионалов для изучения источников воды на севере. Стороны не торопились закончить обсуждение линии границы. В первые месяцы 1921 года вопрос мандата на Эрец-Исраэль был передан из МИДа в министерство колоний во главе с Уинстоном Черчиллем, а после продолжительных задержек была учреждена англо-французская комиссия. По поручению Верховного комиссара Герберта Сэмюэла в неё вошёл в качестве специалиста по водным проблемам и Рутенберг. Но к тому времени его позиция в сионистском движении и в глазах ответственных работников министерства колоний решительно изменилась. В первой половине года были утверждены проекты электрического и водного предприятия, и он превратился в один из столпов экономического развития Эрец-Исраэль.

Переговоры о концессиях

В конце октября двадцатого года Рутенберг получил от Вейцмана письмо, адресованное Герберту Сэмюэлу. В нём Вейцман от имени сионистской организации предоставил ему полномочия в проведении переговоров для получения концессий на электрические предприятия. Ещё раньше, после выступления Рутенберга на конференции в сентябре, комитет представителей подал на рассмотрение мандатных властей Эрец-Исраэль его подробный проект. Нехемия де-Лима и Юлиус Симон отправили детальное письмо Сэмюэлу с предложением о концессии, которая обяжет делать из доходов предприятия инвестиции на развитие Эрец-Исраэль.

В начале декабря Рутенберг встретился с Верховным комиссаром. Сэмюэл, после назначения уж несколько месяцев работавший в стране, теперь прекрасно сознавал, что осуществление политики национального дома сталкивается с упорным сопротивлением арабского населения. Но он верил, что большие экономические проекты снизят накал страстей и убедят арабов в том, что деятельность еврейской общины им на пользу. Сэмюэл уже несколько раз разговаривал с Рутенбергом, ознакомившим его со своим обширным проектом, и питал к нему доверие и уважение.

— Слушаю Вас, господин Рутенберг, — сказал он после взаимных приветствий.

— Хотел бы обсудить с Вами вопросы продолжения прокладки дороги Тверия — Цемах. Мы столкнулись с проблемами археологии и выполнения условий коллектива рабочих.

— Я слышал о них. Я поговорю с сэром Макдональдом.

— Спасибо, сэр. Теперь самое главное. Концессии на электрические предприятия. Любое продвижение в этом вопросе гарантирует успех кампании пожертвований в Соединённых Штатах. Она начнётся вскоре, и я собираюсь принять в ней участие.

— Утверждение концессии, и её присуждение, невозможно до заключения мандатного договора. Но готов Вам помочь. Я дам Вам рекомендательное письмо. Оно будет свидетельствовать о нашей поддержке этого строительства.

— И ещё, господин Верховный комиссар. Следует ускорить прибытие инженера-специалиста для детальной проверки проектов, их технических и хозяйственных аспектов.

— К сожалению, лорд Алленби не нашел в Египте подходящего специалиста. Я обратился к Альфреду Монду. Он обещал помочь.

— Если позволите, я подготовил письмо, где изложил просьбы, связанные с электрическим предприятием.

— Оставьте мне его, — ответил Сэмюэл.

Он пожал Рутенбергу руку и положил письмо на стол.

После встречи Верховный комиссар приступил к выполнению его просьб. Он направил телеграмму министру иностранных дел, а потом письмо. В конце телеграммы комиссар сообщил о намерении Рутенберга выехать в Соединённые Штаты в конце января и о его желании быть принятым для разговора в МИД во время его транзитного пребывания в Лондоне. Работники министерства не возражали и приступили к поиску инженера для проверки проекта. Обратились и к итальянскому инженеру из Милана по имени Амадео. Тот засвидетельствовал, что хорошо знаком с Рутенбергом. Он детально проверил его проекты и одобрил их.

В двадцатых числах января Рутенберг прибыл в Нью-Йорк. Отсюда почти три года назад, вдохновлённый надеждами на освобождение еврейского народа февральской революцией, он отправился в Пьетроград. Разочарование во всеобщей справедливости и глубокий духовный кризис вернули его к сионистской идее национального дома. Сейчас он другой человек, смысл его существования — Эрец-Исраэль, её развитие и процветание. В Соединённых Штатах со времени его деятельности там в первые годы Мировой войны у него оставались многочисленные друзья. Он сообщил им о своём приезде. Через несколько дней его ждал влиятельный и искренний Луи Дембиц Брандайз. Ещё во время пребывания Рутенберга в Америке президент Вильсон поставил Брандайза членом Верховного суда. И это несмотря на то, что многие в сенате были против назначения еврея, к тому же известного своими радикальными взглядами. Ему было уже за шестьдесят лет, но он был полон энергии и планов. В тот день состоялось заседание Верховного суда, и по его окончании Брандайз вышел к Рутенбергу в судейской мантии. Друзья тепло обнялись.

— Рад тебя видеть, Пинхас, — сказал Луи. — Пойдём в мой кабинет. Угощу тебя кофе.

Они сидели напротив друг друга в больших кожаных креслах и вели бесконечный разговор о стране, которую мечтали построить.

— Мы с тобой разминулись в прошлом году в Палестине. Ты был на севере. Я слышал, твой проект получил высокую оценку комиссии Альфреда Монда.

— Не только. Комиссар Сэмюэл тоже возлагает на него большие надежды. Он даже вручил мне рекомендательное письмо. Я тебе его почитаю.

Он открыл портфель и вынул из конверта сложенный лист плотной бумаги.

— Вот самое главное:

«Я прошу выразить полную благосклонность нашей администрации к принципам, на которых базируются твои предприятия, и выразить нашу признательность в том, что этим предприятиям предназначена огромная роль в развитии Эрец-Исраэль и вообще еврейского национального дома в частности».

— Сильно сказано, Пинхас. Но этого мало. Наши толстосуммы не будут вкладывать деньги в неприбыльное дело.

— Я уже неоднократно говорил об экономической целесообразности предприятий. Готов доказать это ещё раз. Я взял с собой все материалы.

— Правительство Британии должно предоставить тебе концессию на строительство предприятий. Кроме того, потребуются огромные деньги. Ты, Пинхас, ступил на трудный путь.

— Когда я представлю англичанам собранные здесь деньги, они заговорят иначе. Поэтому я в Америке. Надеюсь, у меня получится.

— Я советую тебе основать не общественную, а частную компанию. Для здоровой экономики еврейского государства необходима частная собственность и инициатива. А что касается сионистских финансовых учреждений, они должны использоваться не как общественные фонды, а как обычные инвестиционные и соблюдать принципы рентабельности.

— Я понимаю тебя, Луи. В капиталистических Соединённых Штатах эти идеи прекрасно себя зарекомендовали. Но в Сионистской организации преобладают социал-демократические теории. Думаю, что Вейцман с тобой не согласится. Он тоже живёт не в социалистическом обществе, но вынужден руководствоваться социалистическими воззрениями, преобладающими в Палестине.

— Верно, Пинхас, ему приходится отвергать мои предложения. Очень жаль. Но к этому страна всё равно придёт, наломает дров, разобьёт лоб, но придёт.

— Поэтому, Луи, не говори Хаиму, что ты меня наставлял на капиталистический путь. Я работаю в Эрец-Исраэль от имени Сионистской организации и на её деньги. Она наняла меня, как специалиста, для планирования и строительства электрических и оросительных предприятий. Пока у меня с ней нет никаких противоречий.

— Когда у тебя состоятся встречи с нашими финансовыми тузами?

— Послезавтра в Нью-Йорке, в пятницу в Филадельфии. Мне друзья очень помогают организовать конференции.

— Я поговорю со своими знакомыми. Расскажу о твоём доходном предприятии. Кроме того, с прошлогодней поездки я вынашиваю план создания Палестинского акционерного общества и Палестинский фонд для экономически нерентабельных проектов.

— Это правильно, — одобрительно кивнул Пинхас. — Спасибо, Луи.

Рутенберг допил уже охладившийся кофе, попрощался и вышел на улицу.

Кампания в Соединённых Штатах была успешной, и Сионистская организация значительно пополнила свои фонды. Друзья провожали Рутенберга в Нью-Йоркском порту, уверенные в успехе его предприятия.

Лондон встретил его туманом и слякотью от выпавшего накануне снега. На эти февральские дни была запланирована первая его встреча со служащими министерства иностранных дел. Планы развития Эрец-Исраэль появились в повестке дня министерства ещё и потому, что в январе обратились в МИД несколько больших британских компаний и предложили свои услуги. Электрическое и оросительное предприятия находились в начале списка предприятий развития, по которым эти компании засвидетельствовали свои знания и богатый опыт. МИД вынужден был отреагировать с большой официальностью и отказать просителям по формальным причинам: договор о мандате пока не утверждён. Рутенберг знал о предложении компаний из газет. Он сознавал, что это угроза его планам и нужно поторопиться.

Его принял ответственный сотрудник министерства Эрик Форбс Адам. Он передал ему карты и другие конфиденциальные документы, касающиеся принятых в Индии и Египте систем орошения. Рутенберг был с ними знаком. Разговор перешёл на проект в Эрец-Исраэль. Рутенберг показал свои подробные карты. Он объяснил, что планирует строительство водохранилищ на Литани, Ярмуке и Иордане, канала для проведения вод Литани в Иордан и системы плотин вдоль его трассы для орошения и производства электроэнергии. Он уже знал, что правительству Британии не удалось включить бассейн реки Литани в границы Эрец-Исраэль, и был готов к вынужденному изменению проекта. Поэтому представил Адаму и более скромный — строительство электростанции на Ярмуке и Иордане, хотя его осуществление зависело от положительного решения вопроса электрификации железных дорог.

Политика МИД в отношении концессий не изменилась: следовало воздержаться от их утверждения до подписания мирного договора с Турцией. Но в письме в министерство колоний Эрик Форбс Адам всё же рекомендовал провести интервью с Рутенбергом и получить от него сведения об электрическом предприятии. Давление на министерство колоний принять его для беседы предпринял также Альфред Монд. Он советовал немедленно утвердить проект Уджа, электростанции на Ярконе, а проект строительства станции на Иордане и Ярмуке незамедлительно передать на экспертизу специалистов.

В середине февраля на должность министра колоний был назначен Уинстон Черчилль. Он потребовал открыть новый отдел, который займётся вопросами управления новыми мандатными территориями Ближнего Востока. Как раз с начальником этого отдела Джоном Шакборо и предстояло познакомиться Рутенбергу. Разговор с ним произвёл на Шакборо сильное впечатление. Полученную информацию он передал Черчиллю и посоветовал министру поговорить с Рутенбергом.

Вейцман, заинтересованный в продвижении проектов развития и следивший за переговорами Рутенберга, однажды попросил его зайти к нему. Рутенберг хорошо знал своего приятеля и понял, что предстоит важный разговор.

— Привет Хаим. Ты, наверно, хочешь знать, как идут дела?

— Я, Пинхас, в курсе дела. Думаю, всё идёт неплохо. Спасибо за большую помощь в американской кампании.

— Моё участие было необходимо, ты же знаешь. Да что греха таить! Для меня эта поездка была не только заботой. Там у меня много друзей, с которыми я создавал Американский Еврейский конгресс.

— Пинхас, я позвал тебя не ради красного словца. Появилась прекрасная возможность ускорить получение концессий. Вчера я встретился с Уинстоном. Он уже знает о твоём проекте от Джона Шакборо. Дело в том, что в начале марта Черчилль отправляется на конференцию в Каир. Но это ещё не всё. После конференции он планирует посетить Эрец-Исраэль.

— Я, кажется, догадываюсь, что ты хочешь мне предложить, — произнёс Пинхас. — Использовать случай и встретиться с министром.

— Верно. Я напишу Сэмюэлу, чтобы он организовал вашу встречу.

— Нахожу твою идею разумной, Хаим. Сегодня начну сворачивать свои дела в Лондоне и готовиться к возвращению.

— Прекрасно, Пинхас. Уинстон умный человек и очень поддерживает сионистский проект национального дома. Думаю, он поможет и с концессиями.

Они попрощались, и в тот же день Рутенберг купил билет на идущее в Яффо судно.

Вейцман поторопился отправить Сэмюэлу письмо, в котором написал: «Господин Рутенберг уехал в Эрец-Исраэль и собирается прибыть туда 20 марта. Он везёт с собой неоценимые отчёты и важную информацию. Поскольку я сознаю, какой большой интерес ты выражал всегда к его предприятию, нет у меня ни капли сомнения, что будут предприняты все возможные меры, чтобы ускорить выдачу требуемых концессий и позволить начать работу фактически». Он намёками просил у Сэмюэла осуществить встречу Рутенберга с министром колоний, если он действительно посетит Эрец-Исраэль.

Глава IV. Уинстон Черчилль

Каирская конференция

Уинстон Черчилль впервые столкнулся с евреями в доме своего отца. Рэндольф был известен тесной дружбой с евреями и завсегдатаями привилегированных британских клубов, членом которых состоял он, и слишком часто и в большом количестве приглашал евреев к себе домой. Уинстон полностью перенял отношение отца к евреям и смолоду обзавелся среди них близкими друзьями. Будучи уже молодым членом парламента, он познакомился на своем избирательном участке в Манчестере с перебравшимся год назад в Англию из Женевы химиком Хаимом Вейцманом. Мимолетное знакомство на митинге, где выступал Черчилль, переросло в дружбу, длившуюся всю жизнь. В начале Мировой войны Черчилль, Первый лорд адмиралтейства, вызвал к себе Вейцмана, занимавшегося исследовательской работой в Манчестерском университете. Англия остро нуждалась в ацетоне — растворителе, использовавшемся при производстве кордита, важнейшего взрывчатого вещества. Вейцман не подвёл. Он разработал технологический процесс и наладил производство ацетона. Черчилль был за это безмерно ему благодарен. Уинстон Черчилль активно поддерживал обязательства Англии по созданию в Палестине еврейского национального очага. И всемерно способствовал максимальной их реализации, поскольку считал сионизм противовесом большевизму.

Процесс государственного обустройства территории Оттоманской империи был юридически завершен Советом Лиги наций на конференции в Сан-Ремо в апреле 1920 года. На все будущие государства были выданы мандаты. Течение истории, как известно, необратимо. Оно исключило участие Соединённых Штатов в судьбе Великой Порты. Конгресс США, где большинство стояло на позиции изоляционизма, не утвердил закон о вхождении в Лигу Наций, созданную по предложению США. Этим Конгресс лишил Соединённые Штаты формальной возможности получить мандат на Палестину. Проект США для Ближнего Востока предусматривал воссоздание государственности Израиля на всей территории Оттоманской провинции Палестина, приблизительно соответствующей границам исторического Израиля. Для остальных территорий поверженной империи формирование государств должно было происходить на основе провозглашенного президентом Вудро Вильсоном права наций на самоопределение. Но история пошла другим путём. Уже в начале войны в Каире была создана специализированная организация, отвечавшая за деятельность на территории Оттоманской империи в ходе войны и после ее завершения. Она планировала, после победы, создать на территории Оттоманской империи систему государств, зависимых и управляемых Британской империей. Повторяя модель установления британского господства в Индии, она хотела привести к власти в этих странах зависимые от них монархические режимы. Как главный инструмент установления британского влияния она разработала и реализовала проект виртуального «арабского освободительного движения». Его главой был выбран аравийский племенной вождь «великий шериф Мекки» Хусейн ибн Али аль-Хашими. Он и его наследники — Хашимиты. Они назывались Хашимитами по имени легендарного предка — Хашима, сына родоначальника племени курейш, к которому принадлежал сам Мухаммед. У них было хорошее исламское обоснование права на власть. Хусейн был управителем святых мест ислама Мекки и Медины, правителем Хиджаза, области в западной части Аравийского полуострова.

Томас Эдвард Лоуренс, известный как Лоуренс Аравийский, пообещал «великому шерифу из Мекки» Хусейну ибн Али аль-Хашими, что Хашимиты будут властвовать над всеми арабами, если он станет союзником Великобритании в войне с Оттоманской империей и возглавит поход с целью «освобождения арабских земель». Министр по делам колоний предоставил Лоуренсу полную свободу действий при подготовке мирного соглашения по Ближнему Востоку.

В начале 1921 года всё управление подмандатными территориями было сосредоточено в руках министерства по делам колоний. После консультаций с руководством Форин Оффиса, Черчилль принял решение о созыве специальной конференции и избрал местом её проведения Каир. Туда он и направился с семьёй в марте 1921 года, прихватив с собой своего ближайшего друга и советника Лоуренса — археолога, путешественника, разведчика, писателя и дипломата. В конференции, собравшейся в гостинице «Семирамида», приняли участие Верховные комиссары Ирака и Палестины Перси Кокс и Герберт Сэмюэл, резиденты Великобритании в Адене и Персидском заливе, губернатор Сомали, командующий британскими войсками в регионе Эдмунд Алленби и специалисты по Арабскому Востоку. Председательствовал Уинстон Черчилль. Главным вопросом на конференции стало избрание короля Ирака. По глубокому убеждению Кокса и по соглашению, достигнутому Лоуренсом, им должен был стать представитель хашимитов. Среди сыновей шерифа Хусейна особо выделялся Фейсал. У него был опыт ведения военных действий и сотрудничества с Великобританией. Он обладал способностями энергичного правителя, необходимыми ввиду сложившейся в Месопотамии ситуации. По настоянию Черчилля, стремившегося под давлением парламентской критики и общественного мнения к радикальному сокращению расходов по управлению подмандатными территориями, конференцией был утвержден план поэтапного свертывания военного присутствия Великобритании в Ираке.

Черчилля волновало также положение в Палестине. Территории, расположенные к востоку от реки Иордан, находились в сфере компетенции «правительства» Фейсала и входили в одну из зон ответственности администрации Эдмунда Алленби. Ситуация на заиорданских территориях продолжала, однако, оставаться весьма напряженной из-за непрекращающихся межплеменных столкновений и участившихся набегов бедуинов и ихванов из Неджда. Вопрос нужно было решать. Черчилль написал Дэвиду Ллойд-Джорджу о своем намерении предложить Абдалле собраться в конце марта в Иерусалиме для всестороннего обсуждения ситуации.

По пути в Иерусалим поезд Черчилля оказался в Газе окружённым большой демонстрацией протеста против Британского мандата в Палестине. Несмотря на опасения главы правительства, министр по делам колоний всё же начал переговоры с Абдаллой. Мандат Лиги Наций прямо запрещал Великобритании передавать любую часть территории любому другому государству, кроме государства евреев. Но у правительства Великобритании сложилась щекотливая ситуация — в 1921 году стало явно, что оно обмануло Хашимитов. Сын «шерифа из Мекки» Абдалла, провозглашенный королем Сирии, был силой изгнан французами из Дамаска, куда британцы посадили его королём, и он со своими сторонниками бежал на захваченном им поезде. В районе Аммана горючее кончилось, и поезд остановился.

Абдалла приехал в Иерусалим на переговоры. Сначала Черчилль пытался уговорить его продолжить путь в Хиджаб. Но эмир знал, что в Аравии вооружённый конфликт между хашимитами и саудитами. Ехать на такую войну Абдалла категорически отказался, а Черчиллю надо было решить проблему. Уинстон предложил Абдалле создать для него эмират в обмен на его отказ от претензий на трон в Дамаске и обещание прекратить бандитские набеги на Сирию. Абдалле была передана вся территория восточнее реки Иордан. Эмир вначале потребовал контроля над всей территорией мандатной Палестины. Черчилль отказался. Западная Палестина, от Средиземного моря до реки Иордан отводилась для учреждения еврейского национального очага. Когда Абдалла выразил беспокойство и страх от создания еврейского царства к западу от реки Иордан и по поводу распространения политики национального дома на Трансиорданию, Черчилль и Сэмюэл его успокоили. В результате уговоров и значительных финансовых посулов Абдалла согласился с британскими предложениями, оговорив при этом свое желание, перед окончательным решением, проконсультироваться с отцом Хусейном и братом Фейсалом. Во время шестимесячного переходного периода в Заиорданье должны были быть созданы условия для формирования автономного, контролируемого британскими властями эмирата.

Известие о такой договорённости с Абдаллой вызвало протест руководства сионистской организации. Вейцман выразил Черчиллю несогласие с отделением Трансиордании от подмандатной территории Палестины. Увы, имперские интересы оказались превыше обязательств Британии перед евреями.

В Иерусалиме

Решив все основные вопросы Каирской конференции, Черчилль предвкушал удовольствие от поездки по стране. Вчера он с большим чувством выступил на горе Скопус, где два года назад Хаим Вейцман, барон Ротшильд и генерал Алленби заложили тринадцать камней будущего Еврейского университета. Иудейская пустыня, долина Иордана и северный берег Мёртвого моря, открывшиеся с её вершины, до сих пор будоражили его воображение. Впервые он ощутил величие и древность Палестины. А сегодня Черчилль сидел на балконе особняка, принадлежавшего мэру Иерусалима, и смотрел на хорошо видимые отсюда Дамасские ворота и городские стены, построенные ещё в шестнадцатом веке по велению султана Сулеймана Великолепного. Апрельское солнце стояло над городом, переживавшим сейчас своё возрождение под управлением правительства британского мандата. Министр курил свою неизменную сигару и наслаждался неожиданно-ранним теплом иерусалимской весны. Время от времени на балкон выходила его жена Клементина, предлагая что-нибудь выпить, и сейчас на маленьком круглом столике стояли чашка кофе и блюдце с галетами. Черчилль испытывал явное удовлетворение результатами своей ближневосточной поездки. Лишь немногие тогда понимали, что, благодаря его политической мудрости, достигнут важный дополнительный эффект — усилилось влияние империи в богатом нефтью регионе. Десять лет назад Черчилль, будучи Первым лордом адмиралтейства, активно занимался модернизацией британского военного флота. Одним из его решений стал переход с угля на жидкое топливо. Морское ведомство выступало против такого шага — Британия была богата углём и не обладала собственными залежами нефти. Тогда Черчилль и сделал свой гениальный ход: он инициировал выделение денежных средств на приобретение 51 % акций Англо-Иранской нефтяной компании. Это дело имело серьёзные политические последствия — район Персидского залива стал зоной стратегических интересов Великобритании.

Испытывая симпатии к евреям, Черчилль всё же недолго утруждал себя сомнениями в некоторой неэтичности и аморальности своего решения. В течение считанных дней до его выезда на Ближний Восток, когда он занимался делами министерства, он просил служащих нового отдела Ближнего Востока Джона Шакборо, Хуберта Янга и Томаса Эдуарда Лоуренса составить записку о главных проблемах, стоящих перед ним в управлении мандатными территориями Эрец-Исраэль и Месопотамии. В ней-то и были изложены причины для отрыва Трансиордании от территории Эрец-Исраэль. Его служащие утверждали, что в этом нет нарушения обязательств, которые дала Британия еврейскому народу. Поэтому он и пошёл на то, чтобы подарить эмиру Абдалле значительную часть территории, предоставленной Лигой Наций еврейскому народу для создания государства. Да и правительство склонялось к тому, что Декларация Бальфура не означает, что вся территория Палестины должна со временем стать еврейским национальным домом. Так же понимал её и Верховный комиссар Герберт Сэмюэл. Третья алия, вызванная оптимизмом, с которым евреи приняли решение конференции в Сан-Ремо, набирала силу. Но было очевидно, что арабское население страны значительно больше, а приобретённые Ротшильдами и Еврейским фондом земли составляют лишь малую часть территории западной Палестины. Сионистская организация, отправив Черчиллю ноту протеста, вскоре смирилась с этим решением, а Ваад Леуми, национальный комитет ишува, молча проглотил горькую пилюлю. Только Зеэв Жаботинский и некоторые члены Исполкома Сионистской организации сознавали, к каким последствиям это может привести в будущем.

Эта поездка нужна была Черчиллю и для бесед и знакомства с жителями Палестины. Он хотел понять отношения между евреями и арабами. Ведь его министерство по делам колоний должно было построить и проводить правильную политику еврейского национального дома. На следующий день Черчилль сидел в кабинете Сэмюэла, пригласившего его на встречу с представителями Ваад Леуми. После переговоров с Абдаллой Черчилль уже встретился с делегацией палестинских мусульман и христиан. Герберт уже рассказал ему, что собрание депутатов еврейской общины выбирает исполнительный орган, так называемый Национальный комитет, Ваад Леуми, который управляет делами ишува. В комнату вошли несколько человек. Один из них, худощавый мужчина лет под шестьдесят в очках с седой косматой бородой и чёрной кипой на голове, был одет в чёрный костюм, который тогда носили религиозные евреи-ашкенази. Другие делегаты были в обычных гражданских костюмах и не вызвали у Черчилля особого интереса. Каково же было его удивление, когда Верховный комиссар представил этого странного человека.

— Раввин Авраам Ицхак Кук, председатель Национального комитета.

Мужчина в кипе поднялся и лёгким кивком головы поприветствовал министра.

— Господин министр, почти пять лет, с начала этой страшной войны, я служил раввином в Лондоне, — произнёс он на английском языке. — Не скрою, я тогда познакомился со многими сионистскими деятелями. Они хорошо говорили о Вас, высоко ценили Вашу поддержку еврейского народа. Не скрою, я был несколько разочарован Вашим решением отдать большую часть Палестины эмиру Абдалле. Но бог Вам судья. Я всё же хотел бы выразить признательность всей делегации за Ваше доброе отношение к нашему стремлению построить здесь, на святой земле, национальный дом.

— Несколько дней назад я в этом кабинете встречался с представителями арабского населения. Они вручили мне меморандум с протестом против Британской политики в Палестине. Жаловались, что из-за вызванных прошедшей войной финансовых проблем Британия продала их страну сионистам. Они были недовольны тем, что Верховным комиссаром назначен еврей несмотря на то, что подавляющее большинство населения страны арабы. Они предостерегали от доминирования евреев в торговле, возражали в продаже им земельных участков и протестовали против назначений на важные посты сионистов и их высоких окладов. Они призвали аннулировать Декларацию Бальфура и приостановить еврейскую иммиграцию.

— И что же вы ответили им, господин министр? — спросил обескураженный Авраам Кук.

— Я сказал им, что национальный дом для евреев хорош для мира, хорош для евреев и Британской империи. Но он также хорош и для арабов, проживающих в Палестине. Кроме того, хочу Вас заверить, что я хорошо знаком с лордом Бальфуром. Он говорил об учреждении в Палестине национального дома для евреев, а не о превращении всей Палестины в еврейский национальный дом. Декларация не означает, что еврейское правительство будет господствовать над арабским народом.

— Несомненно, наше здесь присутствие не лишает арабских жителей их законных прав и свобод, — подтвердил Кук. — По возвращению из Великобритании я стал раввином Иерусалима и хорошо знаю обстановку в городе. Мусульманам не причиняется никаких препятствий для молитв на Храмовой горе и посещения мечети Аль-Акса. Но я очень опасаюсь Амина аль-Хусейни. В апреле прошлого года он организовал здесь антиеврейские беспорядки.

— Я им ещё сказал, что правительство империи убеждено: сионизм принесёт процветание, благосостояние и преимущества арабскому населению этой страны. А что касается Верховного комиссара Герберта Сэмюэла, то его назначение объясняется тем, что правительство выбирает служащих по критериям профессионализма и опыта работы.

— Мы очень Вам благодарны за готовность выслушать нас, господин министр, — попрощался раввин.

— Это я должен благодарить за весьма интересную беседу. Я знаком со многими евреями. И давно пришёл к заключению, что народ, так много совершивший во благо мировой цивилизации, должен получить своё государство в Палестине, его исторической родине.

Вы, евреи, воодушевлены высоким духом справедливости и идеализма, и ваша деятельность дарует благословение этой стране.

— С божей помощью, господин министр, мы его получим, — произнёс Авраам Кук.

Он поднялся со стула и направился к двери. За ним, кланяясь Черчиллю, потянулись к выходу все остальные члены Национального комитета.

— Интересный человек этот раввин, — сказал Черчилль.

— Он большой знаток Торы и Талмуда и знаменитый каббалист, — заметил Сэмюэл. — Но главное для нас другое. Он создатель философской концепции религиозного сионизма. Согласно ей создание государства Израиль является началом мессианского избавления. Для верующих евреев это серьёзная причина совершить репатриацию.

— Чрезвычайно интригует, Герберт. Хотелось бы с ним ещё раз поговорить.

— Я для тебя такую встречу организую, Уинстон. Но я сейчас озабочен твоей поездкой по стране. Пригласил для этого одного замечательного человека. Он ждёт в приёмной.

— Кто он? — спросил заинтригованный Черчилль.

— Инженер Пинхас Рутенберг.

— Постой, Герберт. Мне о его проектах поведал Джон Шакборо, начальник отдела Ближнего Востока в моём министерстве. Не ожидал встретиться с ним в Палестине. Позови-ка его.

Сэмюэл взял в руку колокольчик и позвонил. В дверях кабинета появился секретарь.

— В приёмной находится господин Рутенберг. Пусть войдёт.

Секретарь кивнул и удалился. Через некоторое время дверь кабинета открылась, и на пороге показался крупный моложавый мужчина в чёрном костюме.

— Садитесь, Пинхас. Министр колоний Уинстон Черчилль хочет познакомиться с Вами.

— Господин Рутенберг, я осведомлён о Ваших крупных проектах в Палестине. Мои служащие написали мне, что Вы желаете получить на них концессии.

— Я беседовал с Джоном Шакборо, — ответил Рутенберг. — Он отнёсся к ним с интересом. Я объяснил ему, что у моих предприятий есть серьёзные политические преимущества. Население страны растёт. Они обеспечат работой множество людей. Кроме того, я думаю, если мои проекты будут утверждены правительством, это станет для населения явным подтверждением того, что оно заинтересовано в экономическом развитии страны.

— Он известил меня о вашем разговоре, — произнёс Черчилль. — И я заинтригован и хочу, чтобы Вы представили мне свои проекты.

— Где Вы, господин министр, хотели бы встретиться? — спросил Рутенберг.

— Не люблю формальностей. Англичанам вообще свойственно совершать самые важные дела в непринуждённой обстановке. Приходите завтра ко мне пообедать, часам к двум. Поговорим и всё обсудим.

— Благодарю за приглашение, — улыбнулся Рутенберг.

Он с интересом смотрел на Черчилля, вальяжно сидевшего в кресле. Склонность к полноте уже стала понемногу проявляться в его облике, но он весь был словно заряжен энергией и внушал уважение своей очевидной харизмой. Пинхас попрощался и вышел из кабинета, сознавая, что этот влиятельный и умный политик может реально помочь ему в получении концессий.

— Вот и прекрасно. — Сэмюэл был доволен и не скрывал удовлетворения. — Я, Уинстон, в строительстве этих предприятий весьма заинтересован.

— Не сомневаюсь, Герберт.

— Выпьем-ка чаю. Надеюсь, он ещё не остыл.

Сэмюэл подошёл к стоящему у стены столику с большим фарфоровым чайником, двумя чашками и блюдом с пахнущим ванилью бисквитом.

На следующий день Рутенберг в назначенный час позвонил в колокольчик входной двери особняка. Открыла ему худощавая женщина, напоминавшая многих английских леди, которых Пинхасу приходилось видеть в Лондоне. Он сразу сообразил, что эта дама — баронесса Клементина Спенсер-Черчилль, жена Уинстона, и учтиво представился. Убедившись, что стоящий на крыльце крупный симпатичный мужчина приглашён мужем, Клементина вежливо кивнула и без лишних вопросов провела его в гостиную. Министр неожиданно для Пинхаса легко и энергично встал с кресла и пожал ему руку.

— Господин Рутенберг, пока жена накрывает на обед, введите меня в курс дела.

— Проекта у меня два. Первый — это электростанция на реке Яркон, недалеко от её впадения в Средиземное море. Она обеспечит электричеством Яффо, Рамле, Лод, еврейские поселения равнины Шарон и Самарию, где много арабских деревень. Второй проект — гидроэлектростанция в месте впадения реки Ярмук в Иордан. Я предлагаю электрифицировать проходящую по Изреельской долине и северной Самарии железную дорогу, соединяющуюся в Заиорданье с хиджазской. Станция позволит, кроме того, осуществить электроснабжение Хайфы, Афулы, Тверии, Бейт-Шеана, Дженина и Шхема, Иорданской долины и северо-западной части Трансиордании.

— Это очень серьёзные проекты, — сказал Черчилль. — Я понимаю, что второй стороной медали у каждого из них является оросительное предприятие.

— Конечно, господин министр. Ведь для работы электростанции необходим мощный поток воды, обеспечиваемый перепадом высот. Его создаёт водохранилище, служащее для создания напора, вращающего турбины генераторов. Оно же служит и резервуаром воды, которая используется на орошение.

— С моей непрофессиональной точки зрения, Пинхас, Ваши проекты покроют электрической и водной сетью практически всю территорию западной части Палестины. Это обеспечит развитие промышленности и сельского хозяйства и освещение улиц и жилых домов.

— Именно в этом и заключается мой план, господин Черчилль. Мои предприятия являются базовыми для развития Эрец-Исраэль. Они обеспечат электроэнергией и водой всю страну.

— Я слышал, Пинхас, что вначале Вы планировали построить гидроэлектростанцию на Иордане к северу от озера Кинерет.

— Мой проект включал строительство канала между рекой Литани и Иорданом, осушение долины Хула и строительство электростанции. Там серьёзный перепад высот, что создало бы хороший поток воды. К сожалению, Британии не удалось получить для Палестины бассейн Литани. Но всё же возможность осуществления проекта существует, хотя его мощность будет значительно меньше.

— Эти проекты требуют больших инвестиций. Мне известно, что Вы с Вейцманом начали заниматься сбором средств.

— Верно. Кампания идёт неплохо. Но у большинства вкладчиков нет мотивации. Поэтому сейчас самое важное получить концессии на оба эти предприятия.

— Но вкладчики хотят заработать. Предприятия обеспечат им прибыль?

— Я со своими специалистами выполнил расчёты, — Рутенберг положил на стол

папку с документами и открыл её в нужном месте. — Предприятия эти весьма доходны и рентабельны.

— Я бы хотел увидеть эти места. Предлагаю Вам, Пинхас, присоединиться ко мне и сопровождать меня в поездке. Вы не возражаете?

— Я с большим удовольствием присоединюсь к Вам, — произнёс Рутенберг.

— Через три дня я рассчитываю отправиться в путь. Не скрою, мне очень понравились Ваши проекты. Они-то как раз и позволят обустроить вашу страну.

В гостиную вошла Клементина.

— Уинстон, обед на столе, — без обиняков сказала она.

— Спасибо, дорогая. Пинхас, обсудим все вопросы за обедом.

Они поднялись с кресел и направились в столовую вслед за баронессой.

Поездки с Рутенбергом

Сионистская организация пристально наблюдала за поездкой Черчилля в Эрец-Исраэль. В страну приехал и Нахум Соколов, прекрасно сознававший, что от неё будет зависеть формируемая сейчас в правительстве политика Британского мандата в Палестине. Накануне отъезда министра из Иерусалима он попросил Рутенберга зайти к нему, чтобы объяснить необходимость убедить Черчилля в осуществлении сионистского плана развития Палестины. Да и сам Пинхас всё отлично понимал.

Два автомобиля выехали из города на восток. В первом находились Черчилль с Рутенбергом, а во втором — Клементина с сыном и дочерью. Чета Черчилль решила взять с собой в путешествие и детей. С обеих сторон дороги возвышались голые безжизненные холмы Иудейской пустыни. Потом дорога вырвалась из плена песчаных гор, и справа неожиданно показалось блестящее незыблемое пространство Мёртвого моря, а слева простёршаяся далеко на север Иорданская долина. Дорога свернула налево, и они въехали в арабское селенье.

— Это, должно быть, Иерихон? — спросил Черчилль, — Так мне подсказывают мой скромные познания в истории и географии.

— Да, — кивнул Рутенберг. — Старинный город, первый в Ханаане, завоёванный евреями под предводительством Иегошуа-бин-Нуна. Евреи спустились с горы Мево, где незадолго до этого они расстались с Моисеем, перешли недалеко отсюда Иордан. Чтобы завоевать город, они обошли вокруг него семь раз. В Библии сказано, что каменные стены рухнули от звука труб. Иначе взять его было невозможно. Но я в такие чудеса не верю. Скорей всего в город проникли лазутчики.

— Ваша история — это сплошные чудеса, — усмехнулся Черчилль. — Пророки предсказали, что через две тысячи лет еврейский народ сюда вернётся. И это сейчас происходит. Если здесь будет электричество, настанет расцвет экономики, и евреи соберутся сюда со всего мира.

— В прошлом году где-то здесь случайно разорвалась граната, — сказал Пинхас. — Стали разбираться и откопали синагогу. В этой стране, господин министр, где ни копни, наткнёшься на наши древности.

Они проехали Иерихон и покатили по долине. С востока её теснили отдалённые горы Моава, а с запада, совсем рядом, над ней нависали сбегающие от Иерусалима отроги Иудейской пустыни и предгорья Самарии. Иорданская долина, окроплённая в последние дни обильными дождями, цвела и зеленела, и арабы выгнали на ожившие пастбища стада коз, баранов и овец. Часа через полтора горы с обеих сторон сблизились, словно пытаясь удержать их в своих объятиях. Но потом снова отдалились, а слева от дороги вообще сошли нанет. Дорога пошла через небольшую арабскую деревню. Год назад Рутенберг проезжал её, и тогда был под сильным впечатлением от увиденного.

— Уинстон, Вы не хотели бы посмотреть на древний римский город? — спросил Пинхас. -

На карте он обозначен, как Бисан. А по-еврейски это Бейт-Шеан.

— Здесь в Палестине римский город? Невероятно. Я вижу перед собой унылую арабскую деревню.

— Мендель, глуши мотор. Мы с господином Черчиллем немного прогуляемся.

Машины одна за другой свернули налево и остановились на краю холма. Уинстон ступил на высохшую землю и осмотрелся. Под ногами поросшая травой огромная котловина, с другой её стороны курган, словно закрывающий своим телом проход с северо-запада. В нескольких местах из-под земли выступали колонны, а на склоне холма, где он стоял, вырисовывался правильный сбегающий к низу полукруг.

— Если присмотреться, то можно предположить, что здесь погребён построенный римлянами полис, — сказал Черчилль. — А под нами наверняка остатки римского театра.

— Это Скифополь, — объяснил Рутенберг. — Он был построен Птолемеями, как один из городов Десятиградья. Раньше здесь находился филистимлянский город. На его воротах висело тело погибшего в битве при Гильбоа царя Саула. А во время Иудейской войны Веспасиан сделал Скифополь базой для своих легионов против еврейских повстанцев. В восьмом веке он, к сожалению, был разрушен землетрясением.

— Интереснейшая история, Пинхас. По возвращении в Лондон я распоряжусь выделить средства для раскопок.

От Бейт-Шеана дорога повела вниз в долину. Где-то там, в её середине Рутенберг видел непрерывную полосу зелёных рощ, обступивших с обеих сторон неширокий петляющий, как змея, Иордан. И сейчас ему снова захотелось подойти к нему и опустить ладони в его медленный прохладный поток.

— Эта часть долины, Уинстон, называется Нахараим, что в переводе с иврита означает две реки. В этом месте Ярмук впадает в Иордан.

— Вы, Пинхас, не тяните кота за хвост. Вы хотите поставить тут электростанцию?

Рутенберг открыл карту и протянул её Черчиллю. Тот несколько секунд с интересом её рассматривал, потом вернул её и озадаченно посмотрел на спутника.

— Я планирую построить комплекс гидротехнических сооружений. — Рутенберг показал их на карте. — Они позволят создать водохранилище. Вот оно. Отсюда поток воды по этому каналу направится на турбины, а затем вольётся в Иордан.

— Я не большой знаток техники, Пинхас. Но даже мне всё стало понятно. Сколько будет стоить эта электростанция?

— Думаю, миллиона два. Такова предварительная оценка экономистов.

— Я постораюсь уговорить премьер-министра дать Вам банковскую ссуду.

— Буду весьма признателен, Уинстон. Есть в моём проекте ещё один компонент. Для рабочих я хочу построить посёлок рядом со стройкой. Это не только удобно с точки зрения организации работ, но и защитит сооружение от террористических нападений и разрушения.

— Я Вас понимаю, Пинхас. Восток — дело тонкое. Здесь требуется особый подход. Не все жители желают что-то менять в своей жизни. Многие будут рассматривать станцию, как угрозу их вековому пустынному существованию.

Они продолжили путь и вскоре, преодолев железнодорожное полотно, въехали на площадку возле станции. Отсюда за поросшим камышом берегом хорошо просматривалась ровная, отражающая непорочную голубизну небосвода, поверхность озера.

— Посмотрите, Уинстон, на карту. Железная дорога идёт от Хайфы по Изреельской долине до Бейт-Шеана, поворачивает на север и приходит сюда, к Кинерету, на станцию Цемах. Здесь она опять меняет направление и идёт на восток, где соединяется с Хиджазской дорогой.

— Очень интересно, Пинхас. Вы хороший рассказчик.

— Благодарю Вас, Уинстон. Отсюда прошлым летом мне было поручено построить шоссейную дорогу до Тверии, и продолжить её до Рош-Пины. Мандатное правительство предоставило серьёзные средства и предложило крупный подряд. Мы нашли смелого толкового парня и научили его всем премудростям работы. Это первый опыт такого масштаба в стране, и он оказался успешным. Дорога начинается вот с этой площадки.

Рутенберг тронул плечо водителя. Тот понимающе кивнул головой, мотор заучал и автомобиль покатил по ровному, ещё не утратившему новизну полотну шоссе. Слева во всей своей красе лежало озеро, отражая сбегающиеся к противоположному восточному берегу склоны Голанских высот. Показались строения Тверии. Наконец обе машины миновали ворота ограждённой территории и остановились во дворе возле дощатых бараков. Все не без удовольствия спустились на землю. К ним подошёл вооружённый винтовкой молодой мужчина, и, узнав Рутенберга, улыбнулся.

— Давно Вы у нас не были, Пинхас Моисеевич.

— Веди-ка нас, милый, к начальнику, — по-свойски произнёс Рутенберг.

— А почему бы и нет. Я вижу, Вы с важными господами.

— Верно мыслишь, парень.

К этому времени из одного из строений вышел и направился к ним мужчина в простой рубахе и серых, набравшихся пыли брюках.

— Знакомьтесь, господин министр. Это тот человек, о котором я Вам уже говорил. Начальник стройки Натан Харуви.

Черчилль пожал протянутую руку и с интересом посмотрел на него. Его холёная рука ощутила потрескавшуюся от солнца и всяких инструментов кожу на пальцах и ладони.

Кабинет Натана оказался достаточно просторным. Черчилль интересовался всем и внимательно выслушивал ответы. Харуви предложил гостям чай и две черноволосые девушки поставили на стол подносы с чайником, чашками и испеченными в лагерной пекарне бисквитами. От обеда в рабочей столовой Черчилль отказался: его помощник побеспокоился о нём в гостинице, расположенной недалеко от трудового лагеря. Один из трёх заказанных в ней номеров предназначался для Пинхаса.

Тверия произвела на Черчилля сильное впечатление. Любитель древностей и знаток истории Востока, он с большим интересом слушал объяснения Рутенберга.

— К сожалению, мы не можем увидеть всё былое великолепие города. Он не один раз разрушался во время воин и землетрясений. В последний раз оно произошло в первой половине прошлого века. После него остались только часть построенной ещё крестоносцами из базальта древней крепости и стены домов.

— Скифополь, Пинхас, тоже был разрушен землетрясением.

— В Эрец-Исраэль есть одна серьёзная проблема. Её пересекает сирийско-африканский разлом. Долина Хула, озеро Кинерет, Иорданская долина, Мёртвое море, долина Арава, Эйлатский залив и дальше — Красное море, все они расположены вдоль тектонической впадины. Вдоль неё создаются очаги напряжения, и происходит движение плит Земли. Они вызывают землетрясения примерно каждые сто лет.

— Так что же делать, Пинхас?

— Продолжать жить и строить страну.

— И полагаться на Всевышнего? — не без иронии заметил Черчилль.

— Пожалуй, лучше принимать в расчёт законы природы. Хотя кто знает. Ведь когда евреи бежали из Египта, море расступилось. Без божественного вмешательства такое не могло бы произойти.

В фойе гостиницы они попрощались. Черчилль поблагодарил за прекрасную поездку, спросил о заказанном обеде и предложил ему присоединиться. Проголодавшийся Рутенберг без раздумий согласился.

В Петах-Тикве и Ришон-ле-Ционе

Джеймс Ротшильд, сын барона Эдмона де Ротшильда, в это время тоже находился в стране. По поручению отца он возглавлял Палестинское колонизационное общество, важной задачей которого было также привлечение богатых евреев и их капиталов к возрождению Эрец-Исраэль. В Палестину он приехал из Каира на поезде вместе с Черчиллем, с которым был дружен уже много лет. Рутенберг обратился к нему с просьбой финансировать его предприятия в Эрец-Исраэль. Джеймс Ротшильд дал согласие. Теперь он ожидал утверждения правительством электрических концессий. Он понимал, что многое зависит от министра колоний Черчилля и Верховного комиссара Сэмюэла.

Перед возвращением в Лондон Черчилль пожелал посетить один из посёлков еврейского ишува и обратился к Ротшильду и Рутенбергу. Решили поехать в Петах-Тикву. Направляясь на приморскую равнину, Черчилль расчитывал также увидеть место на реке Яркон, где по проекту Рутенберга предполагалось построить электростанцию. Совет Петах-Тиквы с энтузиазмом откликнулся и организовал им тёплый приём. Жители соорудили сцену и поставили стулья. Вместе с важными гостями Черчиллем и Ротшильдом на сцену поднялся и Рутенберг. Барон на иврите поблагодарил поселенцев за сердечную встречу и неожиданно для Рутенберга представил его публике.

— Со мной сегодня в вашем прекрасном посёлке находится Пинхас Рутенберг. Он уже полтора года житель этой страны. Перед тем, как прийти сюда, мы были на Ярконе и говорили о развитии вашего посёлка благодаря орошению водами этой реки, которое будет осуществлено по его проекту. Он сам расскажет об этом. Вы знаете, что все слова улетучиваются, мои слова тоже. Остаются только дела.

Зал взорвался возгласами одобрения. Ведь даже сын основателя посёлка барона Ротшильда сказал о нём с восхищением. Да, он приехал сюда действовать, работать, а не говорить. В Америке он создавал общественное движение — Еврейский конгресс, а здесь его цель — движение машин. Но ему придётся что-то сказать. Он поднялся и осмотрел зал.

— К сожалению, я не говорю на иврите, как Ротшильд. Честь ему и хвала. Я вынужден попросить у вас прощения. Всё время моего пребывания в Эрец-Исраэль у меня не было ни минуты, чтобы выучить иврит. Поэтому я буду говорить на идиш.

В зале началась буря. С одной стороны кричали: иврит, говори только на иврите. С другой стороны галдели: дайте ему говорить на идиш. Нашёлся один, который выпалил слова упрёка: не нужно стесняться мамэ лошен. Зал продолжал шуметь, возле двери началась драка. Рутенберг продолжил говорить на идише, но его не слышали.

— Если не дадите господину Рутенбергу сказать, мы отсюда уйдём! — закричал барон.

Зал затих, и Пинхас понял, что теперь его услышат. Он рассказал, что разрешения на выполнение работ уже готовятся и скоро можно будет к ним приступить. Петах-Тикве потребуется уже сейчас внести платежи, чтобы получить электричество и воду от предприятия. Он говорил медленно, уверенно и тихо. И несколько раз подчеркнул, что речь идёт не об отношении к нему, а о бизнесе. Он сказал всё, что хотел, но для него это был трудный опыт: он привык к уважению и вниманию со стороны русских рабочих в Санкт-Петербурге, евреев-сионистов и американского общества. А евреи ишува — народ непокорный, упрямый и непреклонный.

В начале апреля семья Черчилль выехала из Иерусалима в Яффо. Сопровождавший их Герберт Сэмюэл предложил министру перед отъездом посетить находящийся недалеко Ришон-ле-Цион.

— Там снова будут шуметь и не давать слова сказать, как в нашем парламенте? — не без иронии сказал Черчилль.

— Не волнуйся, Уинстон, я совету поселения преднамеренно о нашем визите ничего не сообщу, — произнёс Сэмюэл.

— Ладно, поехали, — согласился Черчилль. — Честно говоря, я заинтригован. Название у него какое-то особенное.

— Место прелюбопытное. Ты не пожалеешь. Наш друг Пинхас тоже поедет. Но выступать перед кагалом он не будет.

Черчилль добродушно посмотрел на Рутенберга и усмехнулся.

— Ты, Пинхас, в Петах-Тикве хорошо выступил, — заметил министр колоний. — Ты боец и несгибаемый революционер.

— Я, Уинстон, с революцией завязал. Теперь желаю наверстать упущенное время и осуществить революцию в этой стране. Техническую, а не политическую.

— Такой переворот может провести только хорошо образованный, волевой человек. Уверен, ты сумеешь. Я к тебе за этот месяц хорошо присмотрелся. Как был ты революционером, так и остался. От этой ипостаси избавиться невозможно.

— Думаю, что как раз всё наоборот, — возразил Рутенберг. — Революция призывает к себе людей, способных исполнить её задачи. Она как бы сортирует людей, даёт сильным и волевым шанс себя проявить.

— А ты философ, Пинхас. Возможно, ты прав. Хотя, конечно, она и воспитывает людей и закаляет характер. Я слышал, ты был членом Временного правительства.

— Был помощником губернатора, комиссаром Петрограда. Но членом правительства не стал, хотя арестовали меня вместе с ними. С Александром Фёдоровичем Керенским находился в прекрасных отношениях, но ему не удалось удержать власть от развала.

— Ты мне рассказывал, что советовал ему арестовать и расстрелять Ленина и Троцкого. Будь я на его месте, я бы так и сделал. Жаль, что он тебя не послушал.

— Он честный верующий человек. Он просто не желал проливать кровь.

— Большевики этим воспользовались и совершили кровавый переворот, — вздохнул Черчилль. — Об этом можно говорить часами, друзья. Поехали в ваш…

— Ришон-ле-Цион, — подсказал Сэмюэл.

— Именно, — улыбнулся министр.

После зимних дождей дорога уже успела высохнуть под тёплым апрельским солнцем. Поэтому добрались довольно быстро. Автомобиль остановился возле построенного из красного кирпича здания.

— Вначале посёлок создавался, как сельскохозяйственное поселение, — пояснил Сэмюэл. — Но в отличие от Петах-Тиквы, рядом нет реки, источника воды. Тогда один из основателей посёлка Иосиф Файнберг поехал в Париж, встретился с Эдмоном де Ротшильдом и попросил денег на постройку колодца. Ссуду барон дал, колодец выкопали. Но Ротшильд пошёл дальше. Он взял посёлок под свою опеку, приобрёл его землю, прислал из Франции агрономов, стал выращивать виноград и основал вот этот винодельческий завод, работающий до сих пор. Предлагаю зайти и посмотреть.

Во двор навстречу им вышел одетый в серый костюм и белую рубаху мужчина. Он, конечно, знал о пребывании в стране Черчилля, но его появление здесь без предупреждения было для него неожиданным. Он сразу узнал его среди шедших по двору солидных людей.

— Рад видеть вас, господа, на заводе «Кармель Мизрахи». Я управляющий предприятием Яков Каминер.

— Покажи нам, Яков, твой завод, — попросил Сэмюэл.

— С удовольствием.

Он провёл их по коридорам заводоуправления, и открыл дверь в помещение, откуда на гостей пахнуло прохладой и свежестью. Это был зал, представляющий собой огромный погреб с высоким сводчатым потолком длиной в несколько десятков метров. По обеим его сторонам стояли огромные дубовые бочки.

— Здесь наши вина вызревают. Вот в этой бочке знаменитое Каберне Савиньон, в этой — Мерло, а здесь — Шардоне. Есть и другие сорта. Желаете попробовать?

— Почему бы и нет?! — произнёс Черчилль. — Будет что вспомнить.

— Угости-ка нас, Яков, хорошим вином, — поощрил управляющего Верховный комиссар.

Тот понимающе кивнул. Они вышли из зала, прошли по пахнущему сыростью и плесенью проходу и оказались в небольшом уютном помещении. Оно было как раз и предназначено для таких визитов и дегустаций. В комнате стояли столы и стойка, за которой на полках в стене лежали наполненные вином бутылки.

— Садитесь, господа, — сказал Яков. — Я позову официанта.

Он вышел из комнаты, и через несколько минут вернулся с мужчиной средних лет, одетым в простой чёрный костюм. Тот с интересом взглянул на присутствующих, накинул на себя и умело завязал на спине белый фартук, и принялся расставлять на столе, за которым сидели гости, бутылки, бокалы и лёгкие закуски. Рутенберг сразу почувствовал вкусный запах козьего сыра. Потом официант открыл бутылки и разлил вино по бокалам. Все с любопытством смотрели на Черчилля. Он пригубил бокал, несколько раз перекатил вино во рту и с удовлетворение проглотил.

— Прекрасное вино. Не хуже того, что я пил во Франции.

Все заулыбались и отпили из бокалов. Потом ещё и ещё. Выпивка, конечно, вызвала аппетит, и в короткое время всё съестное со стола было сметено. Видавший виды официант сразу выставил на стол дополнительную закуску. Понравились Черчиллю вина и из других бутылок.

— Я не большой знаток вин. Я больше разбираюсь в виски. Недалеко от моей усадьбы в Англии находится небольшой завод, который производит виски для королевского двора и парламента. Мы с владельцем завода друзья, он и сам член палаты лордов. Я от него как раз и получаю свои бутылки. Но мне кажется, это прекрасные вина, и их стоит продавать в Европе.

— Господин Черчилль, Эдмон де Ротшильд никогда не выбрасывает деньги на ветер, — осмелел Каминер. — Его специалисты изучили наш район и сообщили ему, что на здешней почве в наших условиях можно выращивать хорошие сорта винограда и делать вина не хуже, чем в Бордо. Так и оказалось. Уже много лет мы продаём наши вина и в стране, и в Европе. Доходы от продажи идут на нужды всего поселения, на расширение производства и оснащение завода новым оборудованием.

— Мне рассказывали о ещё одном винзаводе на севере, — произнёс удовлетворённый Черчилль. — Я понял, что его тоже построил Ротшильд.

— Да, он в Зихрон Якове, — объяснил Каминер. — Но наш завод первый. Ему скоро сорок лет.

Министр поднялся со стула в состоянии лёгкого опьянения. Он дружески пожал руку Якову, поблагодарил, и направился к выходу. Сэмюэл и Рутенберг вышли вслед за ним. Машина здала их на улице возле ворот. Они выехали из посёлка посмотреть на виноградники и апельсиновые плантации. Поселенцы работали на полях, с интересом разглядывая сидящих в автомобиле людей. Черчиллю захотелось поговорить с ними, и он попросил остановиться. Все вышли из машины вместе с ним и углубились в виноградник. Работники довольно быстро сообразили, с кем говорят, но не растерялись. Черчилль спрашивал, а Сэмюэл переводил. Министр после винзавода был в благодушном настроении и оказался весьма доволен беседой.

К их возвращению в посёлок о визите Черчилля уже знало почти всё взрослое население. Когда они подъехали к дому, где располагался местный совет, там уже собралось несколько десятков человек. Опытный политик Черчилль предпочитал общаться с людьми без церемоний. Он подошёл к ним и стал расспрашивать их о жизни и работе. Они сразу почувствовали симпатию к нему, человеку из другого мира, шутили и смеялись, пожимая ему руки. Черчилль весело и искренно улыбался им в ответ.

Когда возвращались в Яффо, он молчал и думал о своём. Когда все вышли из автомобиля возле особняка, нанятого для семьи Черчилль, он прервал молчание.

— Благодарен вам за прекрасную поездку, господа. Давно я не общался с народом так, как сегодня. Эти люди преодолеют все преграды, но свою страну построят. В этом я абсолютно уверен. Теперь смысл концессий для твоих предприятий, Пинхас, представляется мне более ясным и понятным. Ведь ты это делаешь для людей, в том числе и тех, с которыми встретились в этом замечательном посёлке с таким необычным названием Ришон-ле-Цион.

Вечером Ротшильд, Сэмюэл и Рутенберг проводили семью Черчилль на корабль, стоящий в нескольких сотнях метров от берега. Министр колоний, баронесса Клементина с дочерью и сыном сели в лодку. Британские военнослужащие налегли на вёсла, и лодка отчалила от пристани. Тёплый вечер опустился на море, и Рутенберг уже с большим трудом различал фигуры людей, поднимающихся на борт корабля.

Глава V. Во главе обороны ишува

Погром в Яффо

Проводив чету Черчилль, Рутенберг вместе с Джеймсом Ротшильдом и Гербертом Сэмюэлем вернулся в Иерусалим. Его сотрудники ждали новых заданий и он, по привычке действовать, когда обстоятельства позволяли, с опережением, решил начать проектирование электрической станции в Тель-Авиве. О её строительстве он в позапрошлом году уже договорился с Меиром Дизенгофом. Занятый текущими делами посёлка, Дизенгоф не забывал о ней и при каждой возможности напоминал Пинхасу о его обещании. Теперь, после удачной, по его мнению, поездки министра колоний по стране в его сопровождении и его одобрения проектов Уджа на Ярконе и Нахараим на Иордане, Рутенберг не без основания ожидал известия о присуждении ему концессий на строительство.

Сотрудники приняли его решение начать работу с большим воодушевлением. Несколько дней они обсуждали с ним в Мамилле, где находилось его проектное бюро, все технические вопросы, делали электрические и строительные расчёты и набрасывали эскизы производственных и административных помещений станции. Рутенберг был увлечён работой, которую любил и знал, и которой серьёзно занимался ещё в Италии. Вечером он пешком возвращался домой, наслаждаясь прохладой и приносимым ветерком чистым горным воздухом. Жизнь казалась ему благополучной и полной смысла, который приобрела с тех пор, как он ступил на этот берег.

Первого мая он сидел в своём кабинете, когда услышал беспокойную речь проходящих мимо двери людей и даже слово, понятное каждому еврею: «погром». Пинхас вышел из кабинета. Несколько членов управления стояли в коридоре, обсуждая тревожные события. Он подошёл к ним. Говорили о беспорядках в Яффо, нападении на общежитие для олим и первых жертвах. В конце коридора открылась дверь кабинета Усышкина, и помощник председателя Сионистской комиссии энергично двинулся в его сторону.

— Господин Рутенберг. Менахем просит Вас зайти.

— Да, конечно, — ответил Пинхас.

В кабинете, кроме Усышкина, находилось ещё три человека, с которыми Рутенберг был уже хорошо знаком. Все они были ответственными членами исполкома комиссии. Значит, подумал он, разговор предстоит не о его предприятиях.

— Пинхас, мы вызвали тебя по исключительно важному делу, — произнёс Менахем. — Ты, возможно, уже слышал, что в Яффо беспорядки, арабы убивают евреев.

— Несколько минут назад я узнал об этом от людей в коридоре. Но мне совершенно не понятно, почему это произошло. Газеты ещё ничего не сообщают.

— Мы, Пинхас, знаем не больше, чем ты. Но нам понятно одно. Там погром, и сегодня он не закончится. Мы тут посовещались и хотим направить тебя туда для организации еврейской обороны.

— В прошлом году во время погрома в Иерусалиме я занимался этим вместе с Жаботинским. Он офицер британской армии, а у меня никакого военного образования нет.

— К сожалению, Зеэва в Палестине сейчас нет. Но ты самый подходящий и опытный человек. С тобой будет один из парней, который воевал в еврейском легионе. Кстати, ты его хорошо знаешь, это Мени Слуцкер. Тебе будет отдана машина. Мендель, твой водитель, поедет с тобой.

— Когда нам выезжать?

— Завтра утром. Поэтому, возвращайся домой и отдохни. Предстоят трудные дни.

Рутенберг поднялся, собираясь выйти. Усышкин подошёл и обнял его за плечи.

— Пинхас, мы очень надеемся на тебя. Звони каждый день. Чем сможем, поможем.

Рано утром выехали из Иерусалима. На въезде в Яффо их остановили полицейские-арабы. Рутенберг коснулся рукой заткнутого за пояс револьвера и показал свой пропуск, выданный накануне на всякий случай исполкомом Сионистской комиссии от имени администрации мандата. Старший внимательно рассмотрел документ и нехотя разрешил проезд. На площади возле башни с часами людей почти не было. Еврейские магазины, рестораны и лавки были закрыты. В отделе еврейской иммиграции царила атмосфера страха и уныния. Рутенберг поднялся по лестнице и вошёл в кабинет начальника, которого хорошо знал по работе. Он говорил по телефону с Иерусалимом и просил прислать вооружённый отряд. Увидев Пинхаса, растерянно развёл руками.

— Шалом, Пинхас. Только что говорил с Усышкиным. Он сказал, что направил тебя с помощником организовать оборону.

— Иегуда, что здесь происходит? — спросил Рутенберг, расположившись на стуле напротив него.

— Коммунисты решили отпраздновать Первомай, день международной солидарности трудящихся, с размахом и политическими лозунгами, — начал свой рассказ Иегуда. — В ночь накануне они распространили листовки на арабском и идише, призывающие к свержению британского правления и провозглашению «советской Палестины». Старший полицейский Туфик Би аль-Саид посетил штаб коммунистической партии и предупредил, что не даст разрешение на проведение демонстрации. Утром первого мая демонстранты с красными знамёнами вышли из города через смешанный еврейско-арабский район и направились в Тель-Авив. Там они столкнулись с демонстрацией, организованной в Тель-Авиве сионистским социалистическим движением и имевшей официальное разрешение. Когда эти две процессии встретились, началась кулачная драка. Полиция попыталась остановить драку. В неё вмешались арабы, мусульмане и христиане и, желая помочь полиции, стали бить евреев. Услышав крики и подумав, что подверглись нападению, арабы пошли в наступление. Вооруженные ножами, мечами, и пистолетами, они врывались в еврейские дома и убивали их жителей, в то время как арабские женщины шли следом и грабили. Они нападали на еврейских пешеходов и громили еврейские предприятия и магазины, избивали и убивали евреев в их домах, не жалели детей, в некоторых случаях даже взламывали черепа.

Стараясь сохранять самообладание, Рутенберг внимательно слушал рассказ удручённого человека, время от времени задавая вопросы. Ему сразу стало ясно, что погром спровоцирован руководимым большевиками Коминтерном.

— Вчера в Иерусалиме я слышал о нападении на какое-то общежитие, — произнёс Пинхас.

— Это общежитие сионистской организации, — пояснил Иегуда. — В здании находилось около ста человек, в том числе и те, кто прибыли на первомайские праздники. Они забаррикадировали ворота, но нападавшие сумели их открыть. Арабы бросали камни, швыряли бомбы и стреляли из ружей. В отличие от евреев, военная администрация и полиция не запрещает им вооружаться. Полиция не стала стрелять и разгонять толпу, а, напротив, устремилась к зданию и атаковала евреев. Один из репатриантов был застрелен полицейским-арабом с близкого расстояния во внутреннем дворе, другие были заколоты и избиты палками. Пять женщин бежали от «стража порядка», стрелявшего из пистолета, две из них были убиты. Полицейский загнал двух женщин в угол и попытался изнасиловать, но они сумели убежать. Четырнадцатилетняя девочка и несколько мужчин с трудом покинули здание, но были настигнуты и избиты до смерти железными прутьями и деревянными досками. В нападении на общежитие погибло 14 человек.

— А что происходит сегодня?

— Бойня продолжается, Пинхас. Я направил своих людей собрать сведения. Должны вот-вот прийти и доложить.

— Ты можешь дать мне список людей, на которых можно положиться? — спросил Рутенберг. — Полиция защищать евреев не намерена. Нам необходимо немедленно создавать отряды самообороны.

— Один из посланных мной знает всех здешних ребят. Он должен скоро вернуться.

Миха, так звали того парня, появился в управлении через полчаса. Рутенберг попросил Мени зайти с ним познакомиться.

— Мени Слуцкер, мой помощник по боевой подготовке, — представил его Пинхас. — Надеюсь, Миха, ты займёшься этим тоже.

Тот кивнул головой в знак согласия. Мени пожал ему руку.

Миха поведал о событиях, свидетелем которых оказался.

— Я с парнями утром направился в район Абу-Кабир, куда, по моим сведениям, собирались двинуться погромщики. Мы зашли к Йицкеру, владельцу молочной фермы, и посоветовали уйти. Он отказался покинуть ферму. Иосиф Бреннер, их сосед, тоже не захотел уходить. Они и их семьи были убиты. У них снимали комнаты какие-то люди. Их тоже убили.

— Этот Бреннер — знаменитый писатель, — заметил Иегуда.

— Я что-то читал у него, мне понравилось, — вспомнил Рутенберг. — Жаль, что не послушался вас. Мне кажется, у них были хорошие отношения с арабами. Они не могли представить, что эти люди придут их убивать. Многие не понимают их психологию.

— Представьте себе, некоторые арабы пытались защитить евреев и предлагали им убежище в своих домах, — сказал Миха. — Но некоторые евреи узнали в нападавших и убийцах своих соседей.

— Мне кажется, беспорядки в самом разгаре, — произнёс Рутенберг. — Нужно организовать оборону, Миха. Иегуда сказал, что ты знаешь здесь ребят, которые готовы сражаться.

— Да, есть такие.

— Ты можешь привести их завтра на берег моря к северу от Яффо?

— Мне нужно всех оповестить, — призадумался Миха. — Думаю, большинство явится.

— Передай всем, что сбор в девять утра, — сказал Рутенберг. — Я постараюсь организовать молодёжь в Тель-Авиве и тоже привести на берег.

Он попрощался с Иегудой и направился к двери. За ним последовал Мени.

Отряд Хаганы в Тель-Авиве

Дизенгоф почему-то не удивился, увидев на бульваре рядом с его домом машину и выходящего из неё Рутенберга. Он хорошо знал о происходящем в городе и сразу связал

это с прибытием друга. Он спустился по лестнице с первого этажа и вышел на крыльцо.

— Шалом, Пинхас, — приветствовал он.

— Здравствуй, Меир. Я тут вспомнил хорошую пословицу: «Свояк свояка видит издалека».

— На нас это похоже, — согласился Дизенгоф. — Я тут подумал, что ты к нам явился не случайно.

— Конечно, не в гости приехал. Усышкин попросил меня навести здесь порядок.

— Я вчера ещё подумал, как неглупо мы поступили, построив еврейский район Тель-Авив. У евреев теперь есть убежище. Кстати, они уже прибывают сюда. Сегодня утром мы

в местном совете провели совещание и решили организовать на пляже палаточный лагерь.

— Посёлок твой так разросся, Меир, что можно уже отделиться от Яффо.

— Это время, Пинхас, ещё не пришло. Нас только три с половиной тысячи. Большинство наших жителей там работает. Да и почти всё снабжение Тель-Авива идёт оттуда. Но рано или поздно это произойдёт.

В доме Дизенгофа было прохладно и уютно. Меир пригласил к себе также Мени и Менделя и попросил экономку приготовить чай с каким-нибудь угощением. Женщина средних лет в голубом платье проворно и умело накрыла стол у него в кабинете.

— Завтра на берегу моря в девять утра состоится собор отряда самообороны, — сообщил Рутенберг. — Дело не терпит отлагательств, Меир. Каждый день приносит новые жертвы.

— Согласен. Но моя роль в таком вопросе не самая значительная. Я думаю, стоит послать человека за Иосифом Шпринцаком. Он живёт недалеко. Я надеюсь, он дома.

Меир взял телефонную трубку и набрал номер. В телефоне послышался чей-то голос.

— Ицхак, это Дизенгоф говорит. Пошли кого-нибудь за Шпринцаком и приведи его ко мне домой. Дело срочное.

Он положил трубку на аппарат и вернулся к столу. Некоторое время молча пили чай с булочками и вареньем.

— Иосиф сейчас вместе с Бен-Гурионом один из самых влиятельных людей, — заговорил Меир. — Они инициаторы и организаторы Гистадрута — Общей федерации рабочих. Они возглавляют две основные рабочие партии. Давид предложил объединиться. Но Иосиф надавил на своих людей, и это пока не произошло. У Бен-Гуриона железный характер. Шпринцак не торопится лечь под него. Давида сейчас в стране нет. Вы, возможно, желаете спросить, почему я вызвал Иосифа? Ответ простой: он член местного совета Тель-Авива. А я глава совета.

Все заулыбались, а Меир усмехнулся. В это время в коридоре раздались шаги, и в комнату вошёл темноволосый мужчина небольшого роста с чёрными усами и выразительным еврейским лицом.

— Садись, Иосиф, выпей с нами чаю, — по-домашнему произнёс Дизенгоф.

— Спасибо, Меир. Не откажусь.

— Я просил тебя зайти вот почему. Сегодня из Иерусалима к нам приехал Пинхас Рутенберг, — Меир указал на него рукой. — Он назначен Менахемом со товарищи создать отряд еврейской самообороны. Нужно известить наших парней ещё сегодня. Потому что завтра в девять уже состоится сход у нас на берегу.

— Чем я могу помочь, Меир? Этим больше занимался всегда Давид. Впрочем, у меня в секретариате есть парень. Он был капралом в еврейском легионе британской армии. Он знает всех в Тель-Авиве, кто умеет держать винтовку.

— Вы знаете, Иосиф, где он живёт? — спросил Рутенберг.

— Пожалуй, да. Надеюсь, мы его найдём.

— Тогда поехали к нему, — предложил Пинхас.

Иосиф взглянул на него и согласно кивнул.

Рутенберг поблагодарил Дизенгофа и поднялся. Шпринцак, Мени и Мендель последовали за ним. Машина минут пятнадцать кружила по улицам, пока не остановилась возле двухэтажного дома. Шпринцак спустился на дорогу, подошёл к входной двери и несколько раз тряхнул верёвку звонка. На пороге появилась женщина, что-то спросила и кого-то позвала, повернув голову назад, в сторону квартиры. Рядом с ней вскоре нарисовался коренастый мужчина.

— Ави, шалом, — поприветствовал его Шпринцак. — Мы к тебе, принимай гостей.

— Заходите, честно говоря, не ожидал, — забормотал взятый врасплох мужчина.

— Так и события в наших краях неожиданные, — произнёс Иосиф.

Женщина, оказавшаяся женой Ави, взяла инициативу на себя и рассадила всех вокруг стоявшего в гостиной стола.

— Инбар, пожалуйста, ничего нам не предлагай, — остановил её Щпринцак. — Мы только что пили чай у Дизенгофа.

— Иосиф, объясни, наконец, чем вызван этот парад? — спросил Ави.

— Нужна твоя помощь, и немедленно, — ответил Шпринцак. — Сионистская комиссия, которая находится в Иерусалиме, назначила Рутенберга главой отряда еврейской самообороны. Ты знаешь всех парней в посёлке. Нужно их сегодня же предупредить о сборе завтра на берегу в девять утра.

— Не представляю, как можно это сделать, — озадаченно произнёс Ави.

— Но ты же знаешь, где они проживают? — спросил Рутенберг. — Мы к тебе приехали на автомобиле. Можешь им воспользоваться. Мени и Мендель поедут с тобой. Навести своих товарищей, составь их список и попроси, чтобы они нашли своих и тоже составили список. Вечером все будут предупреждены, и у тебя будет полный список.

Ави взглянул на Пинхаса с уважением и некоторым удивлением. Оказалось, что задача вполне выполнимая. Он подошел к Рутенбергу, крепко пожал ему руку и подал знак Мени и Менделю. Они вышли из дома, и Пинхас услышал рокот заведённого мотора.

— Пройдёмся, Пинхас, — предложил Шпринцак. — До Дизенгофа недалеко.

— Объясни мне Иосиф, что происходит. В декабре на учредительном съезде Хистадрут взял на себя ответственность за безопасность и оборону ишува, а два месяца назад собрался оборонный комитет.

— В него вошли Исраэль Шохат, Элияху Голомб и Леви Эшколь, — произнёс Шпринцак. — Все они в годы войны прошли службу в Еврейском легионе. Шохат с товарищами ещё до войны создал организацию Ха-Шомер. Эти боевики участвовали в отрядах самообороны, в революционных движениях. Они хорошо владели оружием и были прекрасными наездниками. Они одевались как арабы и бедуины, чтобы сбить их с толку. Сейчас организацию распустили, многие присоединились к Хагане.

— Почему же, Иосиф, до сих пор её нет? Гибель Трумпельдора и семи его войнов в Тель-Хае. Погром в Иерусалиме, где мы с Жаботинским пытались организовать отряд. Ха-Шомер с её опытными бойцами.

— Думаю, ты и сам знаешь. Здешняя британская администрация против. Она не желает иметь здесь независимые от них вооружённые отряды. Это будет мешать им контролировать ситуацию в Эрец-Исраэль, и вести в отношении еврейского ишува политику, которую они желают. А они желают не беспокоить арабов.

— Поэтому приходится создавать подпольные вооружённые силы, — вздохнул Рутенберг. — Яффо всегда считался этаким оазисом дружбы. Все боевые отряды оказались в Галилее, чтобы защищать там кибуцы.

— Голомб сейчас там, — сказал Шпринцак. — Я знаю, что сегодня утром ему звонили в Дганию из Иерусалима.

— Да, мы всегда отстаём на шаг от происходящих событий. Нам нужно научиться предвидеть и реально смотреть в лицо действительности.

— Ты прав. Скажу тебе, Пинхас, что я обо всём этом думаю. Британцы поняли ещё год назад, когда произошли погромы в Иерусалиме, в какую историю с евреями они попали. Они будут прикрываться мандатом и дальше, но без борьбы мы свой национальный дом не построим.

— Я это хорошо сознаю, Иосиф. Есть у меня одна надежда: понастроить здесь побольше электростанций, оросительных и электрических сетей. Тогда арабы будут жить значительно лучше, чем сейчас. Возможно, они сообразят тогда, что с нами стоит не воевать, а дружить. Черчилль и Сэмюэл такого же мнения.

Они остановились на бульваре возле дома Дизенгофа и попрощались. Тихий тёплый вечер, ещё не осквернённый воплями беснующейся толпы, опустился на Тель-Авив. Небо, лишь слегка подсвеченное огнями города, было усыпано гроздьями ярких далёких звёзд. Меир сидел в кабинете за письменным столом, занятый текущими делами посёлка.

— Ну, как дела? — спросил он.

— Направил Ави, Мени и Менделя проехаться по городу и известить людей.

— Прекрасно, Пинхас. Теперь отдохни. Я попрошу экономку, чтобы тебя накормила.

— Спасибо, Меир. Я тут подумал. Наберём мы людей, их надо кормить и поить. Оружие нужно приобрести и патроны к нему.

— Для этого, конечно, нужны какие-то деньги, — задумался Дизенгоф.

— Вот именно, Меир. А денег взять негде, банк в Яффо закрыт, а в Тель-Авиве отделения или агентства пока ещё не открыли.

— В кассе поселкового совета есть, может быть, несколько сот лир, — произнёс Дизенгоф. — Я, Пинхас, внесу некоторую сумму из своего кармана.

— Завтра будет ясно, сколько человек соберётся, — заметил Рутенберг. — Тогда и решим, какая сумма нам нужна. Я надеюсь, несколько сотен охранников всё же у нас будет. Мне бы нужно было поехать с ребятами.

— Не волнуйся, они справятся, — успокоил его Меир.

В кабинет заглянула женщина и позвала их к столу. Рутенберг и Дизенгоф с аппетитом поужинали. Потом Меир вернулся в свой кабинет, а экономка отвела Пинхаса в отведённую ему комнату.

К часам одиннадцати вечера автомобиль подъехал к дому. Рутенберг услышал звук мотора и спустился на улицу. Мени подошёл к нему и протянул кипу записок.

— Благодарю тебя. — Рутенберг подошёл к парню и по-дружески обнял его за плечи. — Я вижу, вы объехали всех.

— Надо навести порядок с записями, — произнёс Мени.

— Конечно, только вначале вам нужно поесть. Небось, голодные.

Пока Мени и Мендель ужинали, Рутенберг приводил в порядок записи. Мени присоединился к нему, и они составили список. Численность доходила почти до пятисот. Мени, знакомый с людьми, посоветовал, кого назначить командирами.

— Как к вам отнеслись? — спросил Рутенберг.

— С пониманием и даже чувством ответственности. Ведь все уже слышали, что в Яффо много жертв.

— Хорошо, ложись спать. Завтра всё решим.

У себя в комнате он долго не мог заснуть. Его расчёты показывали, что необходимо не меньше четырёх тысяч лир. С этой мыслью он и провалился в сон.

На берег моря Рутенберг пришёл утром минут за пятнадцать до назначенного времени. Он не был уверен, что на сбор явятся все записавшиеся. К его удивлению, вскоре на берегу собралась толпа молодых и не очень молодых мужчин. Пришли парни и из Яффо, их привёл Миха. Мени, Ави и Миха стали наводить порядок, выстраивать их в колонны и назначать командиров. Рутенберг смотрел на людей, и ему вспомнилось, как он много лет назад представлял себе Еврейский легион. Теперь он стоял перед ним, составленный из разношёрстных парней, оторванных погромом от своих семей, родителей, жён и детей. Он с трудом подавил в горле комок готовых пролиться слёз.

— Товарищи, я бы с большим удовольствием поздравил вас с каким-нибудь нашим праздником. Но последние тревожные события диктуют другую повестку дня. Сионистская комиссия направила меня в Яффо для создания отряда самообороны. Погромщики не остановятся на наших соплеменниках в Яффо и придут сюда. Мы должны встретить их организованно и умело. Только что получили назначение ваши командиры. Они проведут учёт имеющегося в нашем распоряжении оружия и получат от моих советников Михи, Мени и Ави задания для защиты улиц Тель-Авива и Яффо. Положение заставляет нас соблюдать дисциплину. Поэтому, требуется беспрекословное ваше подчинение. Тогда, я уверен, мы победим.

Оружия, действительно, оказалось очень мало — полиция и военная администрация были против вооружения ишува. Стало легче, когда во второй половине дня из Дгании приехал Элияху Голомб. Он привёз чемодан с револьверами. Их сразу же распределили между командами. Вечером со стороны Яффо появились группы вооружённых арабов, но их встретили организованные охранники, и они отступили.

Рутенберг ещё раз говорил с Дизенгофом о необходимой денежной сумме. Меир вызвал к себе членов местного совета Моше Смилянского и Давида Вайсбурда. Они обошли улицы Тель-Авива, и через день четыре тысячи лир были уже у Рутенберга. Он сразу приступил к закупкам продовольствия и в некоторой степени компенсировал бойцам потерю зарплаты. По секретным каналам даже купил несколько стволов оружия. В палаточный лагерь на морском пляже продолжали прибывать еврейские жители Яффо. Их там находилось уже несколько тысяч. Но Рутенберг был доволен: главное спасти людей, вывести их из-под удара беснующейся толпы.

Верховный комиссар Сэмюэл объявил в стране чрезвычайное положение, ввёл цензуру органов печати и обратился за подкреплением в Египет. Алленби немедля направил два Эсминца в Яффо и один в Хайфу. Муса Казим аль-Хусейни был уволен с поста мэра Иерусалима из-за его участия в прошлогодних беспорядках. Он настоял на назначении его племянника Амина аль-Хусейни Великим Муфтием Иерусалима. Муса Казим потребовал также приостановить алию. Сэмюэл согласился и две лодки с тремястами евреями на борту вернулись в Стамбул.

Шестого мая толпа арабов, вооружённая палками, камнями и топорами, с криками «Смерть евреям» двинулась по дороге из Рамле в Реховот. Руководивший обороной поселения Моше Смилянский отдал приказ своим бойцам стрелять. Потеряв убитыми и ранеными десятки человек, толпа остановилась и повернула обратно.

Беспорядки продолжились, и в течение нескольких дней распространились на Кфар-Сабу, Петах-Тикву и Хадеру. Британское руководство, решив остановить насилие и восстановить порядок, направило войска в охваченные волнениями районы. Оно также выслало самолет, который сбрасывал на арабов бомбы, чтобы не допустить погромщиков в еврейские поселения.

Отряд Рутенберга выдержал несколько недель серьёзных нападений до восстановления полного спокойствия в районе Яффо. Все эти дни он поддерживал дружеские контакты с Элияху Голомбом и Леви Эшколем, руководившими операциями Хаганы. Но однажды вопреки их воле настоятельно потребовал эвакуировать небольшие еврейские поселения Микве-Исраэль, Бен-Шемен и Хульду, которые трудно было защитить. В конце мая он вернулся в Иерусалим, чтобы заняться делами, связанными с получением концессий.

Заботы Сэмюэла

Верховный комиссар регулярно докладывал Черчиллю о тревожных событиях в Яффо и других частях страны. А когда сообщил о временном прекращении алии, Черчилль поспешил отправить ему телеграмму. В ней он напомнил, что свою основную задачу, как министра колоний, он видит в том, чтобы способствовать уменьшению денежного бремени в управлении империей. Поэтому выразил беспокойство, что беспорядки ударят по его плану осуществить сокращения и экономию и обеспечить уменьшение количества британских солдат, находящихся на постоянной службе в Палестине. Черчилль даже не выразил несогласия с приостановкой репатриации, лишь подчеркнул, что только серьёзное положение оправдывает принятие этого важного шага. Черчилль призвал Сэмюэла ограничиться в заявлениях и заняться реальными делами. Только развитие страны для благоденствия всех её жителей убедит арабское население, что нет причины для беспокойства по поводу возможного еврейского захвата Эрец-Исраэль и лишений нееврейского населения, проживающего в ней. Он назвал среди важнейших проектов предприятия Рутенберга.

Сэмюэл попросил Пинхаса зайти к нему, и показал телеграмму.

— Я дал тебе почитать, чтобы ты понял, что думает Уинстон о наших проблемах, — сказал Герберт. — Обрати внимание, как он в контексте происшедших событий пишет о твоих проектах. Для него и Британии они являются также инструментами имперской политики.

— Я делаю всё необходимое, Герберт. Ещё много работы в Лондоне с адвокатом и сотрудниками министерства колоний.

— Я знаю, Пинхас. И желаю тебе успеха.

Рутенберг видел, как изменилось после майских беспорядков отношение Верховного комиссара к еврейскому ишуву, как он стремился успокоить арабов и пошёл на серьёзные уступки. Он был убеждён в том, что свои намерения, когда прибыл в Эрец-Исраэль, Сэмюэл, либерал и прагматик, не изменил. Рутенберг старался представить себя на его месте в этом сложном клубке проблем, с которыми он столкнулся в стране. Он уважал и хорошо его понимал, ценил искреннюю заинтересованность в его проектах и готовность к деловому сотрудничеству.

Сразу после отъезда министра колоний Сэмюэл вызвал Рутенберга к себе.

— Пришло время, Пинхас, составить текст соглашения о концессии. Начнём завтра с утра. Приглашены мои ведущие специалисты и юридический советник.

— Благодарю Вас, господин Верховный комиссар. Я тоже сделал кое-какие наброски.

— Мы обо всём поговорим, — произнёс Герберт.

На другой день в просторном кабинете Сэмюэла собралось несколько человек, сотрудников ведущих отделов администрации.

— Давайте вначале обсудим концессию на Ярконе, — предложил Сэмюэл. — Принципы формулировки договора применим потом и к предприятию на Иордане.

Присутствующие одобрительно закивали. Рутенберг зачитал составленный им текст. Все внимательно слушали.

— Год назад я передал Рутенбергу крупный подряд на строительство дороги Цемах — Рош-Пина, — сказал Макдональд, давний приятель Рутенберга, возглавлявший отдел общественных работ ещё в военной администрации. — Он прекрасно справился и как управляющий, и как инженер. Концессия, которую мы обсуждаем, может быть передана только в одни руки. Я убеждён, Рутенберг справится с такой работой. Кстати, он сейчас очень дельно выступил.

— Несомненно, сэр, Рутенберг — человек, хорошо подготовленный к работам такого масштаба, — согласился Сэмюэл. — В этом уверен и министр колоний. Теперь о тексте соглашения. Необходимо разделить текст на параграфы. Очевидно, для выполнения концессии должна быть создана компания. Поэтому одним из параграфов будет посвящён ей. Кроме того, важны также и экономические аспекты концессии.

— Компания, господин Верховный комиссар, без уставного капитала функционировать не способна, — заметил экономист. — Владелецу концессии предстоит мобилизовать значительные средства и сделать это в реальные сроки.

— Я отдаю себе отчёт в серьёзности проблем, которые придётся решать, — произнёс Рутенберг. — Я уже получил принципиальное обещание от барона Эдмона де Ротшильда. Американские евреи тоже готовы финансировать мои предприятия.

— Хорошо. Значит, есть большие шансы, что компания будет создана, — заключил Сэмюэл. — Я, как комиссар, заинтересован в прибыльности её, так как часть прибылей должна быть направлена в различные отрасли хозяйства страны.

— Это справедливый подход, — согласился экономист. — Так делается во многих странах мира. — Думаю, что при десяти процентах доходности можно будет это реализовать и направить средства на улучшение сферы услуг и на снижение цены электроэнергии для потребителей. Но владельцу концессии необходимо предоставить льготы или вообще освободить его от уплаты налогов.

— Об этом надо ещё подумать, — усомнился Верховный комиссар. — Но моя администрация обяжется не взимать таможенные пошлины с приборов и материалов, которые будет импортировать компания в Эрец-Исраэль для строительства предприятий.

— Я считаю экономически целесообразным электрификацию железной дороги Яффо — Иерусалим, — сказал Рутенберг. — Я обратился за советом к сэру Джону Снэллу, известному и уважаемому специалисту министерства колоний. По его мнению, цены на уголь и огромные суммы, которые потребуется инвестировать в подготовку железной дороги, говорят о необходимости её электрифицировать.

— У меня нет возражений, — сказал Сэмюэл.

— И ещё один важный вопрос, о котором я сегодня уже напоминал. У меня, как будущего владельца концессии, должно быть право отчуждения участков, требующихся для строительства станции.

— Я рекомендую министру колоний предоставить Вам такую возможность, — заявил Верховный комиссар.

Молодой секретарь Хью, выпускник известного Оксфордского колледжа, вёл протокол. Часа через полтора все вопросы были обсуждены. Сэмюэл поблагодарил всех участников заседания и взял у Рутенберга предложенный им текст. Вместе с секретарём и юридическим советником он составил проект соглашения о концессии. Его утвердили как проявившие готовность к сотрудничеству местные арабские власти, так и члены Сионистской комиссии. 1 мая Сэмюэл послал текст Черчиллю в Лондон, рекомендуя принять его за основу, чтобы не тормозить начало строительства. Уже на следующий день он вынужден был прервать работу над формулировкой концессии на Иордане — беспорядки в Яффо и других поселениях потребовали от него решительных действий. Но к концу мая администрация составила также текст по большой концессии и отправила его в министерство колоний.

В день рождения короля Великобритании в начале июня Сэмюэл выступил в Иерусалиме с речью, вызвавшей протест руководства Всемирной сионистской организации. Вейцман и его соратники увидели в ней поворот в политике национального дома, отступление от обещаний, данных еврейскому народу, и желание умиротворить палестинских арабов. Их опасения вскоре подтвердились.

Каждое утро по пути на работу Рутенберг покупал в киоске свежие газеты. В тот день он прочитал заметку, что 14 июня Черчилль выступил с речью в палате общин британского парламента. Вначале она вызвала у него недоумение. Он хорошо знал министра и его верность идее национального очага, о которой они не раз говорили во время поездок. Рутенберг не удовлетворился газетой на иврите. На следующий день он купил издаваемую в Иерусалиме газету на английском языке. Речь министра колоний была опубликована в ней почти полностью, и Рутенберг внимательно её прочитал. Черчилль, действительно, постарался успокоить мятежный дух арабов Эрец-Исраэль и подчеркнуть, что Британия никогда не позволит, чтобы осуществление политики национального дома ударило по интересам жителей страны не евреям. В то же время он утверждал, что правительство Британии непоколебимо в своём желании исполнить обязанности, которые возложило на себя, и что террором и угрозами арабы ничего не добьются, и еврейская алия в Эрец-Исраэль будет увеличена. К своему удовлетворению Рутенберг нашёл у Черчилля слова и о его проектах:

«Если найдутся еврейские капиталы для строительства оросительных предприятий и электростанций на Иордане и Ярконе, нет у меня сомнений, что со временем будут созданы новые источники существования для обеспеченной жизни репатриантов, и это увеличит доходы всех членов общества, арабов и евреев».

«Похоже, министр уже не оценивает мои предприятия в хозяйственно-экономической плоскости, — подумал Рутенберг. — Верхи начинают относиться к ним с политической точки зрения. У правительства Британии наметился явный интерес в их успехе».

Он вспомнил о прошлогодней статье Черчилля под названием «Дом для евреев». Уинстон писал в ней, что в противовес международному коммунизму национальный очаг в подмандатной Палестине предлагает евреям значительную национальную идею. Черчилль тогда правильно оценил суть еврейского вопроса: борьба между евреями-сионистами и евреями-большевиками — это борьба за душу еврейского народа. «Этот парень всё правильно понимает, — подумал Рутенберг. — Он убеждённый антикоммунист и широко и глубоко мыслит. Для него еврейский дом — это ещё и орудие борьбы с мировым коммунизмом, который он ненавидит так же, как и я».

Часть II

Глава I. Капитал для электрической компании

Получение концессий

Во второй половине июня Рутенберг отправился в Лондон. Столица империи встретила его летним теплом, голубым небом, свежей зеленью скверов и парков и обилием на улицах и площадях милых молодых дам и уверенных в своих достоинствах мужчин.

Переписка с юристами позволила решить некоторые вопросы. Но осталось немало тем, которые требовали его присутствия. Альфред Монд рекомендовал ему своего адвоката Натана Опенгеймера, который встречался уже по его делу со служащими министерства колоний. В первый же день по прибытии в Лондон Рутенберг, поселившись в гостиницу, позвонил Натану и договорился о встрече. На следующее утро он сел в такси, доставившее его в Сити. Адвокатская контора находилась на втором этаже построенного в викторианском стиле здания. Адвокат ждал его в своём кабинете. Раньше они уже встречались, и Рутенбергу импонировало, вместе с опытом и интеллигентностью юриста, его врождённое чувство юмора.

— Садись, Пинхас. Нам есть, о чём поговорить.

— Следовательно, ты хорошо поработал, Натан, — пошутил Рутенберг.

Они сели в высокие кожаные кресла. Натан положил на журнальный столик большую папку, на которой Пинхас прочитал: «Электрическая концессия на Ярконе».

— Альфред Монд в конце мая послал в Министерство колоний письмо, по духу довольно агрессивное. Он показал мне его перед отправкой. В нём он просил проверить, почему задерживается утверждение концессии.

— Я, Натан, глубоко уважаю Монда, — заметил Рутенберг. — Уверен, у него были весомые причины им написать.

— Несомненно, Пинхас. Результатом стало ответное письмо Черчилля. Альфред дал мне его копию. Вот она.

Рутенберг взял протянутые Натаном листы и попытался прочесть их. Потом вернул копию адвокату.

— Это почерк Черчилля. Он мне знаком. Только жаль терять драгоценное время. Кое-что я понял: он перечисляет проблемы, которые желает обсудить.

— Совершенно верно. Он написал очень корректное письмо и заметил, что у его служащих нет принципиального противодействия концессии. Но по наскольким статьям возникли разногласия, требующие рассмотрения и дополнительного обсуждения.

— Ради этого я и приехал, — произнёс Рутенберг. — О чём идёт речь?

— Хорошо, пройдёмся по пунктам, — сказал Натан. — Параграф отчуждения. Они считают неверным передавать решение вопроса, какую собственность отчуждать и каким образом, в руки одного человека. Они предлагают правительству Эрец-Исраэль взять эту обязанность на себя.

— У меня нет возражений. Я могу погрузиться в пучину имущественных конфликтов с владельцами собственности. Пусть этим займётся палестинская администрация.

— Так и запишем, Пинхас. Кроме того, нет в соглашении параграфа, который определяет денежные компенсации владельцам частной собственности, ущемленным в процессе строительства.

— Его нужно обсудить с Сэмюэлом, — вздохнул Рутенберг. — Как и проблему отчуждения. Я с ним свяжусь.

— Следующий вопрос — твоё требование освободить от налога на прибыли компании. Правительство не готово удовлетворить твою просьбу.

— Что ты предлагаешь, Натан?

— Это вопрос экономики и финансов. Когда ты предъявишь расчёты доходности, тогда и вернёмся к его обсуждению. Вот, кстати, их справедливое пожелание. Сотрудники министерства хотели бы получить от тебя расчёты стоимости предприятия на всех этапах. Это тормозит основательное обсуждение тарифов на электроэнергию, его прибыльности и рентабельности.

— Я сегодня же этим займусь, Натан.

Они не без удовольствия выпили чай с галетами и продолжили свой разговор. Через несколько дней им предстояла встреча с Джоном Шакборо.

В кабинете начальника отдела Ближнего Востока, куда вошёл Пинхас, было многолюдно: Шакборо пригласил на совещание многих сотрудников министерства. Рутенберг понял, что разговор предстоит серьёзный. Жизнь не щадила его все годы жизни, выработав в нём мужество и стойкость в преодолении препятствий, которые возникали на его пути. Сегодня он требует у правительства Британии передать ему концессию на строительство его предприятия на Иордане, и никакая сила не остановит его. Рядом с ним Натан Опенгеймер, умный и преданный друг. И Рутенберг понимает, что эти люди в кабинете не имеют ничего против него и его детища. Но реальная действительность ставит свои нелёгкие вопросы, которые нужно решать.

— Господин Рутенберг просит нас утвердить концессию на реке Иордан, — сказал Шакборо. — Руководствуясь искренним желанием помочь нашему другу, мы досконально изучили это вопрос. Нам удалось вместе с его юристами существенно продвинуться в формулировке соглашения. Этому способствовали и материалы, полученные нами от Верховного комиссара Палестины Герберта Сэмюэла. Но есть препятствия, которые требуют нашего серьёзного обсуждения.

Он окинул взглядом присутствующих и взял в руки лежавший на столе лист бумаги.

— Я составил их список. По договору с Францией о границах, параграфу номер 8, должна быть создана комиссия специалистов. При использовании воды, источники которой находятся вне Эрец-Исраэль, могут возникнуть серьёзные трудности с французской стороной.

— Разрешите мне Вас поправить, господин Шакборо, — произнёс Рутенберг. — Я являюсь членом этой будущей комиссии. Мой проект электрического предприятия не создаст никаких проблем, связанных с водами реки Ярмука и озера Кинерет. Все мои расчёты это подтверждают.

— Я рад, господин Рутенберг, что этот вопрос будет улажен, — продолжил Шакборо. –

Другим препятствием является проблема электрификации Хиджазской железнодорожной линии. Противоречивые заявления её владельцев делают её практически неразрешимой.

— Герберт Сэмюэл занимается этим вопросом, — заявил Пинхас. — Есть основания надеяться, что ему удастся договориться с руководством этой дороги.

— Прекрасно, только хотелось бы получить от него письменные разъяснения. Далее, господа, Сэмюэл декларировал, что не будет выдана ни одна концессия, находящаяся в противоречии с этой. Но ещё в довоенные дни Оттоманская империя предоставила греческому предпринимателю Еврипиду Мавроматису концессию на электрификацию Палестины. Пока не подписан договор о мире с Турцией, эта концессия остаётся в силе.

И наконец, в письме, полученном министерством в начале мая, Сэмюэл предупредил о возможности столкновения между просителем концессии Рутенбергом и арабским населением. Он пишет, что необходимо проверить позицию арабов и местных советов.

— Я планирую поговорить с их представителями. Надеюсь, мне удастся убедить их в том, что моё предприятие улучшит их жизнь и повысит их благосостояние. Я даже готов дать им работу в моей компании.

— Благодарю Вас, господин Рутенберг. У меня всё.

Джон Шакборо положил лист на стол и посмотрел на Пинхаса.

— У меня, господа, есть два важных замечания. В тексте соглашения о концессии должно быть требование, что правительство будет принимать все решения при консультации с сионистской федерацией. И ещё. Вблизи с электростанцией я намерен построить поселение для рабочих. Я об этом уже писал. Скажу ещё раз: я настаиваю на передаче мне для этого 50 000 дунам государственной земли.

— Вы можете обосновать Ваше требование? — спросил один из сотрудников.

— Безусловно. Это самая простая и естественная защита от нападения на предприятие. В противном случае необходимо проложить дорогу и содержать в этом районе большие постоянные полицейские силы. Такая альтернатива значительно дороже. У жителей поселения будет явный интерес в успехе станции, и это самый лучший путь к её защите от атак и нападений.

Когда Рутенберг выходил из кабинета, к нему подошёл один из участников заседания.

— Роланд Вернон, сотрудник министерства колоний, — представился он. — Мне было поручено проверить вопрос электрификации.

— Я получил рекомендацию, чтобы электрическая компания сама купила железную дорогу Яффо — Иерусалим, — усмехнулся Рутенберг.

— Теперь у меня другое мнение. Я предложил правительству ежегодно покупать у будущей компании электроэнергию для обеспечения нужд дороги.

— Это разумная альтернатива, Роланд.

— Сегодня мне представился случай, наконец, познакомиться с Вами. Не скрою, я, да и мои коллеги, под впечатлением от Вас и Ваших способностей организовать и вести такое сложное дело. Я вижу, что мотивы у Вас патриотические. Вы не стремитесь заработать деньги благодаря этим предприятиям. Ваше желание — добиться успеха и принести стране пользу и процветание.

— Благодарю Вас, Роланд, за понимание.

— Примите, господин Рутенберг, мои заверения в дружбе и поддержке.

Пинхас улыбнулся и пожал ему руку.

«Приятный человек. Он не скрыл уважения ко мне и говорил искренне и по существу, — подумал Пинхас. — Думаю, пренебрегать его дружбой не стоит».

Рутенберг проводил все дни в Лондоне и встречался с сотрудниками министерства колоний и специалистами из конторы агентов короны. Большинство обсуждений касалось технических вопросов. Он настаивал на своём мнении, и всё же понимал, что переговоры не поединок Давида и Голиафа. Компромиссы в них неизбежны. Чтобы договор был подписан и утверждён для незамедлительного начала работы, Рутенберг решил пойти на уступки и принять предложения министерства. Он согласился временно снять вопрос в отношении ишува, который предлагал построить рядом с электростанцией, и в будущем вернуться к вопросу об электрификации железной дороги, от которой зависело экономическое будущее предприятия.

В начале сентября все шероховатости были устранены, и сотрудники министерства колоний завершили формулировку текста концессии. Тогда же Черчилль послал телеграмму Сэмюэлу. В ней он сообщил ему, что все обсуждения по вопросу концессии фактически завершились. А на следующий день он направил Верховному комиссару дополнительную телеграмму, где ещё раз обсуждал концессию на Иордане. Он передал Сэмюэлу, что Рутенберг надеется начать работы немедленно, и поэтому не стоит задерживать утверждение документа. Черчилль сообщил, что обязательствам правительства в передаче территории для строительства еврейского поселения в радиусе до 10 километров от станции посвящено отдельное соглашение. Вопрос электрификации железной дороги также рассматривается в специальном приложении к тексту концессии. Кроме того, Черчилль отметил в телеграмме, что правительство намерено передать Рутенбергу иорданскую концессию при условии, что он сумеет создать в течение двух лет компанию с основным капиталом миллион лир стерлинг, из которого 200 000 лир стерлинг — наличные деньги. Он посоветовал Верховному комиссару утвердить концессию Яркона и соглашение по Иордану, опубликовать всё в одном сообщении, и просил Сэмюэла дать срочный ответ.

Сэмюэл, озабоченный недавними беспорядками, хотел избежать их повторения в будущем и старался получить какие-то заверения в поддержке арабами предприятий Рутенберга. Такая возможность сейчас представилась, и свои соображения он изложил в ответной телеграмме Черчиллю. Эту идею непредумышленно подал ему министр колоний. Ещё в августе он спросил, не следует ли Сэмюэлу посоветоваться с консультационным арабским советом до того, как будет передана экономическая концессия такого большого размера. Верховный комиссар, конечно, знал, что в это время в Лондоне находилась делегация арабско-палестинского конгресса, и недвусмысленно представил дополнительное требование для утверждения концессий — согласие арабской делегации.

В те дни его напряжённой деликатной деятельности в Эрец-Исраэль Сэмюэл ещё не представлял себе, как и большинство в сионистском руководстве, что речь идёт о национальном конфликте, не допускающем никаких компромиссов. Он не понимал тогда, что конфронтация арабов и евреев не подчиняется законам логики, и не облегчается соображениями благоденствия, которое создадут большие проекты развития страны. Да и сам Черчилль не сознавал глубину психологического и религиозного противостояния, порождённого возникновением в Палестине еврейского национального дома. Поэтому он принял телеграмму Сэмюэла с пониманием и надеждой на одобрение концессий арабской делегацией.

Рутенберг прекрасно сознавал, что строительство его предприятия в стране со значительным арабским большинством, вынуждает прийти к соглашению с его лидерами.

Вопреки увещеваниям Черчилля и служащих министерства колоний члены делегации решительно отказались встретиться с Вейцманом и представителями сионистской организации, но выразили готовность поговорить с ним. О своём намерении встретиться с ними Пинхас заблаговременно сообщил Хуберту Янгу, симпатизирующему ему сотруднику министерства колоний. Янг попытался его отговорить и убедить, что из этого ничего не получится. Даже если будет получено их согласие, в Эрец-Исраэль оно никого не обяжет. Но Пинхас решил действовать и назначил встречу в гостинице, где проживал.

В его номер в условленное время вошли двое одетых по-европейски господина. Только повязанные на головах платки подчёркивали их восточное происхождение.

— Проходите, господа, — произнёс Рутенберг.

Он старался создать атмосферу добродушия и гостеприимности, которые весьма ценились выходцами из Ближнего Востока. Получившие хорошее образование в лучших университетах Европы, они ментально оставались людьми, впитавшими с молоком матери традиции и дух своего племени. Вошедшие дружелюбно поклонились Пинхасу.

— Ибрагим Шемас, — представился один из них.

— Моин эль-Мади, — произнёс второй.

— Очень приятно. Пинхас Рутенберг, предприниматель.

Они сели на стулья возле небольшого стола в середине комнаты.

— Я очень признателен вам, господа, за ваше согласие поговорить со мной.

Он улыбнулся и окинул взглядом гостей, ожидая ответа.

— Вы, наверное, слышали, что недавно мы отвергли предложение Вейцмана и его коллег поговорить с нами, — сказал Шемас.

— Я знаю их хорошо и уверен, что они не хотят вам и вашему народу ничего плохого, — произнёс Рутенберг.

— Возможно, это так, но у нас остались не самые приятные воспоминания об их высказываниях в прошлом, — продолжил Шемас.

— Почему же вы решились встретиться со мной? — спросил Пинхас. — Я ведь человек из той же общины.

— Мы всё время пристально следим за настроениями в еврейском ишуве, — подключился к беседе эль-Мади. — С нашей точки зрения, он расколот, по крайней мере, на две части: умеренную и радикальную. Мы думаем, что Вы, господин Рутенберг, представляете его умеренную сторону и стремитесь создать атмосферу сотрудничества с нами, эдакий модус-вивенди, и, как человек беспартийный, пытаетесь отстраниться от политической конфронтации.

— Безусловно, я, как и подавляющее большинство евреев-поселенцев, желаю, чтобы в Палестине был мир и спокойствие. Особенно это важно потому, что я инициатор и разработчик больших проектов, которые решительно изменят к лучшему жизнь в нашей стране.

— Мы знаем о них, — подтвердил Шемас. — Это одна из причин нашего желания поговорить с Вами. До войны у нас было немало предприятий, в которых мы сотрудничали с евреями во имя нашего общего благополучия. А сегодня нам хотелось бы услышать от Вас, какими национальными принципами Вы будете руководствоваться.

— В эти дни я вместе с министерством колоний завершаю формулировку соглашения о концессиях. Так вот, в одном из параграфов сказано о соблюдении равных прав всех жителей при строительстве электрического предприятия и вводе его в эксплуатацию. Кроме того, говорится и об инвестировании доходов компании во благо всех потребителей.

— Среди нас, господин Рутенберг, немало богатых людей, — заявил Моин. — Что Вы намерены предложить им?

— Все граждане страны, арабы и евреи, будут приглашены инвестировать свои деньги в создание компании и управлять её финансами. Все мы вместе будем участвовать в строительстве без какой-либо дискриминации. Работники-арабы будут трудоустроены на станциях, так же, как и евреи. Инженеры будут назначаться и отбираться на службу только в соответствии с их способностями, без принятия в расчёт их национального происхождения.

— Хотелось бы верить, что так и будет, — вздохнул Ибрагим.

— Конечно, я не представляю себе ничего другого, — заверил Рутенберг. — Страна изменится, возникнет множество предприятий, в городах и посёлках появится свет, на поля придёт орошение, и сельское хозяйство станет богатой отраслью экономики.

— Картина прекрасная. Но множество арабов живёт бедно, в большой нужде. Чтобы стать потребителями электричества и получать эти блага, нужно заплатить компании деньги.

— Верховный комиссар весьма заинтересован в экономическом благополучии всех жителей, — произнёс Пинхас. — Я обещаю вместе с ним разработать программу помощи местным арабским советам в получении ссуд на подключение их к электрической сети, как равноправных потребителей.

— Благодарим Вас за содержательную беседу, господин Рутенберг, — сказал Моин.

— Я составил протокол нашего разговора, господа. Он будет доведён до сведения британского правительства и палестинской администрации. Об этом просил меня министр колоний Уинстон Черчилль. Кроме того, после всех наших встреч я напишу письмо Мусе Казм аль-Хусейни.

Арабы благодушно закивали и вышли из номера.

«Не могут они не дать согласие на мои концессии. От таких благ не отказываются, — подумал Пинхас».

Они встречались у него в гостинице ещё несколько раз. Потом он отправил письмо главе арабской делегации с просьбой дать своё согласие на концессии. Попытка Рутенберга получить такую поддержку была вызвана телеграммой Сэмюэла министру колоний. И с ней начался драматический и неожиданный поворот в деле утверждения договора. На письмо главе делегации ответил от имени аль-Хусейни Ибрагим Шемас. Как и предвидел Хуберт Янг, долгожданных слов согласия Рутенберг не получил. Витиевато, как арабское письмо, в нём было сказано, что «сыновья нашего народа не усмотрят законность в этой концессии, если не принести её на утверждение всей Эрец-Исраэль».

Такой переворот был для него неожиданным и драматичным. Он в тот же день сообщил о нём Вейцману в Карлсбад, где в это время проходил 12-й съезд сионистского конгресса. Рутенберг передал Вейцману, что он уже обратился за помощью к Черчиллю, Альфреду Монду и главе правительства. Он добавил, что Эхад-ха-Ам также полагает, что положение очень сложное. Рутенберг предложил не сообщать пока никому о таком обороте событий, но, если в течение нескольких дней правительство не примет, следует сообщить конгрессу об огорчительном перевороте и использовать его как рычаг согласованной борьбы против Верховного комиссара и правительства Британии.

Рутенберг одновременно потребовал от Янга поехать в Шотландию и убедить министра колоний дать указание утвердить концессии и игнорировать мнение Сэмюэла. В те дни Черчилль находился в своём поместье в тяжёлом трауре: одна за другой умерли его мать и младшая дочь. Конечно, служащие министерства сказали об этом Рутенбергу.

Через два дня после встречи с Янгом он снова прибыл в министерство колоний, но на этот раз беседовал с начальником отдела Ближнего Востока. Рутенберг обратился к нему ещё раз с предложением отправиться в Шотландию. Чтобы повлиять на мнение Сэмюэла, он даже выразил готовность отложить подписание трёх приложений, которые беспокоили Верховного комиссара. После беседы Джон Шакборо послал Черчиллю срочную телеграмму. В ней он написал, что до создания компании ещё два года, и Рутенберг уверен, что ему удастся убедить арабов поддержать его проект, так как он служит их интересам. Шакборо попросил согласия Черчилля написать Сэмюэлу, что арабская делегация никого в Эрец-Исраэль не представляет и следует отказаться от его требования.

Увы, Верховный комиссар продолжал упорствовать. В тот сентябрьский день Рутенберг направлялся в министерство колоний на очередную встречу с Джоном Шакборо. Напряжение последнего времени достигло апогея. Любой человек на его месте рвал бы и метал от отчаяния и безнадёжности положения, в котором оказался. Но он давно уже жил по правилам, что нервы нужно держать под контролем и никогда не сдаваться. Сегодня ему нужно найти неопровержимый довод, который убедил бы Сэмюэля и Черчилля. В тот момент, когда он входил в кабинет начальника отдела Ближнего Востока, ему показалось, что он его нашёл.

Джон к приходу Рутенберга всегда заказывал чай с бисквитами, и Пинхас сразу увидел поднос с чашками и чайник на столике у окна.

— Я подумал, Джон, что нужно написать Черчиллю короткое письмо.

— Я уже делал это не раз, — вздохнул Шакборо.

— Согласен с тобой, — произнёс Рутенберг. — Но в нём должен быть контекст, представляющий собой завуалированную угрозу всем уже составленным договорам.

— Что это значит? — спросил Джон.

— Сэмюэл ставит препятствия, угрожая арабским бунтом. Министр, несомненно, заинтересован в передаче концессий и в осуществлении проектов развития. Я предлагаю написать ему, что в случае серьёзного сопротивления по отношению к моему предприятию у меня не будет возможности мобилизовать необходимый для него капитал. Тогда я буду вынужден оставить мой проект или внести существенные изменения в условия и пункты концессии, чтобы удовлетворить требованиям протестующих.

— Убедительно, Пинхас. Давай сейчас этим и займёмся.

Через полчаса письмо было закончено. Шакборо вызвал секретаря и попросил переслать его Черчиллю по внутренней почте.

Уже через несколько дней, 21 сентября, министр отправил Верховному комиссару срочную телеграмму. Письмо Рутенберга было включено в неё полностью. К этому Черчилль добавил:

«Я полагаю, что настоящей гарантией для твоего иска по этому делу станет то, что фактически, не будет возможным собрать капитал, необходимый для строительства предприятия, если возникнет серьёзное местное противодействие. В таком случае, я вижу в приведённом выше письме достаточный ответ на требование, которое ты поставил в своей телеграмме. Поэтому, я указываю агентам короны подписаться под договорами немедленно».

В тот же день соглашения были подписаны. Министр колоний сам связался с Рутенбергом и сообщил ему об этом. Через два года после первой встречи со страной он вернулся в Эрец-Исраэль счастливый и гордый своим беспрецедентным успехом с утверждёнными договорами по Яркону и Иордану.

Обещание Ротшильда

Проект Уджа на Ярконе представлялся ему относительно небольшим, хотя и требовал строительства плотины и водохранилища. Сионистская организация уже в марте 1921 года, ещё до утверждения концессии, утвердила участие Керен ха-Есод в нём существенной суммой — 53 000 лир стерлинг. Более того правительство Британии, верное своим надеждам продвигать посредством этого предприятия сотрудничество между евреями и арабами, выразило готовность помочь ссудами и банковскими гарантиями муниципальному совету Яффо, чтобы он инвестировал деньги в предприятие Яркона и стал активным сотрудником в его деятельности.

Два года, в течение которых Рутенберг обязывался создать компанию с основным капиталом 100 000 лир стерлинг для предприятия на Ярконе, не казались ему таким уж длительным сроком. Он особенно это осознал, когда столкнулся с трудностями, которых не ожидал. Руководство Сионистской организации, и прежде всего Вейцман, проявило упорное нежелание предоставить ему определяющий статус в будущей компании. Вейцман даже настаивал на том, чтобы отклонить требования Рутенберга признать его и национальный комитет ишува равноправными участниками в управлении компанией и во владении ею. Он требовал в компании решающего голоса для Сионистской организации и контроля над более чем половиной акций. Желание представить проект, как сионистский, было важным для Вейцмана. Он не хотел, чтобы предприятия виделись всем частным делом Рутенберга. К концу года отношения между Рутенбергом и Сионистской организацией стали напряжёнными.

Вскоре чувство душевного подъёма, овладевшее Сионистской организацией в первое время после утверждения концессий, сошло на нет. Предприятия требовали больших денег, которых у неё не было. Она ещё могла через свой фонд Керен ха-Есод финансировать проект на Ярконе. Но создание компании для предприятия на Иордане требовало капитал в один миллион лир стерлинг.

Осенью Рутенберг начал вести работы по осушению и подготовке оросительных каналов в Изреэльской долине. Ему хотелось действовать и видеть воочию дело своих рук. Но необходимость собрать капитал для электрической компании вынуждала его оставить реальную работу и вернуться в Европу. Приехав в Париж и устроившись в гостиницу, он позвонил в резиденцию Ротшильда, находящуюся в западном пригороде Парижа Булонь-Бийанкур. С Эдмоном Джеймсом де Ротшильдом он был знаком с начала войны, и тот сразу узнал его по голосу.

— Мне необходимо с Вами встретиться, — произнёс Рутенберг.

— Если можете, приезжайте сегодня к обеду, — ответил барон.

Пинхас заказал такси и уже через час подъехал к его особняку. Слуга проводил его в кабинет Ротшильда. Барону было уже около восьмидесяти. Обильная седина покрывала его голову, бороду и усы, а морщины на широком еврейском лице говорили о его уже преклонном возрасте. Но он энергично поднялся навстречу гостю и протянул для пожатия свою ещё крепкую руку.

— Молодой человек, Вы меня, старика, просто поразили.

— Чем же, барон?

— За два года, Пинхас, Вы не только успели выполнить несколько крупных проектов, но и получить на них концессии. Это говорит о Вашем несомненном энтузиазме и желании сделать Палестину современной страной.

— Да, Эдмон, я чувствую, что нужно навёрстывать упущенное время. Я и так задержался в России и Европе.

— Я занимаюсь финансированием еврейских сельскохозяйственных поселений в Эрец-Исраэль уже больше тридцати лет, выкупил там большие пространства земли. Но технический прогресс даёт новые возможности для развития.

— Британское правительство предоставило мне два года для создания электрических компаний. Если для одной компании, предназначенной построить станцию на Ярконе, требуется капитал в сто тысяч лир, то для второй, иорданской, миллион. Если принять в расчёт возникшие с Сионистской организацией противоречия и её весьма скудный денежный фонд, у меня не так много времени. Я очень рассчитываю на Вашу помощь.

— Пинхас, я передал все дела по управлению моими поселениями под юрисдикцию Еврейского колонизационного общества. Собственно, я являюсь президентом основанного при нём Палестинского совета. То есть формально вести переговоры нужно с этим советом. Я прекрасно понимаю Ваши проблемы и, надеюсь, мы решим все вопросы.

В кабинет вошёл слуга и пригласил их на обед. В столовой, стены которой были украшены картинами европейских мастеров, их ждал накрытый к обеду стол.

— Давайте поедим, Пинхас. Заодно и поговорим.

— Благодарю Вас, барон. Вы всегда угощаете меня замечательным вкуснейшим обедом.

— Это, дорогой мой, в нашей еврейской крови. Так вот, в начале войны, после своего четвёртого визита в Палестину, я понял, что пришло время создать там еврейское государство. Так я и сказал Хаиму Вейцману. Но для этого нужна сильная экономика, промышленность, сельское хозяйство. Поэтому меня не нужно убеждать в том, что стране необходимы электростанции, электрические сети и оросительные системы.

Они с аппетитом поели и договорились о встрече в конторе Еврейского колонизационного общества.

В начале марта, заинтересованные в быстром продвижении предприятия на Ярконе, Ротшильд, президент Палестинского совета, подключившийся к переговорам Георг Гальперн, представитель поселенческого фонда Керен ха-Есод, и Рутенберг сформировали совместную комиссию. Ротшильд обязался вложить 30 000 лир стерлинг из всех 100 000 лир стерлинг необходимого базового капитала. Поселенческий фонд тоже обязался вложить 30 000 лир стерлинг, а остальные деньги предполагалось получить от Яффо и других местных советов.

Если бы Рутенбергу удалось тогда мобилизовать все деньги, он бы вернулся в Палестину, где его ждала работа, и где трудились отобранные им специалисты. Увы, капитала для самого важного дела — предприятия на Иордане — у него ещё не было. Он не находился и в распоряжении Сионистской организаций, представителем которой он всё ещё искренне себя считал. И он понял, что нет другого выхода, и следует расширить круг потенциальных вкладчиков, приобщить к своему предприятию новых участников, а для этого отправиться в Соединённые Штаты. Он сознавал, что этим обострит и без того расстроенные отношения с Вейцманом. Но в его руках была судьба самой важной концессии, которую получил с таким большим трудом.

Руководство Сионистской организации, зная о намерении Рутенберга, поручило Шломо Капланскому, представителю национального комитета ишува, ему написать. В длинном письме он сообщил требования руководства, главным из которых было получить половину акций компании. Рутенберг поспешил ответить. Он отверг претензии Сионистской организации на концессию на Иордане. Перед отъездом он решил воздержаться от соглашения, которое гарантировало Сионистской организации решающее право в будущей компании, и отказался от её предложения вложить 150 000 лир стерлинг в основной капитал. Когда ему стало ясно, что, по меньшей мере, 80 % из требуемых для строительства предприятия денег придут из Соединённых Штатов, он отклонил все попытки навязать ему условия, которые затруднят американским вкладчикам инвестировать деньги на деловой основе. Рутенберг не принял также требование воздержаться от продажи акций широкой еврейской общине. Решение по этому вопросу, написал он, зависит от результатов поездки. В марте 1922 года Рутенберг поднялся на плывущий в Америку пароход.

Встречи в Нью-Йорке

В нью-йоркском порту Рутенберг сошёл на берег. Огромный город встретил его дождями и прохладными ветрами с океана. Он устроился в гостинице и, не теряя время, позвонил в контору Американского еврейского конгресса. Его появление вызвало ответную реакцию, волной прошедшую по городу. Уже на следующий день о его появлении узнали многие из тех, кто был с ним знаком. Рутенберг связался с банкиром Феликсом Варбургом, с которым подружился во время предыдущего пребывания в Америке. Уже на следующий день Феликс ждал его в своём особняке. Рутенберг знал, что Варбург вместе с банкирами и финансистами Джейкобом Шиффом и Льюисом Маршаллом в начале войны, получив из Константинополя телеграмму от Моргентау, создали в Нью-Йорке благотворительную организацию Джойнт. Приятели тепло обнялись и расположились в кожаных креслах в большой богато украшенной картинами и скульптурами гостиной.

— Люблю я, Пинхас, таких неугомонных людей, как ты, — произнёс Феликс. — То организовывал Еврейский легион, то Американский конгресс, то вдруг помчался делать революцию в России. А сейчас, я слышал, собираешься строить в Палестине электростанции.

— Я-то думал, что получение концессий от британского правительства — дело самое трудное, — вздохнул Рутенберг. — Но теперь понимаю, собрать капитал для строительства, пожалуй, трудней.

— Я полагаю, ты для этого и приехал в Америку. Доброхотов отдать свои деньги очень мало. Все хотят получать дивиденды.

— Да, я надеюсь собрать здесь средства для создания электрической компании. Не скрою, очень рассчитываю на тебя.

— Сколько ты надеешься получить от меня? — спросил Варбург.

— Не от тебя, а от Джойнта, Феликс. Думаю, 100 000 лир стерлинг. Я понимаю, ты не один там, кто решает. Пожалуйста, поговори с Шиффом и Маршаллом.

— Ладно, поговорю с ними. Хоть я и председатель правления, но единолично такие вопросы не решаю. Джойнт занимается помощью еврейским общинам. Но, честно говоря, твои проекты в Палестине можно рассматривать и с этой точки зрения.

— Буду тебе очень благодарен, Феликс.

Он попрощался с Варбургом и уехал. Ему предстояло пересечь весь город. Его ждал к обеду Жаботинский. На его звонок дверь открыла жена Зеэва.

— Шалом, Аня, — приветствовал её Рутенберг.

— Здравствуй, Пинхас. С иерусалимских времён ты почти не изменился.

— А ты прекрасна, как и раньше. Значит, жизнь удалась.

Её милое худощавое лицо расплылось в улыбке. В это время в комнату вошёл Зеэв. Старые друзья обнялись, трепля друг друга по спине.

— Не думал, что увижусь с тобой в Америке, — проговорил Жаботинский. — Почти всё руководство в Лондоне. А я просто задержался здесь.

— Ты большой человек. Тебя избрали в совет директоров Керен ха-Есод и исполком Всемирной сионистской организации.

— Если бы ты не похлопотал, сидел бы я ещё в тюрьме Акко, — сказал Жаботинский.

— Не преувеличивай, Зеэв. Просто, Герберт Сэмюэл, хоть и служака Британской империи, оказался не таким уж глупым человеком.

— Я читал, Пинхас, что ты организовал самооборону в Яффо. Наш опыт в Иерусалиме пошёл тебе на пользу.

— Да, собрать отряд удалось, — вздохнул Рутенберг. — Но оружия почти не было. Мандатные власти не дают нам вооружаться.

— И никогда не дадут. Ты думаешь, они горят желанием поселить всех нас в Эрец-Исраэль?

— А у нас есть другой выход, Зеэв?

— Вейцман и его товарищи хотят действовать дипломатическими методами, сотрудничать с бритами и ублажать их.

— Что ты предлагаешь? — спросил Рутенберг.

— Оказывать силовое давление как на мандатные власти, так и на арабов. Они-то пришли на нашу землю со всей округи, из Сирии, Заиорданья и Египта.

— У нас нет другой возможности. Приходится с ними договариваться.

— Тебе хоть раз это удалось? — спросил Зеэв, и Рутенберг уловил в его словах тонкую иронию.

«Он прав», — подумал Пинхас.

— Надежды наших социалистических идеологов на добровольное согласие арабов Палестины смириться с еврейским её заселением в обмен на блага прогресса и цивилизации, которые оно сулит арабским жителям, это утопия, — убеждённо сказал Жаботинский.

— На этом принципе строится политика мандата, — произнёс Рутенберг. — Я не раз говорил об этом с Верховным комиссаром Сэмюэлом, Черчилем и людьми из его министерства. Все они верят в то, что ты отвергаешь.

— Добровольное соглашение с арабами невозможно, — продолжил Жаботинский. — Пока у них есть хоть искра надежды избавиться от нас, они будут это делать. Это живой народ. А он пойдёт на уступки только тогда, когда упрётся в нашу железную стену, где ни одной лазейки. Такой стеной должны стать еврейское государство и его вооруженные силы, а не британская мандатная администрация, которая пресмыкается перед ним.

— Я готов с этим согласиться, Зеэв. Собственно говоря, за это я боролся и сейчас борюсь. Но ведь нужно что-то делать для нашего народа. Развивать экономику, промышленность и сельское хозяйство. А для этого строить электростанции и орошать страну. Мои проекты для этого и предназначены.

— Я буду на собрании руководства, которое ты организовываешь, Пинхас. И конечно, поддержу тебя.

— Я всегда чувствовал и высоко ценил твою дружбу, Зеэв.

В комнату вошла Анна и пригласила их к столу.

— Соловья баснями не кормят. Пойдём, пообедаем. Аня хорошо готовит. Да ты и так знаешь.

Через несколько дней в небольшом зале собрались представители всех учреждений и филиалов Сионистской организации. Многие с Рутенбергом были знакомы. Они искренне радовались, обнимали его и жали ему руки. Когда все утихомирились и расселись по рядам, Пинхас рассказал о своих проектах.

— Я надеюсь собрать 200 000 лир стерлинг наличными и, по крайней мере, 300 000 лир стерлинг по доверительным обещаниям инвестировать деньги, — сказал он. — Недавно я встретился с Феликсом Варбургом. Просил его убедить организацию Джойнт вложить в проект на Иордане не меньше 100 000 лир стерлинг.

— Ты утверждаешь, что электрическое предприятие будет доходным. Почему тогда ты не пытаешься мобилизовать необходимые деньги в еврейских финансовых учреждениях, которые стремятся получить прибыль? — спросил один из присутствующих.

— Я, конечно, обращюсь и к ним, — произнёс Рутенберг. — Но этот проект с самого начала был сионистским. Поэтому, я и собрал вас сегодня в этом зале.

Занятый прежде переговорами о концессиях, Рутенберг не мог представить себе глубины конфликта, существующего между фракцией Брандайза и руководством Сионистской организации. В месяцы его пребывания в Соединённых Штатах он почувствовал это в полной мере. Люди Луи Брандайза обвиняли Вейцмана и его коллег, что они пренебрегают основной целью политики национального дома. Для них она заключалась в подготовке массовой репатриации в Эрец-Исраэль и создании экономических и хозяйственных условий для её абсорбции. Конечно, электрическое предприятие они рассматривали, как проект, для продвижения которого следует объединить все усилия и ресурсы. Они потребовали от Рутенберга документы для основательной проверки экономических аспектов проекта. Ему с большим трудом удалось освободиться от этих требований. Предприятию, строящемуся в сложных и непредсказуемых условиях Палестины, удовлетворить ожидания специалистов свободной капиталистической Америки было, действительно, очень трудно. Рутенберг предельно ясно видел все проблемы, но проект для Эрец-Исраэль был жизненно необходим и его преимущества в его глазах значительно преобладали над недостатками. Люди Palestine Development Corporation и судья Брандайз во главе их склонялись к тому, чтобы участвовать в финансировании предприятия.

Жаботинский, осознавший, к чему идут переговоры с фракцией Брандайза, написал в Лондон, пытаясь убедить членов руководства в Лондоне принять активную и более энергичную политику в Соединённых Штатах по поддержке предприятия. Затягивание с решением этого вопроса, утверждал он, очень опасно, так как с момента приезда в Нью-Йорк Рутенберг наладил тесные контакты с еврейскими финансовыми кругами. Нет сомнения, что, в конце концов, найдутся у него соответствующие вкладчики. Тогда Сионистская организация превратится во второстепенного, не обладающего влиянием участника предприятия.

Несколько дней Рутенберг искал возможность обратиться и к общему нееврейскому финансовому рынку. Это сразу же подстегнуло руководство Сионистской организации согласиться на сотрудничество с людьми Брандайза. В это время Эдмон Джеймс де Ротшильд выразил готовность участвовать в предприятии. Он сообщил Рутенбергу, что условие финансирования проекта — сотрудничество с Palestine Development Corporation. Барон, утомлённый «политическими играми руководства Сионистской организации», заявил, что с сионистами в его большое предприятие не войдёт. Письмо Ротшильда заставило Рутенберга задуматься о предложении барона. Он понял, что его отказ от решающей позиции Сионистской организации в предприятии вызовет серьёзные последствия. Источником опасений была формальная обязанность, записанная в тексте концессии, принимать важнейшие решения при её участии. Его беспокойство вызывали и то, что отказ от Сионистской организации ударит по образу электрического предприятия, как национального еврейского символа. Рутенберг обратился к людям Брандайза с вопросом: не согласятся ли они назначить своих представителей в совместную комиссию, предназначенную для организации кампании по сбору пожертвований на предприятие. Судья Мак согласия не подтвердил. Он сослался на право фракции Брандайза вести самостоятельную и независимую компанию. Ещё одна попытка Жаботинского прийти к соглашению не удалась.

Усилия Рутенберга организовать совместную кампанию по сбору средств на своё большое предприятие закончились к концу мая без существенных результатов.

Надежда его вернуться в Эрец-Исраэль и начать реальную работу по запуску станции на Ярконе тоже не сбылась. В его распоряжении денег не было. Да и судьба предприятия на Иордане не прояснилась. Но самым сильным ударом стала разразившаяся в Лондоне общественная буря, целью которой были электрические концессии. Она поставила под сомнение само электрическое предприятие.

Журналисты газет в Нью-Йорке, осведомлённые о происходящем в Великобритании, следовали по его стопам, и через несколько дне после прорыва «скандала» вынудили Рутенберга опубликовать свои ответы в прессе. Сообщение о готовящейся пресс-конференции вызвало среди евреев ажиотаж. Она была организована в фойе гостиницы, где он проживал. Надо дать должное, американские журналисты проявили себя весьма сдержанно, задавая ему вопросы.

— Британская пресса обвиняет Вас и Ваших партнёров в желании обогатиться за счёт налогоплательщиков. Что Вы на это скажете? — задал вопрос один из них.

— Я нахожусь в Соединённых Штатах, чтобы мобилизовать финансирование моего проекта в Палестине. Я обратился к еврейской общине, так как считаю, что это предприятие для своей страны должны построить евреи. Британское правительство передало мне две концессии, но не оказывает мне никакой финансовой помощи из государственного бюджета. Поэтому утверждения некоторых британских газет беспочвенны.

— Господин Рутенберг, я понимаю, что такая крупная электростанция на Иордане не может не приносить доход, — сказал корреспондент New-York Times. — Что движет лично Вами? Вы надеетесь получить свои дивиденды?

— У меня нет никакого прибыльного интереса, хотя, конечно, электростанция должна приносить вкладчикам доход. Но в соглашении о концессии есть параграфы, обязывающие меня вкладывать часть полученной прибыли в проекты развития страны. Их цель — благосостояние всех жителей Эрец-Исраэль.

— Некоторые депутаты британского парламента заявляют, что осуществление политики национального дома ущемляет права и свободы арабского населения Палестины. Ваши проекты ведь существенная часть такой политики, — заявил мужчина, сидевший в первом ряду.

— Я отвечу, — произнёс Пинхас. — Осуществление моих проектов в стране, где большинство населения арабы, невозможно без их согласия. У меня были активные контакты с их делегацией в Лондоне. Но мои главные переговоры с ними ещё впереди. Предприятие на Иордане обеспечит трудоустройство и источники существования для массы работников. Расистских соображений у меня нет вообще. Я намереваюсь без всякой дискриминации принять на работу евреев и арабов. Они будут заняты на всех этапах строительства станции и примут участие в её управлении.

Вопросов было много, и он аргументировано и легко на них отвечал. Пресс-конференция прошла успешно. Некоторые участники подходили к нему, жали руки и выражали ему всяческую поддержку. Но Рутенберг понимал, что это всего лишь репетиция перед шквалом, который ожидал его в Британии. Он оставил зашедшие в тупик переговоры в Америке и поторопился в английскую столицу.

Глава II. Концессии в опасности

Буря в Великобритании

Во все дни его длительных переговоров по формулированию электрических концессий никакие сведения о них за стены министерств не проникли. Общественное мнение в Англии было занято по окончании войны темой демобилизации, безработицы и, главным образом, вопросом уменьшения бремени британского налогоплательщика.

В конце мая владелец газетной сети лорд Нортсклифф предоставил их полосы журналистам — активным критикам сионизма. И тогда обсуждение политики национального дома взломало стены парламента и вызвало всеобщую общественную бурю. Имя Рутенберга, прежде почти не упоминавшееся, появилось на передовой линии атаки. В середине июня, сразу после прибытия в Лондон, он прошёлся по газетным киоскам. Ему удалось купить несколько майских номеров и, вернувшись в гостиницу, он погрузился в чтение. В передовой полосе популярного таблоида Нортсклиффа Daily Mail Пинхас нашёл полную фальши и лжи статью, повествующую о нём, его прошлом и настоящем. Журналисты явно использовали скандал вокруг него для наступления на политику национального дома.

Он бросил таблоид на пол и, чтобы унять нервное возбуждение, поднялся с кресла и прошёлся по комнате. С улицы доносился гул автомобильных моторов, шум колёс на брусчатке дороги и едва различимые голоса прохожих.

«Никому до меня в этом городе дела нет, — подумал Рутенберг, теребя плотную ткань занавеса, свисавшего с высокого карниза над окном. — А пресса — цепной пёс демократии. Она полает и успокоится».

Пинхас сел в кресло и взял в руки Evening Standard. В газете были данные о размерах электрических предприятий, содержании концессий и намёки на его противоречивую личность. В программной статье утверждалось, что правительство Британии требует от её граждан кровавые и многочисленные жертвы для управления Эрец-Исраэль, но плоды своих трудов и ресурсы этой страны оно почему-то предназначает чуждым Британии людям.

«Чуждый человек, конечно, я, — усмехнулся Рутенберг. — Ещё и еврей».

Но пока ещё это были цветочки. Ягодки обнаружились в Daily Sketch — резкой и откровенной до агрессивности. «Монополия, что дана русскому, действует во благо Германии», — прочитал он. — «Миллионы из денег британских налогоплательщиков утекают в Эрец-Исраэль, и вот выясняется, что основная причина нашего присутствия в этой стране в том, чтобы положить в её карман львиную долю её доходов».

«Эти журналисты похлеще ищеек Скотланд Ярда, — вздохнул Пинхас. — Пронюхали о покупке двух дизель-генераторов в Германии».

Самый детальный и всеобъемлющий отчёт об истории и проектах Рутенберга дала в тот же скандальный день газета Evening News. Она полагалась на «надёжные источники», подчеркнула участие Герберта Самюэля в продвижении предприятия и его утверждении и даже рассказала читателям, что Уинстон Черчилль сам утвердил проекты и поддержал их после встречи с Рутенбергом в Иерусалиме. Газета назвала имена владельцев капитала евреев, замешанных в проекте, и намекнула на международный еврейский сговор. Газета сообщала читателям, что всё будет обсуждаться в парламенте и что члены парламента, получившие в свои руки необходимые документы, уже готовятся к опросам и выступлениям против концессий и их утверждения.

Рутенберга охватило чувство брезгливости. «Так воняет помойная яма. Сволочи, журналюги. Наверное, им хорошо заплатили их хозяева-антисемиты». Он поднял со стола журнал Times, главное издание газетной империи Нортсклиффа. Опять о нём, его предприятии, управлении им, ожидаемых доходах и прочем. Журнал обещал читателям, что поместит полную версию интервью с ним в одном из ближайших выпусков.

Почти в каждой статье говорилось о его сомнительном революционном прошлом и принадлежности к сторонникам большевистской партии. Рутенберг знал, что клевета возмутила его друзей. С заявлением в прессе выступил Керенский. Он написал, что Рутенберг в роковые дни большевистского переворота в Пьетрограде защищал Зимний дворец — последний оплот временного правительства России. Что он находился на важнейших государственных постах и проявил себя, как честный и ответственный администратор. Беркенгейм и Авксентьев тоже не молчали.

Он вышел на улицу, чтобы пройтись и обдумать создавшееся положение. Чтобы получить у англичан право на электрическую концессию, Рутенберг приложил все свои силы, волю, упорство, упрямство и терпение, все приобретённые им международные связи. Теперь он и его концессии оказались под ударом. Ему было понятно, что эта общественная буря организована и оплачена определёнными финансовыми и политическими кругами, пожелавшими не допустить его, еврея, способного инженера и энергичного предпринимателя, к той деятельности в подмандатной Палестине, в которой видели источник своих будущих прибылей.

Он увидел на оживлённом перекрёстке красную телефонную будку. «Не мешало бы договориться с Вейцманом о встрече», — подумал он. В трубке таксофона что-то щёлкнуло, и он услышал знакомый баритон.

— Хаим, шалом, это Рутенберг.

— Шалом, Пинхас. Говорят, ты уже здесь.

— Сегодня приехал в Лондон. Нам надо поговорить.

— Приезжай часам к семи. Раньше встретиться не удастся, у меня заседание исполкома.

— Хорошо, Хаим.

Он вернулся в гостиницу, пообедал в ресторане напротив и заказал такси у администратора.

Вейцман встретил его на пороге дома. Они зашли в гостиную и сели в кресла в углу.

— Хаим, я постараюсь особенно не утруждать тебя.

— Оставь, Пинхас. С тех пор, как меня избрали председателем, почти нет времени для отдыха и занятий наукой. Но я не жалуюсь. Я прекрасно понимаю причины, приведшие тебя в мой дом.

— Сегодня и порылся в газетном киоске и нашёл немало интересного для нас.

— Я знаю, Пинхас. В парламенте собираются обсуждать политику Великобритании в Палестине, и пресса подогревает страсти.

— Я понимаю, Хаим, что не угоден кое-кому во власти.

— Это естественно, Пинхас. В основе любой политики лежит экономика. А тут ещё и антисемитизм, который никуда не делся. Кстати, я присутствовал недавно в парламенте на собрании, организованном Сэмюэлом. Ты знаешь, он был здесь, и пару дней назад уехал обратно в Палестину.

— Расскажи, что произошло.

— Члены про-арабского лобби провели пресс-конференцию в парламенте и выступили с критикой дискриминационной политики властей Британии в Эрец-Исраэль. Она якобы наносит вред правам арабов. В фокусе этой болтовни, конечно, твоё электрическое предприятие. В этой компании выделяются сэр Вильям Джойнсон-Хикс, сэр Джон Батчер и лорд Перси. На собрании Сэмюэл категорически отверг обвинения в том, что политика национального дома вредит правам арабов жителей страны. Он сказал, что твоё предприятие — воплощение готовности евреев осуществить вклад своей энергии и денег в развитие страны. Сэмюэл объяснил, что говорится о предприятии, от которого не ожидаются прибыли. Единственным путём гарантировать участие владельцев капитала в его строительстве была лишь концессия: маленькая страна, её источники скудные, и любая конкуренция уничтожит сразу же возможность развития. Она нуждается, заявил он, в людях, у которых нет интереса в доходах, и ты один из них. Сэмюэл — наш друг и убеждённый сионист.

— Я знаю, Хаим. Я уже немало времени с ним поработал. Мне кажется, нам необходимо организовать кампанию против этой враждебной волны. Боюсь, они заставят правительство отказаться от Декларации Бальфура и отобрать у нас концессии.

— Я говорил с Артуром Бальфуром. Он, конечно, выступит в защиту политики национального дома. Да и Черчилль не станет молчать. Но с другой стороны решение о политике национального дома приняло правительство. Его поддержал и парламент. Концессии утвердило также правительство. Оно не меньше нас заинтересовано отстоять свои решения.

— Надеюсь, так и будет, — сказал Рутенберг. — Есть ещё один тревожащий меня вопрос. Помимо моего революционного прошлого и принадлежности к гонимому иудейскому племени некоторым не нравятся мои деловые связи с промышленниками Германии. Ты помнишь, летом прошлого года мы обсуждали этот вопрос? Я понимал политические проблемы, связанные с приобретение оборудования, и обратился к тебе и в министерство колоний. Британские производители требовали за машины и материалы большие деньги, а в Германии мне всё это предлагали за полцены.

— Конечно, я всё помню, Пинхас. Ты даже написал мне, что если мы поддадимся давлению здешних промышленников, нас обвинят в разбазаривании денег, в значительном удорожании электроэнергии, и наложении тяжёлого бремени и задержке экономического развития Эрец-Исраэль.

— Я ждал от тебя совета, но обстоятельства требовали действий. Концессия Яркона уже была утверждена, и чтобы ускорить процесс электроснабжения в районе Шарон ещё до строительства гидроэлектрической станции на реке, я приобрёл в Германии два дизельных двигателя. Я предполагал, что они обеспечат потребителей электроэнергией до окончания строительства.

— Я тогда обратился к Джону Шакборо, — произнёс Вейцман. — А Уинстон Черчилль во внутренней записке ответил Шакборо. Он написал, что в Англии усиливается безработица и повышается бремя налогов на британских граждан. Каждый год требуется два миллиона лир стерлинг на поддержание военной силы в Эрец-Исраэль. Поэтому в Британии не будет понято, если ты купишь оборудование в Германии.

— Я помню, Хаим, в парламенте в ноябре прошлого года проходили дебаты. Вопрос этот поднял Джойнсон-Хикс. В ответе на него представитель министерства колоний сказал, что попытка заставить меня купить всё в Британии противоречит указам мандата, и особенно параграфу 18 мандатного договора. Он запрещает Эрец-Исраэль всякую исключительность в деловых отношениях с Британией. После дебатов меня пригласил Шакборо и советник министерства Джон Стивенсон. Они очень мило со мной побеседовали и удовлетворились моим сообщением, что я не собираюсь делать бизнес с Германией и всё необходимое намерен приобрести в Англии. Теперь эти политиканы опять об этом заговорили и делают вид, что об этом не знают.

— Ничего не поделаешь, Пинхас, свобода слова.

— Но не лжи, Хаим.

— Ты талантливый инженер и предприниматель, но слишком честный и порядочный человек, чтобы быть хорошим политиком.

Рутенберг взглянул на Вейцмана с симпатией и пожал ему руку. Хаим, в последнее время не всегда недовольный делами и высказываниями гостя, почувствовал теплоту к сидевшему рядом с ним большому человеку.

В Вестминстере

О дебатах в Вестминстере он мог бы прочитать в вечерних газетах. Но всю жизнь Рутенберг не позволял себе терять время, оплачивая малейший свой успех активными действиями и колоссальным физическим и моральным напряжением. В эти летние дни под ударом оказалась его судьба и будущее его предприятий. Он должен быть готов к немедленному и решительному ответу.

Он поторопился на утреннее заседание Палаты лордов. Конечно, когда он входил в Вестминстерский дворец, его узнали. Он слышал сдержанный шопот лордов за своей спиной. Да это и не удивительно: фотографии его нередко печатались в газетах, особенно в последнее время. Он вошёл в палату и поднялся на расположенные сверху ряды для гостей. Отсюда зал верхней палаты парламента был хорошо виден. Большая богато украшенная комната с доминирующим красным цветом, характерным для всех помещений, предназначенных лордам. Справа внизу позолоченный балдахин, а под ним трон. На нём восседает монарх на церемонии открытия парламента, вспомнил он. Пинхас перевёл взгляд на прямоугольную подушку перед троном и подумал, что на ней, возможно, сидит лорд-канцлер. Она, пожалуй, набита по традиции овечьей шерстью.

Зал понемногу заполнялся. Уже и лорд Бальфур вошёл и занял своё место в первом нижнем ряду. Вскоре появился Лайонел Ротшильд, сын Натана, унаследовавший после смерти отца его пэрский титул. Рутенберг позвонил ему накануне и сказал, что желает прийти на заседание. Лайонел отговаривать его не стал. А сейчас, войдя в палату, бросил взгляд наверх, увидел Пинхаса в ряду для гостей и прессы и махнул ему рукой. Наконец появился лорд-канцлер, буднично воссел на подушку с овечьей шерстью и открыл заседание.

— Лорд Ислингтон, прошу Вас, — сказал он, заглянув в лежащий на стол перед его креслом лист бумаги.

Рутенберг читал, что он возглавляет коалицию оппозиционных партий, и сейчас, услышав его имя, сосредоточился. Лорд, по-видимому, хорошо подготовился к выступлению. Он начал с предложения отменить обсуждения в Лиге наций текста мандата на Эрец-Исраэль и подать его на рассмотрение только после внесения существенных изменений. Лорд Ислингтон утверждал, что Британия, проводя политику национального дома, повесит на себя тяжёлое бремя. Эрец-Исраэль кошерная и готовая к независимости страна. Но правительство Британии заботится о репатриации чуждых евреев Восточной Европы, которые пытаются натравить правительство на арабов и на еврейскую традиционную общину, у которой тоже нет интереса к сионизму и её вождям.

— Я не нахожусь под влиянием журналистской кампании, и у меня нет ничего личного против Рутенберга, — подчеркнул лорд. — Но мне, как и многим в стране, очевидно, что передача ему концессий представляет собой фактически передачу страны в руки Сионистской организации. А это означает пренебрежение основными интересами арабов Палестины и даже правами жителей Британии, которых вынуждают нести тяжёлое налоговое бремя.

Лорд взял в руки лист бумаги и прочитал длинный список имён арабов и британцев.

— Они требовали передать им концессии, но им было отказано, — заявил он.

Речь Ислингтона вызвала у Рутенберга беспокойство. «Это сильный и опытный противник, — подумал он. — Его доводы трудно опровергнуть».

— Лорд Бальфур, Ваше слово, — произнёс лорд-канцлер.

С противоположного ряда внизу поднялся высокий седой джентльмен. Рутенберг видел его в Лондоне несколько лет назад, но говорить с ним тогда не довелось.

— Волна критики нашей политики, поднявшаяся в последнее время в прессе, ударила сегодня в стены Вестминстерского дворца, — произнёс он. — И я задаю вопрос, почему все противники политики национального дома не встали и не выразили протест в 1917 году. Тогда все они дружно проголосовали в её поддержку. Да они и сейчас прекрасно знают, что все их обвинения в дискриминации арабов, которые выразил сегодня лорд Ислингтон, беспочвенны. Британия получила международный мандат на Палестину, который гарантирует соблюдение прав и интересов нееврейского населения. Еврейский народ, как и все другие, имеет право на национальное независимое поселение. Мы сегодня являемся свидетелями осуществления еврейского и сионистского идеализма, стремящегося преобразовать Эрец-Исраэль в процветающую страну на благо всех её жителей. А что касается предприятия Рутенберга, оно мобилизует энергию и капитал евреев всего мира, и интерес получения прибыли не несёт, а лишь выражает их решимость изменить свою историческую судьбу.

Бальфур ещё долго говорил о христианском долге Британии позаботиться о возвращении евреев в их страну и о создании в ней их национального очага, но Рутенберг понимал, что его философия противников не убедит. И действительно, большинство выступавших после него членов парламента Бальфура не поддержало. Голосование, объявленное лордом-канцлером, вызвало у Рутенберга полное разочарование: шестьдесят членов палаты лордов поддержали предложение Ислингтона, и только двадцать девять были против.

Он с трудом дождался вечернего заседания палаты общин, запланированного на 4 июля. Как и в прошлый раз, он вошёл в палату заранее и занял место в ряду, предназначенном для гостей и прессы. Он знал, что от правительства будет говорить Черчилль, остроумный и блестящий оратор. От оппозиции слово взял Джойнсон-Хикс. Его статью в журнале Times Рутенберг прочёл накануне. Хикс говорил в том же духе. Он назвал Герберта Сэмюэла сионистским руководителем, хотя и утверждал, что он лично не антисемит и у него много друзей сионистов. А о Рутенберге сказал, что он сомнительная личность, в руки которого правительство передало насущные интересы империи. И в момент, когда Хикс обвинил его в большевистских симпатиях, Пинхас услышал протестующий возглас Черчилля: «Нет ничего более ошибочного». Он хорошо знал историю Рутенберга и был прекрасно осведомлён о его подлинных политических взглядах. Наконец, спикер предоставил слово министру колоний.

— Утверждение уважаемого депутата, что политика национального дома была принята без ведома и согласия общества, на самом деле является обманом, — начал Черчилль свою речь. — Детали этой политики и её смысл широко обсуждались в парламенте и в газетах. Люди, которые сегодня выступили против неё, и среди них также депутат Джойнсон-Хикс, раньше были её активными сторонниками.

По рядам депутатов пронёсся ропот беспокойства. Рутенберг сосредоточенно слушал. От слов Уинстона зависело очень многое. Один за другим он уничтожал доводы противников, которые казались многим безусловно верными.

— Тут недавно говорилось, что правительство отвергло несколько предложений арабов о концессиях, — продолжил Черчилль. — У меня нет никакого разумного основания предполагать, что арабские жители Эрец-Исраэль мобилизуются и вложат свою энергию и финансирование в развитие Эрец-Исраэль. В течение тысячи лет они владели страной и могли бы сделать в ней всё, что пожелают. Но за это время не сделали ничего для её развития, для осушения болот и расцвета пустынь. Нет никаких причин верить, что в настоящее время они объединятся для завершения того, что не сделали в течение многих поколений. А сионисты, которых вы сейчас обвиняете чуть ли не в заговоре, пришли и в течение одного поколения готовы осуществить там переворот. Евреи-идеалисты готовы вложить свои деньги в Эрец-Исраэль, и этим капиталом поднять страну, создать в ней новые источники благосостояния для всех её жителей.

В зале послышались возгласы одобрения. Рутенберг почувствовал, что в палате общин наступил перелом.

— Концессия, отданная русскому еврею, была изучена и тщательно проверена, и у министерства колоний нет никакой необходимости или желания оправдываться, — объяснил Черчилль. — Рутенберг — талантливый и эффективный инженер, который не стремится к прибылям. Своей пламенностью и огромной энергией ему удалось зажечь своей идеей барона Эдмона де Ротшильда и еврейских бизнесменов в Америке. Они, и весь мир знает это, практичные и успешные люди бизнеса, и разумному человеку не придёт в голову, что они пожелали бы финансировать из своих средств неудачное предприятие. Рутенберг действительно еврей. Но разве ему запрещено из-за своего происхождения беспокоиться о развитии Эрец-Исраэль? Да, у него за спиной революционное прошлое. Но он искренний враг большевиков. Он был приближен к Керенскому и, занимая руководящую должность, рекомендовал тому арестовать Ленина и Троцкого и судить их за подрывную деятельность. История тогда пошла бы другим путём.

Он был одним из тех социалистов-революционеров, кто боролся против тирании тогдашнего царского правительства, и кто после октябрьского переворота вступил на борьбу с еще большей тиранией большевиков.

В этот момент Рутенберг вспомнил о поездках с Черчиллем по стране. «Хорошо, что рассказал ему о своей жизни, — подумал он. — Как всё стыковалось сегодня!»

— И ещё один вопрос, который вызвал необоснованные опасения в нашей стране, — сказал Черчилль. — Мои решения, как министра колоний, берегут интересы британских налогоплательщиков. Расходы по поддержанию Эрец-Исраэль уменьшаются существенно благодаря евреям, готовым вложить в неё свои деньги. Сумма, требуемая от Британии не слишком тяжела по сравнению с большой важностью выполнения обязательств, данных всему миру.

Черчилль закончил свою речь под аплодисменты. Ещё до голосования Рутенберг знал, что победа правительства решающая и однозначная. Так и случилось: 292 депутата палаты представителей выразили доверие правительству и потребовали снять предложение депутата Джойнсона-Хикса с повестки дня. Только 35 из них поддержали его.

На выходе из дворца он увидел Черчилля, стоящего среди членов кабинета министров. Они благодарили его за прекрасную речь и жали ему руки. Уинстон улыбался и шутил, а, заметив Рутенберга, сказал:

— Господа, нашей победой мы, в общем-то, обязаны не мне, а Рутенбергу. Это благодаря ему мы построим Палестину и выполним наши обещания.

Он подошёл к Рутенбергу и хлопнул ему по плечу.

— Спасибо, Уинстон.

— Возвращайся домой, Пинхас. У тебя очень много работы.

Рутенберг с трудом подавил усмешку. Он хотел бы вернуться в Эрец-Исраэль, но два дня назад получил письмо от Жаботинского, что соглашение о сотрудничестве не достигнуто.

Конфликт с Вейцманом

Последние всполохи и отголоски бури отгремели и прошли, и ему стало ясно, что разногласия между еврейскими организациями серьёзней и тяжелей, чем попытки членов парламента уничтожить его предприятие. Признание его необходимости и важности для развития Эрец-Исраэль оказалось недостаточным, чтобы собрать средства для начала работы.

В Соединённых Штатах его верный друг Жаботинский делал всё возможное, чтобы убедить Брандайза и его людей поддержать электрическое предприятие на Иордане. Он писал руководству в Лондоне об огромной важности предприятия для создания престижа сионизма в Америке. Исполком Сионистской организации решил провести заседание по этому вопросу. Пригласили и Рутенберга. Он сообщил все подробности о своих контактах в Соединённых Штатах. Он настаивал на однозначном ответе в течение нескольких дней и потребовал от руководства собрать все заинтересованные в сотрудничестве организации.

— Я поддерживаю требование Капланского сотрудничать с рабочими Эрец-Исраэль посредством банка Апоалим и Гистадрута в руководстве предприятия, — сказал Рутенберг. — Я намерен позаботиться о привлечении к участию в нём ишува Эрец-Исраэль.

— Исполком не против этого, — заметил Найдич. — Но основные позиции в совете директоров всё же должны быть у нас.

— Я всегда подчёркивал, что это предприятие — национальный сионистский проект, ответил Пинхас. — И всё же я возражаю, чтобы политические институции, в том числе и Сионистская организация, принимали участие в управлении им. Представительство их в совете компании будет осуществляться только через экономические организации. То есть посредством фондового банка ишува. Но для создания компании необходим капитал. Скоро год, как мы получили от правительства Британии концессию. И никак не можем договориться и собрать эти деньги. Кстати, многие британские компании заинтересованы в электрическом предприятии и готовы вложить в него средства и поставить для него оборудование.

По залу заседаний пронёсся шопот недовольства. Намёк был понят. Если члены руководства не придут к согласию, у него не будет выбора обратиться к нееврейским вкладчикам, и результаты такого шага станут для Сионистской организации неприемлемыми.

На следующий день Исполком вместе с финансовой комиссией собрался в том же зале. Вейцман настоял, чтобы их представители Ицхак Найдич и Георг Гальперн отклонили предложение о скором резюме обсуждения. Он даже потребовал проверить вновь все финансовые аспекты предприятия и передать ведения дела в руки адвоката. Сионистское руководство объединилось в стремлении занять решающее место в электрическом предприятии. А Вейцман настаивал на том, чтобы путём отказа от решения гарантировать её предпочтительное положение в руководстве компании. Рутенберг вскоре ощутил потаённую враждебность со стороны людей, которые были прежде его друзьями и с которыми он начал путь к этому проекту.

19 июля Рутенберг созвал экстренное совещание представителей всех организаций, обнаруживших готовность финансировать предприятие. Он был доволен, увидев среди собравшихся представителя Еврейского колонизационного общества Эдмона Джеймса де Ротшильда, представителей английской Economic Board Вальтера, и Эли Коэна и сэра Герберта Коэна. Из Соединённых Штатов прибыли представители Джойнта и Palestine Development Corporation (P.D.C.). От Сионистской организации участвовали Гальперн и Найдич. К этому времени к его команде присоединился давний друг Беркенгейм. Три года назад он работал с ним в торгово-промышленной кооперации в Москве, а потом в Европе.

Рутенбергу даже показалось, что все вопросы, наконец, будут решены. Обсуждались финансовые аспекты предприятия. Ротшильд обязался вложить 100 000 лир стерлинг, Сионистская организация — примерно ту же сумму. Джойнт и Palestine Development Corporation обещали предоставить по 45 000 лир стерлинг, а Economic Board — 50 000 лир стерлинг. В соответствии с величиной участия в компании были распределены места в совете директоров: 2 от Еврейского колонизационного общества, 2 от Керен ха-Есод, 1 от P. D. C., 1 от Джойнт и 1 от Economic Board. Рутенберг вновь настоял, чтобы представители рабочей федерации в Эрец-Исраэль при участии в 20 000 лир стерлинг получили место в совете директоров.

В один из вечеров он обсуждал в гостинице текущие вопросы с адвокатом Натаном Опенгеймером и Александром Беркенгеймом.

— Их словно подменили, — заявил Рутенберг. — Никто не говорит о политических разногласиях и личных претензиях.

— Ты, Пинхас, внушил всем, что время на исходе и нужно срочно основывать компанию, — попытался объяснить Натан. — Ведь в прошлый раз ты дал понять, что многие британские компании готовы вложить свои деньги.

— Меня удивила покладистость Найдича и Гальперна, — усмехнулся Рутенберг. — Они со всем согласны!

— Похоже, готовность других вкладчиков вложить свои деньги вызвала у них опасение остаться за бортом компании, — сказал Беркенгейм. — Они понимают, что отказ выбьет их из картины.

— Мне придётся вас покинуть, друзья, — произнёс Пинхас. — Нужно согласовать с властями технические вопросы на Ярконе и строительство станции в Хайфе.

— Не волнуйся, мы продолжим обсуждение и будем держать тебя в курсе дела, — заверил Натан. — Я знаю твой иерусалимский адрес.

В середине августа он выехал в Эрец-Исраэль, послав перед отъездом телеграмму Аврааму, его родному брату. Авраам встретил Пинхаса в Тель-Авиве в небольшой квартире, которую снимал. По поручению брата он руководил работами на Ярконе. Высокий, статный и красивый человек, он был моложе его на пятнадцать лет. Пинхас мог без сомнений положиться на него: Авраам работал энергично и профессионально. После отъезда старшего брата в Америку и Европу он продолжал вести дела компании, и сегодня ему было, что рассказать Пинхасу.

— После лондонской бури арабы, говорят, подняли бучу? — спросил Рутенберг.

— Конечно. Они поняли, что английская элита их союзник, — подтвердил Авраам. — Я с парнями проводил измерения по водохранилищу и разметку для строительства плотин. Так по нам даже стреляли. Однажды мы увидели, что наши знаки на местности стёрты. Мне намекнули, что землю арабы нам не продадут.

— Этого следовало ожидать, Авраам. Собственные вожди их и запугали. А правительство мандата после прошлогоднего погрома решило их задобрить. Они, конечно, почувствовали его слабость.

— А тут ещё попытки отменить распространение электрической концессии на другую сторону Иордана, — сказал младший брат. — Меня сам Абдалла предупредил.

— Я с ним ещё поговорю, — заявил Пинхас. — А вот Мавроматис тоже не дремлет. Он требует у правительства вернуть ему концессии, которые получил от оттоманов. Иногда мне кажется, пусть он и занимается Палестиной. Но потом это проходит, и я опять вступаю в борьбу. Есть много людей, которые меня поддерживают. Черчилль, Сэмюэл, Ротшильд, Брандайз. Жаботинский, конечно. Не могу их разочаровать. Я и приехал, чтобы продвинуть работу ещё до того, как арабы организуют сопротивление.

Он провёл в Эрец-Исраэль три недели. А когда в сентябре вернулся в Лондон, узнал от Натана Опенгеймера и Беркенгейма, что соглашение, на которое он надеялся, опять не состоялось. Участники переговоров занялись взаимными столкновениями, и сотрудничать друг с другом отказались. Рутенберг сразу же понял, что виновник разлада доктор Вейцман, и его приятели в руководстве Сионистской организации. Его разочарование было велико, чтобы излить обиду и ощущение предательства, он решил Вайцману написать.

Он начал с того, что напомнил ему всю историю их отношений, когда на каждом шаге его деятельности обнаруживал бюрократические задержки и намеренные попытки его и членов руководства ему помешать. «Сегодня создалась беспрецедентная историческая возможность, — написал он, — для реализации огромных обещаний, данных еврейскому народу. Любая задержка вынудит массы репатриантов отвернуться от идеи, которая их разочаровала. Электрическое предприятие предлагает реальное решение для тысяч евреев, лишённых источников существования. Ускорение строительства электрических станций и оросительных предприятий убедило бы также правительство Британии, что оно не ошиблось и что идея сотрудничества между евреями и арабами в Эрец-Исраэль во имя благосостояния двух народов осуществима».

Рутенберг попытался объяснить причины такого отношения к нему: для Вейцмана он представляет собой постоянный риск, угрожающий устойчивости его положения и бесспорной власти, которой он достиг в значительной степени демонстрацией своих политических достижений. Даже договор о мандате для Рутенберга — документ, не дающий решения проблемы национального самоопределения еврейского народа. Важна не политическая декларация, а власть евреев над источниками воды и энергии в Эрец-Исраэль. Вейцман и Сионистская организация, продолжал Рутенберг, не могут гордиться списком реальных деловых достижений. Им удобно властвовать над еврейским народом, усыпляя его атмосферой политической активности, которой на самом деле не существует. Поэтому они тратят свои дни на съезды и конференции, и всякий раз, когда он прибывает в Лондон обсудить деловые шаги для основания его предприятия, он сталкивается со служащими и представителями, не обладающими полномочиями и возможностью решить проблему. Сегодня пришла эпоха дел и осуществления работ на территории. Он убеждён, что политическая эпоха Сионистской организации закончилась. Она обслуживает интересы доктора Вейцмана и его товарищей сионистов, но наносит ущерб ишуву и его предприятию. «Эпоха сионизма завершилась», — написал и подчеркнул он. Вейцман появляется во дворцах власти в мире, как представитель еврейского народа, но на самом деле он не отличается от традиционного ходатая. Вейцман не верит в силу евреев сотворить своими собственными руками драматический переворот в их истории. Воплощение нового еврея — это он, Рутенберг. Он пришёл к гоям не с просьбами и склонённой головой, а с детальными требованиями передать в руки еврейского народа права, отнятые у него злодейски, коварно и вероломно в сотни лет дискриминации и подавления. Посредством своего предприятия он приведёт в Эрец-Исраэль тысячи молодых, отважных и энергичных евреев, у которых нет ничего в странах рассеяния, и всё их желание — сотворить своими руками и трудом еврейскую революцию. Вейцман не экономит усилий для прославления в Эрец-Исраэль власти разделения, которое сохранит в его руках все ключи контроля за всем, что делается в ней, и установит отношение полной зависимости ишува от господ в Лондоне. А его дела, вопреки этому, поощряют ишув и местное руководство. Вейцман, утверждал Рутенберг, сорвал основание электрического предприятия, так как опасался укрепления его положения в Эрец-Исраэль, как независимого руководителя, который представляет интересы всех жителей страны. Он обвинил Вейцмана и доктора Гальперна в сотрудничестве с Мавроматисом и попытке ударить по концессиям. Правительство Британии полагается на эту возможность, и в нём усиливаются колебания в разумности передачи в его руки этих концессий. Поэтому в конце письма Рутенберг сообщил, что, возможно, откажется от концессий и выведет их из-под своей ответственности. Но не в руки Сионистской организации, а в руки людей P. D. C., заклятых врагов Вейцмана из фракции Брандайза, или в руки Джеймса де Ротшильда и Еврейского колонизационного общества.

Закончив писать, он устало откинулся на спинку стула. Да, резко и гневно. Но сколько ещё терпеть задержки и обман. Конечно, это письмо может разрушить его отношения с Вейцманом и его людьми. Но разве он не прав, разве не они сами разрушают преданность и доверие, которые он испытывал к ним!? Рутенберг прочитал письмо, сделал несколько исправлений, взял чистый лист бумаги и переписал его. Потом снова внёс изменения и опять перечитал. Наконец он переписал письмо начисто, вложил его в конверт и вышел на улицу. Лондон погружался в вечернюю темноту, пронзаемую редкими фонарями и окнами, освещёнными изнутри электрическими лампочками и свечами. Почта была недалеко. Он бросил конверт в почтовый ящик. Крышка над прорезью для писем ответила коротким металлическим звоном.

Глава III. Электрическая компания Яффо

Арабский бойкот на Ярконе

Попытки достичь соглашения с Сионистской организацией в Лондоне не увенчались успехом. Время, отведённое ему британским правительством для основания электрической компании, истекало, а разногласия еврейских организаций ему так и не удавалось преодолеть. Рутенберг понял, что ему нужно как-то разорвать этот заколдованный круг. Британские компании уже давно проявляли заинтересованность в его проекте. И он решил ответить на их призыв. Он обратился в лондонский Сити. После коротких переговоров выяснилось, что большая финансовая компания, являющаяся филиалом крупного банка в Британии, заинтересована вложить большую сумму 300 000 лир стерлинг при условии, что за этот вклад компания берётся обеспечить предприятию всё необходимое ему оборудование. В декабре 1922 года Рутенберг приступил к обсуждению соглашения. Один из его параграфов устанавливал, что предпочтение в конкурсах для приобретения оборудования и материалов будет отдано британским производителям и промышленникам. После тяжёлой критики в обеих палатах парламента по поводу покупки машин в Германии он уже не раздумывал и без больших сомнений принял этот параграф, принуждающий компанию приобрести всё необходимое в Британии. Он послал телеграмму в Нью-Йорк с предложением присоединиться к договору. Увы, люди из P. D. C. отвергли этот параграф, утверждая, что он противоречит духу мандата и вызовет резкое несогласие американских вкладчиков. Ещё одно глубокое разочарование, и Рутенберг заявил, что намерен отказаться от компании. Все участники переговоров понимали, что, несмотря на его наступательный и бескомпромиссный характер, существование электрической компании и её деятельность во многом зависят от него. Он был творцом идеи и её исполнителем, и его талант энергичного и эффективного организатора признавали даже его серьёзные противники.

Роковая невозможность создать основной капитал для компании на Иордане привела Рутенберга к мысли вернуться к этому вопросу позже. Сейчас реально создать компанию, которая запустит концессию на Ярконе. Он объявил о создании электрической компании без американского участия и сразу почувствовал облегчение. Барон Ротшильд вложил свои деньги и уполномочил двух братьев Поллак, его приближённых и соратников по многим бизнесам, действовать от его имени в руководстве компании. Деньги внесли также Керен ха-Есод и фонд еврейского поселенчества. Общая сумма 225 000 лир стерлинг, необходимая для создания компании, была собрана.

Рутенберг вернулся в Палестину, одержимый желанием работать и строить. Брат писал ему об упорном сопротивлении арабов. Это беспокоило его. Соглашение о концессии негласно предполагало согласие арабского населения. На другой день после прибытия он вместе с Авраамом и одним из членов совета директоров Ицхаком отправился на Яркон. Ему было необходимо увидеть участок земли, на котором предстояло построить водохранилище и плотину. Автомобиль остановился на берегу реки. Рутенберг какое-то время смотрел на покатый противоположный берег. Потом открыл карту, чтобы представить всю территорию проекта.

— Замечательный проект, господа, — произнёс Рутенберг. Электростанция так и просится, чтобы её поставили именно здесь.

— Конечно, Пинхас, — вздохнул Ицхак. — Но арабы категорически не желают продавать нам землю. Мы предлагали им хорошие деньги.

— Я тебе однажды рассказывал, что они здесь вытворяли, — сказал Авраам.

— Кто владельцы этих участков? — спросил Рутенберг. — Я хочу видеть список.

— Блажен, кто верует, — с горькой иронией произнёс Ицхак.

По возвращении в Яффо он взял лист бумаги, на котором были обозначены участки и фамилии арабов, которым они принадлежали. Он попросил секретаря пригласить к нему владельца самого большого участка.

Араба звали Амин. Это был известный в городе господин, глава большого и богатого клана. Он по-дружески улыбнулся и сел по другую сторону письменного стола.

— Кажется, мы раньше с тобой встречались, Амин?

— Да, господин Рутенберг.

— И мы решали все вопросы и приходили к согласию и компромиссу.

— Насколько мне помнится, так и было, — кивнул в ответ Амин.

— Вчера я был на Ярконе, где мы запланировали построить электростанцию. Она обеспечит город и всех его жителей электроэнергией. Я думаю, Вы понимаете, как она нужна, как она повышает наше благосостояние.

— Конечно, понимаю, господин Рутенберг.

— И для этого Вам необходимо всего лишь продать нашей компании не слишком большой участок. За очень хорошую цену.

— Вы тоже должны меня понять, уважаемый. Если бы это касалось только меня. Но многие семьи Яффо станцию не хотят. А недавно я получил письмо. Мне угрожали убийством, если я продам свой участок. Уверен, такие предупреждения получили все.

— Что бы Вы сделали на моём месте, Амин? — спросил Рутенберг.

— Откажитесь от станции.

— Но у меня концессия на строительство гидроэлектростанции. Разве электричество не нужно и евреям, и вам, арабам?

— Это всё, что я могу Вам сказать, господин Рутенберг.

Араб поднялся и направился к выходу. Его добродушное лицо искривилось прощальной улыбкой, и он скрылся за дверью. Пинхас какое-то время неподвижно сидел, уперев взгляд в закрывшуюся дверь. Только сейчас он осознал, какой удар нанесён его проекту со стороны, откуда не ожидал подвоха. Его тело пронзила нервная дрожь. И в тот же момент он воспротивился тому, чтобы она им овладела. В таких случаях Пинхас сразу же настраивал мысли на самовнушение. «Нервов не существует», — повторял он про себя несколько раз. И это срабатывало. И сейчас он тоже успокоился. Жители Яффо, подумал он, не только против деятельности электрической компании, но и воспринимают всякую концессию, как оружие дискриминации и как стремление заложить фундамент тирании. Именно так они рассматривают политику национального дома. Рутенберг вспомнил о давнишнем разговоре с Дизенгофом. Этот человек не подведёт. Но ещё не всё потеряно. Есть правительство мандата, во главе которого его друг Герберт Сэмюэл. Вот с кем нужно поговорить. Он вышел из кабинета и попросил секретаря приготовить ему назавтра машину на девять часов утра.

В Иерусалиме было жарко и сухо. Но толстые стены особняка, где Верховный комиссар его принял, ещё хранили прохладу свежей горной ночи.

— Я рад, Пинхас, что тебе удалось сколотить компанию, — сказал Сэмюэл, понявшись навстречу ему.

— Но я не представлял себе, Герберт, как наши вожди разобщили еврейский народ. Один не желает сидеть с другим, третий выдвигает условия, которые невозможно принять. Я потерял почти два года на то, чтобы собрать деньги на концессию Иордана. И каждый раз в последний момент всё рушилось. Месяц назад плюнул на это и объявил о создании компании Яркона.

— Лиха беда начало, Пинхас.

— Но и здесь получил отменную пощёчину. Мои парни всё спроектировали и разметили. И выясняется, что арабы не желают продать нам несколько участков земли под строительство. Я говорил с одним из них. Он сказал мне, что за продажу его угрожают убить.

Сэмюэл вздохнул и молча взглянул на Рутенберга. Три года безнадёжной борьбы, сопровождавшейся кровавыми всполохами погромов. И ничего невозможно изменить. Он, чиновник высокого ранга британской империи, прекрасно сознавал, что она связала своё будущее с владеющим нефтью арабским народом. Ему лишь остаётся лавировать и защищать народ, к которому, в силу провидения, принадлежит и он. Но человеку, ждущему его ответа, нужно что-то сказать. Ложь он сразу почувствует и отвергнет. Значит, правду.

— В двадцатом году ко мне в Египет приехали двое наших еврейских вождей. Они убеждали меня в том, что арабы, оценив преобразования, которые принесёт им еврейская община, перестанут оказывать сопротивление и даже присоединятся к ней и примут участие в развитии страны. За время моего пребывания в Эрец-Исраэль в это поверил и я. Для меня происходящее сейчас в Яффо такая же драма, как и для тебя. Если бы правительство Британии пожелало, оно бы давно уже справилось с экстремистами, которые правят бал среди арабского населения. Но есть высшие интересы империи. И с этим ничего поделать нельзя.

— В тексте концессии, который мы составляли вместе с тобой, сказано, что её владелец землю для строительства имеет право отчуждать, — произнёс Рутенберг. — Следовательно, правительство мандата может помочь мне, как получившему концессию, такое отчуждение осуществить. И это на самом законном основании.

— И ты, Пинхас, думаешь, они с этим согласятся? Такие действия неизбежно приведут к новому погрому и кровопролитию. Ничего не поделаешь, любезный друг, с ними нужно договариваться.

— Что мне делать с концессией, которая предписывает строить именно гидроэлектростанцию? Ты же знаешь, она должна обеспечить электричеством всё побережье до Зихрон-Якова. И Самарию тоже. Не говоря уже об орошении.

— Я потом помогу тебе продлить срок концессии, — произнёс Сэмюэл. — А пока ищи какое-то временное решение.

— Благодарю тебя, Герберт, за откровенность. Может быть, получив электрическое освещение у себя в домах и на улицах, они передумают и увидят в этом благо и для своего народа.

— Я сделаю всё от меня зависящее, — сказал Герберт.

Он поднялся с кресла, подошёл к Пинхасу и обнял его за плечи. Разговор был окончен, и решение, которое он вынашивал все эти годы, утвердилось в голове Рутенберга.

Электростанция в Яффо

Печальная судьба гидроэлектростанции на Ярконе стала драмой не только для Рутенберга. После встречи с Верховным комиссаром он зашёл в управление его недавно созданной компании, собрал у себя в кабинете всех начальников отделов и сообщил им о решении. Это известие быстро распространилось по отделам. Все, кто участвовал в проектировании станции и подготовке документации, отказывались это принять. Их вера во всесильного босса была слишком велика, чтобы допустить, что он не смог справиться с возникшими трудностями. Это была их первая станция, и они желали её всем сердцем. Даже надежды и заверения Рутенберга о её строительстве в будущем не разубедили их в том, что станции не будет.

С тяжёлым сердцем возвращался Рутенберг в Яффо. Вечером он поднялся на холм, чтобы подставить голову под прохладный ветер с моря. Тель-Авив смутно просматривался отсюда при тусклом свете редких фонарей на Алленби и в окнах домов. Он вспомнил освещённые улицы Нью-Йорка, Лондона и Парижа. Он должен осветить эту страну, и никто ему в этом не помешает.

На следующий день он позвонил Дизенгофу.

— Шалом, Пинхас. Я слышал, что ты вернулся и ждал твоего звонка.

— Спасибо, Меир. Мне очень нужно с тобой поговорить. Именно сегодня.

— Жду тебя. Я понимаю, насколько это тебе важно.

В кабинете Дизенгофа на первом этаже было свежо от работы стоящего на маленьком журнальном столе вентилятора. Дизенгоф с интересом разглядывал Рутенберга. В последнее время из-за его поездок в Европу и Америку они виделись не часто. А сегодня Пинхас сидел напротив него озабоченный и уставший. Меир попросил миловидную жену Зину приготовить им чай с вареньем. Это было весьма кстати: Рутенберг по дороге к нему успел лишь перекусить и сейчас с наслаждением потягивал Эрл Грей, закусывая его бисквитом.

— Я хочу напомнить тебе, Меир, наш давнишний разговор. Прошло почти четыре года.

— Я, Пинхас, помню его слово в слово. Пора тебе исполнить обещание. Электричество нам очень нужно.

— Ты тогда распорядился присмотреть в посёлке место для станции. Теперь речь идёт о большом участке, Меир.

— Что случилось, Пинхас? Тогда мы говорили о небольшой станции.

— К сожалению, наши двоюродные братья устроили нам локдаун. Они не желают продать нам те участки, которые нужны под строительство. Упорно не хотят никакой станции.

— Я хорошо их знаю, Пинхас. В лицо они улыбаются и признаются в самых лучших намерениях, а повернись к ним спиной, они без раздумья всадят в неё нож. Коварный народ. Поэтому твои слова не стали для меня сюрпризом.

— Я вчера вернулся из Иерусалима. Там говорил с Сэмюэлом. Он всего боится, не желает никаких столкновений с арабами. А мог бы привести войска, принудить их к продаже участков или просто экспроприировать под важнейший государственный объект. Но он напуган погромами в Иерусалиме и здесь, в Яффо. Он сам предложил мне отложить строительство и продлить срок концессии на Ярконе. Я надеюсь, что когда-нибудь построю там станцию. Но сейчас хочу соорудить её в Тель-Авиве. Она должна быть достаточно большая, на всякий случай. Поэтому мне нужен участок дунамов пятнадцать-двадцать.

— Ого, таких у меня в посёлке нет. Впрочем, нужно поговорить с Йосефом.

— Кто это? — спросил Рутенберг.

— Йосеф Роках, деловой мужик, — объяснил Дизенгоф. — В начале года он собрал людей, которые были заинтересованы в строительстве нового района. Он пришёл ко мне, и я посоветовал ему поговорить с владельцем большого участка Роком. Он араб-христианин из Яффо. В начале века он купил его у фермы, которая насадила там плантацию цитрусовых. Йосеф встретился с ним, и они договорились о продаже. Недавно закончили планировку квартала. Назвали его красиво — Рамат ха-Шарон. Начали строить. Мне кажется, есть у него участок ещё не оприходованный.

Меир поднялся с кресла и подошёл к приколотой к стене карте Тель-Авива.

— Смотри, Пинхас. Вот это он со своими подельниками купил. А это тот участок, о котором я тебе говорил.

— Мне нравится его расположение, Меир. Рядом Алленби и другие центральные улицы. Я хочу с ним поговорить.

— Позвони мне завтра утром. Я постараюсь его найти.

На следующий день Дизенгоф сам связался с Рутенбергом.

— Он у меня. Приходи.

Йосеф оказался стройным мужчиной средних лет с живыми карими глазами. Он с видимым удовольствием попивал чай со штруделями, улыбаясь хозяину и время от времени вскидывая вверх коричневую копну волос. Он кивнул вошедшему в гостиную Рутенбергу и окинул его изучающим взглядом.

— Знакомьтесь, товарищи, — дружески произнёс Дизенгоф.

— Пинхас Рутенберг, руководитель электрической компании Яффо.

— Йосеф Роках, предприниматель.

— Наши двоюродные братья не воспылали желанием построить гидроэлектростанцию на Ярконе, — сказал Пинхас. — Но обеспечить жителей электричеством и осветить город мы обязаны. Вчера мой любезный друг Меир посоветовал мне поговорить с Вами. Он рассказал мне, что недавно Вы организовали комитет и купили земли бывшей здесь раньше фермы.

— Верно. И начали строить новый квартал, — подтвердил Йосеф.

— Несколько лет назад мы с Меиром говорили, что этому посёлку необходима дизельная станция. Теперь это для меня стало очень важно. Электрическая компания, которую я представляю, предлагает Вам продать участок земли, вместе с сооружениями, которые на нём расположены.

Рутенберг подошёл к карте на стене и обвёл участок закрытой колпачком ручкой.

— Я понимаю Вас, господин Рутенберг, — произнёс Роках. — Я переговорю с подельниками. Надеюсь, мы найдём решение. Электричество нужно и нам.

— Прекрасно, Йосеф, — воскликнул Дизенгоф. — Ты сделаешь большое дело для всех нас.

Через несколько дней в дом Дизенгофа пришли Йосеф, адвокат и бухгалтер комитета. Рутенберг явился с Беркенгеймом.

— На утреннем совещании я рассказал о предложении электрической компании, — начал беседу Роках. — Никто не возражал. Мы пришли, чтобы оформить сделку.

— Цена, которая была названа, вполне приемлема, — произнёс Рутенберг. — Не будем терять время и подпишем соглашение о купле-продаже, которое составили наши представители.

Йосеф положил на стол лист с напечатанным на нём договором, взял с письменного прибора ручку, обмакнул перо в чернильницу и подписал. То же сделал и Рутенберг.

— Друзья, за это стоит выпить, — предложил Дизенгоф.

Он подошёл к высокому шкафу, открыл дверцу, взял бутылку вина и поставил её на стол. Потом вынул из шкафа шесть бокалов.

— Это наше еврейское вино из винодельни Ришон ле-Циона, — произнёс он. — Поверьте, оно не хуже лучших французских вин.

— С этим у нас всё в порядке, товарищи, — заметил Пинхас. — Теперь представьте, как преобразится страна, в которой мы построим электростанции и водохранилища.

— Хорошо сказано, — удовлетворённо произнёс Дизенгоф.

Он открыл бутылку и налил вино в бокалы.

— Выпьем за сделку, которая осветит наш район, — сказал он.

«Каберне Савиньон» приятно коснулось гортани Рутенберга. «Начало преобразованию страны положено», — подумал он.

Свет на улицах города

На следующий день руководство компании собралось на совещание в небольшом двухэтажном доме Тель-Авива. Оно было не долгим. Рутенберг предложил привлечь к проектированию трёх архитекторов. Он также распорядился организовать доставку из Германии двух приобретённых там дизель-генераторов по тысяче лошадиных сил каждый. В Европу отправился Беркенгейм.

Одновременно инженеры приступили к проектированию электрической сети и трансформаторных подстанций.

Через месяц архитекторы Рихард Кауфман, Александр Баервальд и Йосеф Берлин завершили свои проекты. Руководство компании сделало свой выбор: Берлин предложил построить здание в стиле арт-деко в виде базилики в центре и низкими строениями по её сторонам. В неё был также включён каменный дом, построенный более шестидесяти лет назад английским миссионером — основателем фермы.

В октябре Рутенберг подписал договор с компанией «Силикат» о поставке для строительства станции 125 тысяч кирпичей. К маю 1923 года станция была построена. В ней установили немецкие дизель-генераторы мощностью триста киловатт. К ним подключили линию, проходящую вдоль улицы Алленби. На ней поставили две трансформаторные подстанции. Одну на углу улицы Алленби и бульвара Ротшильда. Другую — на площади Маген Давид, на которой сходились улицы Короля Георга, Шейнкин, Кармель, Нахлат Беньямин и Алленби. 23 июня станцию открыли и осветили улицу Алленби и соседние с ней улицы. Приглашённый руководством компании фотограф сделал снимок. На нём все работники компании. Среди них много молодых энергичных мужчин и женщин. В центре Рутенберг в своём чёрном костюме, белой рубашке и светло-голубом галстуке. Рядом с ним его друг Беркенгейм, слева от которого высокий молодой мужчина в элегантном сером костюме, брат Рутенберга Авраам.

В электрической компании этот день был настоящим праздником. В офисах, расположенных в здании электростанции, накрыли столы с угощением и вином. В кабинете Рутенберга собрались начальники отделов. Пинхас поднялся и обвёл взглядом всех присутствующих.

— Друзья, сегодня мы празднуем первую победу. За неполные девять месяцев наша компания возвела это прекрасное здание, установила электрооборудование и построила в городе электрическую сеть. Сегодня вечером на улицах Тель-Авива загорятся лампы электрического освещения.

— Но это только начало, — заметил начальник отдела монтажных работ. — Ни один дом ещё не подключен.

— Верно, — подтвердил Рутенберг. — Завершён лишь первый этап: мы создали инфраструктуру. Теперь нам предстоит убедить жителей подключиться к нашей сети. Нужно научиться продавать электричество и зарабатывать. Бенцион, необходимо организовать обширную рекламную компанию.

— Я, Пинхас, уже подготовил текст объявления в газете, — произнёс начальник коммерческого отдела Бенцион Диковски.

— Договорись с редакцией, чтобы напечатали на самом видном месте.

— Безусловно, Пинхас.

— Я думаю, нам следует предложить присоединиться к электрической сети нескольким знаменитым людям города, — предложил Рутенберг. — А они уже будут пропагандировать среди своих знакомых.

— Я этим займусь уже завтра, — произнёс Диковски.

— Ну, тогда выпьем за наш первый успех, — произнёс Рутенберг.

Руки потянулись к стаканам с заблаговременно разлитым терпким красным вином.

Вечером все собрались в машинном зале станции. Заработал один из дизель-генераторов, и в помещениях загорелся свет. Главный инженер компании подошёл к электрическому щиту и поднял рукоятку выключателя. С улицы донеслись отдалённые радостные крики: центр Тель-Авива осветился, и рассеянный свет был виден уже со двора станции.

А на следующий день на главной странице газеты «ХаАрец» появилось объявление:

«Электрическая компания в скором времени подключит жителей первого еврейского города к электросети. Желающие подключиться к электричеству должны обратиться в офис Электрической компании на станции». Заинтересовались многие. Люди заходили в большую комнату, в которой сидели инженеры-проектировщики и служащие, принимавшие заказы. Однако услуги компании стоили дорого. Клиенты спорили из-за высокой цены. Диковски объяснял им, что речь не только о деньгах, но о важном сионистском проекте — первой еврейской электростанции.

В один из дней Рутенберг вызвал Диковски в кабинет.

— Рассказывай, Бенци, что нового.

— Я хотел бы уговорить Меира Дизенгофа. Но уверен, самыми лучшими рекламными агентами являются женщины. Мне бы встретиться с его женой.

— Пожалуй, ты прав, Бенци. Я сейчас ей позвоню.

Рутенберг поднял телефонную трубку и набрал номер. Послышался женский голос.

— Здравствуй, Цина. Это Пинхас.

— Привет. Тебе нужен Меир?

— Нет. Не хочу отвлекать его от дел. Я вот почему звоню. Ты, конечно, знаешь, что мы запустили первую станцию.

— Меир был несказанно рад, когда увидел вечером свет в центре нашего района. Поздравляю тебя, Пинхас.

— Спасибо, Цина. Но станция ведь не только для освещения улиц. Нужно провести электричество во все дома. Здесь у меня в кабинете находится начальник коммерческого отдела Диковски. Он просит встретиться с тобой. Милейший и интеллигентный человек.

— Я тебя поняла, Пинхас. Пусть зайдёт к нам завтра вечером в шесть. Я подготовлю Меира.

— Ты хорошая еврейская жена, Цина.

— Благодарю за комплимент, Пинхас.

В трубке послышались частые звуки.

— Милейшая женщина, — улыбнулся Рутенберг. — Завтра в шесть вечера она с супругом ждёт тебя дома.

— Спасибо, Пинхас.

— Благодарить будешь, когда вернёшься с договором. Надень лучший костюм, купи цветы. Женщины это любят.

Бенцион согласно кивнул и вышел из кабинета.

Через два дня улыбающийся Диковски вошёл в кабинет Рутенберга и положил на стол папку с договором.

— Я уже знаю, Бенци, произнёс Пинхас. — Цина мне звонила. Ну, рассказывай.

— Она с удовольствием приняла букет цветов и пригласила в гостиную. Стол был накрыт к чаю с пирожными. Они выслушали меня. Убеждать долго не пришлось. Дизенгоф попросил показать ему мои бумаги, достал ручку и подписал. Не ожидал, что так легко всё произойдёт.

— Можешь быть уверен, Цина с ним договорилась, — усмехнулся Рутенберг. — Теперь в нашем районе всё пойдёт на лад. Женщины довершат работу, которую ты начал вчера. А что с нашими двоюродными?

— Я подружился с женой Альфреда Рока. Он христианин, но настроен против сионистов и поддерживает муфтия Иерусалима, Хаджу Амина эль Хусейни. А тот

подговорил арабов в Яффо не подключаться к нашей электрической сети. Но я попытаюсь. Рок, между прочим, французский консул.

— Погоди, Бенци, 14 июля — день взятия Бастилии. Хорошо бы это использовать.

Все попытки Рутенберга уговорить мэрию Яффо успеха не имели. Убедить жителей присоединиться к проекту она не желала, сознавая неодолимость преграды и напряжённые отношения между евреями и арабами. Ещё в феврале 1923 года старейшины Яффо приняли решение противодействовать сионистскому плану электрификации. На улицах Яффо даже расклеяли листовки: «Если заработает компания Рутенберга — заработает идея еврейского национального дома». В то же время проходил всеарабский съезд, на котором было принято решение о бойкоте электрической компании.

И тут появился шанс. У Диковски завязался роман с сестрой жены Рока, красавицей-блондинкой из Эльзаса. В тот вечер они втроём вели беседу в гостиной, когда в комнату вошёл Альфред.

— Здравствуйте, дамы. Я вижу, вы приятно проводите время с молодым человеком.

— Господин Рок, недавно Вы совершили очень выгодную сделку, продав Рокаху и его товарищам большой участок бывшей фермы. Несколько дней назад мы открыли первую в городе и в стране электростанцию. Она не только для нас, евреев. Она для всех её жителей.

— Что Вы хотите этим сказать, господин Диковски?

— Я понимаю Ваши чувства, господин Рок. Но жизнь идёт вперёд. Да Вы и сами сознаёте, что начался век электричества. А скоро национальный праздник Франции. Я предлагаю Вам подключить свой дом к электрической сети. Тогда Вы сможете осветить большой красивый сад электрическим светом. Ведь у Вас, я знаю, в этот день много гостей.

Рок посмотрел на жену и её сестру, потом перевёл взгляд на Бенциона. Он понял, что этот симпатичный еврей прав — пора прекратить препирательства в городе и надо использовать этот шанс.

— Вы в Яффо ещё ничего не сделали, — возразил Альфред.

— У нас большой опыт, — произнёс Бенцион. — Мы в Тель-Авиве сеть быстро построили.

— Ладно. Кто-то ведь должен начать. Я, пожалуй, соглашусь.

— Прекрасно, — обрадовался Диковски. — Я завтра утром приду в Вашу контору подписать договор.

— Буду Вас ждать, — сказал Рок и направился к выходу.

Женщины заулыбались и предложили выйти в сад, который Бенцион предложил осветить. Вечерело, редкие звёзды пронзили небосвод своим дальним светом. Анна подошла к Диковски и неожиданно поцеловала его в губы.

Утром Рок подписал договор, и Рутенберг распорядился немедленно приступить к работе. Вдоль бульвара Короля Георга поставили столбы и три трансформатора, установили фонари и протянули провода. Работали днём и ночью. 14 июля сотни гостей с восторгом смотрели на красивый, освещённый электрическим светом сад господина Рока. Уже назавтра арабские жители Яффо появились в офисе Электрической компании на улице Ха-Хашмаль 16. Идея электрификации захватила жителей города.

Ещё накануне запуска станции Рутенберг пытался создать у правительства в Иерусалиме впечатление, что он договорился с властями города. Теперь он уже мог наверняка заявить, что соглашение достигнуто, и правительство должно перевести деньги муниципалитету Яффо, чтобы оплатить строительство линии и трансформаторных подстанций и дать всем жителям возможность присоединиться к электрической сети.

Иерусалимская концессия Мавроматиса

Рутенберг мог быть доволен. Электростанция в Яффо работала и обеспечивала электричеством город и его ближайшие окрестности. Два года назад он подписал с британскими мандатными властями протокол об электрификации всей страны. Но из общей картины выпадал Иерусалим. Он планировал построить гидроэлектростанции на Иордане и проложить до Иерусалима высоковольтные линии. Не один раз смотрел он на вывешенную на стене его кабинета в офисе компании карту Эрец-Исраэль с прочерченными станциями, трансформаторными и распределительными подстанциями и линиями электропередач. Этот план он вынашивал ещё в Америке. Приехав сюда, он скорректировал его и демонстрировал Черчиллю и Сэмюэлу. План производил на всех впечатление. А теперь, возможно, придётся стереть его немалую часть. Трудней будет также обосновать строительство гидростанции на Иордане: Иерусалим, Рамалла, Вифлеем и прилегающие деревни являлись крупными потребителями электроэнергии.

Тяжба между Еврипидом Мавроматисом и британским правительством тянулась уже два года. Ещё до войны 27 января 1914 года между городом Иерусалимом и турецкоподданным греком были подписаны договоры о концессиях. Они включали поставку воды, электроэнергии и сооружении трамвайного сообщения. Концессии Мавроматиса распространялись на территорию радиусом в двадцать километров внутри окружности, центром которой являлся Храм Гроба Господня. В конце войны британские власти отказались признавать их силу. Но грек Еврипид был настойчив. Он утверждал, что ущемлён в своих законных правах, так как его концессии пересекаются с концессиями, которые правительство передало Рутенбергу. Попытки британцев отменить утверждённые османами концессии к успеху не привели. Тогда британские власти предложили Мавроматису договориться полюбовно с Палестинской электрической компанией о справедливой компенсации за отказ от прав на снабжение города электричеством. А также предоставить планы по строительству трамвая и водоснабжению. В октябре 1922 года британская администрация направила ему письмо, в котором отказывалась признавать Яффские концессии Мавроматиса. Она частично признавала Иерусалимские концессии, но отметила, что водовод от Рош-Айна до Иерусалима, построенный ею после войны, фактически отменяет его планы водоснабжения. Мавроматис ответил, что готов удовольствоваться «справедливой компенсацией». В противном случае он требует утверждения предоставленных им планов, чтобы начать строительство. Ему предложили назвать сумму, и он её представил.

Рутенберг внимательно следил за происходящим диалогом. Ему было, чем заняться. Но однажды, когда он в Тель-Авиве сидел за столом в своём кабинете, раздался телефонный звонок. Он поднял трубку.

— Пинхас Рутенберг слушает, — сказал он.

— Хелло, господин Рутенберг. Говорит секретарь Верховного комиссара. Сэмюэл желает встретиться с Вами.

— Я буду у него завтра часов в одиннадцать утра.

— Благодарю Вас. Я сообщу комиссару.

В трубке раздались гудки. Пинхас озадаченно ещё некоторое время смотрел на телефонный аппарат. Потом положил на него трубку. «Сэмюэл так просто к себе не приглашает. Возможно, это связано с концессией, — подумал он. — Завтра утром соберу совещание. Потом отправлюсь в Иерусалим».

За открытым окном сиял своим голубым чистым небом июль. Он подумал, что ещё успеет сегодня пойти на пляж поплавать и пройтись босиком по песчаному берегу. Рутенберг взял в руки финансовый отчёт. Доходы компании в последнее время повысились. Он верил в неодолимую силу экономики. Не Сохнут, а она решит все вопросы ишува и примирит арабов с евреями.

Утром он провёл короткое совещание и уже в начале девятого выехал из Тель-Авива. Вдалеке по обеим сторонам дороги за полями виднелись одно и двухэтажные домики сельскохозяйственных посёлков. Жаркое лето сожгло весенную зелень полей. Теперь на них, словно разбросанные, стояли небольшие жёлтые стога. Миновав каменистые холмы, машина запетляла по дну ущелья Шаар-ха-Гай. Рутенберг, вначале всматривавшийся в скудный равнинный пейзаж, провалился в сон. Водитель разбудил его, когда они уже въезжали в Иерусалим.

Секретарь, увидев Рутенберга, приветствовал его и сообщил Верховному комиссару по телефону о его прибытии.

— Заходи, Пинхас. Нужно поговорить.

— О чём, господин комиссар?

Он подошёл к столу и сел на стул напротив Сэмюэла.

— Твоя компания успешно развивается. Я заинтересован передать тебе весь район Иерусалима. Поэтому правительство предложило Мавроматису некий компромисс.

— Каков его смысл? — спросил Рутенберг. — Я слышал в Лондоне, что этот грек хочет получить за отказ от своих концессий большую компенсацию.

— Зато страна не будет разделена на части, как лоскутное одеяло, — заявил Сэмюэл. — Электрическая компания будет строить по всей стране.

— Почему мы вообще боимся? Британия победила в войне. Она получила от Лиги Наций мандат на Палестину. Нужно греку просто отказать. Ведь он получил свои концессии от Турции.

— Дело в том, Пинхас, что Греция даёт ему, её гражданину, юридическую защиту. И он угрожает обратиться в международный суд в Гааге и обвинить британскую админстрацию в сговоре с Сионистской организацией и ущемлении его законных прав.

— Он уже назвал свою сумму?

— Два дня назад я получил письмо из министерства колоний. Там указана сумма его справедливой компенсации. 235 тысяч лир стерлинг.

— Это чересчур, господин комиссар.

— Правительство тоже так считает. Поэтому министерство лаконично известило господина Мавроматиса, что подобная сумма не может быть рассмотрена даже в качестве начальных требований.

— Наверное, он поразмыслит и внесёт новое предложение, — произнёс Рутенберг.

— Думаю, так и будет. Кстати, недавно в Лозанне был наконец подписан мирный договор между Турцией и странами коалиции. Британия его ратифицировала.

— Я знаю. Я читаю английскую прессу.

— Так вот, Пинхас, в новой ситуации мы ожидаем, что он скоро подаст дело в суд. Мы не можем быть уверены в том, что он проиграет. Поэтому министерство колоний решило не испытывать судьбу и предложило ему сформулировать свои притязания заново. Такова картина на сегодня.

— Мне не остаётся ничего другого, как терпеливо ждать его ответа.

— Вот что я хотел тебе сообщить, Пинхас.

— Благодарю Вас, господин комиссар.

Рутенберг вышел из кабинета. На улице было жарко и безветренно. Он зашёл к своему другу Бен-Цви, но в конторе его не оказалось. Жаль, что в городе нет Жаботинского. С ним бы он с удовольствием встретился. Он решил не терять время и вернуться в Тель-Авив.

Прошло несколько месяцев. За множеством дел Рутенберг успел забыть о неуёмном сопернике. Но в ноябре Мавроматис вновь заявил о себе. Он прислал в министерство колоний подкорректированные требования. Он настаивал на том, чтобы признать концессии и заплатить компенсацию за нарушение его эксклюзивных прав, а также за упущенную им выгоду за пять лет. Сумма вновь оказалась внушительной — 121 045 лир стерлинг. На этот раз министерство колоний решило, что ответ должна дать электрическая компания, и направило письмо в Иерусалим. Верховный комиссар позвонил Рутенбергу.

— Пинхас, это Герберт Сэмюэл.

— Слушаю Вас, господин комиссар.

— Сегодня из Лондона пришло письмо. В нём новые предложения от Мавроматиса. Я бы хотел, чтобы твоя компания поразмыслила и приняла решение.

— Конечно, это дело электрической компании, — согласился Рутенберг.

— В таком случае я перешлю тебе письмо.

— Буду Вам очень благодарен.

Рутенберг положил трубку и задумался. Этот вопрос должен обсудить совет директоров. Он в любом случае собирается отправиться в Лондон. Там и займётся концессией Мавроматиса.

Вскоре пришло письмо от Сэмюэла. Рутенберг прочёл его и подумал, что, возможно, компания сумеет взять на себя расходы на компенсацию. Но, к сожалению, решение финансовых проблем — прерогатива совета директоров. Через две недели он уже сходил на берег в лондонском порту.

Увы, директора не приняли его доводы о едином плане электрификации Эрец-Исраэль. Их больше волновали прибыль и дивиденды акционеров. Кроме того, строительство станции на Иордане, да и другие проекты, требовало огромных сумм, которых у компании не было. Ему пришлось смириться с мнением большинства и отказаться от плана электрификации Иерусалима. После совещания, оставшись один, он написал в министерство колоний письмо.

«…Совет директоров нашей компании внимательным образом рассмотрел позицию по вопросу электроснабжения Иерусалима в связи с претензиями г. Мавроматиса по довоенной турецкой концессии и требованиями о компенсации в £125,000. Не признавая законности вышеупомянутой концессии, отмененной правительством Его Величества, мы были готовы, чтобы как можно быстрее дать электричество жителям Иерусалима, выплатить разумную компенсацию г-ну Мавроматису. Однако, поскольку компенсация в £125,000, которую требует г-н Мавроматис, не является разумной и легла бы тяжелым бременем на и без того не очень богатое население Иерусалима в виде высоких тарифов на электроэнергию, наша компания приняла решение отказаться от этого и предоставить господину Мавроматису самому снабжать Иерусалим электричеством…»

Переписав черновик письма, Рутенберг вложил его в конверт, заклеял и вышел из офиса. Почтовое отделение находилось недалеко. Он остановился в нескольких шагах от большого металлического ящика, в последний раз пытаясь что-нибудь придумать. Постояв в раздумьи несколько минут, он подошёл к ящику и опустил в него конверт.

Через неделю он поднялся на борт корабля, шедшего в Яффо. Ему не нужно было объясняться перед Сэмюэлом — он уже был в курсе дела. Как он и предполагал, концессиями Мавроматис заниматься не стал. Он продал их английской компании Бальфур-Битти.

Глава IV. Компания на Иордане

Первые вкладчики

Все служащие уже ушли по домам, где их ждали жёны и дети. Рутенбергу некуда было торопиться. Он был одинок и погружён в клубок проблем, которые появлялись каждый день и которые мог решить только он один. Занятый делами электрической компании, он работал с утра до позднего вечера и, приходя уставший в свою квартиру после рабочего дня, валился на кровать и сразу засыпал. Младший брат Авраам, забегая к нему в кабинет, вздыхал, глядя на его бледное лицо, и советовал отдохнуть. Пинхас лишь улыбался в ответ, показывая на ворох бумаг на письменном столе. Кто, кроме него, их прочитает, кто примет решение?

Он поднялся из-за стола и подошёл к доске на стене. Чертёж, на котором находился план электрической сети, висел на ней уже месяца два. Работа стремительно продвигалась. Электрическая компания, обеспечив электричеством 4000 жителей Тель-Авива и 25 000 жителей Яффо, продолжала строить линии электропередач. Одна потянулась к военному лагерю британских войск в Црифине, другая в кварталы Ришон-ле-Циона. На очереди был посёлок Петах-Тиква и плантации к северу от города. Туда линия уже прокладывалась.

Рутенберг, словно пытаясь догнать упущенное время, требовал от служащих сократить сроки строительства. Он был удовлетворён. Его компания успешно расширялась и преодолевала трудности. Он уже задумал новые электростанции в Хайфе и Тверии. Тогда ещё ему хотелось обеспечить электричеством и Иерусалим.

Но мысль об электростанции на Иордане не давала ему покоя. Именно она пять лет назад стала главной частью его плана электрификации страны. В ней воплощалась его идея использования обильных осадков, выпадавших на севере в зимний период. И проект был готов и ждал своего часа. Для этого следовало создать ещё одну компанию.

Время от времени он оставлял свой кабинет на улице Ха-Хашмаль 16 и отправлялся в Иерусалим. Там сотрудники и советники Верховного комиссара трудились над соглашением об электрической компании, которая взяла бы на себя осуществление концессии на Иордане. Работой их руководил Герберт Сэмюэл. Он уже успел сделать свои выводы по поводу компании в Яффо. Многое в ней ему не нравилось, особенно её либеральный дух и деловой, коммерческий подход. Сэмюэл требовал от своей команды внести изменения в различные параграфы договора. Но Рутенберг стоял на своём и пытался расширить и углубить полномочия компании. Он прощал Сэмюэлу несогласие с его требованиями, так как понимал, что для него, как и раньше, электрическое предприятие — один из краеугольных камней развития страны. Рутенберг сознавал его большую роль во многих делах, его достижения в судебной системе, образовании и здравоохранении. Да и еврейская община Палестины выросла за время его правления в два раза. Ему удалось предотвратить повторение яффских погромов. Для решения вопросов сосуществования арабского и еврейского населения Сэмюэл собрал совещательный совет, в который, помимо десяти мандатных чиновников, входили представители мусульманского, христианского и еврейского населения. Хотя после двух лет работы мусульмане от сотрудничества отказались. В 1922 году была опубликована «Белая книга» Черчилля, и правительство приняло стратегическое решение ограничить еврейскую иммиграцию и поставить её в зависимость от «экономической ёмкости» страны. Сэмюэл этому не воспротивился, хотя Рутенберг понимал, что он ничего сделать не мог. Но когда согласился на ограничение въезда новых репатриантов и назначил националиста Хаджи Амина аль-Хусейни Иерусалимским муфтием, он лишился еврейской поддержки. Рутенберг сочувствовал ему и откровенно говорил о его ошибках. Он знал, что через год на его место придёт другой Верховный комиссар, и тот мог оказаться хуже Сэмюэла.

В начале июля 1923 года, освободившись от неотложных дел электрического предприятия в Яффо, он выехал в Лондон. Нужно было представить совету директоров компании отчёт и обсудить вопросы создания компании на Иордане. А главное — начать собирать для неё средства. Условием утверждения новой электрической компании являлся капитал в миллион лир стерлинг.

К этому времени щедрый меценат Эдмон де Ротшильд выполнил своё обещание и перевёл на банковский счёт Рутенберга 100 000 лир. Он встретился с членами исполкома Сионистской организации. Она согласилась передать ему тоже 100 000 лир из Керен-ха-Есод. Половину от этой суммы он сразу получил наличными.

Другими источниками финансирования были пожертвования и покупка акций. В Лондоне он однажды на заседании Сионистской организации встретился с весьма солидным человеком, которого видел впервые. Тот сам подошёл к Рутенбергу и представился:

— Насатисин Михаил Осипович, предприниматель.

— Пинхас Рутенберг, инженер, — ответил несколько озадаченный Рутенберг.

— Я бы хотел пожертвовать электрической компании, которую Вы возглавляете, 50 000 лир стерлинг.

— Буду Вам очень признателен, господин Насатисин. Для этого нам нужно поговорить. Когда Вам удобно зайти ко мне в гостиницу?

— Я мог бы и завтра, часов в пять вечера, — произнёс Насатисин.

Рутенберг вынул из внутреннего кармана пиджака визитную карточку и написал на ней название гостиницы и номер комнаты.

— Вот мой адрес. Буду Вас ждать.

На другой день в назначенное время они сидели в уютном номере, окна которого выходили на тихую улицу столицы. Пинхас заранее позаботился об угощении. На столике стояла бутылка шотландского виски, в вазочках лежали кусочки шоколада и бисквиты.

— Знаете, Пинхас, я ещё до войны приобрёл в Тель-Авиве участок, на котором раньше была плантация. Хочу пострить там жилые дома в английском стиле.

— Я смотрю, Вы под впечатлением от здешней архитектуры, Михаил.

— Да, мне нравится, как здесь строят.

— А как Вы оказались в Лондоне? Говорят, без приключений не обошлось.

— С Вашей историей сравнивать даже не осмелюсь. Отец мой был известным в Вятке купцом. Я многому научился у него. Вёл торговлю льном и джутом. Во время войны добрался сюда через Архангельск и начал работать торговым агентом. Потом организовал здесь компанию и стал председателем правления.

— Говорят, Вы оказались в России после большевистского переворота.

— Мне приходилось по торговым делам там бывать, — продолжал свой рассказ Насатисин. — Революция меня застала в Сибири. Пришлось оттуда бежать в Европу, в Берлин.

— Я слышал от друзей, что Вы пришли в Сионистское агентство и заявили, что желаете передать в Еврейский национальный фонд 10 тысяч фунтов стерлингов.

— Было такое приключение, Пинхас. Я уже давно сторонник создания еврейского государства в Палестине. За многие годы мне удалось сколотить немалый капитал. Вот я и решил пожертвовать Вашей компании. Она очень важна для экономического развития страны.

— Не только для этого, Михаил. Она даёт работу иммигрантам и создаёт новые рабочие места в промышленности и сельском хозяйстве.

— Я это хорошо понимаю, Пинхас. Ещё я хочу финансировать предприятие Моше Новомейского.

— Я его хорошо знаю, Михаил. Он учился в Германии на горного инженера, потом вернулся в Россию и на Байкале построил фабрику по добыче глауберовой соли.

— Я с ним встречался в Сибири, — заявил Насатисин, — на заседаниях национального совета. Он был председателем.

— В первую революцию он нам помогал с оружием и взрывчаткой, — сказал Рутенберг. — А недавно я видел его в Иерусалиме. Он с матерью и сёстрами приехал в двадцатом году в Палестину. Он сказал мне, что у него серьёзные планы на Мёртвом море. Оно очень богато минералами.

— Я решил, Пинхас, и ему помочь.

— Я тебе очень благодарен, Михаил, за весьма крупную сумму. Я сейчас очень нуждаюсь в деньгах. Без них я не смогу осуществить мои планы. Они останутся только на бумаге. Я написал тебе номер банковского счёта.

Рутенберг протянул ему записку. Насатисин взял её и, одобрительно кивнув, положил в блокнот. Он был вполне уверен в своём решении: в лондонском банке на его счету лежали шестьсот тысяч фунтов стерлингов. Они попрощались друзьями.

Год назад, ещё до его срочного отъезда в Лондон из-за скандала в английской прессе, он просил банкира Феликса Варбурга, председателя совета благотворительной организации Джойнт, пожертвовать электрической компании 100 000 лир стерлинг. Рутенберг решил напомнить ему о своей просьбе и послал телеграмму. Через несколько дней пришёл ответ. Варбург писал, что после настоятельных бесед в совете Джойнта ему удалось добиться финансирования в размере 40 000 лир. Деньги поступят в ближайшее время на счёт компании. Рутенберг направил Феликсу телеграмму с благодарностью. Он понимал, какую войну тому пришлось вынести в совете директоров: его тесть Яков Шиф был противником Рутенберга в Американском еврейском конгрессе.

Рутенберг не оставлял попытки присоединить американцев к предприятию в надежде, что они укрепят позиции компании как фактора делового, так и источника притяжения для евреев, заинтересованных в развитии Эрец-Исраэль. В конце 1923 года Palestine Development Corporation (P.D.C.) послало электрической компании новые предложения. Главным из них было снятие параграфа о преимуществе приобретения оборудования и материалов в Британии из договора о присоединении к ней вкладчиков из Лондона. У членов фракции Брандайза не было сомнений, что руководство компании согласится на это. В начале января совет директоров принял условия американцев. Важной причиной было то, что P. D. C. представляет «национальный еврейский орган», так и то, что он представляет «американский капитал». Рутенберг с большой радостью сообщил об этом в Америку. Увы, главари P. D. C. не испытывали чувства оптимизма и желания присоединиться к электрической компании. Вопреки просьбам Рутенберга их представитель не торопился выехать в Лондон. Через четыре месяца, в мае 1924 года, Флекснер заявил, что он прибудет на встречу с ним и руководством электрической компании только после предоставления ими подробной и подтверждённой информацию о её деловом и хозяйственном положении. Пришлось пойти и на это. В конце концов, Бернард Флекснер в начале июня приехал. Рутенберг, как всегда, был очень убедителен в разговоре с ним, а совет директоров компании подписал соглашение о присоединении. Увы, руководство P. D. C. в Нью-Йорке воздержалось подписать предложенное соглашение, и в летние месяцы 1924 года отношения Рутенберга с людьми Брандайза разорвались.

Переговоры с американцами вызвали у Рутенберга большое разочарование. Тогда он и принял решение отказаться от попыток присоединить к предприятию национальные еврейские организации. Он всё больше утверждался в мысли пойти путём, который до этого искренне избегал. Теперь он отбросил все сомнения. Предприятие необходимо строить на деловой прибыльной основе и привлечь для этого зарубежных вкладчиков, особенно компании из лондонского Сити.

К электрической компании время от времени присоединялись на деловой основе еврейские вкладчики. Но сумм, которые они вносили, на обеспечение основного капитала не хватало. Рутенберг продолжал искать среди богатых евреев Лондона. Одним из них был филантроп, миллионер, «король сигарет», владелец известной табачной компании «Керара». Он уже пожертвовал 10 000 лир стерлинг на строительство Еврейского университета в Иерусалиме. Рутенбергу было известно его желание вносить серьёзные суммы в развитие Эрец-Исраэль. Он решил поговорить с филантропом и позвонил ему из лондонского офиса совета директоров. Незнакомый мужской голос в телефонной трубке произнёс:

— Бернард Барон слушает. Кто Вы?

— Пинхас Рутенберг, глава электрической компании Яффо в Палестине.

— Да, я слышал о такой компании.

— Я бы хотел встретиться с Вами и поговорить о важном предложении, — сказал Пинхас.

— Я догадываюсь, о чём пойдёт речь, — ответил Барон. — Обсудим это у меня дома.

Барон назвал адрес и попросил приехать завтра в семь часов вечера.

На другой день Рутенберг заказал такси. Через минут сорок оно остановилось возле ограды особняка. Хозяин ждал его в салоне. Пожилой человек поднялся навстречу ему.

— Рад Вас видеть, господин Рутенберг.

— А я благодарен Вам за приглашение, господин Барон.

— Я думаю, что не ошибся: речь идёт о пожертвовании?

— Да. Я знаю о Вашем стремлении содействовать прогрессу Эрец-Исраэль. Вы, возможно, понимаете, что создание электростанций и электрических сетей — основа экономического и социального развития страны.

— Я это хорошо сознаю, господин Рутенберг.

— Для гидроэлектростанции на Иордане необходимо подтвердить наличие капитала в один миллион лир стерлинг. У нас на данный момент нет даже половины. Если мы не соберём деньги для этого проекта, придётся о нём забыть.

— Не так давно я беседовал с Хаимом Вейцманом. Он спросил, какие суммы я собираюсь пожертвовать. Я сказал, что говорится об огромных деньгах. Он напомнил, что Эрец-Исраэль находится в серьёзном экономическом кризисе, и намекнул, что мои пожертвования помогут вывести страну из кризиса. Я всё же перевёл в Керен ха-Есод два пожертвования общей суммой 50 000 лир стерлинг.

— Действительно, сейчас в стране тяжёлое экономическое положение, безработица, — произнёс Рутенберг. — Этот проект позволит занять тысячи людей и остановить эмиграцию.

— Я решил внести в Вашу компанию 100 000 лир стерлинг, — после некоторого раздумья сказал Бернард. — Надо спасать страну.

— Я Вам буду безмерно благодарен, господин Барон.

— Напишите мне название банка и номер счёта. Я дам указание моему бухгалтеру перевести Вам деньги.

Рутенберг протянул Бернарду визитную карточку, где заранее написал все данные по банку. Барон взглянул на неё, согласно кивнул и положил её на стол. Потом предложил Пинхасу поужинать с ним. Стол в столовой был уже накрыт на двоих.

Присоединение Барона к Электрической компании действительно улучшило её положение и шансы, но пока ещё в её руках не было миллиона лир стерлинг, который требовалось представить как условие начала работ.

Договор с Плумером

В 1925 году Герберт Сэмюэл завершил свою работу в Эрец-Исраэль, и Верховным комиссаром в подмандатной Палестине стал фельдмаршал, член палаты лордов, Герберт Чарльз Онслоу Плумер. Он принял от своего предшественника политику национального дома и сделал всё, что было в его силах, как государственный служащий, для её выполнения. На его плечи легло и завершение переговоров о компании на Иордане, и он предпринял все усилия, чтобы ограничить полномочия компании.

Дополнительной проблемой, очень осложнившей обсуждение создания компании на Иордане, стало отделение другой стороны Иордана от мандатной территории Эрец-Исраэль в 1922 году. Это важное политическое решение, не ожидавшееся в 1921 году, когда были утверждены электрические концессии, вызвало множество трудностей в отношениях между электрической компанией и правительством. Рутенберг не отказался от осуществления своего единоличного права обеспечивать электричеством также другую сторону Иордана. Это право было официально определено в тексте договора о концессии. Правительство Эрец-Исраэль и министерство колоний упорно настаивали на изъятии параграфов из договора о компании, подчеркивающих распространение концессии на эту территорию. Рутенберг к пожилому комиссару относился уважительно, но твёрдо стоял на своём. Плумеру пришлось смириться. Он подписал текст договора о создании компании и послал его в министерство колоний с письмом министру с просьбой утвердить.

5 марта 1926 года электрическая компания, предназначенная для законного использования концессии по Иордану, была утверждена министерством колоний. Об этом ему сообщил по телефону Верховный комиссар Плумер. В этот день Рутенберг собрал в своём кабинете всё руководство компании.

— Электрическая компания Иордана создана, товарищи, — с нескрываемой радостью сказал он.

Все сидевшие вокруг стола заулыбались и раздались возгласы и приветствия. Психологическое напряжение, которое не оставляло сотрудников последние два года, исчезло. Они смеялись и поздравляли своего босса. Они поднялись с мест, подходили к нему и жали ему руки. Это был его триумф. Все прекрасно понимали, что победа достигнута благодаря невероятному упорству и настойчивости главы компании и его политическим и дружеским связям в правящей элите Великобритании и мандатной Палестины.

— Спасибо, друзья, — произнёс Пинхас. — Но это пока лишь формальное утверждение компании. Для начала работы нам необходим основной капитал в миллион лир стерлинг. Не хочу вас разочаровывать, но его у нас пока нет. А без него мы не сможем начать работу.

— Что, если предложить Национальному комитету ишува объявить одноразовый налог на электрическую компанию? — спросил начальник коммерческого отдела Диковски.

— В стране экономическое положение хуже некуда, — ответил Рутенберг. — Поэтому, Бенцион, у нас нет морального права просить денег у народа, которому сегодня просто нечего есть. Да и мы ещё не всё сделали, чтобы найти эти деньги.

— Что ты предлагаешь, Пинхас? — спросил начальник финансового отдела.

— Я думаю продолжить сразу в трёх направлениях. Во-первых, нужно использовать доброе имя компании, как успешной и доходной организации. И этим заинтересовать зарубежных вкладчиков, и прежде всего, финансовые и промышленные компании лондонского Сити. Во-вторых, я хочу возобновить контакты с людьми Брандайза. И снова попытаться подвинуть их к присоединению к компании. Наконец, в-третьих, убедить правительство Британии помочь нам ссудой.

— Этот план внушает надежду, Пинхас, — произнёс Авраам Рутенберг. — Желаю тебе удачи.

— Спасибо, брат, — улыбнулся Пинхас. — Так вот, через несколько дней я опять должен отправиться в Лондон. А мне бы просто хотелось поработать с вами.

Все разошлись, и в кабинете он остался один. Он почувствовал усталость, тяжёлым грузом навалившуюся на его тело. «Хватит, пойду отдыхать. Завтра шабат. Пойду на море, пройдусь по берегу. Там обо всём и подумаю». Рутенберг поднялся из-за стола и вышел во двор. Он решил пройтись и проветрить голову. До дома ему идти всего минут пятнадцать.

Но предприятие на Иордане не давало покоя. Конечно, за три года электрическая компания стала успешной и знаменитой. Компания построила за это время дизельные электростанции в Яффо, Тверии и Хайфе. В отчётах совету директоров и министерству колоний он описывал прекрасные здания этих станций. Они обеспечивали электричеством всё большее число потребителей. Его использовали дома и для освещения улиц городов и посёлков. Её клиентами стали промышленные и сельскохозяйственные предприятия.

Любой на его месте был бы доволен такими достижениями. Но для него, прибывшего на святую землю с проектом строительства двадцати гидроэлектростанций, станция на Иордане была нужна, как воздух для дыхания. Она воплощение его мечты об электрификации страны на основе беспрерывного водного потока. Поэтому он отвергнет доводы независимых британских специалистов, которые сомневаются в её экономической целесообразности. Они основывают свою оценку на ожидаемых потребностях страны в электричестве. А после того, как окончательно была сдана в архив идея электрификации линий железных дорог, они предположили, что дизельные станции, которые построила электрическая компания, способны обеспечить все потребности в энергии в стране. Они справедливо утверждают, что, если возрастёт в будущем потребность в энергии, можно будет увеличить за счёт незначительного финансирования производительную мощность существующих станций. Совсем недавно, когда он просил освободить его от обязательства построить гидроэлектростанцию на Ярконе, ему самому пришлось подтвердить, что мощность дизельной станции в Яффо позволяет обеспечить потребности в электричестве центрального района. Но здесь причина была не в нём, а в непримиримом нежелании арабов-землевладельцев продать необходимые для неё участки. Об этом хорошо знали и Сэмюэл, и заменивший его Плумер. Обстоятельства вынуждают его снова ехать в Лондон. И там ему придётся объяснить этим специалистам, что их метод оценки его проекта для Эрец-Исраэль не подходит.

«Их соображения, — думал Рутенберг, шагая по освещённой фонарями улице Тель-Авива, — оставляют без внимания суть нашей деятельности. Эта станция — символ возрождения еврейского народа и победы над природой. Её цель не определяется чисто экономическими измерениями. А в нынешней ситуации она просто необходима для спасения людей, отчаявшихся найти работу, и источники существования для тысяч, которых безработица угрожает изгнать из страны из-за депрессии и болезненного чувства удрученности».

По прибытии в Лондон он направил телеграмму в Palestine Development Corporation. Ещё оставалась надежда на присоединение этой богатой и влиятельной компании к его предприятию. Он сообщил об утверждении правительством соглашения о создании компании на Иордане. Ответ Флекснера его разочаровал. Тот опять написал, что люди и организации, которые P. D. C. представляет, никогда не согласятся присоединиться к компании, которая в одном из центральных параграфов договора даёт преимущество британским компаниям и тормозит настоящую конкуренцию с производителями и поставщиками Соединённых Штатов. Рутенберг в письме Флекснеру попытался найти компромиссное решение и убедить его в важности участия P. D. C. в этом большом сионистском проекте. После непродолжительной переписки он пришёл к печальному выводу, что люди Брандайза не заинтересованы в присоединении к его компании. В последнем письме Рутенберг обвинил Флекснера и его приятелей в обмане, предательстве и преступном нежелании помочь Эрец-Исраэль в её тяжёлое время.

Разрыв с американцами очень его расстроил. Дело заключалось не только в финансах. Многих из них он знал, а некоторые были его друзьями с тех пор, как создавал вместе с ними Американский еврейский конгресс. Увы, они перестали понимать происходящее в Палестине. Для них Америка стала воплощением Святой земли и средоточием их интересов и чувств. Оттуда уже не приходилось ожидать ни эмиграции, ни денежной помощи. Рутенберг сознавал их перерождение и будущую ассимиляцию в стране, которая дала им приют. Неудачи укрепили его в казавшейся ему раньше неприемлемой мысли, что нужно оставить попытки представлять предприятие благотворительным сионистским проектом. Создавать компанию следует на коммерческой основе, а деньги и участников искать среди британских компаний.

Трудное решение

Рутенберг вышел из гостиницы, оставив на столе письма и деловые бумаги. Моросил дождь, шурша под колёсами проезжавших автомобилей. Он открыл зонтик и направился в находящийся недалеко ресторан. Пинхас вошёл в тускло освещённый зал и сел за свободный стол. Официант в чёрном фартуке подошёл и положил на стол меню в кожаном переплёте. Он пробежал его глазами и выбрал салат и бифштекс с картофелем.

Полдня он провёл утром в совете директоров. Там ему настойчиво рекомендовали встретиться с Хьюго Херстом, президентом компании General Electric Company. Да он и сам уже понимал, что поговорить с ним необходимо. И что в этом случае придётся согласиться приобретать оборудование и материалы в Великобритании. В Германии он смог бы купить всё значительно дешевле. Но Пинхас помнил поднятую против него несколько лет назад кампанию в газетах и парламенте. Конечно, он не хочет её повторения. Значит, никакой экономии. Соглашение с G. E. C. даст ему и его компании политическую поддержку. Это важно. Кроме того, такой союз обеспечит экономическую устойчивость: большая британская компания не допустит фиаско и будет заинтересована в постоянной деловой активности. Завтра утром он договорится с Херстом о встрече.

Переговоры с американцами вызывали у Рутенберга большое разочарование. Он не один раз пытался присоединить к предприятию национальные еврейские организации. Это написано и в тексте концессий. Он сам потребовал тогда внести в него такой параграф. Но всякий раз в своих попытках наталкивался на противоречия и разногласия, раздиравшие сионистское движение Америки. Рутенберг сознавал, что такой поворот вызовет осуждение Сионистской организации, желавшей представить его предприятие своим проектом. Сегодня в столице британской империи он утвердился в решении пойти путём, который прежде искренне избегал. Теперь он отбросил все сомнения. Предприятие необходимо строить на деловой прибыльной основе и привлечь для этого зарубежных вкладчиков, особенно компании из лондонского Сити. Самое важное для него — осуществить проект электрификации. И подтолкнуть страну и её людей строить новые промышленные и сельскохозяйственные предприятия. Тогда никто не упрекнёт его в отказе от сионистской идеи и желании разбогатеть.

В таких размышлениях Рутенберг без особого аппетита поел. Потом расплатился и вышел из ресторана. Дождь прекратился, небо посветлело, и голубизна его прорвала прежде плотную ткань серых облаков. Не склонный к мистике, он всё же с удовлетворением усмехнулся. Природа словно благословляла и поощряла его решение.

Уже на следующий день Рутенберг сидел в кабинете президента компании G. E. C.. Это был солидный мужчина с коротко остриженными тёмными волосами, аккуратными усиками и прямым породистым носом. Пинхас уже знал, что Хьюго Херст родился в Баварии под Мюнхеном, и, став британским подданным, сменил фамилию Хирш на Херст. В графстве Уорик за заслуги перед Британией ему недавно присвоили титул барона и возвели в звание пэра. Его еврейское происхождение, думал Рутенберг, поможет ему найти с ним общий язык.

— Вы, господин Рутенберг, я слышал, глава и основатель электрической компании в Палестине. Это нас в какой-то мере сближает. Я тоже лет двадцать назад со своим немецким приятелем учредил компанию, которую сейчас возглавляю.

Он усмехнулся, и пятно проникшего через высокие окна света блеснуло на его высоком лбу.

— Действительно, господин президент, у нас много общего. Я приехал в свою страну, чтобы сделать её лучше и удобней для жизни. Вы тоже, надеюсь, испытывали подобные чувства.

— Не преувеличивайте, Пинхас. У меня не было никаких сантиментов. Я, как всякий эмигрант в новой стране, хотел лишь одного: влиться в традиционное общество, стать на ноги и разбогатеть.

— У меня, барон, была ещё и идеология и любовь к евреям и Эрец-Исраэль. Правда, евреи — нелёгкий народ и горячее отношение к нему несколько охладилось. Но всё остальное осталось, и желание обеспечить страну электричеством и водой стало ещё сильней. Потому я сегодня здесь. Мне очень нужна Ваша помощь.

Рутенберг рассказал Херсту о своей компании и её проблемах. Хьюго внимательно слушал, делая какие-то записи в блокноте. Ему сразу не понравились специфические для развивающейся страны трудности. С ними придётся столкнуться и его компании, если она примет участие в этом проекте. Но как опытный предприниматель и политик, Херст решил не торопиться с ответом.

— Мне, как еврею, не может не импонировать Ваш план. Он впечатляет и внушает уважение. Я сообщу о нём и о нашей беседе совету директоров. От меня далеко не всё зависит. Я проинформирую Вас о нашем решении.

— Я буду Вам очень признателен, господин президент. Хотелось бы, чтобы Ваша большая и процветающая компания присоединилась к моему проекту. Я уверен в успехе.

Рутенберг поднялся с кресла, попрощался и вышел из кабинета.

Какое-то время Херст сидел в раздумьи. Ему понравились настойчивость и деловая хватка этого необычного человека. «Надо бы узнать о нём получше, — решил он. — Сэмюэл, я уверен, хорошо его знает. Поговорю с ним завтра в палате лордов».

Он сознавал, что деловые соображения не позволяют ему и его товарищам по совету директоров принять предложение Рутенберга. В той стране время от времени вспыхивает кровопролитный конфликт между евреями и арабами, в ней серьёзные экономические проблемы. Да и у него самого нет никакого сионистского или еврейского мотива, только практический и коммерческий интерес. Он человек бизнеса, консерватор и педант.

На заседании в совете директоров мнения разделились. Трое высказались за покупку акций палестинской электрической компании. Его друг Райлинг, член совета директоров, высказался против. Хьюго выслушал всех, но сам высказаться воздержался. Он не хотел показать, что оба еврея в руководстве G. E. C. не желают поддержать своих соплеменников. Помимо этого, проблема в его глазах приобрела и некоторый политический смысл. В разговоре с Гербертом Сэмюэлом приоткрылись серьёзные аспекты, которые ему прежде в голову не приходили. Его приятель высоко оценил Рутенберга, как способного и эффективного организатора и инженера. Но главное, он теперь представлял, что, помимо деловых, есть и британские интересы. Он решил, что стоит пожертвовать компании значительную сумму. Это позволит усилить влияние британского капитала в Эрец-Исраэль. Она должна развиваться и стать воротами британской империи на Востоке и в Индии. Он также поручил провести проверку предприятия. Сведения, которые ему предоставили, убедили Хьюго в его экономической целесообразности. На очередном заседании ему было уже легко объяснить членам совета свою позицию. Большинство его поддержало.

Рутенберг позвонил ему однажды, выждав недели две. Барон Херст спокойно ответил ему, что совет директоров решение ещё не принял. Пинхас понял, что компания G. E. C., скорей всего, в помощи откажет. Он стал искать среди компаний лондонского Сити другую электрическую компанию. Херсту стало об этом известно. Тогда он и поторопился созвать совещание, на котором всё и решилось. После него он нашёл Рутенберга, чтобы об этом сообщить.

— Хелло, господин Рутенберг, это Хьюго Херст. Мы провели серьёзное обсуждение Вашего предложения. Наша компания желает поддержать Ваше предприятие и приобрести акции Вашего предприятия на сумму 150 тысяч лир стерлинг.

— Благодарю Вас, сэр. Я, честно говоря, не был в этом уверен. Тем более для меня важно Ваше решение, — не скрывая радости, ответил Пинхас.

— Есть, правда, один параграф, с которым Вам придётся согласиться, — произнёс Херст.

— О чём он? — спросил Рутенберг. — Надеюсь, он не станет непроходимой преградой в нашем соглашении.

— Не думаю, Пинхас. Речь идёт об обязательстве Вашей компании приобретать всё необходимое оборудование в Британии.

— Я давно осознал, что нам придётся пойти на этот компромисс. Я готов подписать наш

договор уже сегодня.

— Мне нравится, господин Рутенберг, Ваш деловой подход. Надеюсь, наше сотрудничество будет дружеским и плодотворным.

— Я в этом уверен, господин Херст.

Рутенберг прекрасно понимал, что это соглашение круто повернёт историю его компании. Ведь G. E. C. — одно из самых престижных и важных предприятий Британии, а Хьюго Херст и его приятели — влиятельные люди в Британской империи. В дополнение к денежной помощи они дадут электрической компании на Иордане также серьёзную политическую поддержку.

Ссуда

Через некоторое время деньги General Electric Company оказались на счету компании. Теперь у него в руке был сильный козырь, позволявший ему обратиться к серьёзным финансовым учреждениям правительства Британии. Шансы, что оно положительно ответит на его просьбу, были значителены: независимо от ссуды в его распоряжении уже находился весь капитал, и что сразу же с её получением он приступит к работе. Рутенберг направился в контору Trade Facilities Commission (T.F.C.). В совете директоров выразили большие сомнения в успехе: этот фонд предназначался для внутренних британских потребностей, и его главная задача состояла в том, чтобы бороться с безработицей в стране. Но Пинхас решил действовать. Он знал, какие доводы он должен привести. Условием выдачи ссуды была его способность доказать, что помощь электрической компании Эрец-Исраэль увеличит занятость в промышленности самой Великобритании. А это было связано с обязательством сделать покупку оборудования, необходимого электрической компании, в самой Британии. Что будет вкладом его компании в войну Британии с экономическим кризисом и безработицей.

Обращение Рутенберга к фонду наткнулось на решительный и недвусмысленный отказ. Служащие отвергли даже его просьбу встретиться с ними. Он это предвидел и обратился к знакомым в министерстве колоний. С самого начала его деятельности руководители министерства проявляли к нему сочувственное и обязывающее отношение. Он встретился с Джоном Шакборо и рассказал ему о трудностях в конторе фонда T. F. C. и отказе его сотрудников говорить с ним. Рутенберг попросил Джона помочь организовать интервью с министром колоний Леопольдом Амери.

Министр принял его в своём кабинете. Недавно он ответил на просьбу Верховного комиссара Плумера и подписал соглашение о создании компании на Иордане. А сегодня перед ним сидел человек, который, по мнению Шакборо, действовал в интересах империи.

— Господин министр, благодарю Вас за предоставленную мне возможность поговорить с Вами.

— Мой сотрудник, начальник отдела Ближнего Востока Джон Шакборо, о Вас высокого мнения. Он написал мне, что у Вас проблемы с фондом Trade Facilities Commission.

— Верно. Я обратился к нему с желанием укрепить связи с британской промышленностью. Увы, его руководитель сэр Уильям Флендер отказался со мной встретиться.

— В чём, по-Вашему, причина его отказа? — спросил Амери.

— Я могу только предполагать, — ответил Рутенберг. — Служащие фонда не пожелали меня выслушать и сообщить о своих опасениях. Наша компания, господин министр, пойдёт, при согласии фонда предоставить нам ссуду, на большие жертвы. Я готов дать обязательство приобрести оборудование и материалы в Британии. Но когда я сообщил о своём намерении, я столкнулся с сопротивлением товарищей из совета директоров. Они не готовы с этим мириться. Они утверждают, что нет никакого оправдания покупать здесь дорого необходимые нашей компании товары, когда в Европе можно всё найти по низким ценам.

— А отказаться от Вашего намерения покупать всё в Британии Вы не можете, — усмехнулся Амери.

— Не могу. Потому что иначе никак не помочь Британии в её борьбе с безработицей и экономическими трудностями. А без этого у меня не будет довода убедить фонд выдать мне ссуду.

— Я Вас понимаю, господин Рутенберг. В этом Вашем намерении большой политический смысл. У меня были определённые сомнения. Но я убедился в искренности Ваших намерений. Я напишу Уильяму Флендеру рекомендательное письмо. Думаю, он согласится Вас принять.

— Буду Вам весьма признателен, господин министр.

Рутенберг поклонился и вышел из кабинета. Он был уверен в том, что Леопольд Амери ему поможет.

Действительно, письмо он написал и в нём отметил, что электрическая компания в Эрец-Исраэль в дополнение к её значительной роли в хозяйстве выполняет и важную политическую функцию. Поэтому он рекомендует выдать ей ссуду в сумме 300 000 лир стерлинг. Она установит многолетнюю связь между компанией и британской промышленностью.

Вскоре министр Амери получил ответ. Уильям Флендер прояснил аргументы своего отказа встретиться с Рутенбергом. Уже в начале письма он дал формальное объяснение: электрическое предприятие в Эрец-Исраэль действительно важное и вносит большой вклад в прогресс страны, но фонд предназначен для облегчения трудностей безработицы в самой Британии, и не в силах электрической компании в Эрец-Исраэль в этом помочь. Специалисты фонда уже проверяли в прошлом это предприятие, и отчёты, прибывшие к ним в последнее время, действительно подтверждают прежние прогнозы. Несколько лет назад, утверждал Флендер, его специалист сообщил ему, что строительство электрического предприятия большого масштаба в Эрец-Исраэль не целесообразно и не прибыльно. Страна отсталая и главным образом сельскохозяйственная, нет шансов, что в ближайшем будущем потребуется большое количество энергии, которое электрическая компания собирается производить. Более того, когда Рутенберг представил свои проекты, оказалось, что только 26 % из всей потребности в электричестве, которая будет произведена, поступит в частную и мелкую промышленность. А сегодня выясняется, что только 61 % таких потребителей нуждается в энергии электрической компании. Закончил руководитель T. F. C. неприемлемым выводом, что отмена проекта электрификации системы железных дорог и не поощрительные прогнозы в отношении развития тяжёлой промышленности в стране наносят удар по магии электрического предприятия, как по делу, в которое стоит вкладывать ограниченные деньги, находящиеся в распоряжении фонда.

Амери был огорчён этим письмом. Он с сожалением подумал, что оно положило конец этому делу. Он попросил секретаря послать Рутенбергу приглашение на встречу. Пинхас пришёл, прочитал письмо и заметил, что прогнозы фонда в отношении Эрец-Исраэль ошибочны. Он поблагодарил министра и заявил, что всё равно добьётся желаемой ссуды.

Рутенберг решил обратиться к своему давнему знакомому Альфреду Монду. Он был в числе богатейших и влиятельнейших людей Британии. Многие годы член парламента и правительства, Монд в последнее время возглавил одно из крупнейших в мире предприятий химической промышленности — огромную компанию Imperial Chemical Industries. После провозглашения декларации Бальфура он заинтересовался сионизмом и стал членом руководства Еврейского агентства.

С первой их встречи лет пять назад они испытывали друг к другу взаимную симпатию. Поэтому, услышав в телефонной трубке его голос, Монд предложил сразу же приехать к нему в офис.

— До сих пор не могу нарадоваться, как ты уложил Херста на лопатки, — произнёс он.

— Он не только деловой человек, но и депутат Вестминстера, — сказал Рутенберг. — Он понял, что своим присоединением к нашему предприятию окажется в струе большой имперской политики.

— Молодец, Пинхас. Но ты, я думаю, явился не для пустых разговоров.

Его глаза дружелюбно улыбались за стёклами очков в дорогой оправе, блестевшими светом летнего дня.

— Я, Альфред, попросил в фонде Trade Facilities Commission большую ссуду. Она нужна моему предприятию, чтобы начать строить.

— И что тебе ответили?

— Отказали. Флендер организовал исследование. И его специалисты представили нелицеприятный отчёт. Министр колоний, который вызвался мне помочь с этим фондом, написал письмо. Получив ответ, он вызвал меня, чтобы я его прочёл.

— Что было в письме?

— Обоснование бесперспективности и нецелесообразности возведения на Иордане гидроэлектростанции.

— Я с Флендером не согласен, Пинхас. Мнения его специалистов ошибочны. Я ему напишу и всё объясню.

— Спасибо, Альфред. Я ему сказал, что ссуду всё равно получу. У меня нет другого выхода. Не он, так кто-нибудь другой.

— У меня есть прекрасное виски. Давай-ка выпьем за твой успех. Я в тебя верю.

Альфред открыл бар, взял из него бутылку. Монд разливал виски по бокалам, и Пинхас почувствовал его приятный солодовый запах.

Монд написал сэру Уильяму Флендеру длинное письмо, копию которого он послал министру колоний. Монд опроверг в нём одно за другим утверждения специалистов фонда. Он утверждал, что у электрической компании большие возможности продвинуть развитие Эрец-Исраэль и обеспечить её потребности в электрической энергии. Монд не скрывал своей личной вовлеченности в этот вопрос. Но вместе с тем подчеркнул, что он говорит также от имени промышленности Британии, потребности и трудности которой он хорошо знает. Между строк Монд намекнул и о политической важности его просьбы.

Министерство колоний зацепились за письмо Альфреда Монда и возобновило попытки убедить Уильяма Флендера. Самым активным сторонником Рутенберга оказался сам министр Амери. К давлению на руководство фонда присоединился и заместитель министра Вильсон. В письме Флендеру он обратил его внимание на политический аспект этого дела. Прежде всего, следует принять в расчёт очевидный факт, не замеченный специалистами фонда: Эрец-Исраэль в последние годы выделяется всё больше, как район, представляющий для Британской империи геополитическую важность. Нет сомнения, что его развитие решительно поменяет и экономические прогнозы специалистов фонда в отношении будущего Эрец-Исраэль. Но в дополнение к этому соображению, касающемуся явных интересов Британии, огласил Вильсон также и другой аргумент: влияние на внутреннюю сионистскую политику. В сионистском движении, написал Вильсон, множатся оппозиционные круги, обвиняющие руководство движения в уступчивой политике. Они требуют от Вейцмана, чтобы он настаивал на выполнении правительством Британии обещаний способствовать развитию Эрец-Исраэль. Правительство Британии, убеждал Вильсон, обязано помочь действующему сионистскому руководству. И нет ничего лучше, чем содействовать этому электрическому предприятию и так продемонстрировать желание Британии вложить свою долю в развитие Эрец-Исраэль и её прогресс.

Согласованное политическое давление на руководство фонда принесло плоды. В середине августа Рутенберг получил приглашение посетить контору T. F. C.. Уже в первом интервью было в принципе решено выдать электрической компании ссуду размером 250 000 лир стерлинг. Главный принцип, который установил сэр Уильям Флендер, её обязательство приобрести всё необходимое оборудование у промышленности Британии. Но с этим Рутенберг давно уже смирился. Ведь предоставление ссуды означало и присоединение к его предприятию английской электрической компании Хьюго Херста.

Лорд Рединг

Завершалось оформление всех договоров, и Рутенберг готовился к возвращению в Палестину. Теперь в его распоряжении был миллион лир стерлинг. Непрестанное нервное напряжение последнего времени ушло, сменившись успокоением и ожиданием любимого дела.

Начиная несколько лет назад поиск денег для компании, он не представлял себе, чем это кончится. Многие годы, с самого начала работы, он принимал участие в сионистском руководстве и в национальных еврейских учреждениях и организациях. Он не один раз прилагал усилия, чтобы присоединить американцев к электрическому предприятию. Но его предавали и обманывали. Они занимались мелочами и внутренней политикой. И ничего не предприняли для облегчения и решения настоящих трудностей еврейского народа. Хотя и понимали, что его компания как раз для этого и создана. Он вынужден был отправиться в лондонский Сити и предательством национальных интересов свои действия не считал.

От этих невесёлых размышлений его отвлёк телефонный звонок.

— Это Альфред Монд, — услышал он в трубке знакомый голос.

— Хелло, Альфред.

— Пинхас, у меня возникла идея отметить наш успех. Приезжай сегодня ко мне домой. Я тебя кое с кем познакомлю.

— С удовольствием. Когда приехать?

— В шесть вечера.

— Обязательно буду, Альфред.

Рутенберг положил трубку. У него были другие планы на вечер. Но интуиция подсказывала ему, что Монд пригласил его недаром. Да и как он мог отказать Монду!? Ведь благодаря ему всё благополучно завершилось. Он искренне уважал этого могущественного человека, помощь которого преподнесла ему судьба.

Рутенберг заказал «такси», и в назначенное время подъехал к особняку. У входа его встретил дворецкий и проводил в ярко освещённый двумя электрическими люстрами салон. Улыбающийся хозяин подошёл к нему. На прозрачных стёклах его очков играли блики электрических лампочек. Аккуратно остриженные пышные усы завершали линию прямого носа, а выразительные глаза и брови подчёркивали чистоту высокого лба. Пинхас пожал протянутую руку и ответил ему дружеской улыбкой.

— Хочу представить Вам, Пинхас, присутствующих здесь членов нашей семьи, — сказал Альфред, повернувшись к сидящим на стульях людям. Моя жена Бэлла.

Моложавая женщина среднего возраста в роскошном платье, брильянтовым ожерельем и сапфировыми серьгами кивнула гостю. Рутенберг поклонился в ответ.

— Лорд Руфус Дэниэл Исаак, проще лорд Рединг.

— Я слышал о Вас, лорд, — произнёс Пинхас. — Вы совсем недавно были вице-королём Индии.

— Да, господин Рутенберг, с двадцать первого года и до недавнего времени.

— Кстати, король Георг наградил его титулом маркиза, — заметил Монд. — Он единственный еврей в Англии, удостоенный этого титула. И это справедливо — Дэниэл доверенное лицо, советник и друг короля.

— Наша дочь Ева замужем за Джеральдом, сыном лорда Рединга, — сказала Бэлла. — Это очень укрепило узы дружбы и взаимопонимание между нами. К сожалению, сегодня их нет в Лондоне.

— Надеюсь, дорогой Альфред, этого достаточно, — произнёс лорд. — По-моему, можно уже посвятить Пинхаса в наш план.

— Конечно, — подтвердил Монд. — Я прошу всех пройти в столовую. Для такого разговора стоит перекусить.

Они вошли в большую комнату, украшенную картинами в позолоченных рамах и бархатными шторами на высоких окнах. В центре неё длинный покрытый шёлковой скатертью стол, уставленный предметами фарфорового китайского сервиза.

— Прошу садиться, — сказал Монд и подождал, пока все займут свои места. — Давайте выпьем за удачное завершение важнейшего дела создания электрической компании, которой руководит наш замечательный гость.

Первоклассный шотландский виски в бокале приятно омыл гортань Пинхаса. Он с удовольствием проглотил его глоток за глотком.

— Я знаю господина Рутенберга, как замечательного инженера и организатора. Я слышал от моего друга Герберта Сэмюэла, что, когда была построена и пущена электростанция в Тель-Авиве, счастливые рабочие носили его на руках.

— О, я представляю эту картину! — воскликнула Бэлла.

— Но кроме способного управляющего необходим и компетентный и деятельный совет директоров, — повернул Монд разговор в нужное русло.

— Со мной в Лондоне работают весьма умелые директора, — заметил Пинхас, уже догадавшись, к чему клонит Альфред.

— Верно. Но среди них нет значительных личностей из британской политики, которые могли бы возглавить компанию и защитить её от возможных бурь. Поэтому я предлагаю ввести лорда Рединга в совет директоров в качестве его председателя.

— Я не возражаю, даже поддерживаю, — произнёс Рутенберг. — Но следует ожидать противодействия нынешнего совета.

— Это я беру на себя, Пинхас, — продолжил Монд. — Я вложил в твоё предприятие свои немалые деньги. Поэтому я тоже войду в состав совета директоров. Вместе с лордом. Кстати, он уже является членом совета моей компании Imperial Chemical Industries и ещё нескольких банков и важных финансовых предприятий лондонского Сити. У него богатый опыт работы.

— Господин Рединг, я рад буду с Вами сотрудничать.

Рутенберг поднял бокал виски. Альфред, Руфус и Бэлла последовали за ним. Он сознавал несомненную мудрость его друга и был искренне ему благодарен. Положение лорда Рединга, как одного из ведущих политиков Британии, без сомнения повысит политический и деловой престиж компании. В ишуве и в сионистском движении присоединение лорда Рединга к служению еврейскому народу и предприятию в Эрец-Исраэль наверняка высоко оценят.

После длительных переговоров по созданию компании он, наполненный энергией и желанием огромного дела, возвращался домой.

Глава V. Земля на другом берегу

Пиня

Осень 1926 года надвинулась на Палестину прохладными ветрами Средиземного моря, сменяющимися порой запоздалыми хамсинами заиорданских пустынь. Рутенберг ещё застал благословенные дни октября, и в редкие свободные часы выходил на берег Тель-Авива, чтобы пройтись босиком по пропитанному влагой песку, потом раздеться и окунуться в тёплые морские воды. Усталость от непрестанной работы отпускала его уже не молодое, но крепкое тело, и возвращались прежние силы и спокойствие.

На пути из Лондона у него было достаточно времени, чтобы поразмыслить и составить план своих первых шагов. Сойдя на берег в порту Яффо, Рутенберг терять времени не стал. Уже на следующий день он собрал совещание руководства компании и известил о назначении лорда Рединга председателем совета директоров и новых его членах. Сотрудники с воодушевлением восприняли известие о создании компании на Иордане и начале её работы. Чертежи станции были выполнены по его распоряжению года два назад: Рутенберг всегда предпочитал готовить проект заблаговременно. В своих поездках в Америку и в Европу он всякий раз брал их с собой. Приходилось выступать в министерстве колоний, представлять проект в Сити, в правлении Trade Facilities Commission и перед акционерами General Electric Company. Теперь ему ещё раз предстояло продемонстрировать его властям Трансиордании. При обсуждении текста концессии с Верховным комиссаром Сэмюэлем, а затем с Плумером, он отказался от их настойчивых предложений исключить из проекта электрификацию Заиорданья. Ведь водохранилище и почти все сооружения электростанции предполагалось построить на восточном берегу Иордана. А для них и для посёлка требовалось приобрести у властей Трансиордании земли общей площадью 6000 дунам.

Все годы арабы-националисты вели бесконечную войну с политикой национального дома. В последнее время главной целью их нападений стало его предприятие. Они видели в нём реальное воплощение угрозы их жизненным интересам. Рутенбергу это было не внове ещё со времени попытки приобрести у арабских владельцев участки для строительства гидроэлектростанции на Ярконе. А сейчас он опасался, что правительство Трансиордании откажется от обещанной эмиром Абдаллой сделки. И на это были серьёзные причины: в парламенте, недавно собранном властями эмирата, оппозиция оказалась довольно активной и требовала разорвать отношения с евреями Эрец-Исраэль. Ему предстояла поездка в Амман. От неё-то и зависела сейчас судьба его предприятия.

Перед отъездом Авраам пригласил Пинхаса к себе домой. Брат был женат на Фаине. Он не один раз уже видел её, молодую миловидную женщину, то у них дома, то в городском кафе. Известный в Тель-Авиве врач-гинеколог, она работала в больнице в родильном отделении, и много еврейских детей появились на свет при её благословенной помощи.

Дверь открыл Авраам. Братья обнялись. Фаина, накрывавшая на стол, улыбнулась ему. В углу комнаты на диване сидела незнакомая женщина. Ему сразу бросилась в глаза её особенная еврейская красота. Тёмные, умело причёсанные назад волосы, лёгкое ожерелье на высокой шее, синее платье с короткими рукавами, ниспадающее на грудь с нежных покатых плеч. Ослепительный блеск её глаз взволновал Пинхаса. Он сразу почувствовал её интерес к нему. Вначале он инстинктивно отстранялся от её взгляда и проявлял к ней демонстративное безразличие. Сели за стол, и он невольно оказался напротив неё. Фаина поняла неловкость, в которой оказался брат её мужа.

— Пинхас, познакомься с моей подругой.

— Пиня, — представилась гостья и ответила лёгким поклоном в сторону Рутенберга.

— Пинхас, — произнёс он. — Между прочим, мама называла меня Пиня. Это уменьшительное имя от Пинхас.

— Я сразу так подумала, — улыбнулась она.

— Она тоже врач, — сказала Фаина. — Мы с ней работаем в больнице, правда, в разных отделениях.

— Я ещё ни разу не был в больнице, — смущённо произнёс Рутенберг. — Пока что здоровье позволяет не обращаться к врачам.

— Но всё же иметь дома жену-врача весьма разумно, — стремясь обратить ситуацию в шутку, усмехнулся Авраам. — Фаина, ты не находишь?

— Конечно, это очень удобно, — засмеялась Фаина. — Я всем советую.

Пинхас понял намёк и взглянул на Пиню. Её белое лицо зарделось, и она поторопилась отвернуться.

Рутенберг уже почти двадцать лет с его женой Ольгой отношений не поддерживал. Он всё время интересовался детьми, переписывался с ними и старался помочь деньгами и советом. Но формально он считался ещё женатым. У него просто не было повода и желания оформить развод. Он нравился женщинам и порой встречался с ними. Но его романы до сих пор быстро кончались. Его многолетняя упорная борьба за получение концессии и создание компании, напряжённая работа, которой отдавал все силы, не способствовали длительным любовным отношениям. Но эта женщина напротив него. Пинхас ощутил давно не испытываемое влечение к ней. Он понял, что следует перевести разговор на другую тему.

— Фаина, я послезавтра уезжаю на север. Мне нужно встретиться с Абдаллой. Плумер с ним уже договорился. Авраам попросил меня взять его с собой.

— Я его хорошо понимаю, Пинхас, — ответила Фаина. — Он ведь раньше встречался с ним. Ему, наверное, надоела канцелярская работа.

— Мы начинаем новое грандиозное дело — строительство электростанции на Иордане и Ярмуке, — сказал Рутенберг. — Уверен, никто не будет жаловаться на скуку. Надеюсь, с Абдаллой я договорюсь. У меня с ним тоже давние отношения. Но главное, он заинтересован в развитии эмирата. Без электричества это невозможно. Ну и деньги наши ему тоже очень нужны.

Рутенберг решил не говорить о самой важной причине. В последнее время находиться в Заиорданье стало небезопасно. У брата семья, жена и маленькая дочь. А он одинок, и он знает, что бы с ним ни случилось, Авраам станет во главе предприятия и доведёт его проекты до конца. Он в этом уверен. Ему приходится рисковать собой ради великого дела, которое он начнёт. Но он не имеет права рисковать им и своим братом.

— Ты меня убедил, Пинхас, — произнёс Авраам.

— Скоро нам всем придётся перебраться на север, — заявил Рутенберг. — Думаю, нужно обосноваться в Хайфе. Оттуда легко и быстро добраться до будущей стройки по железной дороге.

Пиня с любопытством слушала сидящего напротив него большого красивого человека. О нём в Яффо и Тель-Авиве ходили легенды. Она знала о них. Но сейчас он находился так близко! И впечатление о нём превзошло все её ожидания. Она вдруг подумала — если он позовёт, она пойдёт за ним.

После картофеля и говяжьих котлет Фаина поставила на стол чайный сервиз, залила кипятком чай «Высоцкий» и положила на большое блюдо пахнущие ванилью штрудели.

Рутенберг проводил Пиню домой и с трудом удержался от неодолимого желания её поцеловать. Он уже понимал и ощущал в её волнении, что за поцелуй придётся платить долгой страстной ночью. А он не может сейчас себе это позволить. Эти несколько дней определят судьбу компании. И он обязан добиться успеха.

— Мне было очень приятно с Вами познакомиться, Пиня.

— Мне тоже, Пинхас.

— Я хотел бы с Вами увидеться, когда вернусь.

— Я не буду против, — тихо ответила она.

Пиня взглянула на него, и он ощутил едва сдерживаемый огонь желания. Он давно не чувствовал такое волнение, которое испытывал сейчас рядом с этой женщиной. Он поцеловал её руку и поспешил удалиться.

У Абдаллы

На станции Цемах Рутенберг сошёл с поезда. Солнце на западе уже коснулось верхушек холмов, окрасив долину и склоны Голан оранжевыми всплесками вечерней зари. Здесь было ещё по-летнему тепло, и он вспомнил необычно жаркие дни, когда приезжал сюда во время строительства дороги шесть лет назад. Кибуц Дгания находился недалеко от вокзала, и он решил пойти пешком, чтобы размять отекшие от долгого сиденья ноги.

Окна дома, где находилось правление, горели неярким призывным светом. Танфилов, его роменский земляк, увидев Рутенберга на пороге кабинета, приветливо махнул рукой и поднялся ему навстречу.

— Рад тебя видеть, Пинхас, в наших Палестинах. Честно говоря, не ожидал.

— Привет, Танхум. Я тоже тебе рад. В последнее время много приходится ездить. Но скоро я тебе изрядно надоем.

— Что ты имеешь в виду?

— Начинаем строительство в Нахараим. Да и здесь возле вас тоже соорудим плотину.

— Прекрасно, Пинхас.

— Я прикинул, что овощи и фрукты для рабочих мы будем получать и из твоего кибуца.

— А также мясо и молоко, — добавил Танхум. — Дгания бет тоже, я надеюсь, будет участвовать.

— Я полагаю, кормить придётся сотни людей, — произнёс Рутенберг. — Кстати, не откажусь и сейчас перекусить.

— Что за вопрос?! — воскликнул Танфилов. — Я сейчас распоряжусь. А потом отведу тебя в комнату для высоких гостей.

— Спасибо, дружище. Но это ещё не всё. Завтра утром предстоит дальняя поездка.

— Куда?

— За Иордан, в Амман. Покупать землю под строительство станции и рабочего посёлка.

— Как ты поедешь, на машине?

— Нужны две лошади и повозка. Так мы привлечём меньше внимания.

— Я попрошу Иоси Бараца. С ним поедет его помощник.

— У тебя есть араб, который проживает с той стороны Иордана? Я ему хорошо заплачу. По дороге всякое может случиться. Возможно, придётся говорить с жителями.

— Есть такой. Нормальный мужик. Я пошлю за ним.

В столовой ещё горел тусклый свет. Танхум подошёл к мужчине, на котором был повязан белый фартук.

— Фима, накорми нашего гостя. Это Пинхас Рутенберг.

Тот взглянул на Рутенберга, и лицо его расплылось в улыбке.

— Так его в Палестине знают все, — сказал он. — Садитесь, уважаемый. Чем богаты, тем и угостим.

На дощатом столе вскоре оказалась картошка с кусочками говядины, хала и салат с зелёным луком, помидором и огурцом.

— Спасибо, дорогой, — поблагодарил Пинхас.

— Я сейчас ещё чаю вскипячу, — ответил Фима и скрылся за кухонной дверью.

Рутенберг с аппетитом поел и вернулся в кабинет. Там, кроме него находились двое. О них Танхум говорил Пинхасу. Они поднялись с лавки и озабоченно посмотрели на Рутенберга.

— Давайте знакомиться, товарищи. Меня зовут Пинхас.

— Я Иосиф, а это мой помощник Аба.

— Завтра в семь утра отправляемся в дальний путь. В Амман. У меня очень важная встреча с эмиром. Хорошенько отдохните и накормите лошадей.

— Я уже послал за Мусой, — сказал Танфилов. — Он завтра в семь утра подойдёт.

Он проводил Рутенберга в комнату для гостей. Пинхас присел на постель, разделся и накрылся простынёй. Усталость от долгой дороги властно смежила веки, и в одно мгновенье он провалился в бездну сна.

Вначале седьмого он проснулся. Умывшись прохладной водой из металлического бачка и растершись простым вафельным полотенцем, Пинхас оделся и вышел во двор. Иоси и Аба стояли возле повозки, похлопывая по загривкам лошадей, уплетавших свой привычный корм. Из правления вышел Танхум и окликнул Рутенберга. Его сопровождал парень в одежде феллаха.

— Пинхас, доброе утро. Познакомься с Мусой. Иврита он почти не знает. Но Иоси и Аба научились у него говорить по-арабски.

Муса поклонился, ожидая ответа стоящего перед ним солидного мужчины в чёрном костюме. Пинхас улыбнулся и протянул ему руку. Парень растерянно посмотрел на Танхума и пожал руку.

— Я Мусе всё объяснил. Он не подведёт. Пойдёмте, вам нужно хорошо поесть перед дорогой.

Фима сварил овсяной каши и половником положил её в тарелки. Её тёплый запах приятно проникал в ноздри. Тихо переговариваясь, они с удовольствием поели и выпили чай с халой и яблочным вареньем. Взяли с собой хлеб, печёную картошку и огурцы и запаслись водой, наполнив ею два кожаных бурдюка.

Солнце уже осветило склоны Голанских высот, ещё раз напомнив Пинхасу о дальней дороге. Он поторопил своих попутчиков. Аба взгромоздился на облучок, Муса пристроился за его спиной, а Рутенберг и Иоси сели сзади на набитые сеном мешки. Повозка миновала ворота кибуца, и лошади проворно двинулись по глинистой дороге. Через полчаса с невысокого холма они увидели полосу деревьев, говоривших в этом засушливом районе о присутствии воды. Рутенберг попросил остановить повозку и спустился на землю. Не первый раз он видел раскинувшуюся у его ног обширную холмистую долину. Текст концессии, полученной пять лет назад, содержал параграф о пятидесяти тысячах дунам, необходимых ему для осуществления иорданского проекта. Потом Трансиорданию отдали эмиру Абдалле и власти в Иерусалиме потребовали от него отказаться от этого большого участка. Своё право на него он не уступил. Но сегодня ему с трудом удалось добиться разрешения Верховного комиссара на приобретение лишь шести тысяч дунам для строительства поселения.

— Это Ярмук, вы её, наверное, хорошо знаете — произнёс он. — Там она впадает в Иордан. Здесь будем строить станцию. Когда перегородим реки, появится водохранилище. Южней его поставим турбины. Они будут вращать электрогенераторы.

— Трудно представить такое, господин Рутенберг, — заявил Иоси.

— Сейчас, конечно, — усмехнулся Пинхас. — Работы здесь на несколько лет. Ради этого мы и едем к эмиру. Кстати, он нас ждёт в час. Нужно поторопиться.

Они опять забрались на повозку и двинулись на юг. Чтобы не терять время, в кибуц Гешер Нахалим Рутенберг решил не заезжать. Возле Бейт-Шеана повернули на восток, и дорога спустилась в долину к мосту через Иордан. Трансиордания, как и Палестина, была мандатной территорией Британии. Поэтому мост охраняли англичане. К повозке подошли двое вооружённых людей. Один из них, младший офицер, попросил Пинхаса предъявить документы.

— У меня сегодня встреча с Абдаллой, — объяснил Рутенберг, протянув ему паспорт. — Я приглашён к нему для переговоров.

Лейтенант открыл паспорт и посмотрел на Пинхаса изучающим взглядом. Удостоверившись в принадлежности документа господину в чёрном костюме, тот вернул его Рутенбергу.

— Всё в порядке, — сказал лейтенант и указал рукой на восток.

Теперь дорога пошла в гору. Лошади замедлили свой бег, и Пинхас почувствовал напряжение, с которым они преодолевали подъём. Оказавшись на плато, они повернули на юг. Справа от них внизу лежала Иорданская долина. Дальше к западу высились причудливые горы Самарии. Рутенберг заворожённо смотрел на Палестину, простёршуюся перед его взором во всём своём великолепии.

В деревне, которую они проезжали, на дорогу вышли несколько арабов. Они громко кричали, тряся оружием, которое держали в руках. Потом преградили путь и потребовали остановиться. Рутенберг почувствовал, что всё может плохо кончиться. Он с трудом поборол охватившее его беспокойство и спустился с повозки. Муса понял, что пришло его время. Он заговорил с вожаком. Пинхас услышал сказанное им имя Абдаллы. «Этот парень нас спасёт, — подумал он. — Хорошо бы выучить их язык. Наверное, в Эрец-Исраэль иначе не проживёшь. Эти люди знают только арабский и язык силы».

Воинственные вначале арабы замолчали и с интересом посматривали на Рутенберга. Потом вдруг заулыбались и принялись обнимать Мусу за плечи. После этого вожак что-то сказал своим людям, отошёл в сторону и сделал знак свободной рукой, в которой не было оружия. Муса отошёл от них и забрался в повозку. Пинхас понял, что их не тронут и им позволили ехать дальше. Иоси стегнул лошадей, и они проворно побежали по каменистой дороге.

Миновали деревню, и Рутенберг обратился к Абе:

— Что говорил им Муса?

Аба расспросил Мусу.

— Они намеревались нас убить. Муса сообщил им, что мы едем на встречу с эмиром. Они вначале не поверили. Тогда Муса пригрозил, что, если что-нибудь случится, Абдалла узнает и накажет их. А когда они услышали, что Муса из их хамулы, они обрадовались и решили нас пропустить.

— Скажи, что я ему очень благодарен, — произнёс Рутенберг. — Нам повезло, что они из того же клана. Но здесь их множество. Нам бы стоило не проезжать через деревни, но увы, дороги именно так и проходят.

С Абдаллой бен Хусейном Рутенберг познакомился во время пребывания Черчилля в Иерусалиме. Уже тогда ему представилась возможность поведать эмиру о своём плане обеспечить Трансиорданию электричеством. Пинхас хорошо знал его историю. Тот родился в семье шерифа Мекки Хусейна бен Али. Отец отправил его и брата в Стамбул на учёбу ко двору султана. Там они находились в качестве заложников семьи Хашимитов, что не помешало Абдалле стать депутатом турецкого парламента и даже его вице-председателем. Во время войны, в надежде стать во главе Великой Сирии, связался с английскими властями в Египте, с Лоуренсом Аравийским. Вместе с ним руководил арабскими частями, осаждавшими турецкие гарнизоны. Потом стал министром иностранных дел государства Хиджаз. Вначале был даже провозглашён королём Ирака. Но когда Фейсала, его младшего брата, французы изгнали из Дамаска, англичане выбрали его эмиром Трансиордании. Рутенберг помнил, как Абдалла отчаянно спорил с Черчиллем и Сэмюэлем, чтобы получить от Британской империи как можно больше. Тогда и отдали ему значительную часть Эрец-Исраэль, проведя границу по руслу Иордана.

До Аммана их уже никто не останавливал. При въезде в город спросили британских военных, где находится дворец эмира. Рагадан, так он назывался, показался за поворотом дороги. Красивое, облицованное серым камнем здание в восточном стиле, о котором Пинхас слышал от Верховного комиссара Плумера. Иоси натянул поводья, и лошади остановились. К ним сразу подошли двое в форме британской армии. Офицер, оглядев седоков, попросил у Пинхаса документы. Он протянул ему британский паспорт.

— Мне эмир назначил аудиенцию, — произнёс Рутенберг.

— На какое время? — спросил офицер, возвращая ему документы.

— На час.

— О Кей, следуйте за мной. Скажите вашим сопровождающим дожидаться Вас на постоялом дворе там, за углом.

Он показал рукой и направился к лестнице, ведущей к парадному входу во дворец. Пинхас с наслаждением потянулся и пошёл за ним, держа в правой руке большой кожаный портфель. От длительной езды в тряской неудобной повозке болела спина и ноги. В роскошной приёмной, отделанной красивым деревом и искусной резьбой по белому камню, куда завёл его охранник, он опустился на диван. Появился араб в нарядной чистой одежде и поставил угощения на столик возле него. Пинхас налил из кувшина прохладный напиток и с удовольствием выпил, закусив выложенными в изобилии на большом блюде восточными сладостями и финиками.

Вскоре боковая дверь открылась, и молодой капитан сообщил, что эмир его ждёт. Рутенберг оказался в просторном кабинете, напомнившем ему многие правительственные кабинеты, в которых пришлось побывать. За большим деревянным столом он увидел Абдаллу, одетого в костюм офицера британской армии. Справа от него в кресле расположился мужчина в военной форме. Рутенберг понял, что это представитель фельдмаршала Плумера в Трансиордании.

— Подполковник Чарльз Генри Фортном Кокс, — представился тот. — Верховный комиссар попросил меня способствовать Вашим планам на Иордане.

— Я благодарен ему за поддержку моей инициативы, — ответил Рутенберг.

— Господин Рутенберг, много лет назад Вы рассказали мне в Иерусалиме о Вашей станции на Иордане, — произнёс Абдалла. — С тех пор я всегда был Вашим сторонником. Я слышал, Вы собрали необходимый капитал, получили большую ссуду правительства Британии и готовы приступить к работе.

— Так обстоят дела, Ваше Высочество. Сегодня я приехал к Вам, чтобы получить от Вас согласие на покупку небольшого участка земли, примыкающего к территории стройки. Всего 6000 дунам. Но его значение очень велико. Я собираюсь мобилизовать на строительство около тысячи рабочих. Там я построю для них жильё. Они будут жить в десяти минутах от места работы и своим присутствием защищать станцию от нападений.

— Что даст ваше предприятие для моей страны? — спросил эмир. — Здесь многие хамулы против. Они считают Ваш проект частью сионистского плана национального дома. Я должен буду им объяснить, зачем он нам. Ведь мы веками обходились без электричества.

— Я Вас прекрасно понимаю, Ваше Высочество. Конечно, ни о каких планах завоевания Трансиордании речь не идёт. Вы же знаете, что нашим спонсором является самая крупная электрическая компания Великобритании. В наши планах проложить линии электропередач и обеспечить электричеством Вашу столицу, города и деревни Вашей страны. Это даст толчок развитию сельского хозяйства и промышленности, принесёт свет на улицы и в дома её жителей.

— В стране сегодня тяжёлое экономическое положение, — произнёс Абдалла. — Мои люди нуждаются в заработке. Казна пуста, субсидии Британии не покрывают наши большие расходы.

— По приезде в Палестину я сразу понял, что у евреев нет другого пути, кроме как подружиться с её арабскими жителями и показать, что развитие Эрец-Исраэль необходимо для всех. Оно источник благосостояния евреев и арабов. Поэтому я приму на работу и Ваших граждан. Кстати, это написано и в тексте договора об электрической концессии.

— Господин Рутенберг, покажите мне и подполковнику Коксу план строительства, — попросил Абдалла.

Пинхас ожидал этого. Он открыл портфель, вынул из него папку с бумагами и протянул эмиру чертёж станции. Тот положил его на стол перед собой. Подполковник поднялся с кресла и тоже нагнулся над планом. Некоторое время они смотрели на него, тихо переговариваясь друг с другом.

— Покажите участок, который Вы желаете купить, — произнёс Кокс.

Рутенберг поднялся и приблизился к столу.

— Вот он, — Пинхас показал его на карте. — Проект невозможно будет осуществить, если мы не построим здесь посёлок для наших работников.

— Как ты думаешь, сэр, нам стоит утвердить продажу земли? — спросил Абдалла.

— Безусловно, Ваше Высочество. Речь ведь идёт о грандиозном проекте, который обеспечит Вашу страну электричеством.

Абдалла некоторое время молча смотрел на Рутенберга. Потом улыбнулся и произнёс:

— Я согласен. Электричество стране очень нужно. Но я должен обсудить сделку с моим правительством. Когда мы всё решим, я направлю к Вам в Яффо моих представителей. Благодарю Вас, господа.

— Ваше Высочество, нас на пути в Амман остановили вооружённые люди. Они угрожали нас расстрелять. Я хочу попросить у вас документ, который позволил бы нам вернуться домой живыми.

Эмир взглянул на него, взял лист бумаги, что-то написал на нём по-арабски. Потом промокнул бумагу папье-маше и поставил печать.

— Вот записка. Обещаю, Вас никто не тронет.

Эмир поднялся, давая понять, что беседа окончена. Пинхас поклонился ему, кивнул подполковнику и вышел из кабинета. Он был уверен, что землю ему продадут: у эмира нет денег. На площади перед дворцом он повернул за угол и сразу нашёл в духане своих людей. Увидев его, они обрадовались и предложили присоединиться к ним. Пинхас после недавних сладостей голоден не был. Но впереди снова четыре или пять часов дороги.

— Пожалуй, я тоже поем, — сказал он и подошёл к духанщику. Муса поднялся, чтобы ему помочь.

— Возьми-ка мне немного фалафеля, две питы и хумус. Потом стакан чаю.

Он вынул кошелёк, нашёл в нём монету в одну лиру и отдал её Мусе. Тот одобрительно кивнул.

— Лошадей накормили? — спросил Рутенберг.

— И накормили, и напоили, — усмехнулся Иоси.

— Уже два часа, — произнёс Пинхас. — В пять, начале шестого начнёт темнеть. Нужно скорей отсюда уезжать.

Он быстро поел и выпил чаю. Они забрались на повозку, Иоси потянул поводья, и лошади энергично побежали по уже знакомой дороге. Они благополучно одолели десятки километров и к пяти часам спустились к мосту через Иордан. Начало темнеть, но опасность нападения миновала. Лейтенант, пропустивший их утром, спросил Пинхаса об эмире и проводил его благодушной улыбкой.

Поздняя любовь

По возвращении в Тель-Авив Рутенберг собрал в своём кабинете руководство компании и рассказал о поездке к эмиру. Он сообщил коллегам, что Абдалла заинтересован в проекте и продажу земли утвердит. Поэтому следует продолжать подготовку к строительству.

Теперь, ожидая новостей из Трансиордании, он мог позволить себе немного отдохнуть. Все эти дни он вспоминал о Пине. Возможно, и она не забыла его. В день их знакомства в доме Авраама он, провожая её домой, сказал ей, что хотел бы с ней увидеться. Она наверняка уже знает от Фаины, что он в городе. Да и самому Пинхасу нетерпелось снова увидеть её красивую голову, волнующую грудь и прекрасные глаза. Он подумал, что прийти к ней домой неловко и решил позвонить в больницу. Он нашёл номер телефона в записной книжке. Ему ответили сразу.

— Старшая медсестра слушает.

— Здравствуйте, милая. Пожалуйста, позовите к телефону Пиню Левковскую.

— Она сейчас обходит больных. Вряд ли она сумеет подойти.

— Скажите ей, что звонил Рутенберг. Запишите мой номер.

Он долго ждал, сидя в кабинете. Звонок телефона застал его на выходе.

— Пинхас, это Пиня.

— Здравствуйте, Пиня.

— Я только что освободилась. Сегодня к нам поступили несколько тяжёлых больных. Один, к сожалению, скончался.

— Ты ещё на работе?

— Да. Но собираюсь уйти.

— Подожди меня. Я приеду через минут пятнадцать.

— Хорошо, — произнесла она после некоторого раздумья.

Пинхас сразу вышел из кабинета. Водителя он ещё не отпустил и нашёл его в комнате охранника.

— Бени, мне нужно в Яффо, — сказал Рутенберг. — Машина в порядке?

Добродушная улыбка накрыла физиономию водителя.

— Работает, как часы.

— Тогда поехали.

— С удовольствием, господин управляющий. — Куда?

— В больницу.

Мотор Ролс-Ройса легко набрал обороты, и они выехали со двора.

Прохладный вечер уже опустился на город, и тихие улицы осветились стеклянными бубенцами фонарей. Рутенберг увидел её на крыльце. Вязаная серая кофта и длинное синее платье, прикрывающее стройные ноги. В руке её чёрный складной зонтик: их на случай дождя носило большинство жителей города. Он вышел из автомобиля и направился к ней.

— Пинхас, я рада тебя видеть. Но приезжать тебе не стоило. Я всегда добираюсь домой на автобусе.

— Я вернулся из очень важной для компании поездки. И мне захотелось встретиться с тобой.

— Ладно, ничего не поделаешь. Отвези меня домой.

Она подошла к машине. Он открыл дверь, и она опустилась на заднее сиденье. Пинхас сел рядом с ней. Она назвала свой адрес. Бени молча кивнул и Ролс-Ройс помчался по полупустым улицам Яффо.

Возле её дома Пиня и Пинхас вышли. Он отпустил водителя. Тусклый фонарь освещал её лицо. Только сейчас он осознал, как она ему нужна. Ему захотелось обнять её за плечи и поцеловать. Он с некоторым усилием справился с собой, полагая, что этой красивой интеллигентной женщине его чрезмерная настойчивость не понравится.

— Спасибо, Пинхас. Было очень мило. Да и машина у тебя замечательная.

— Мне, одинокому волку, это не стоило большого труда. Но у тебя был тяжёлый день.

— Да, Пинхас. Честно говоря, мне хотелось бы тебя пригласить и напоить чаем. Но я просто падаю от усталости. А в субботу я не работаю.

— Так может быть, мы встретимся? В Неве-Цедек есть хорошее кафе.

— Я знаю его.

— Приходи туда в час дня.

Она согласно кивнула. Он взял её тёплую руку и коснулся губами. Она не одёрнула её, а улыбнулась и неожиданно поцеловала его в щеку. Потом повернулась, зашла в палисадник и скрылась в проходе.

Он с радостным воодушевлением работал эти два остававшиеся до субботы дня. В пятницу Пинхас долго не мог заснуть. Сильный, мужественный человек, перед которым открывались министерские кабинеты Лондона и Парижа, с которым дружили знаменитые и влиятельные люди Европы и Америки, волновался перед этой встречей, как безусый юноша перед первым свиданием. Он пришёл в кафе на десять минут раньше назначенного времени и попросил официанта, худощавого молодого мужчину, принести ему два меню. Он выбрал овощной салат и стейк, положил брошюру в сторону и стал её ждать.

Она появилась на пороге кафе и, увидев его, махнула рукой.

— Здесь уютно и мало народу, — сказала Пиня, словно продолжая начатый три дня назад разговор.

— В стране тяжёлый экономический кризис и безработица, — вздохнул Рутенберг. — У людей нет ни денег, ни настроения.

— Я знаю, Пинхас.

— Что ты будешь есть? — спросил он и протянул ей брошюру.

Она пробежалась взглядом по строчкам меню и выбрала салат и карп с картофелем.

Рутенберг подозвал официанта. Тот сделал записи в блокнот.

— Ещё бутылку Cabernet sauvignon, пожалуйста. И два бокала, разумеется.

Официант понимающе кивнул. Вскоре на столе появились бутылка вина, графин воды с ломтиками лимона и тарелочка с хлебом и сливочным маслом. Постепенно Пинхас взял себя в руки и стал рассказывать о поездке в эмират.

— В одной деревне нас остановили бандиты с ружьями. Они собирались нас убить. Выручил Муса. Оказалось, он с ними из одной хамулы.

— Как арабы не понимают, что мы им не враги, — взволнованно произнесла Пиня. — До появления евреев в Палестине здесь были пустыни и болота.

— С большинством можно договориться, — ответил Рутенберг. — Но среди шейхов и мулл есть люди, которые нас ненавидят. Они-то и организуют погромы.

— А Абдалла? Какой он?

— Он умный правитель. Ему дана такая большая страна. Он заинтересован в её развитии. Но ему приходится ладить с враждебными вождями племён. Угощал меня сладостями и финиками, согласился продать мне большой участок земли. Вот жду от него людей подписать договор.

Молодой официант поставил на стол блюда, и они с аппетитом принялись за еду. Вино и присутствие Рутенберга пьянило её. Она вспоминала о жизни в Польше. Он с интересом слушал и рассказывал о своих встречах в Америке и Европе. Он расплатился за обед, и они вышли на залитую солнечным светом улочку. Потом медленно шли по Тель-Авиву, продолжая свою бесконечную беседу. Возле её дома они остановились. Она поблагодарила, смотря на него своими прекрасными глазами. Он перехватил её взгляд и, прижав к себе, ощутил её упругую грудь. Теперь уже он не думал о приличиях. Он обнял её и стал искать губами её уста. Она вначале противилась, но потом, опьянённая лаской и вином, отдалась его поцелую.

— Ты слишком торопишься, Пинхас, — произнесла она, стараясь успокоить своё дыхание.

— У меня такое впечатление, что я знаю тебя всю жизнь, — объяснился он.

— Но Фаина сказала мне, что ты женат. Значит, ты не можешь на мне жениться. А мне уже тридцать шестой год.

Его вдруг пронзила жалость к этой необыкновенной женщине. А жалость зачастую сопутствует любви. Пинхас понял, что ему нужно быть откровенным, что сейчас от того, что он скажет, зависит его судьба.

— В начале века я женился на русской женщине. От неё у меня трое детей, два сына и дочь. С одним сыном и дочерью я переписываюсь и помогаю им. Но с женой мы расстались ещё до войны.

— А в твоём паспорте что?

— Там ещё записано, что женат. Но меня это не беспокоило. И никому это не было интересно. Я всегда был занят другими важными делами, и у меня не хватало времени оформить развод. Но с тех пор у меня никогда не было такой женщины, как ты.

Она взглянула на него, взяла его за руку и потянула за собой. Ключ заскрежетал в замке двери, и они вошли в небольшую гостиную. Теперь рассудок уже не мог её остановить. Едва сдерживая охватившую её страсть, Пиня покрыла его лицо и грудь поцелуями. Пронзительное желание овладеть этой пленительной женщиной вдруг овладело им. Он легко подхватил её и понёс в комнату, где находилась аккуратно заправленная постель.

Утром она проснулась раньше его и долго смотрела на спящего рядом с ней большого сильного человека. Теперь она уже могла рассмотреть рубцы на его спине, которые ночью ощущала своими ладонями. Нужно спросить его о них. Сейчас она почувствовала, что влюбилась. А он? Может быть, для Пинхаса это просто ещё одно романтическое приключение? Пиня поднялась с постели, стараясь его не разбудить. На работу ей к восьми часам утра. Она опаздывала. Быстро одевшись и выпив чаю с бутербродом и вареньем, она вышла из дома.

Он проснулся, и тишина в квартире подсказала ему, что Пини нет. Он полежал ещё несколько минут, вспоминая восхитительную ночь любви. «Нужно поговорить с юристом о разводе. Для неё это важно», — подумал Пинхас. Он оделся и, увидел ключ, положенный Пиней на столе.

Весь день он много работал. Он провёл совещание с руководством компании, давал задания топографам, отправлявшимся в Нахараим, и ещё раз проверил расчёты плотин. Авраам после заседания, почувствовав перемену в брате, задержался на минуту.

— Что с тобой случилось, Пинхас? — спросил он.

— Произошло нечто важное для меня. Поговорим об этом как-нибудь, ладно?

Авраам, не получив ответа, подумал, что, наверно, Пинхас познакомился с женщиной.

На следующий день Рутенберг снова встретился с ней. И Пиня опять ощущала шрамы на его спине.

— Милый, откуда у тебя рубцы на спине?

— Это давняя история. Я родился в религиозной еврейской семье. Мать моя была дочерью кременчугского раввина, отец — старостой городской синагоги и глубоко верующим человеком. Я получил в хедере еврейское образование, но меня всегда мучили вопросы, на которые наш меламед ответить не мог. В Петербурге я вступил в партию эсеров. Тогда в моих представлениях о мире еврейский народ, как и русский, и все другие, перестал иметь значение. Я мечтал о едином человеческом обществе. Женился на русской женщине и забыл о своих корнях.

— И за это тебя так изувечили? — не унималась Пиня.

— Уже в Италии, в эмиграции я осознал, что предал своих родителей и соплеменников. Я обратился к раввину. Спросил его, как снять этот позор. Он направил меня во Флоренцию. Там на пороге большой синагоги в присутствии людей я получил тридцать девять ударов бичом.

— Почему тридцать девять? — спросила она.

— Так написано в Галахе. Этим наказанием я снял с себя грех отказа от иудаизма и нашей веры.

— Бедненький, я представляю, как тебе было больно.

Она прижалась к нему. Жалость воспламенила в её сердце любовь и нежность к этому красивому и сильному мужчине.

— Но, если ты так покончил с прошлым, может быть, брак твой уже не считается действительным?

Пинхас с удивлением взглянул на неё.

— Мне это никогда не приходило в голову. Ты знаешь, я поговорю с равом Куком.

— Ты и с ним знаком?

— Жизнь бросала меня по всему миру и сталкивала со многими знаменитыми людьми.

Пиня поднялась на локтях, посмотрела на Пинхаса и, охваченная желанием любви, коснулась его груди. Он почувствовал её порыв, и страсть вновь овладела им.

Договор о земле

Закончился ноябрь, прошёл декабрь, наступил январь, заливший Тель-Авив обильными дождями. Рутенберг несколько раз звонил секретарю правительства в Иерусалим, но Абдалла молчал. Он уже начал испытывать сомнения в его способности противостоять давлению вождей десятков кланов, настроенных против его предприятия. До недавнего времени ему приходилось отбиваться от нападок палестинских арабов. А сейчас борьба с его компанией перекинулась за Иордан и нацелилась на небольшой, но столь важный для него участок земли. Он решил пока не беспокоить совет директоров, но всё же послал телеграмму лорду Редингу. Возможно, лорд сообщил о телеграмме Альфреду Монду. Обязанный своим положением правителям Британской империи, подарившим ему большую территорию за Иорданом, Абдалла, так полагал Рутенберг, не мог длительное время противиться их воле. Наконец, в начале февраля 1927 года в его тель-авивском кабинете раздался телефонный звонок. Секретарь Верховного комиссара Плумера сообщил о прибытии делегации из эмирата.

Через несколько дней на улице Ахашмаль в Яффо остановился Ролс-Ройс. Из автомобиля вышли двое арабов. Рутенберг с ними не был знаком, но сразу понял, что это члены правительства Трансиордании. Да и внешний вид подтверждал их принадлежность к арабской элите. Почти касаюшиеся стоп длинные, облегающие тело, бежевые рубашки, на головах платки в красную клетку, концы которых искусно закинуты наверх. Платки охватывались специальными верёвочками, а из-под них виднелись обязательные для мусульман белые вязаные шапочки. Сопровождал арабов глава сионистской комиссии Фредерик Киш, которого Рутенберг знал ещё с Парижской мирной конференции. Он приветствовал прибывших и проводил их в свой кабинет. Там его ждали Бенцион Диковски и Авраам. На большом столе уже были поставлены блюда с закусками и фруктами и чайный сервиз. Фредерик Киш поднялся с кресла и представил гостей:

— Юсуф, министр торговли и промышленности, Насер — министр иностранных дел.

Лица министров осветились улыбками, и они ответили на приветсятвие лёгкими поклонами.

— Господа, от имени еврейского агенства я хочу выразить надежду, что Ваш визит послужит укреплению дружбы наших народов, — сказал Киш. — Я убеждён, что сегодня будет заключён важный договор, который позволит начать строительство большого проекта на Иордане.

Министры одобрительно кивнули. Первым заговорил Насер.

— Наш достопочтенный эмир Абдалла желает, чтобы мир между арабами и евреями крепился и не омрачался никогда. Мы, как и все вы, также надеемся, что договор о приобретении земли будет заключён во благо наших стран.

Рутенберг уже давно усвоил восточную манеру переговоров. Для арабов слова зачастую являлись просто украшением, скрывающим истинные намерения. Он был уверен, что эта встреча закончится соглашением. Ведь делегация такого уровня не приехала бы в Палестину ради обычного визита вежливости. Но всё же ждал подвоха. И не напрасно.

— Действительно, мы прибыли сюда, чтобы подписать договор об обеспечении нашей страны электричеством, — произнёс Юсуф. — Но вы должны понять, что при обсуждении правительством этого соглашения далеко не все были готовы его поддержать. Многие осуждали передачу концессии в руки нашего достопочтенного друга Рутенберга и были против продажи земли. Нам удалось прийти к компромиссному решению.

— В чём оно выражается? — спросил Рутенберг. От волнения у него перехватило дыхание, и капли пота покрыли его лицо.

— Мы подтверждаем наше согласие продать вашей компании 6000 дунам за 14 000 лир стерлинг. Но условием подписания договора является соблюдение наших требований.

— Мы хотели бы их узнать и обсудить. Я думаю, основной вопрос — это всё же приобретение земли.

Пинхас сразу взял себя в руки и справился с волнением.

— Условия соглашения следующие, — сказал Юсуф. — Во-первых, у предприятия Рутенберга не должно быть никакой связи с национальным еврейским домом.

— Какое отношение имеет возвращение евреев в Палестину к проекту электроснабжения Трансиордании? — возмутился Киш. — Мы не намерены строить у вас наш еврейский дом.

— Я, достопочтенный господин Киш, уполномочен сообщить вам решение всего правительства эмирата, а не моё личное мнение.

— Прошу прощения, господин министр, — произнёс Киш.

— Во-вторых, помимо 6000 дунам у Рутенберга не будет права приобрести к востоку от Иордана ни одного клочка земли.

Пинхас молча кивнул. Он вновь почувствовал накал фанатичной ненависти к евреям и иррационального страха перед ними. Он знал, что некоторые вожди арабских кланов и шейхи в своих личных интересах натравливают на евреев свой тёмный народ.

— В-третих, электрическая компания предоставит ссуду правительству Трансиордании для подачи воды в Амман под процент, не превышающий 6 %. И, наконец, четвёртое условие: если электрическая компания не выполнит одно из условий, договор будет отменён.

— Позвольте, господа, оставить Вас на короткое время, — после короткого раздумья сказал Рутенберг. — Нам нужно посовещаться и принять решение.

Он сделал знак Кишу, и тот нехотя последовал за ним. Они вошли в комнату секретаря.

— Прошу тебя, милый, дай нам поговорить, — обратился Рутенберг к молодому человеку.

Секретарь растерянно улыбнулся и вышел, тщательно прикрыв за собой дверь.

— Это безобразие, Пинхас. Как можно согласиться на такие условия!?

— Фредерик, у нас нет другого выхода. Акционеры компании ждут, когда мы начнём строить и получать прибыли. Европейцы не понимают и, возможно, никогда не поймут образ мыслей этого народа. Для них слово — это вексель. Если они его не держат, общество их отвергает. У арабов, увы, всё не так. Но в эмирате тяжёлый экономический кризис, Абдалла и вожди хамул очень нуждаются в деньгах. Они хотят подписать этот договор, но при этом сохранить своё лицо. Потому и выставили нам такие условия. Я сумею убедить лорда Рединга выделить эмирату ссуду для строительства водопровода и перекачки воды в Амман. Остальное просто слова. Но компания больше не может сидеть без дела. Мы и так потеряли уже много времени.

— Думаю, ты прав, Пинхас.

— Мы сейчас возвращаемся и с лучезарной улыбкой подписываем соглашение, — заявил Рутенберг. Он открыл дверь кабинета и уверенно подошёл к столу заседаний. Все смотрели на него, с нетерпением ожидая его ответа.

— Господа министры, — сказал Пинхас. — Мы посовещались и пришли к решению. Для электрической компании важно осуществить на Иордане наш проект. Он принесёт Палестине и дружественной Трансиордании свет и воду, которые дадут нашим странам процветание и благоденствие. Мы выслушали Ваши условия и, несмотря на некоторую проблематичность формулировок, принимаем их. Предлагаем, не теряя времени, подписать договор.

Лицо министра торговли и промышленности передёрнулось гримассой улыбки. Он открыл папку и протянул Рутенбергу лист, на котором условия соглашения были напечатаны на английском и арабском языках. Пинхас пробежал его глазами, взял ручку, обмакнул её в чернильницу и поставил свою подпись. Юсуф взял бумагу и, желая продемонстрировать сомнение, ещё раз неторопливо посмотрел на неё. Потом поднял ручку и, выждав несколько секунд, нарисовал в нижней части договора красивую витиеватую строку. Потом Рутенберг и министр подписали ещё один экземпляр договора. Эта копия оставалась в компании. Пинхасу предстояло продемонстрировать её в совете директоров.

— Предлагаю выпить английского чаю, господа, — предложил Киш. — Вы сегодня проделали трудный путь и подписали выгодное всем нам соглашение. Сейчас перед вами дальняя дорога домой. Угощайтесь, господа!

Арабские гости нахваливали закуски и вкусный, хорошо заваренный чай. Затем они поднялись и, поклонившись, вышли из кабинета. Рутенберг и Киш последовали за ними. Шофёр Ролс-Ройса дождался, когда все займут свои места, и завёл мотор. Автомобиль скрылся за поворотом дороги, и Пинхас ощутил вдруг охватившую его усталость. Он вернулся в кабинет, где его ждали сотрудники компании.

— Я вижу, вы недовольны. Завтра поговорим о сделке. Вы просто не понимаете, как она хороша и с каким трудом она нам далась. А теперь позвольте мне отдохнуть.

Авраам и Бенцион понимающе переглянулись, поднялись и молча вышли из комнаты.

Нахараим

С Рутенбергом на север Пиня не ехать решилась. Врачей в Яффо не хватало, и больница очень в ней нуждалась. Пинхас отнёсся к её решению с пониманием. Они будут видеться, когда ему потребуется провести совещание в Тель-Авиве. По пути он ещё заедет в Иерусалим. Возможно, у него найдётся время поговорить с равом Куком.

Ночью она отдалась ему со всей страстью, по-женски чувствуя, что прощаются они надолго. Утром Рутенберг сложил вещи в чемодан, поцеловал Пиню и вышел на улицу, где его уже ждала машина. Ему ещё нужно было заехать за братом, живущим недалеко от него. С Фаиной Авраам попрощался раньше, она торопилась на работу. Теперь он стоял возле дома один с чемоданчиком в руке.

Через два часа они, миновав Лифту, уже въезжали в Иерусалим. Когда они проехали торговый район Махане Игуда и дом, где находился полицейский участок, Рутенберг попросил свернуть на улицу Невиим.

— Мне нужно поговорить с равом Куком, — сказал он брату.

— О чём, Пинхас? — спросил Авраам.

— Тебе Фаня ничего не рассказывала? Она же дружит с Пиней.

— Она мне что-то говорила о твоём разводе, — вспомнил Авраам.

— Вот я и хочу обсудить это с Куком, — признался Пинхас.

— Ты, брат, на верном пути. Пиня тебя любит, она сказала это Фане.

Дом Кука, главного ашкеназского раввина Эрец-Исраэль, располагался в районе Бейт-Давид рядом с домом знаменитого врача-офтальмолога Авраама Альберта Тихо.

— Останови-ка здесь, Бени, — попросил Рутенберг.

Он спустился на обочину улицы и, пройдя по мощёной дорожке, поднялся по лестнице, ведущей на второй этаж. Там уже несколько лет жил Авраам Ицхак Кук и находилась его ешива.

— Где рав? — спросил он у молодого мужчины в чёрной кипе, шедшего ему навстречу.

— Он там, среди студентов, — ответил тот и махнул рукой в сторону большой комнаты, где Кук проводил занятия.

Рав вскоре обратил внимание на стоявшего у входа Рутенберга и подошёл к нему.

— Не ожидал увидеть тебя здесь, Пинхас. После погромов прошлых лет мы с тобой редко встречались. Думаю, у тебя появилась серьёзная причина навестить меня.

— Извини, Ицхак, что я тебя оторвал от твоих учеников, — произнёс Рутенберг.

— Тору и Талмуд нужно учить всю жизнь, Пинхас. Поэтому ничего не стоит оторваться от ученья на несколько минут. Скажи, что произошло?

— Ты же знаешь мою историю с женитьбой на русской женщине. Я тебе рассказывал и о моём наказании на пороге синагоги во Флоренции. Мне объяснили тогда, что смертный грех свой я искупил и вернулся в лоно нашей веры.

— Да, я хорошо это помню, — подтвердил рав.

— Встретил женщину, которая мне по душе. Поэтому я и пришёл. Её беспокоит, что я как бы ещё женат. Уже почти двадцать лет, как расстался с женой. Но дело о разводе до конца не довёл. И тут меня осенило. Я вдруг подумал, что тот обряд отменил и мой брак с православной христианкой.

— Талмуд занимался всеми вопросами еврейской жизни. В нём говорится и о возвращении отступника к иудаизму. Я думаю, что заключение брака по законам нашей религии возможно, если даже ты предъявишь документ о твоём первом браке. Ведь он иудаизмом не признаётся. Но если ты пожелаешь вступить в гражданский брак, тебе придётся предъявить документ о разводе.

— Я понимаю, Ицхак, двойственность своего положения.

— Да, Пинхас, я так думаю. Знаешь, оставь мне свой адрес. Я почитаю об этом в Талмуде, подумаю и напишу тебе. Не простой это вопрос.

— Спасибо, Ицхак. Я буду тебе очень признателен.

Рутенберг вернулся к машине и сел на своё место на заднем сиденье возле Авраама.

— Поезжай, Бени. На Бейт-Шеан по Иорданской долине.

— Давно мы с Вами там не были, — обрадовался водитель.

— Теперь, Бени, будем частенько туда ездить. Наконец, начинаем строить станцию.

Двигатель Ролс-Ройса привычно заурчал, и они продолжили путь по Невиим. Через несколько минут машина повернула налево, направляясь к дороге на Ерихон. Авраам молчал до поры, ожидая, что брат сам расскажет о встрече с равом Куком. Но Пинхас лишь загадочно улыбался, думая о чём-то своём. Потом повернулся к Аврааму и спросил:

— Ты на Фаине женился под хупой?

— Нет. Мы расписались в Яффо в муниципалитете. Нас никто не принуждал жениться по религиозному обряду.

— А мне, возможно, придётся стать под хупу.

— Ну и что? Потом живи, как хочешь, — усмехнулся Авраам.

— Наверное, ты прав.

Время уже перевалило за полдень, и Пинхаса захватило здоровое чувство голода. В Иерихоне они остановились и зашли в придорожный духан. Заказали кебаб, фалафель и хумус с приятно хрустящими на зубах арабскими лепёшками и выпили кофе.

Когда они въехали в кибуц Гешер Нахалим, день уже клонился к вечеру. Их разместили в гостевом доме. Братьям выделили отдельную комнату, где был стол, два стула и две кровати. Вскоре вернулись с работы землемеры электрической компании, проводившие измерения на местности. Пинхас расспросил их о делах. Он был доволен.

— Знаешь, на какие деньги мы начинали здесь работу? — спросил он Авраама, и его лицо зарделось хитроватой улыбкой.

— Любопытно узнать, Пинхас, — усмехнулся брат.

— Берл Кацнельсон выделил мне год назад тысячу лир стерлинг из своего фонда. Он предназначен для поощрения иммиграции рабочих в Эрец-Исраэль и экономической помощи. Брать деньги я не хотел, но Берл настоял. И он оказался прав: мы приступили к топографическим измерениям и подготовке чертежей раньше, чем у нас появился необходимый капитал. Теперь у нас есть миллион, Абраша. И мы начинаем строить.

После ужина он разложил на столе привезённые из Яффо чертежи. Ещё год назад он заказал проект у работавшего в Хайфе архитектора Беньямина Орэля. Теперь он вновь смотрел на большой цветной чертёж. Достаточно закрыть глаза, и он во всех подробностях восставал в его памяти. Ведь это его проект, его идея. Ему было важно построить красивую станцию, соответствующую современным эстетическим нормам.

Но вначале он построит посёлок «Тель-Ор» для служащих, инженеров, мастеров, прорабов и посёлок «Нахараим» для рабочих. Им предстоит нелёгкий физический и умственный труд в тяжёлом тропическом климате Иорданской долины. И они должны жить в нормальных комфортных условиях. Здесь полно комаров. Чтобы не допустить их в жилые комнаты, нужно купить в Сирии и Египте тонкие металлические сетки и поставить их на двери и окна. В феврале, полгода назад, он нанял и привёз сюда санитарных врачей, занимающихся и борьбой с малярией. По совету врачей провела компания обширные работы в деревнях вокруг территории станции, привела в порядок оросительные каналы и дезинфицировали источники воды в округе. Сейчас он был уверен, что больных среди его рабочих почти не будет. Да и водоснабжение посёлков он потребовал осуществить из колодца, который выроют поблизости.

Для этого ишува он и приобрёл шестьсот дунамов земли у Абдаллы. Там, на холмах, охватывающих с юго-востока территорию предприятия, нужно построить двенадцать домов для персонала и двадцать шесть для рабочих. В посёлке «Тель-Ор» чуть в стороне и его дом. Отсюда ему будет удобно управлять работой, и контролировать её ход. Сюда к нему может приезжать Пиня и подолгу здесь жить. Дом большой и комфортный.

А рядом мастерские, складские помещения, стоянка для строительной техники и большая столовая. Здесь же временная электростанция, которая обеспечит энергией компрессоры, землеройные машины и станки в мастерской, освещение домов и территории поселков. В ней поставят две установки шестьсот сорок лошадиных сил каждая.

Пинхас оторвал глаза от общего плана и посмотрел на брата, раскладывавшего вещи на полке в шкафу.

— Абраша, как идёт найм рабочих. Мне они нужны будут уже завтра.

— Мне Гидон вчера сказал, что он уже отобрал шестьдесят пять человек. Завтра утром они прибудут сюда поездом из Хайфы. Привезут с собой пилы и прочие инструменты.

— Прекрасно, Абрам. Начнём со строительства бараков. К концу года, надеюсь, построим дома, и всех переселим туда. Завтра нам понадобятся также брёвна и доски.

— Пинхас, я говорил с начальником отдела снабжения. Будут и стройматериалы. Эти рабочие их сбросят на землю, а потом перенесут по мосту на другой берег.

— Я подумал, что в этом пекле работу нужно начинать пораньше, часов в пять утра, — произнёс Рутенберг. — Поэтому, просыпаться придётся в четыре часа. Лёгкий завтрак и на работу. Чтобы поспать часов семь, придётся всех укладывать спать в девять вечера. Часов в восемь утра полчаса перерыв на завтрак и продолжить работу до одиннадцати, потому что начинается самое жаркое время.

— Но это только пять с половиной часов, — сообразил Авраам.

— Я думаю, с одиннадцати до двух отдых и обед. А с двух до пяти ещё поработаем. Получится восемь с половиной часов.

— Нормально, Пинхас, — согласился Авраам.

Рутенберг опять погрузился в чертёж. Он сосредоточился на плотине, отсекающей пересекающей русло реки Ярмук за километра полтора до его впадения в Иордан. Туда будет перенесена линия хиджазской железной дороги. И пройдёт дорога от Бейт-Шеана до Кинерета. Остановленный плотиной Ярмук заполнит водохранилище. Пинхас перевёл взгляд на Иордан. На плане русло реки пересекала ещё одна плотина. Здесь Иордан поменяет своё направление и потечёт по длинному каналу длиной тысяча восемьсот метров до водохранилища, которое по его подсчётам покроет площадь свыше миллиона квадратных метров. Кажется, всё нормально. Теперь нужно построить широкий канал метров четыреста от водохранилища до моста. От него поток воды по четырём трубам диаметром три метра каждая хлынет на турбины. Отработавшая вода потечёт по каналу несколько сот метров до встречи с руслом Иордана.

Он с удовлетворением сложил чертёж и, поднявшись со стула, прилёг на постель.

— Завтра, Абраша, я хочу подъехать к Кинерету. К месту, где вытекает Иордан. Там ведь тоже соорудим перегородку для регулирования потока воды.

— Я знаю, Пинхас, — произнёс Авраам.

— А по дороге гляну на место строительства второй станции. Перепад высот от Кинерета до Нахараим пятьдесят метров. Здесь мы используем только двадцать четыре метра.

— Если проект Нахараим будет успешным, можно, Пинхас, сразу перебраться на другую станцию.

— Всё не так просто, Абраша. Для строительства нужны деньги, очень большие. Не знаю, захотят ли акционеры вложить в ещё одно предприятие свой капитал. Они хотят получать свои дивиденды, а не ввергать себя в расходы. Но так получилось. Американцы участвовать отказались. Пришлось идти на союз с лондонским Сити. У Вейцмана, к сожалению, больших денег не нашлось.

— Отдохни, брат, — сказал Авраам. — Завтра у нас трудный день.

Рутенберг разделся и снова лёг на постель, нагретую его большим тяжёлым телом. Сказалась усталость долгого дня, и через несколько минут он погрузился в таинственную бездну сна.

Часть III

Глава I. Во главе национального комитета

Погром «Теша бэ-Ав»

Управление электрической компании Иордана находилось в Хайфе. Отсюда по проходящей через Изреельскую долину железной дороге было легко добраться на стройку. К тому времени был построен и начал принимать суда морской порт, и купленные в Британии оборудование, материалы и машины и механизмы после разгрузки размещались на платформах поездов и доставлялись на станцию. Железнодорожная линия на участке близком к Нахараим была перенесена на уже построенную дамбу, и всё это оказывалось поблизости от места, где оно было необходимо.

Рутенберг был доволен. Работа успешно продвигалась, и многие сооружения станции уже приобрели свои окончательные очертания и размеры. Как он и рассчитывал, строительство посёлков «Тель Ор» и «Нахараим» было завершено к концу 1927 года. Все служащие и рабочие дружно покинули бараки и палатки и переселились в благоустроенные дома. Сначала он вникал во все дела, стараясь находить решения проблем, постоянно возникавших на разных участках. Со временем работники приобрели очевидные профессиональные навыки, и Пинхас уже мог позволить себе расслабиться и заниматься теми деталями проекта, в которых разбирались только он и его инженеры.

Страна медленно и напряжённо выходила из тяжёлого экономического кризиса, угрожавшего будущему существованию еврейского ишува, когда волны эмиграции уносили из Палестины потерявших надежду людей. Его предприятия дали работу тысячам безработных, накормили и вернули уверенность в себе. Все признавали, и об этом писали в газетах, да и он сам это сознавал, что выходу из кризиса страна во многом обязана именно его электрической компании.

9 августа он должен был выехать в Лондон по текущим делам своего предприятия. Но за три дня до отъезда Рутенберг получил от рава Кука письмо. В нём Кук повествовал о горестном положении, в котором оказались евреи из-за постановлений мандатного правительства в отношении стены плача. Зная о широких связях Рутенберга в столице, он просил его заняться этими вопросами. 7 августа Рутенберг поехал в Нахараим, а на следующий день вернулся в Хайфу. Все эти дни его не покидало чувство, что к серьёзному разговору в Лондоне по просьбе рава Кука он не готов. Пинхас решил перед отъездом об этом обстоятельно с ним поговорить. Взяв с собой в дорогу вещи, которые потребовались бы ему в Британии, он помчался в Иерусалим. Рава он нашёл в ешиве. Тот был очень взволнован и со слезами на глазах описал тревожное положение у западной стены. Рутенберг, не теряя времени, позвонил в правительственный офис и попросил аудиенции у главного секретаря Лука, исполнявшего тогда обязанности Верховного комиссара. Лук был загружен работой и не смог его принять. Он направил Рутенберга к своему заместителю. С Майлсом он был хорошо знаком по нередким визитам в Иерусалим.

— Что случилось, Пинхас? Я слышал, ты сегодня отплываешь в Лондон.

— Верно, сэр. Но два дня назад получил от рава Кука письмо, которое меня очень встревожило. Сегодня утром примчался в Иерусалим и встретился с ним. Картина прояснилась.

— Объясните, Пинхас.

— Во время поста Теша бе-Ав религиозные евреи собираются у стены плача. Ну вы же знаете, Иерусалимские храмы, и первый, и второй, были разрушены в этот день.

— Да, я что-то слышал об этом, — подтвердил Майлс.

— Так вот, в последние годы стало приходить много людей. Мужчины и женщины должны молиться отдельно. Поэтому в прошлом году построили перегородку. Для удобства поставили стулья. Так наше правительство приказало всё убрать. Почему?

— Арабы против. Муфтий Иерусалима потребовал от нас разобрать перегородку и вынести стулья.

— И не только, — поправил его Пинхас. — Он стал утверждать, что евреи хотят захватить мечеть Аль-Акса. Арабы начали бросать в молящихся камни и избивать их. Рав Кук очень встревожен и ожидает и в этом году серьёзные проблемы. Он объяснил мне, что по Галахе молитвы Судного дня должны заканчиваться трубением шофара.

— Турецкие законы это запрещали, Пинхас.

— Что же нам мешает его разрешить, сэр? В этом нет никакого преступления. Евреи трубили в шофар две тысячи лет. Это их очень озадачивает. И вообще, этот клочёк стены — всё, что нам, евреям, осталось от храма.

Рутенберг почувствовал, что его слова произвели впечатление. Майлс поднялся и вышел из кабинета. Через несколько минут он вернулся.

— Лук хочет поговорить с Вами.

— Спасибо, сэр. Я Вам очень признателен, — поблагодарил Пинхас.

Лук с интересом посмотрел на Рутенберга и попросил его объяснить, чем вызвано его появление в офисе Верховного комиссара в день его отъезда в Лондон. Пинхас рассказал ему о письме рава и разговоре с ним. Лук воспринял его слова с прохладцей.

— Дело в том, господин Рутенберг, что правила богослужения, о которых сказал уважаемый мною рав Кук, были приняты в средние века. Они не понятны нам, культурным людям нашего века.

— Потому что мы не верующие, сэр, — ответил Пинхас. — Я общался с религиозными евреями. Я обратил внимание, что раздражение их достигло истерии. На этой почве могут произойти беспорядки.

— Не преувеличивайте, Пинхас. По сведениям, которые у нас есть, ничего серьёзного не произойдёт. Но нам известно, что группа молодых людей из Хайфы собирается пятнадцатого прийти к стене плача и устроить там демонстрацию. Вы можете повлиять на молодёжь?

— Сегодня я уезжаю. Но, когда буду в Лондоне, постараюсь что-нибудь предпринять. Но мне нужны имена.

Лук открыл лежащую на столе папку, пробежал глазами список руководителей и назвал несколько имён.

— Один из них инженер. Он работает в моей компании. Я передам ему Вашу просьбу.

— Буду Вам, Пинхас, очень благодарен.

Лук поднялся и протянул руку, давая понять, что беседа окончена. Рутенберг пожал руку и вышел из кабинета с чувством, что сделал всё, что мог. Он сразу же позвонил в Хайфу и попросил помощника от его имени переговорить с молодым инженером. Потом вышел на улицу. Водитель ждал его на стоянке возле правительственного офиса. Он сел в машину и устало махнул Бени рукой. Тот уже давно понимал босса с полуслова. Двигатель мерно загудел и Ролс-Ройс помчался по улице Яффо на выезд из города. В тот же день Рутенберг поднялся на борт уходящего в Британию корабля.

Сойдя на берег в Лондоне, он сразу купил газету. Его опасения подтвердились. Пятнадцатого августа в день поста «Теша бе-Ав» сотни молодых людей из движения «Бейтар» организовали шествие к Стене плача. Они скандировали слова «Стена наша!», развевали флагами и пели Хатикву. А на следующий день лидеры высшего мусульманского совета организовали демонстрацию в мечети Аль-Акса. После проповеди арабы спустились к Стене плача и принялись избивать евреев, жечь свитки Торы и молитвенники.

Рутенберг отдохнул в гостинице, а потом отправился на встречу с лордом Редингом. Из конторы совета директоров он позвонил в Хайфу. Помощник рассказал о текущих делах и сообщил, что по его просьбе молодой инженер был предупреждён и в демонстрации не участвовал. Пинхас, прочитав в газете о событиях в Эрец-Исраэль, успокоился. Ему, находящемуся далеко оттуда в спокойной атмосфере столицы, не могло прийти в голову, что этим событиям будет продолжение. Утром он доложил совету директоров о положении дел на строительстве предприятия в Нахараим. Его сообщение приняли с удовлетворением. Дела на Иордане шли даже быстрее, чем рассчитывали. После совещания он вышел на улицу и купил в киоске The Guardian и The Daily Telegraph, которые покупал каждый раз, когда находился в Лондоне. Он пролистал газеты и сразу понял, что рав Кук не ошибся. В статье палестинского корреспондента сообщалось, что в пятницу двадцать третьего августа, когда тысячи арабов поднялись на Храмовую гору на молитву, беспорядки переросли в погром. Муфтий объявил от имени возглавляемого им Верховного мусульманского совета, что действия евреев противозаконны, и они намерены захватить Аль-Аксу. Среди мусульман разнёсся слух, что в Меа Шеарим убиты двое арабов. Это не соответствовало действительности. Но возбуждённая проповедью имама толпа, вооружённая ножами и палками, через Шхемские ворота вырвалась из старого города и устремилась в еврейские кварталы. Девятнадцать евреев были убиты, многие синагоги разграблены и сожжены. Британская администрация не ожидала такого развития событий и вначале никак не отреагировала. Порядок удалось восстановить благодаря английскому военному подкреплению из Египта. В первый день Лук потребовал перебросить в Эрец-Исраэль на самолёте пятьдесят военнослужащих, а на следующий день оттуда поездом прибыло ещё шестьсот человек. Но было уже поздно. Погром распространился на всю страну. В субботу 24 августа в Хевроне были убиты 67 евреев и 58 ранены. Многие евреи нашли убежище у своих арабских соседей, другие укрылись в отдении британской полиции на окраине города. Но выжившие евреи вынуждены были покинуть город. Их дома захватили арабские жители. Тяжёлый погром произошёл и в Цфате. Маленькие еврейские общины в Газе, Рамалле, Дженине, Шхеме и Акко были эвакуированы британской полицией.

Рутенберг стоял и читал. Мимо него текла праздная лондонская публика, которой не было никакого дела до его Палестины. «Восемь лет относительного спокойствия сыграли с нами злую шутку, — подумал он. — Ненависть и вражда никуда не исчезли, между двумя народами глубокая пропасть. Мы наивно полагали, что мусульмане смирились с нашим присутствием. Большинство простых людей нас действительно приняло. Но их вожди… Евреи, конечно, наделали ошибок. Не учли, что это не безликая толпа, а народ. Зеэв был прав».

Он приехал в Лондон по делам электрической компании и собирался задержаться здесь надолго. Уже несколько месяцев он обдумывал планы создания большой поселенческой компании. Эта идея приобрела, наконец, полную ясность и стройность. По окончании дел в совете директоров он собирался нанести визит в Министерство колоний и поговорить о ней с Джоном Шакборо. Но теперь он не может себе этого позволить. Кризис, охвативший страну, требовал от него какого-то действия, смысл которого был ему пока не ясен.

История, как он её понимал, в свои напряжённые моменты находит и наделяет особой ролью людей, понимающих смысл происходящего и сознающих выход из создавшегося положения. Человек трезвого ума и весьма умеренных амбиций, он и сейчас не осмеливался примерить на себя участь вождя. Вейцман, Жаботинский или Бен-Гурион больше соответствовали его представлению о лидере нации. Но судьба ведёт человека по своему непредсказуемому пути. В эти дни в Лондоне оказался его давнишний приятель Берл Кацнельсон. Он был участником Шестнадцатого сионистского конгресса, недавно завершившегося в Цюрихе, и задержался в Европе по своим журналистским делам. Узнав о кровавых событиях, он поспешил отыскать Рутенберга и позвонил в контору, где находился его кабинет. Пинхас был уже на выходе, когда услышал пронзительный телефонный звонок.

— Рутенберг слушает, — сказал он.

— Пинхас, привет. Это Берл.

— Шалом, хавер. Не представлял себе, что ты в Лондоне. Ты же наш делегат на конгрессе.

— Вчера приехал, и сразу решил разыскать тебя. Нужно поговорить.

— Ты знаешь, в какой гостинице я всегда останавливаюсь?

— Да, ты мне однажды рассказывал.

— Приезжай сегодня вечером, часам к шести. Мой номер 127.

— Договорились, Пинхас.

В трубке раздались частые гудки. Рутенберг в раздумье постоял какое-то время и тоже положил трубку. Берл по пустякам не звонил бы, подумал он. Разговор его заинтриговал. Пинхас вышел на улицу. До встречи оставалось ещё часа четыре. До гостиницы он решил пройтись. Тёплый летний день пьянил его запахом зелени и воздухом окружавших город лесов и полей. Солнце склонилось к западу, но ещё продолжало щедро заливать тротуары и фасады зданий чистым волнующим светом.

Он пообедал в ресторане, который приметил уже давно, и теперь ожидал своего загадочного гостя, сидя в кресле возле открытого окна. Кацнельсон не заставил себя ждать. В начале седьмого в дверь номера постучали.

— Войдите, — крикнул Рутенберг.

Дверь открылась, и на пороге комнаты он увидел улыбающееся лицо Берла. Пинхас поднялся и обнял друга.

— Рад тебя видеть, Пинхас. Не думал, что найду тебя так быстро.

— А куда я денусь, — усмехнулся Рутенберг. — Для меня работа и есть жизнь. Но ты меня явно озадачил.

— Пинхас, надо что-то делать в Палестине. Только вышли из затяжного экономического застоя, как погрузились в неистовый политический кризис. Ишув не справляется со своими проблемами.

— Я недавно думал об этом, Берл. Мы невольно оказались в заблуждении в отношении наших двоюродных братьев. Вражда к нам как была, так и осталась. Евреи забылись, что арабы — давние жители страны и не желают отдавать её даже за большие деньги.

— Кровавые события произошли, когда сионистское руководство почти в полном составе ещё находилось в Швейцарии, — продолжил Кацнельсон. — Уверен, многие в Эрец-Исраэль сознают глубокий разрыв еврейского агентства с ишувом. На конгрессе я обратил внимание, что многие наши вожди живут иллюзиями и не совсем понимают, что на самом деле происходит в Палестине. Альберт Эйнштейн, Леон Блюм, Шалом Эш, Герберт Сэмюэл, Луи Маршалл, Феликс Варбург, лорд Мельчет, Хаим Вейцман — большие личности, никто не поспорит с этим. И они пытаются управлять ишувом издалека. Но это невозможно.

— Отношения с мусульманами должен вести Ваад Леуми, национальный комитет, а не еврейское агентство, — заметил Рутенберг. — Евреи ишува гораздо лучше понимают жизнь, психологию и потребности арабского населения.

— И я так думаю, Пинхас. Я шёл к тебе с большим сомнением. Теперь уверен, что моя идея недалека от истины.

— Ты о чём, Берл?

— Ишув сегодня нуждается в сильной руке. Я знаю почти всех членов Национального комитета, перебираю их в голове и не нахожу среди них одного, кто бы вёл ишув в период нынешнего кризиса. Все они по-своему хороши, знают свою общину. Но почти никто не поднимается до уровня национального руководства.

— Потому что все они ожидали указаний со стороны, сверху, — произнёс Рутенберг.

— Но это непростительная ошибка, Пинхас. Руководить ишувом должен именно национальный комитет. А для этого необходимо ввести в его состав человека, которого знает и уважает весь ишув. Я не вижу сегодня никого, кто отвечает этому условию, кроме тебя.

— Моя работа до сих пор, Берл, была в рамках моего предприятия. Я никогда не стремился подняться до уровня всего ишува.

— Но у тебя несопоставимый с другими людьми потенциал, — убедительно произнёс Кацнельсон. — Ты знаешь правительство мандата, на равных говоришь с Верховным комиссаром и его людьми, вхож в правительственные кабинеты Британии. Ведь реально именно там решаются все вопросы ишува.

— Ну, предположим, я соглашусь, Берл. Но кто меня поддержит?

— Для рабочих ты свой человек. В период тяжёлого кризиса многим из них ты дал работу и заработок, и спас их семьи от голода. А правые и центристы видят в тебе предпринимателя, рыцаря частной инициативы, и конечно, тебя поддержат. Они надеются, что ты ликвидируешь диктатуру политических партий в ишуве.

— Довольно убедительно, — вздохнул Рутенберг. — Но решение-то принимает избранный всем ишувом совет.

— Придётся побороться, это ясно, — сказал Кацнельсон. — Но ради выживания ишува они

согласятся. Я в этом уверен. У них нет другого выхода.

Они ещё долго обсуждали волнующие их вопросы. И чем больше Рутенберг думал о всё более разрастающемся в стране кризисе, тем яснее становилась ему необходимость заявить о желании возглавить ишув. Его надо было спасать.

Во имя ишува

У него теперь была весомая причина вернуться в Палестину, отложив в сторону другие дела, которыми рассчитывал заняться в Лондоне. Пробыв в столице чуть более двух недель, он поднялся на борт корабля, и уже восемнадцатого сентября сошёл на берег в хайфском порту. В тот же день Рутенберг появился в конторе электрической компании. Он опасался, что недавние беспорядки в городе скажутся на её работе. Но сразу понял, что ничего не изменилось к худшему. Авраам, увидев его на пороге своего кабинета, удивлённо произнёс:

— Что случилось, Пинхас? Ты ведь собирался вернуться только в ноябре?

— Есть серьёзная причина, брат. Ишув в тяжёлой депрессии.

— Это верно. Но компания наша не пострадала, строительство в Нахараим благополучно продвигается.

— Я это понял, Абрам. Но дело не в компании. Ишув нужно из пропасти вытаскивать.

Авраам недоумённо посмотрел на брата, поднялся из-за стола и подошёл к Пинхасу.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

— В Лондоне меня нашёл Берл Кацнельсон, член исполкома национального комитета. Он предложил мне возглавить его. Я категорически отказывался на это пойти. Но он меня убедил.

— Пожалуй, он прав. У тебя получится. Но на кого ты оставляешь компанию?

— Я её не бросаю. Конечно, буду ею всё время заниматься. Но очень надеюсь на тебя. Вникай во все детали, бери на себя управление текущими делами и обо всём мне докладывай. Я помогу.

— Хорошо, Пинхас.

— Скажи, Абрам, Хайфа бунтовала?

— Пару дней. Но до погрома не дошло. Полиция навела порядок. А ты знаешь, Пиня приехала. Вчера была у нас.

— А где она живёт?

— Сняла комнату в соседнем доме. Приходи сегодня к нам. Фаня её позовёт.

— Не надо её звать. Я хочу с ней поговорить.

— Ладно.

— Я планировал совещание руководства компании. Нужно доложить о переговорах в Лондоне. Ну и узнать, как идут дела. В два часа жду всех у меня в кабинете.

Рутенберг вышел и двинулся по коридору. Все уже знали о его приезде и, стоя у дверей комнат, приветствовали его. Он в ответ дружески кивал головой.

Два года назад Авраам вместе с другими сотрудниками электрической компании переехал из Яффо в Хайфу, где тогда начала формироваться компания Иордана. Фаина уволилась с работы в яффской больнице и последовала за мужем. Вскоре она устроилась врачом-акушером в родильном отделении хайфской больницы. Она звала с собой и подругу. Но Пиня не спешила оставить работу. В ней очень нуждались. Была, конечно, и другая причина, самая главная. Её отношения с Рутенбергом зашли в тупик. Она всё же сделала важный шаг и перебралась в Хайфу, где с первых же дней начала работать врачом.

Фаина хорошо готовила, и сегодня Авраама ждали на ужин картофель с укропом и жареная рыба, которую она покупала на рынке у рыбаков. Но муж пришёл с братом.

— Здравствуй, Пинхас, — приветствовала его она. — Не ожидала тебя сегодня увидеть.

— Я постарался поскорей справиться с делами. Ты же знаешь, Фаня, что здесь произошло. Задерживаться в Лондоне не представлялось мне возможным.

— Ну и правильно, Пинхас. Дом твой в Палестине. А знаешь, Пиня тоже в Хайфе. Она живёт совсем недалеко от нас.

— Дай мне её адрес. Я к ней зайду.

— Она очень славный человек. Не обижай её.

— Конечно, Фаня.

— Тогда садитесь за стол. Может быть, и вина выпьете?

Братья выпили и с аппетитом поели, обсуждая дела электрической компании. Потом Пинхас поблагодарил Фаину за прекрасный ужин и попрощался. Пиня, действительно, жила близко, на соседней улице. Он хорошо знал город и легко нашёл её дом.

Он поднялся на второй этаж и потянул за цепочку. Пиня спросила, кто пришёл, и, узнав Рутенберга по голосу, открыла дверь.

— Заходи, Пинхас.

Он вошёл в комнату вслед за ней и как-то неуклюже попытался её обнять. Но она отстранилась и попросила его сесть в кресло.

— Фаня мне сказала, что ты в Лондоне.

— Сегодня приплыл из Альбиона. Я рад, что ты переехала в Хайфу. Надеюсь, у тебя всё хорошо.

— Да, Пинхас. Я слышала, что и у тебя тоже дела неплохо идут.

— Не хотел бы я, Пиня, ходить вокруг да около. Ты вернёшься ко мне?

— Я всегда хотела создать семью, родить детей, воспитывать их, любить мужа. Ну не получилось это с тобой. Ты создан для больших дел. Семья — это слишком мало для тебя.

— Я был вынужден уехать в Хайфу, работать в Нахараим, ездить в Лондон. Я не мог разорваться на части. И предлагал тебе работать врачом на моём предприятии.

— Тогда тяжело болела мама. Не могла я её оставить. Потом она умерла. От безысходности я тебе изменила с человеком, который тоже меня любил. Но, увы, его тоже не стало. Инфаркт. Мне не удалось его спасти. Это произошло прямо на моих глазах.

— Я очень сожалею, Пиня.

— Поэтому я всё бросила и уехала в Хайфу. Но не к тебе. Я нуждалась в помощи и совете подруги.

— Давай ещё раз попробуем, Пинечка. Ты же для меня дорогой человек.

— Ничего у нас, Пинхас, получится. В одну и ту же реку невозможно войти дважды. Ты женат на Эрец-Исраэль. И чем дальше, тем трудней будет твоя жизнь. А я хочу простой земной любви и детей. Тебе нужна женщина, которая откажется от своего женского счастья и посвятит себя служению тебе. Не подхожу я для такого, Пинхас. Давай попрощаемся и будем помнить только хорошее. А оно у нас было, Пинхас.

Рутенберг ничего не ответил. Он понимал, что она права. Он мог бы её уговорить, но этого не позволяла ему неуёмная мужская гордость. Стать во главе Ваад Леуми теперь представлялось ему даже легче, чем добиться согласия любимой женщины. Его вдруг пронзило острое чувство одиночества. Он поднялся и, не сказав ни слова, вышел из квартиры. Пиня сразу осознала свою ошибку, и выбежала на порог дома. Но, увидев его крупную удаляющуюся фигуру, поняла, что остановить его не сможет.

Рутенберга больше ничего не держало в Хайфе. Его женщина ему отказала. Компания оставалась в надёжных руках брата и его сотрудников. А ишув, оказавшийся в тяжёлом кризисе, нуждался в его твёрдом и бескомпромиссном руководстве. Утром он позвонил в контору и попросил передать Бени, что ждёт его возле дома.

Дорога в Иерусалим заняла, как обычно, несколько часов. За это время он вновь продумал всю программу, которую хотел представить национальному комитету. Наконец миновали деревню Лифта и въехали в город. Национальный комитет находился в том же принадлежащем армянам здании, что и возглавляемая Усышкиным Сионистская комиссия в начале двадцатых годов. Рутенберг начинал здесь инженером трубного отдела, так смешно он тогда назывался. Но сегодня он готов стать во главе ишува. Он поднялся на второй этаж, где должен был найти Кацнельсона. Берл окликнул его, когда он шёл по хорошо знакомому коридору.

— Пинхас, прекрасно, что ты приехал. Послезавтра состоится совещание Исполкома. Я уже говорил с людьми.

— Что они сказали?

— Сказали, что надо подумать. Я надеюсь, мы их убедим.

Они вошли в комнату, где находились члены Национального комитета. Со многими из них Рутенберг был знаком. Они подходили пожать ему руку и спросить, как идут дела в Нахараим. Пинхас понимал, что такое выражение дружелюбия не означает их согласия возложить на него руководство. Особенно когда он представит свой план, который многим может показаться слишком жёстким.

Несколько дней, оставшихся до заседания национального комитета, Рутенберг вёл переговоры с начальниками отделов мандатного правительства. Он стремился решить как можно больше вопросов, связанных с его предприятием. Он понимал, что скоро его захлестнёт волна проблем, парализовавших ишув. План действий уже созрел в его голове, и он готовился к предстоящему разговору. С одной стороны его слабостью было то, что он не принадлежал ни к какой партии. Хотя он поддерживал тёплые отношения с лидерами правых, и левых организаций, политическим деятелем не являлся. Но он стоял во главе большого расширяющего свой масштаб предприятия. Он приобрёл статус, который превышал уровень, связанный только с хозяйством и промышленностью. У него установились глубокие связи с мандатными властями и в правительственных кругах Лондона. Его полномочия были самостоятельными и не проистекали из установленных рамок ишува. Это и стало сейчас его основным преимуществом. Национальный комитет разрывали на части межпартийные распри и противоречия. А он был вне этой борьбы, мешавшей ишуву выбраться из пут охватившего его кризиса.

Среди предпринимателей ишува утвердилось сознание, что во главе его высшего органа необходимо поставить человека, обладающего влиянием и лидерскими качествами. Их выбор пал на Рутенберга. Он чувствовал поддержку всех партий. Левые видели в нём друга рабочих. Но особенное воодушевление было со стороны крайне правых, ревизионистов, знавших о его дружбе с их вождём Жаботинским.

Решение далось ему трудно. Он сознавал, что на этом поприще ему неизбежно придётся заниматься политикой. А это угрожало усложнить отношения его с властями Эрец-Исраэль. Ведь от нормальных отношений со служащими администрации и её руководителями зависело само существование электрического предприятия.

В зал заседаний он вошёл, когда большинство членов комитета уже заняли свои места. Он сел во втором ряду, ощущая на себе их испытывающие взгляды. Сидевший в центре стола Давид Елин, председатель исполкома, попросил тишины.

— Товарищи! Еврейский ишув переживает сейчас трудное время. Перед национальным комитетом, являющимся органом, избираемым ишувом, стоит серьёзная задача вывести его из затяжного кризиса. В последнее время мы не раз обсуждали вопросы нашей работы и пришли к выводу, что без серьёзных изменений в нашей деятельности мы этой цели не достигнем. Сегодня среди нас находится человек, которого мы все хорошо знаем. Пинхас Рутенберг — предприниматель и бизнесмен, обладающий большим влиянием в нашей стране и за её пределами. Он решил к нам присоединиться.

По рядам пронёсся гул, раздались голоса и послышались отдельные реплики.

— За нас на общих демократических выборах проголосовало всё население, — воскликнул кто-то в зале. — Это нарушает все принятые у нас правила.

— Положение в стране требует от нас некоторого отступления от наших правил, — услышал Пинхас голос Хаима Саломона. — В самом деле, не будем же мы организовывать сегодня ещё одни выборы.

Саломон был в стране личностью знаменитой. Промышленник и заместитель мэра Иерусалима, он не раз помогал Пинхасу в его делах. Симпатия и тёплые отношения между ними возникли с первой их встречи.

— Пусть Рутенберг выступит, — предложил Дизенгоф. — Тогда и будем решать.

— Товарищ Рутенберг, Вам слово, — произнёс председатель.

Пинхас поднялся и подошёл к краю стола. Отсюда ему были видны все присутствующие в зале.

— Товарищи! Вы знаете, что я управляющий большого и успешного предприятия. Благодаря ему я обладаю высоким социальным статусом. Поэтому моё предложение присоединиться к Национальному комитету не связано с обретением престижа или ещё большей известности. Мною движет только одно желание. Это стремление вывести ишув из того положения, в которое он погрузился после кровавого погрома. Необходимо принять исключительные меры и вывести руководство из существующих рамок, которые не привели к положительному результату. У меня есть серьёзный и детальный план выхода из кризиса. Для этого мне необходимо стать во главе комитета. Иначе мне нет никакого смысла входить в его состав.

— Мне кажется, следует вначале рассмотреть Ваши предложения, — заявил Елин.

— Я сделаю это в скором времени. Мне для этого необходимо всё-таки ознакомиться с делами.

Члены исполкома, заинтересованные в смене руководства, действия свои с Елиным не согласовывали. Президент Национального комитета в течение многих лет, Давид не был готов отойти от руководства без борьбы. Ишув во главе с ним знал и лучшие времена. Да, Рутенберг — человек выдающийся. Но это не значит, что он способен управлять такой сложной системой, какую представляет собой ишув.

— Я не один раз обсуждал с Рутенбергом его участие в нашей работе, — сказал сидящий в первом ряду Кацнельсон. — Его мысли о том, как выйти из тяжёлого кризиса, мне показались дельными и разумными. Я предлагаю поддержать его присоединение к нам и проголосовать за его назначение председателем комитета.

— Ну, хорошо, давайте проголосуем, — вздохнул Елин. — Товарищи, кто за принятие Пинхаса Рутенберга членом Национального комитета?

Большинство присутствующих в зале подняли руки. Многие не скрывали своего удовлетворения.

— Думаю, считать голоса не стоит. Рутенберг с этого дня член комитета. А кто за его назначение главой комитета?

Пинхас окинул взглядом зал заседаний. Большинство было за него. Его сердце ёкнуло от мысли, что многие, знавшие о нём только понаслышке, верят в него и его поддерживают. Тогда и он не может подвести их.

Избранный президентом Национального комитета Рутенберг должен был поставить в известность Верховного комиссара. Ведь теперь он глава признанного мандатными властями Палестины представительского органа ишува, которому они предоставили право внутреннего самоуправления делами еврейской общины. Он связался с Луком и попросил его организовать встречу с Джоном Ченселлором. Лук вскоре перезвонил ему и сообщил, комиссар ждёт его в понедельник в своей резиденции. Они проговорили часа полтора. Ченселлор был в общем доволен, что во главе Ваад Леуми находится человек, с которым у него дружеские отношения. Конечно, ему хотелось также понять причины, которые побудили Рутенберга принять эту должность.

Они встретились в кабинете, куда сэр Джон распорядился подать вино и лёгкие закуски. Летняя жара в Иерусалиме прошла, сменившись тёплой уютной прохладой, и окна, выходящие в тихий палисадник, были распахнуты настежь.

— Господин Рутенберг, я был приятно удивлён вестью о твоём избрании президентом. Что подвигло тебя согласиться на эту нелёгкую должность?

— Некоторые члены Исполкома Национального комитета действительно ко мне обратились и предложили присоединиться. Да я и сам понимал, что положение в ишуве после недавних событий тяжёлое и мне самому следует что-то предпринять. Но Вы меня знаете. Рядовым членом комитета я бы не пошёл. Я почувствовал, что необходим обществу и пришло время действовать в его интересах и участвовать в управлении им. Нужно укрепить в нём дисциплину и поднять мораль.

— У Вас с Кишем на этой почве будут серьёзные разногласия, — произнёс Ченселлор. — Он тоже желает управлять делами ишува.

— Ваад Леуми сотрудничает с Сионистской организацией и Еврейским агентством, — ответил Рутенберг. — Фредерик Киш от их имени заявляет, что не позволит Национальному комитету вмешиваться в управление делами ишува. Я решил преодолеть сопротивление. Я хочу реорганизовать Национальный комитет, поставить его на устойчивую основу, сотрудничать с сионистским руководством и не конфликтовать с ним.

— А каким Вам представляется ишув и как им лучше всего управлять? — спросил Верховный комиссар.

— По-моему, необходимо разделить его на базе экономических критериев. Тогда легко видеть, что ишув состоит из сельскохозяйственных поселений, рабочих организаций, промышленности и торговых предприятий. Я желаю превратить Национальный комитет в учреждение, обладающее полномочиями, которое сможет давать указания всей еврейской общине и управлять ею.

— На такие права как раз претендует Сионистское руководство, — вновь напомнил Ченселлор.

— Верно. Но у него в нашей стране не хватает полномочий и престижа. Ни один еврей ишува не поторопится исполнять его указания.

— Я желаю Вам успеха, Пинхас. Если у Вас всё получится, то и моему правительству будет легче вести дела.

Рутенберг улыбнулся ему в ответ. Это был уже третий Верховный комиссар мандатной Палестины. С каждым из них он стремился установить дружеские отношения. И это ему всегда удавалось. Они ещё какое-то время обсуждали проблемы ишува. Когда Ченселлор дал понять, что аудиенция закончилась, Пинхас попрощался и вышел из особняка. После встречи с сэром Джоном ему захотелось проветрить голову, и он энергично двинулся по улице.

Ультиматум

Как человек, наделённый острым политическим чутьём, он понимал, что его положение в будущем будет зависеть от силы и значения органа, от имени которого он будет высказывать свои требования и выражать собственное мнение. Национальный комитет к этому времени был деморализован и не способен к активным действиям. Поэтому Рутенберг начал не с разработки планов для учреждений и ведомств, а с энергичной попытки поднять престиж и улучшить методы его работы. Ограничения и неудачи демократии, которые он наблюдал в современной Европе и, конечно, в Палестине, вызвали у него, как и у многих общественных деятелей и политиков того времени, авторитарные настроения и веру в корпоративное сознание. Сказалось и давнее знакомство с Муссолини, переросшее в дальнейшем в симпатию к фашистскому режиму в Италии.

Дня через четыре он собрал Ваад Леуми на совещание. В зале заседаний находилось человек тридцать. Окна были открыты, и со стороны двора в помещение проникал тёплый осенний воздух. Рутенберг сидел в центре стола рядом с несколькими членами исполкома.

— Я повторюсь, что пришёл сюда в дни кризиса, который переживает сегодня наш ишув, — начал он своё выступление. — Для меня очевидно, как и всем вам, что необходимы национальное единство и устранение идеологических разногласий, которые разъедают тело еврейской общины. В демократическом обществе они, конечно, легитимны и жизненно важны. Но мы не можем этого позволить в такое трудное время.

По рядам пробежала волна глухого недовольства.

— Мы не желаем отказываться от демократии, — крикнул кто-то из зала.

— Сейчас, товарищи, чтобы ишув выжил и преодолел свой внутренний кризис, нам важнее порядок и дисциплина, — возразил Рутенберг. — Демократию никто не собирается отменять. Но сегодня мы будем вынуждены пойти на некоторые ограничения.

— Ты обещал представить нам свои предложения, — напомнил сидящий рядом с ним Давид Елин.

— Я ознакомился с делами и теперь могу уверенно сказать вам, какие изменения, по моему мнению, нам потребуются, — произнёс Пинхас. — Главной задачей комитета я считаю овладение всеми действиями и делами ишува. На это следует мобилизовать все общинные местные комитеты и ввести в них верных людей. Они должны будут обеспечить выполнение указаний руководства на местах и во всех организациях. Машина управления должна начать работать и как можно быстрее. Нам необходимо поднять престиж Национального комитета и уважение к нему в ишуве. И ещё. Мы не можем рассматривать его как большое единое целое. Я предлагаю рассматривать ишув в соответствии с его социально-экономическим делением.

— Правильно, Пинхас, — поддержал его Кацнельсон. — Но в связи с расширением наших функций и усилением роли комитета должно измениться и представительство его перед мандатным правительством.

— Это чрезвычайно важно, товарищи. Многое, что мне удалось получить на моём поприще владельца электрических концессий, я добился именно благодаря личным связям с теми, от кого зависело благоприятное для меня решение. Нам нужно побеспокоиться о секретаре, человеке, обладающем характером, образованием и ключевыми знаниями, который может представлять наш комитет перед Верховным комиссаром. Нужно стремиться к такому положению, чтобы на любой приём, организуемый представителями власти, среди приглашённых находился и наш человек. Его присутствие в таком официальном обществе приведёт к возникновению связей с властями. А во время личных и интимных бесед можно решить многие наши проблемы. Нам также стоит побеспокоиться о переезде в новое красивое здание и перевести туда наши офисы. Оно позволит нам принимать в нём представителей власти с подобающим уважением и роскошью.

— Есть такое здание, Пинхас, — заметил Ицхак Бен-Цви. — Но для его съёма нужны деньги.

— Ты напомнил мне об очень важном вопросе, Ицхак, — произнёс Рутенберг. — Национальному комитету нужно побеспокоиться о создании независимого денежного статуса. И сосредоточить финансы в руках троих человек. Клянчить подачки и пожертвования на пороге и в конторах сионистского руководства унизительно и недопустимо.

— А как быть с партийными соглашениями? — спросил кто-то.

— От них и всякого партийного регистра нужно избавиться, товарищи. Это нас очень разъединяет. Мы не можем позволить себе сегодня играться в партийность. Руководство должно состоять из людей дела, живших в стране во время последних погромов и хорошо знакомых с положением в ней.

— Ты потому так говоришь, что не состоишь ни в одной партии, — сказал кто-то из дальнего ряда.

— Я, товарищи, просто называю вещи, которые нам мешают работать, — твёрдо заявил Рутенберг. — Я не против политических партий. Но мне кажется, их деятельность не способствует национальному единству, в котором нуждается сегодня еврейский ишув. И хочу ещё раз заявить, что я пришёл в комитет не в поисках престижа и влияния. Их у меня и так предостаточно на моих хозяйственных и экономических должностях. Тяжёлый кризис и беспокойство о будущем ишува — мой единственный мотив. Когда мы все вместе выведем ишув из такого состояния, я буду счастлив оставить эту тяжёлую должность и вернуться к прежним занятиям.

Многие участники совещания почувствовали в словах Рутенберга предостережение. Оно означало, что, если его требования не будут приняты, он уволится. Они уже успели поверить, что он может восстановить силу и авторитет национального комитета, и боялись упустить этот шанс.

Прошло несколько дней. Рутенберг опять встретился с Ченселлором. Ему, как президенту Ваад Леуми, нужно было обсудить с Верховным комиссаром текущие вопросы ишува и поговорить о прокладке дорог и шоссе. Атмосфера в Эрец-Исраэль в те дни оставалась очень напряжённой. Комиссару было известно о тесных связях Рутенберга с равом Куком, и он попросил его задержаться.

— Недавно завершились еврейские праздники Рош ха-Шана и Йом Кипурим. Ты ещё находился в Британии, когда я опубликовал временное постановление по проведению молитвы у Стены плача. Евреи и арабы высказали недовольство. Беспорядки всё же удалось предотвратить, но раввины требуют разрешить трубление в шофар. Они утверждают, что молитва Йом Кипурим, не закрытая трублением шофара, противоречит Галахе. Я прошу тебя оказать давление на главных раввинов.

— Я, господин комиссар, не сведущ в галахических постановлениях и религиозных обычаях и с самого детства не посещал синагогу. Но ни отдельному человеку, ни даже правительству нельзя вмешиваться в вопросы культа и религии. Евреи, уполномоченные принимать решения по галахическим вопросам, это раввины. Я, сэр Джон, готов передать Вашу просьбу раву Куку, но ни в коем случае не буду оказывать давление, чтобы он отменил требования Галахи.

— Буду тебе весьма признателен, Пинхас. Гарри Лук во время моего отсутствия в стране не смог предотвратить беспорядки. Я слышал, ты говорил с ним перед отъездом в Лондон. Что бы ты предпринял на его месте?

— Верховный комиссар обязан обеспечить порядок в стране, — сказал Рутенберг. — Он должен проявить активную и бескомпромиссную власть. В тяжёлые дни Эрец-Исраэль нужно управлять штыком и силой, ввести военный режим, найти зачинщиков, устранить из органов власти всех сопротивляющихся политике национального дома и препятствующих намерениям правительства. Господин Лук понял это слишком поздно.

— Британское правительство тоже допустило немало ошибок, — произнёс Ченселлор. — Я уже попросил лорда Пасфилда усилить наши военные формирования и полицию.

— Это верно, господин комиссар. Перебрасывать войска из Египта в Палестину — не подходящая затея. Но этого недостаточно. Нужно прекратить подстрекательство со стороны официального руководства арабского населения. Лучше его даже отвергнуть. Оно не представляет его молчащего большинства, интерес которого в спокойной и благополучной жизни.

— Я дал указание установить, кто ещё мутит воду, — заметил Ченселлор. — Мне недавно предоставили отчёт.

— Страну в последние годы наводнили российские большевики, — сказал Рутенберг. — Я их хорошо знаю. Меня самого они бросили в тюрьму. Знаменитый писатель Максим Горький, мой добрый друг, меня тогда выручил. Это и арабы, и евреи. Их готовит и посылает по всем странам Коминтерн. Они ведут пропаганду и революционную агитацию в соответствии с указаниями Москвы. Их необходимо выявить и выгнать из страны.

Он ещё сообщил сэру Джону, что Национальный комитет намерен заниматься и высокой политикой — отношениями с арабами и министерством колоний. Ченселлор заметил, что он не собирается вмешиваться, но эти вопросы раньше вели сионистские организации.

На очередном собрании Рутенберг рассказал приятелям о беседе с Верховным комиссаром и о сообщениях, которые послал министру колоний лорду Пасфилду и премьер-министру Рамсею Макдональду. Он также предупредил членов исполкома, что возникли дополнительные проблемы с Еврейским агентством.

— Мы с Пинхасом в эти дни присутствовали на совместном заседании, — пояснил Бен-Цви. — Сакер до нашего появления там рассказал о намерении Рутенберга отправиться в Лондон и утверждал, что нежелательно дело представительства жителей Эрец-Исраэль передавать непосредственно в руки президента национального комитета. Мы потребовали от сионистского руководства признать, что Национальный комитет является аутентичным представителем еврейского ишува, и поэтому именно ему следует заниматься всеми темами, непосредственно касающимися его жизни. Когда меня спросили, почему я так думаю, я объяснил, что Национальный комитет более компетентный в этом вопросе, связи его с арабами более тесные и разветвлённые, и, во всяком случае, полномочия его в глазах людей ишува выше полномочий Сохнута.

В зале послышались возгласы одобрения. Бен-Цви махнул рукой, удовлетворённый поддержкой товарищей.

— В последнее время осложнились проблемы Западной стены, — сказал Рутенберг. — В августе, ещё до беспорядков и побоищ ко мне обратился рав Кук. Я пытался всё уладить, но тогда мне не удалось. Сегодня у нас есть полномочия. Нам необходимо найти решение и сообщить о нём правительству.

— У нас и без того слишком много дел, — сказал Елин. — Пусть этим занимается сионистское руководство.

— Ты не прав, Давид. — заявил Рутенберг. — Упорядочение молитвы у Стены плача — наша обязанность. Религиозные евреи — существенная часть ишува. Конечно, Киш и Йосеф требуют передать им весь материал, собранный нами: карту района, план перемещения домов в Муграбим, близких к Западной стене. Но мы займёмся этим сами, потому что лучше знаем нужды арабского населения. Проблема возникла ещё в прошлом году. Вейцман и его коллеги ничего сделать не смогли. — Пинхас, ты сказал, что отношения с арабами теперь наша забота, — заявил Кацнельсон. — У тебя есть какие-то предложения?

— Нам следует этот вопрос серьёзно обсудить, — сказал Рутенберг. — У меня есть идея создать в Эрец-Исраэль представительские учреждения для всех жителей. У евреев есть своё собрание депутатов и Национальный комитет. Нечто подобное следует организовать и для арабов. А для решения общих вопросов должно существовать учреждение, в котором будет вестись совместная работа наша с арабами.

— Прекрасная мысль! — воскликнул Бен-Цви. — Я думаю, нам не нужно изобретать велосипед. Просто посмотреть, как это делается в Британии.

Пинхас согласился с другом. Перед закрытием заседания он сказал:

— Ежедневная работа в Эрец-Исраэль и встречи с Верховным комиссаром и главами его администрации имеют большое значение. Но решения всё-таки принимаются не в Иерусалиме, а в Лондоне. Я собираюсь в ближайшее время туда отправиться. Есть много тем, которые нужно обсудить в министерстве колоний.

Он всё ещё чувствовал сопротивление членов комитета, являющихся представителями разных партий. Его нужно было преодолеть. Ваад Леуми должен работать, как хорошо смазанная машина. Иначе нахождение его во главе этого учреждения бессмысленно. Накануне отъезда он принял участие в совещании Сохнут. Рутенберг понял, что в порядке его работы ничего не изменилось. Он был разочарован. Его друзья и приятели из сионистского руководства так ничего и не поняли. На них нельзя положиться. Ишув из болота придётся вытаскивать ему самому. Но для этого ему нужны особые полномочия.

За несколько дней до отправления в Лондон он вновь позвал всех на совещание. Зал заседаний заполнился людьми. Он уже знал, на кого может рассчитывать, и сегодня он должен открыто заявить о своих требованиях. Он поднялся и обвёл взглядом находящихся в зале членов национального комитета.

— Товарищи, я собрал вас, чтобы сказать: мне трудно работать так, как мы работаем сейчас, — произнёс Рутенберг ультимативным тоном. — Широкое руководство, которое существует сегодня, означает, что мы обязаны предоставлять каждому возможность выразить своё мнение. Это отнимает время и не даёт результата. Многие из вас считают, что руководство должно быть сформировано из представителей разных партий.

— Так мы всегда работали, Пинхас, — услышал он голос из зала.

— Я понимаю. Но так мы не выведем ишув из кризиса. Необходимо изменить методы нашей деятельности. В руководстве должны состоять такие люди, которые способны работать независимо от их принадлежности к какой-либо политической партии. По-моему, Национальный комитет должен назначить одного сильного и харизматичного представителя и возложить на него выбор людей, на которых он может положиться.

В зале раздались крики и возгласы несогласия. Люди не желали оказаться ненужными и не скрывали своего неприятия того, что они услышали. Давид Елин поднял руку, призывая зал к тишине.

— Мне, как и вам, нелегко сознавать, что нам предлагают отказаться от принятых нами методов руководства. С присоединением к нам Рутенберга сила Национального комитета возросла и стали значительней и глубже его полномочия. Но я против изменений, которые он требует ввести, и настаиваю на соблюдении демократических принципов работы.

Рутенберг посмотрел на приятеля. Ему не хотелось спорить с Давидом. Но тогда ему нечего здесь делать. Его представления о том, как руководить ишувом в тяжёлом положении, в котором он оказался, не соответствовали тем, которые были до его назначения. Он поднялся и тихо произнёс:

— Если руководство не ответит на моё требование сократить количество своих членов, и не передаст в мои руки право назначить небольшой исполнительный орган в соответствии с моим единоличным решением, я уволюсь из руководства. Я уйду с должности, которую сам возложил на себя. Через три дня я намерен покинуть страну. Поэтому готов сегодня же подать на увольнение, так как сознаю, что моё присоединение к национальному комитету стало источником споров и трений между его членами.

В зале заседаний повисло тягостное молчание. Люди перешёптывались между собой, никто не осмеливался высказать своё несогласие. Наконец, слово взял Ицхак Бен-Цви.

— Пинхас, ты не можешь не видеть, что твоё заявление нас, мягко говоря, удивило. Я предлагаю членам Исполкома собраться завтра и принять решение.

Большинство его поддержало. Согласился с ним и Рутенберг. На следующий день в его отсутствие состоялось заседание исполкома. Выступили Бен-Цви, Островский, Ремез, Бутковский, Миухас, Елин, Дизенгоф и Кальвориский. Все посчитали требования президента чрезмерными. Но все вынуждены были признать, что Национальному комитету будет нанесён сильный удар, если из него уйдёт Рутенберг. Елин предложил ответить на ультиматум положительно и уполномочить его создать сокращённый исполнительный орган.

О решении Исполкома Рутенберг узнал в тот же день. Он уже сделал свой выбор и завтра назовёт тех, с кем желает работать. Поездку в Лондон ему придётся отложить на месяц-полтора — слишком много дел, которыми нужно заняться. Да и комиссия Шоу, прибывшая из Британии расследовать недавние кровавые события в Палестине, пригласила его на беседу. И он скажет ей своё мнение и не побоится заявить, что мандатное правительство проявило слабость и бездействовало, когда следовало восстановить в стране порядок и власть закона.

Инициатива Магнеса — Филби

Рутенберг мог быть доволен. Национальный комитет принял его условия, поле для деятельности, которую он планировал, распростёрлось перед ним всей своей ширью. Но напряжение последнего времени вызывало у Рутенберга физическую и душевную усталость. Ему скоро пятьдесят один год, здоровье его расшатано, тягостное отчаяние поселилось в его сердце. В особенно тяжёлые дни он брал чистый лист бумаги и писал письмо подполковнику сэру Джорджу Стюарту Саймсу. До того, как покинуть страну в 1928 году и отправиться в Аден, он был верховным секретарём правительства Эрец-Исраэль. Рутенберг вошёл с ним в тесный контакт по работе и между ними возникли близкие отношения. Только ему он открывал своё сердце, мысли и тайны, которые скрывал от общества и своих приятелей и друзей. Он писал ему о своём «трудном народе», чьим сыном являлся, и жаловался, что «с правительством могу найти какой-то общий язык, а с друзьями евреями… Искушение возложить управление всеми вопросами в одни руки не даст покоя. До нынешнего времени я получил большой опыт, и знаю хорошо, какую прекрасную работу удаётся совершить в этой маленькой стране. Но нездоровье и множество других неприятных проблем, скопившихся на моём пути, тормозят её выполнение. Я несчастлив и чувствую себя очень плохо».

В один из дней конца октября в его кабинете раздался телефонный звонок. Рутенберг поднял трубку и сразу узнал голос друга, доктора Магнеса, президента Еврейского университета.

— Пинхас, у меня есть проект, который хотел бы с тобой обсудить. У тебя не найдётся несколько свободных минут?

— Для тебя, Иехуда, я всегда выкрою время.

— Так я к тебе сегодня вечером заскочу.

— Приходи часов в семь, поедим и всё обсудим, — произнёс Пинхас и положил трубку.

С Магнесом он познакомился и подружился ещё в Нью-Йорке. Раввин, представитель консервативного иудаизма, он был основателем и главой Объединённой еврейской общины города и известным сионистским деятелем. С ним Пинхас сотрудничал при создании Американского еврейского конгресса. А репатриировавшись в Эрец-Исраэль, Магнес стал сторонником еврейско-арабского сотрудничества.

Домработница Батья приготовила ужин и накрыла на стол. Рутенберг её отпустил и стал просматривать газеты. Иехуда Лейб появился в начале восьмого.

— Сейчас, Пинхас, на улице темно и боязно. Лучше бы пошёл дождь. Бандиты в такую погоду сидят по домам.

— Если пожелаешь, можешь переночевать у меня, — сказал Рутенберг, желая его успокоить.

— Всё будет хорошо, Пинхас. Ты же знаешь мою благоверную. Она сойдёт с ума.

— Ладно. Ну что у тебя?

Магнес достал из портфеля папку с бумагами и положил её на стол.

— Это черновик моего предложения. Оно касается реформы конституции Эрец-Исраэль. В её центре учреждение парламента. Главное в моей инициативе — упорядочение отношений между евреями и арабами.

— Это серьёзный и объёмистый материал, Иехуда, — произнёс Рутенберг, перекладывая листы в папке.

Магнес согласно кивнул.

— Я бы с удовольствием прочитал, но занят множеством дел. Строительством электростанции на Иордане, а в последнее время делами ишува.

— Мне ещё и поработать над моим проектом надо.

— Тогда и почитаю, — заявил Пинхас. — Только прошу тебя не передавать материал Верховному комиссару и сохранить его в полной тайне.

— Это в мои планы пока не входит, — заверил Иехуда.

— Прекрасно. Давай-ка поедим. Батья хорошо готовит.

Друзья сели за стол и с аппетитом поели. Потом заговорили о сотрудничестве между двумя народами.

— Это условие мирного строительства страны, Пинхас.

— Я давно это понял, Иехуда. Но Амин аль-Хусейни мира не желает. Погромы здесь произошли уже три раза с тех пор, как я приехал в девятнадцатом году.

— Скажу больше, — взволнованно произнёс Магнес. — Я вслед за Ахад-ха-Амом вижу в этом соглашении большую и важную потребность еврейского духа. Вот я и решил найти конституционное решение этой проблемы.

— Философия, Иехуда, не по моей части. Национальный комитет и Сионистское руководство этим вопросом сейчас тоже серьёзно озабочено. Но, только ты не обижайся, может быть тебе не стоит продолжать это дело. Ты же знаешь нашу братию, она тебя затопчет.

— Я подумаю, Пинхас.

Они по-дружески простились, и Магнес пошёл домой, когда в темноту двора за окном едва проникал зыбкий свет уличного фонаря.

Через несколько дней Рутенберг оказался в здании администрации Верховного комиссара. Ченселлор попросил его зайти к нему на минуту. На столе у него Пинхас увидел папку с листами, которые показывал ему Магнес. Сэр Джон перехватил его взгляд и рассказал о вчерашнем визите президента Еврейского университета. Рутенберг был очень этим расстроен. Магнес не сдержал слова. Пинхас вернулся в свой кабинет и позвонил ему по телефону.

— Иехуда, я видел твои материалы на столе Ченселлора, и он сообщил мне о вашем разговоре. Ты же обещал держать всё в тайне.

— Он, я полагаю, узнал о моей инициативе от своей секретной службы, — произнёс Магнес. — И попросил меня к нему зайти. Не мог я не показать ему мои записи.

— Комиссар сказал мне, что предложение не только твоё. Ты работал над ним с Филби. Принимал участие также Джозеф Леви, журналист газеты New York Times в Иерусалиме.

— Да, это наш с Джеком Филби общий проект. Он востоковед, знающий специалист по арабскому вопросу, советник эмира Сауда.

— Я слышал о нём. Мне очень жаль, но мне придётся сообщить об этом моим коллегам. Даже лучше, если ты сам ознакомишь с твоим планом Гарри Сакера и Берла Кацнельсона.

— Я это сделаю, Пинхас, в ближайшее время.

— Ладно, Иехуда. Будь здоров.

Пинхас положил трубку и задумался. Ему пришло в голову привлечь к этому делу и Бен-Гуриона. Несколько дней спустя Давид и Берл встретились с Магнесом у него в университете. После серьёзного спора с президентом университета у них появилось желание сорвать его предложение.

Вступление Верховного комиссара в дело, которое Рутенберг пытался предотвратить, вызвало сильный гнев сионистского руководства в стране и в Еврейском агентстве в Лондоне. Вейцман организовал конференцию политической комиссии Сохнут. Члены комиссии высказались против инициативы по многим принципиальным соображениям. Предложения Магнеса они отвергли также из-за времени их появления, предполагая, что конституционную реформу лучше начать после окончания работы комиссии Шоу, которая в те дни расследовала причины событий Девятого Ава. Обо всём этом Сакер и Киш рассказывали Рутенбергу. Он понимал, что обращение Магнеса к нему не случайно: его поддержка реформы, которую он намеревался представить, была, по мнению профессора, одним из условий её успеха. Магнес не скрывал уверенность, что, в конце концов, ему удастся его убедить. Магнес ожидал также, что Рутенберг поможет ему в попытках убедить Варбурга поддержать инициативу. В прошлом руководитель американской сионистской организации, он был убеждён, что от его поддержки и поддержки иудаизма Соединённых Штатов зависит её успех. Нужно было что-то предпринять, чтобы остановить Магнеса. Такая возможность представилась, когда Иехуда позвонил ему и сообщил, что он приглашён на беседу с Верховным комиссаром, и попросил его сопровождать.

Джон Ченселлор принял их в своём кабинете. Он, как всегда, был одет в элегантный костюм и рубашку с модным шёлковым галстуком. К евреям симпатии он не испытывал, но уважал и ценил Рутенберга.

— Садитесь, господа. Чаю или кофе?

— Спасибо, сэр, нам не хотелось бы тратить на это Ваше драгоценное время, — поблагодарил Магнес.

— Я не без интереса прочёл, господин Магнес, Ваш проект конституционной реформы. Не скрою, он произвёл на меня большое впечатление. На мой взгляд, пришло время решать этот болезненный вопрос.

— Национальный комитет и сионистское руководство также прекрасно понимает, что проблему нужно решать, — сказал Рутенберг. — Я объяснял это и моему другу. Арабский ишув, на мой взгляд, к парламентаризму и демократии ещё не готов. В нём слишком сильна роль шейхов и вождей и клановых традиций. Арабы и сами не хотят введения новой общественной системы. Напомню, в начале двадцатых годов им было предложено провести выборы и создать комитет, подобный нашему Вааду Леуми. Он отказались.

Я думаю, лет через десять они отнесутся к этому предложению иначе.

— Ты не прав, Пинхас, — заявил Иехуда. — Нельзя отодвигать на столько лет такое важное дело. Пора призвать всех к примирению. Евреи не смогут жить и строить Эрец-Исраэль при нынешнем отношении между ними и арабами.

— Время для любой политической инициативы неудобное, Иехуда, — заявил Рутенберг. — Для арабских лидеров единственный смысл твоей инициативы — покорность перед насилием. Своё прекрасное отношение к нам они совсем недавно проявили. Сегодня не о парламенте нужно думать, а о выводе еврейского ишува из шока и депрессии. Да и правительству не конституцией заниматься, а установить закон и порядок, вести наступление на его нарушителей и выполнить обязательства перед евреями, которые взяло на себя. Оно должно вернуться к политике национального дома и декларации Бальфура.

— Я вижу, господа, что и между вами нет согласия. Так что же говорить о дружбе евреев с арабами. Прошу вас поработать над этим предложением и прийти к взаимопониманию.

Спор между ними произвёл на Ченселлора сильное впечатление. Рутенберг и Магнес, принявшие его слова, как знак окончания беседы, попрощались и вышли из кабинета. Пинхас сказал Иехуде, что его ждут в комитете на заседании и быстро удалился.

В тот же день Рутенберг отправил Варбургу телеграмму, в которой аргументировал своё отклонение инициативы Магнеса. В ней он описал серьёзную западню, в которой оказались евреи в Эрец-Исраэль, и серьёзные опасности, угрожающие миру в ишуве. Феликс Варбург понял доводы друга. Он осудил Магнеса за самостоятельную и безответственную деятельность и сообщил ему, что пока ещё не принял решение. Он обратится к Вейцману и поднимет вопрос перед ним.

Уважительное отношение Рутенберга к Магнесу не было тайной для сионистского руководства. Оно-то и стало причиной их недовольства и требований к нему прекратить сотрудничество с профессором. Руководство считало эту инициативу антисионистским предприятием, инструктируемым Ченселлором. Пинхас оказался в нравственной западне. Он пытался убедить всех в том, что и сам стремится остановить Магнеса. Но этого было недостаточно. Тогда Рутенберг организовал встречу Иехуды с Бен-Гурионом и Кацнельсоном. Она прошла успешно, и руководство партии Мапай удовлетворилось объяснениями профессора. Рутенберг на этом не остановился. Он понял, это дело необходимо перевести под широкий общественный контроль. И тогда он инициировал конференцию исполкома национального комитета и пригласил Магнеса на ней выступить. Иехуда согласился прийти.

В зале заседаний с нетерпением ждали его появления. Магнес вошёл в зал заседаний и сел в первом ряду.

— Я хочу представить вам сегодня президента Еврейского университета Иехуду Магнеса, — обратился Рутенберг к присутствующим. — Предлагаю выслушать его, а затем задать вопросы.

Магнес поднялся, держа в руках папку бумаг, и осмотрел зал. Потом несколько минут он

говорил о положении в стране и необходимости провести конституционную реформу. Несколькими короткими предложениями он объяснил её смысл.

— Господин Магнус, Вы не скрыли, что в этом проекте принял активное участие известный британский востоковед Джек Филби, — спросил Давид Елин. — Он представитель арабов. У нас есть опасение, что Вы намерены вести с ним переговоры. Я должен Вас предупредить, их проведение в Эрец-Исраэль — прерогатива Национального комитета.

— Никаких оснований обвинить меня в этом у Вас, товарищи, не могут быть. Я не уполномочен их вести. И не собираюсь проводить какие-либо переговоры ни с арабами, ни с их представителем господином Филби.

— Тогда как Вы объясните Вашу активность в пропаганде этой инициативы? — спросил Дизенгоф.

— Как патриот и общественный деятель, я просто хочу, поднять интерес к проблеме сложных взаимоотношений двух народов. Моё желание состоит в том, чтобы руководство ишува и сионистского движения выразило о ней своё мнение. Эти насущные вопросы должны подлежать широкому обсуждению среди евреев. Если мы не примем сегодня эти важные шаги, завтра нас будут ждать новые кровавые беспорядки.

— Есть ещё вопросы? — спросил Рутенберг.

Он подождал какое-то время. Ответом ему было молчание его товарищей.

— Я от вашего имени хотел бы поблагодарить нашего гостя Иехуду Магнеса. И заверить, что мы разделяем его беспокойство о будущем нашей страны и предпримем все меры, чтобы решить эту проблему.

Публикация инициативы Магнеса-Филби вызвала большую суматоху и бурю в ишуве и в сионистском движении. Благодаря усилиям Рутенберга и Фредерика Киша дело было быстро снято с повестки дня. К концу ноября сионистское руководство и национальный комитет учредили совместную комиссию, которая занялась этой проблемой.

Рутенберг, наконец, вздохнул спокойно. Его энергичные действия привели к созданию важного учреждения и успокоению бури. Через несколько дней он поднялся на борт судна, идущего в туманный Альбион.

Лондонские встречи

Лондон встретил его снегопадом и туманами. Но после напряжённых дней противостояния инициативе Магнеса Рутенберг был рад свободе и новым впечатлениям. Они всегда сопровождали его во время пребывания в столице империи. С зимними дождями в Эрец — Исраэль пришло известие, что для завершения строительства предприятия на Иордане средств не хватает. В последнем письме Варбургу он поделился с ним, что его поездка в Лондон, помимо вопросов, связанных с деятельностью Ваад Леуми, вызвана и финансовыми проблемами. Феликс Варбург уважал Рутенберга. Для него Пинхас был с многих точек зрения идеальным воплощением сионистского деятеля в соответствии с формулой судьи Брандайза. Не изворотливый политик, человек, не склоняющийся к радикальным политическим позициям, а инженер и бизнесмен, собравший всю свою энергию для строительства страны и её развития.

В первый же день Рутенберг позвонил лорду Редингу. Они встретились в конторе совета директоров. Он регулярно писал Редингу, и лорд знал о его намерении собрать деньги для окончания строительства. Он провёл совещание с акционерами электрической компании, и те нехотя согласились вложить деньги. Рутенберг поблагодарил его. Рединг усмехнулся и заметил, что в этом ему очень помог лорд Мельчет. Пинхас знал, что Альфред Монд за большие заслуги перед Британией недавно получил титул пэра Объединённого королевства — барона Мелчета. Он находился у себя в офисе и тепло приветствовал вошедшего Рутенберга.

— Шалом, Пинхас. Рад тебя видеть, — улыбнулся лорд.

— Я очень Вам благодарен, барон.

— Наши акционеры вначале не слишком торопились вкладывать деньги. Пришлось объяснить им, что строительство предприятия почти завершено.

— Плотины и дамбы уже построены, — произнёс Рутенберг. — Осталось закончить работы в здании электростанции, приобрести и установить электрооборудование и трансформаторы.

— Я им сказал, что мы уже потратили столько денег, что было бы глупо всё бросить на последнем этапе. Если вы заинтересованы в получении прибыли, объяснил я им, нужно идти до конца. Представь себе, они мне поверили. Около ста тысяч лир стерлинг в ближайшие дни переведут на банковский счёт компании. Но ты не подведи.

— Я ручаюсь за моих специалистов. У них еврейские головы и горячие еврейские сердца.

— Ну, это я знаю. Встречался с ними во время последней поездки в Эрец-Исраэль.

Лорд подошёл к бару и взял оттуда бутылку и два бокала.

— Давай-ка, Пинхас, выпьем за наш успех. Это прекрасный шотландский виски.

Он наполнил бокалы и положил на столик разрезанный на равные кусочки шоколад. Его лицо зарделось широкой добродушной улыбкой.

Теперь у Рутенберга были развязаны руки. Он договорился о встрече с начальником отдела Ближнего Востока Джоном Шакборо.

Рутенберг сказал Шакборо, что у него не вызывает сомнений, что беспорядки в стране вызваны агентами Коминтерна, которых Москва уже много лет готовит и посылает в Палестину. Он также слышал, что следственная комиссия, которая только что завершила слушание свидетельств в Эрец-Исраэль, рекомендует учредить представительское правление и создать в ней парламент. Это предложение вредное и разрушительное с любой, а главное с экономической и политической точки зрения. Оно основано на ошибочном предположении, что население Эрец-Исраэль желает такое самостоятельное учреждение и созрело для его создания. Он жаловался на нестерпимое положение еврейского жителя и потребовал укрепить правительство Эрец-Исраэль и передать в его руки широкие полномочия для усмирения беспорядков и возвращения закона и порядка. Шакборо выслушал Рутенберга и в своей записке рекомендовал министру Пасфилду встретиться с ним. А в конце её написал:

«Он, несомненно, самая выдающаяся и энергичная личность между евреев Эрец-Исраэль и много привнёс в развитие страны устойчивым электрическим предприятием, которое он создал. Он единственный еврей, которому сэр Джон Ченселлор (если я не ошибаюсь) верит».

Встреча с министром колоний состоялась в конце января. Рутенберг знал, что политика национального очага, принятая консерваторами, практически отвергнута пришедшими к власти либералами. Ему рассказали, что лорд Пасфилд не испытывает симпатий к сионистам и как член либерального правительства не считает, что оно должно руководствоваться принципами Декларации Бальфура. Но Пинхас понимал, что и с ним придётся налаживать отношения. Министр ждал его в своём кабинете и вежливо указал ему на кресло возле стола. В строне за небольшим столом сидел его помощник, готовый писать протокол.

— Господин Шакборо очень высоко Вас ценит и просил принять для беседы, — произнёс Пасфилд.

— Я благодарен Вам, господин Пасфилд, за возможность встретиться с Вами.

— Для меня очень важно разговаривать с людьми, которые живут в Палестине и знают её не понаслышке.

— Я в Лондоне уже около полутора месяца, но регулярно получаю сведения оттуда от моих коллег по Национальному комитету.

— Что они пишут?

— Волнения в стране закончились, но еврейский ишув, получивший столь болезненные удары, ещё не успокоился. Я думаю, что причины кровавых событий Вам известны.

— Полагаю, что это так, — заявил министр. — Я читал материалы комиссии Шоу. Вас ведь тоже вызывали на следствие. Мне Ваши свидетельства показались весьма любопытными.

— Поэтому я хотел бы выразить моё мнение о том, что необходимо сделать, чтобы успокоить еврейский ишув, — сказал Рутенберг.

— Пожалуйста, я Вас внимательно слушаю.

— Из-за допущения беспорядков и провала в их усмирении я, как президент Национального комитета, требую отстранить от должности секретаря мандатного правительства Гарри Лука, — твёрдо произнёс Рутенберг. — Необходимо также ввести в полицию евреев и дать им улучшенную зарплату. Для защиты ишува следует обеспечить его дополнительным и подходящим вооружением. Я напомню Вам, что накануне событий прошлого года власти забрали у нас опечатанные ящики с оружием. Это стало одной из причин большого разрушения, сделанного арабами во многих еврейских ишувах. Далее, при определении норм еврейской репатриации следует строго соблюдать принципы экономической абсорбции, расширить сферу государственного финансирования на промышленность и сельское хозяйство и способствовать обустройству там репатриантов. И наконец, я хочу ещё раз подчеркнуть, что экономическое развитие для благосостояния всех жителей страны, как арабов, так и евреев, является единственным выходом из противостояния между ними.

— Вы, господин Рутенберг, очень сведущий и упорный человек, — произнёс лорд Пасфилд. — Мне это нравится. Я ведь социалист по своим убеждениям и не равнодушен, когда люди испытывают вызванные безответственностью и злым умыслом страдания. В последнее время стала нередко упоминаться конституционная реформа. В текстах комиссии Шоу тоже о ней говорится. Как Вы относитесь к идее законодательного собрания?

— Меня тоже занимает этот вопрос, господин министр. Я близко знаком с недавно представившим свои предложения доктором Магнесом. Я хорошо понимаю общественную жизнь Эрец-Исраэль, и никогда не скрывал своего мнения. Палестина — не европейская страна с более-менее однородным населением. Арабские кланы живут в ней по другим своим традициям и не готовы ещё к таким обновлениям и экспериментам. Существующее арабское руководство коррумпировано и в этом совершенно незаинтересованно. Оно наверняка будет этому препятствовать и сеять смуту среди простых арабов. Оно, например, выступает сейчас против продажи земли евреям, а при этом сами являются крупными торговцами землёй.

— Я благодарю Вас за очень содержательную беседу, — сказал министр. — Мы рассмотрим Ваши предложения и, возможно, последуем Вашим советам.

Пасфильд поднялся из-за большого письменного стола и пожал ему руку. Выходя из кабинета министра, Рутенберг почувствовал, что сказал самое важное, которое желал передать члену британского правительства.

Вейцман, привыкший самому справляться с политическими делами сионистской организации, не был рад тому, что Рутенберг свободно ведёт переговоры в министерстве колоний и даже получил приглашение на беседу с лордом Пасфильдом. Опытный политик и дипломат, он, конечно, захотел использовать этот канал доступа в кабинеты правительства Британии. Но всё же попытался наложить на Рутенберга свой контроль. Он пригласил его на заседание руководства Еврейского агентства и предложил присоединиться к нему. Рутенберг, однако, отверг предложение и удовлетворился положением наблюдателя и советника. Он предпочёл сохранить своё двойное положение деятеля еврейского агентства, с одной стороны, и независимого инициатора самостоятельной политики, с другой.

В письмах, которые посылал в Иерусалим, Рутенберг рассказывал друзьям из национального комитета о своих встречах в министерстве колоний. Он был полон оптимизма и с радостью сообщил, что ему удалось начать нормальные рабочие отношения с Вейцманом. Он передал, что выезжает в Париж на несколько дней, чтобы встретится с Берлом и Давидом Ремезом. При этом, писал друзьям Рутенберг, он стал свидетелем вражды между двумя ветвями еврейского агентства и очень сложных отношений между Варбургом и Вейцманом.

Феликс Варбург в Соединённых Штатах полагал, что Вейцман ведёт самостоятельную политику без обсуждения с руководством агентства. Его отказ прибыть в Нью-Йорк на переговоры подтвердил опасения Варбурга. Для поиска примирения они рассказали Рутенбергу о своих разногласиях и предложили ему отправиться в Соединённые Штаты во главе делегации. Рутенберг посоветовался с лордом Редингом и отказался. А Рединг направил Вурбургу телеграмму, в которой сообщил, что в электрической компании сложилось трудное положение, и это обязывает управляющего срочно отправиться в Эрец-Исраэль.

Через несколько дней отдыха в Сент-Морице Рутенберг вернулся в страну, но его

пребывание в Эрец-Исраэль было очень недолгим. Он провёл совещание исполкома Национального комитета, заехал в Хайфу к брату и навестил предприятие на Иордане. Ещё раз проверив на себе собственное умозаключение, что практически все решения принимаются в столице империи, он, поторопился вернуться в Лондон в начале апреля.

К огорчению Рутенберга, добрые намерения и обещания рабочего комитета Сохнут к реальным шагам не привели. Пинхасу не удалось также убедить членов Еврейского агентства увеличить сумму вложений в Эрец-Исраэль. Единственное благословенное решение, которое было принято — утверждение «плана Гарцфельда». Этот план заключался в поселении тысячи семей на землях Керен ха-Каемет.

В начале марта распространились достоверные известия о выводах следственной комиссии Шоу. Вопреки обещаниям премьер-министра Рамсея Макдональда и других членов правительства, её отчёт подрывал основы политики национального дома, подчеркивал проблему лишения арабских деревень их земель и угрожал нанести удар по еврейскому ишуву в Эрец-Исраэль. Под давлением сионистской организации Рамсей Макдональд заявил, что отчёт «очень плохой» и предложил послать в Эрец-Исраэль человека высокого общественного статуса. Он проведёт новое расследование и предъявит отчёт, который должен смягчить тяжёлое впечатление от выводов комиссии Шоу. На совещании в палате представителей премьер-министр назвал имя южноафриканского вождя Яна Смартса, пламенного сторонника сионистской идеи и одного из отцов Декларации Бальфура. Увы, атмосфера удовлетворения и покоя длилась недолго. В начале апреля Пасфилд сообщил Вейцману, что идея послать Смартса в Эрец-Исраэль снята с повестки дня из-за его избыточной трактовки смысла сионизма. Вместо него назначение получил сэр Джон Хоуп-Симпсон. Он вскоре покинул Англию и выехал в Эрец-Исраэль. Обещание, данное Вейцману, Пасфилд не сдержал и не организовал его встречу с Хоуп-Симпсоном в Европе. Вейцман поддержал идею собрать сионистский конгресс и сообщить на нём о принятии постановления о «предательстве» Британии. Он также потребовал от руководства вынести решение о бойкоте Хоупа-Симпсона и отклонить предложение с его стороны сотрудничать с ним в поездке по Эрец-Исраэль. Но на заседании в мае Рутенберг настоятельно потребовал от бойкота воздержаться. Он всё ещё надеялся, что ему и его друзьям из руководства Национального комитета удастся повлиять на то, чтобы Хоуп-Симпсон представил достоверный отчёт.

Рутенберг уже давно понял, что выводы комиссии Шоу евреям не понравятся. Он предупредил об этом своих коллег из руководства Сохнута и предложил обсудить её отчёт. Вейцман созвал всех на заседание. Он и сам прекрасно понимал большую опасность в заключениях комиссии и сегодня видел в Рутенберге союзника, с которым нужно действовать сообща.

— Товарищи, я думаю, все вы успели ознакомиться с отчётом, — сказал Вейцман, окинув взглядом небольшой зал заседаний. — Не вызывает сомнений, что это бомба, которую правительство может подложить под свою же политику национального дома в Эрец-Исраэль. В Лондоне и Иерусалиме я не вижу в настоящее время много обладающих властью людей, симпатизирующих нам и нашему народу. Полагаю, что нам предстоит принять сегодня упреждающие возможный поворот событий решения.

— Накануне беспорядков Девятого Ава ко мне обратился рав Кук с просьбой обратиться к Верховному комиссару и убедить его пойти навстречу еврейской общине, — произнёс Рутенберг. — Исламский совет был против всяких, даже небольших изменений в проведении молитвы у Стены плача. Гарри Лук не согласился с моими доводами. Погромы, предсказанные Куком и другими раввинами, произошли во время моего пребывания в Лондоне. Потом приехала и приступила к работе комиссия судьи Шоу. Меня, конечно, пригласили как свидетеля. Я довольно быстро почувствовал предвзятость её членов и стремление возложить ответственность на евреев. Я видел, что на беседы вызывались арабы, которые не скрывали враждебности к нам. Мои прогнозы подтвердились. Я, как и Хаим, очень обеспокоен. Отчёт фактически обвиняет евреев. Мы должны предупредить правительство Британии, что его возможные шаги против нашего народа будут иметь серьёзные последствия. Я предлагаю обратиться к еврейским общинам всех стран. Следует приготовить их к возможности организовать борьбу против намерения правительства Британии отступить от политики национального дома.

— Поддерживаю, — поднялся со стула Найдич. — Мы слишком много сил и финансов вложили в создание еврейского ишува и его строительство. Нельзя позволить этому либеральному правительству свести на нет наши усилия и надежды.

— Кроме того, я считаю необходимым сформулировать нашу официальную позицию по всем пунктам и вопросам, поднятым в этом отчёте, — закончил Рутенберг.

— Пинхас прав, мы обязаны ответить, — заявил Вейцман. — Поэтому я предлагаю создать подкомиссию, которая займётся вопросами пропаганды и формирования политики еврейского агентства. По-моему, во главе её должен быть человек, хорошо знающий жизнь в Палестине. Этим требованиям соответствует наш друг и советник Рутенберг.

Большинство проголосовало за его кандидатуру. Но Вейцман всё же не торопился выступить против правительства и подождать отчёта Хоупа-Симпсона.

В апреле 1930 года Вейцман организовал кампанию против новой политики правительства. Целью её было подготовить почву к возможному обсуждению этого вопроса в парламенте. Он устраивал встречи с депутатами и ветеранами руководства Британии, включая Ллойда Джорджа, и даже обратился к еврейским лордам. Он, не колеблясь, использовал тесные связи с ними Рутенберга, который энергично включился в работу. Премьер-министр Рамсей Макдональд, просивший возобновить обсуждение с сионистскими вождями, назначил встречу 12 мая в палате представителей с Вейцманом, Рутенбергом, лордом Мельчетом, лордом Редингом и бароном Джеймсом де Ротшильдом. С британской стороны были приглашены также министр колоний лорд Пасфилд и сэр Джон Шакборо.

Для подготовки к этой важной встрече собрали Вейцман и Рутенберг еврейских лордов. На совещании решили, что следует объяснить премьер-министру тяжёлое положение ишува, потребовать проведения решительной ревизии политики и замены враждебной администрации в Эрец-Исраэль. Заявили также, что, если все эти требования не будут приняты, они вынуждены будут опубликовать всё в газетах и мобилизовать еврейский народ на борьбу с планами правительства.

Заседания в Вестминстере в этот день не проводились. Палата представителей была пустой, когда туда вошли Рединг и Рутенберг и сели рядом со столом спикера. Пинхас посмотрел на верхний ряд и вспомнил, как однажды сидел там и слышал знаменитую речь Черчилля в его защиту. Теперь он был президентом еврейского ишува, статус которого позволял ему быть на равных с членами правительства и руководством Еврейского агентства. Через несколько минут в палате появились Вейцман, о чём-то говоривший с ним лорд Мельчет, барон Джеймс де Ротшильд и лорд Пасфилд в сопровождении Джона Шакборо. Последний, увидев Рутенберга, приветствовал его кивком головы. Наконец в зал вошёл Рамсей Макдональд и занял место, предназначенное в этой палате для премьер-министра.

— Господа, я ознакомился с отчётом комиссии Шоу, — заговорил он. — Говорил об этом раньше, скажу и сейчас, его выводы мне не понравились. Именно поэтому я попросил моего министра Пасфильда послать в Палестину человека, который от имени правительства мог бы провести своё расследования августовских событий прошлого года.

И всё же, мы собрались, чтобы обсудить именно его. У меня вызвало недоумение явное противоречие между свидетельствами представителей еврейского ишува и арабских жителей.

— Это легко объяснить, господин премьер-министр, — произнёс Рутенберг. — Для меня не было тайной, что свидетелей-арабов шантажировали их руководители. Поэтому они говорили то, что от них требовали.

— Возможно, это имело место, — сказал Макдональд. — И, тем не менее, многие факты подтвердились. У меня сложилось впечатление, что мы будем вынуждены пойти на существенное обновление политики национального дома.

— Позвольте спросить, господин премьер-министр, — произнёс лорд Мельчет, — означает ли это отказ от Декларации Бальфура? Я хочу напомнить всем, что Лига Наций предоставила Британии мандат на управление Палестиной с тем, чтобы создать в ней национальный очаг еврейского народа. Кстати, именно на основе принятой правительством Декларации.

— Безусловно, она не потеряет свою юридическую и практическую силу, господин барон. Но некоторые изменения в политике всё же потребуются. Особенно в области репатриации, конституции и законодательства по продаже земли.

— Но большие обновления вызовут волнения евреев во всём мире, — заметил Вейцман. — Возможно, возникнут настроения против Британии и его правительства. Нельзя допустить, чтобы евреи стали противниками этой страны.

— Я этого тоже хочу избежать, господа. И я согласен с господином Вейцманом, что она вызовет протест со стороны еврейского народа. Правительство не желает вести политику на две стороны. Оно предпочитает, чтобы оба лагеря приняли формулу מודוס ויוונדי и искали пути достижения взаимного уважения и мира без постороннего вмешательства.

— Как президент Национального комитета еврейского ишува, я считаю, что приемлемого порядка и законности в стране можно достичь путём активного и последовательного режима и твёрдой власти. Если бы мандатное правительство действовало жёстко и решительно, беспорядки можно было бы предотвратить.

— Это верно, господин Рутенберг, — ответил Макдональд. — Но я настаиваю на проведении переговоров. Постарайтесь прийти к согласию с арабской общиной. Всё, господа, мы с лордом Пасфилдом вынуждены вас покинуть.

Он поднялся и вышел из палаты. Пасфилд последовал за ним.

Рутенберг простился с Вейцманом и лордами и вернулся в гостиницу. Для него было ясно, что правительство на самом деле не желает изменений в политике, чтобы не столкнуться с широким еврейским осуждением. Оно заинтересовано в соглашении. Но он понимал также, что достичь взаимопонимания с арабами почти невозможно. У него уже был такой опыт, когда он добивался согласия их делегации в Лондоне. Тогда по стечению обстоятельств ему просто повезло. Получить концессию удалось благодаря благосклонному отношению Черчилля и обещанию Рутенберга со временем добиться с ними соглашения. В Палестине арабское население преобладает. Он видел, что мандатное правительство не препятствует иммиграции арабов. Это при том, что оно относится к еврейским репатриантам весьма недружелюбно. Он не один раз говорил об этом с Верховным комиссаром. Но тот избегал обсуждения. Только отвечал, что даёт разрешения лишь тем, у которых в стране проживают близкие родственники. Рутенберг настаивал, что все арабы родственники, у них большие семьи и многожёнство — причина высокой рождаемости. На этом комиссар прекращал разговор. Пинхасу было ясно, что британское правительство выполняет обещание о создании национального еврейского очага с явным нежеланием испортить отношения с арабами. Оно потому и наводняло Палестину арабами из Сирии и Трансиордании, чтобы затруднить, насколько возможно, выполнение данного евреям обещания.

Усталость от размышлений на эту тему заставила его прилечь на постель, и незаметно для себя он провалился в сон.

Глава II. План Рутенберга

Рождение плана

Уже несколько лет Рутенберг вынашивал свой план новой политики. Возможно, никто кроме него, не понимает в Эрец-Исраэль так глубоко и ясно нужды и желания арабов. Он видел существовавшие между ними и евреями проблемы и способы, позволявшие их решить. И сегодня утром после очистительного, блаженного сна он вдруг осознал, что настало время представить правительству его план. Ведь сам премьер-министр заявил сегодня, что заинтересован в соглашении. Он сел за стол и стал писать. Время от времени он поднимался и расхаживал по номеру. Потом открыл окно, и в комнату проник свежий майский воздух.

Восемь пунктов, порою слишком смелых по отношению к обеим сторонам конфликта. Но иначе нельзя. Он обязан быть объективным и честным. Чтобы решить сложные проблемы нужно говорить правду. С далёкой юности Рутенберг верил в то, что любую проблему можно решить в соответствии с принципами социалистического мышления. Его убеждённость в силе экономического развития и благосостояния, как лекарстве от конфронтации между двумя народами, оставалась незыблемой все последние годы его жизни. В этом вопросе он вёл себя, как социалист-космополит старого поколения, затруднявшегося воспринять ветры перемен, и не видел в этой конфронтации тягостный и безнадёжный национальный конфликт.

Он лёг поздно. Утром он опять прошёлся по тексту, исправил некоторые формулировки и набрал рабочий номер Джона Шакборо. Они сразу договорились о встрече. Пинхас спустился на улицу и зашёл в ресторан. Он давно не был так голоден.

На другой день Рутенберг отправился в министерство колоний. Сэр Джон с интересом посмотрел на вошедшего в кабинет большого красивого человека. Он нравился ему своим искренним стремлением не говорить попусту, а делать реальное дело и действовать. Пинхас открыл портфель и вынул из него папку с бумагами.

— Ну, что у Вас нового? — спросил Шакборо.

— Я постарался трезво оценить ситуацию в стране. Хочу показать Вам мои предложения.

— Позвольте взглянуть, Пинхас.

— Пожалуйста, правда, пока это черновик.

Он протянул сэру Джону папку. Тот полистал и с удовлетворение вернул её Рутенбергу.

— Серьёзный документ. Не помню, чтобы за всю мою службу на этом посту мне кто-нибудь подавал нечто подобное. Расскажите мне, Пинхас. Я обратил внимание, что в нём восемь параграфов.

— Его, пожалуй, можно назвать «Документом восьми пунктов», — согласился Рутенберг. — Я пройдусь по ним. Итак, пункт первый: кардинальное разделение между религиозными функциями и экономическими и политическими функциями учреждений, правительственных чиновников и общественных служащих.

— То есть, Вы предлагаете, Пинхас, отделить религию от государства. В Великобритании так и сделали.

— Верно, — согласился Рутенберг. — И сделать это не только в еврейской общине, но и в арабской. Слишком многие вопросы, связанные с решение практических проблем, погрязают в религиозных спорах с шейхами, муллами и раввинами.

— Что дальше?

— Пункт второй. Создание двух учреждений, еврейского и арабского, избранных демократическим путём. Они будут заниматься, при инструктаже правительства и под его контролем, отдельными вопросами, касающимися внутренней жизни обеих общин. Вопросами, касающимися как арабов, так и евреев, займётся совместный совещательный орган, совет, в котором будут состоять двое евреев и двое арабов. Председателем его является главный секретарь мандатного правительства Эрец-Исраэль. По любому вопросу, вызывающему разногласия, решение будет принимать Верховный комиссар. Представительским учреждениям, как арабским, так и еврейским, будет дано право подавать иски министру колоний на решения Верховного комиссара. И, наконец, главному секретарю будут предоставлены два помощника, один по еврейским, а другой — по арабским вопросам.

— Понятно, Пинхас. Это напоминает инициативу Магнеса, если я не ошибаюсь?

— Разница большая. И в структуре, и в содержании. Доктор Магнес хотел объединить все законодательные функции в одном парламенте. Это в отдалённой перспективе привело бы к созданию двунационального государства. В итоге арабское население поглотило бы еврейское.

— Благодарю Вас за толковое объяснение. Следующий пункт.

— Пункт третий. Размеры репатриации в страну будут устанавливаться только на базе возможности экономической абсорбции. Полномочиями в установлении размеров иммиграции будет обладать только Верховный комиссар.

— Это очень важный пункт, господин Рутенберг. Он наверняка вызовет недоумение в правительстве, и протесты в руководстве сионистской организации. Определение размеров алии в соответствии с возможностями абсорбции в стране — официальная линия правительственной политики.

— Но мои коллеги по Национальному комитету недавно написали мне, что Верховный комиссар опубликовал в Эрец-Исраэль указ о приостановке алии в категории, действующей на следующие полгода. И всё вопреки принятым правительством квотам. Сегодня я читал в газетах, это его решение взбудоражило ишув и вызвало гнев сионистского руководства. Я слышал от лорда Рединга, что Вейцман взвешивает в ответ на указ комиссара уволиться с должности главы Еврейского агентства.

— Следовательно, Ваш пункт введён для того, чтобы заставить Ченселлора отказаться от его решения, которое противоречит прежнему постановлению по вопросам репатриации.

— Именно так, — сказал Рутенберг. — Хотя, конечно, руководство сионистской организации желало бы, чтобы алия шла мощным потоком. Но это осуществить практически невозможно. Нельзя создавать в стране толпы голодных, бездомных и безработных.

— Пожалуй, я соглашусь с этой формулировкой, Пинхас.

— Буду Вам признателен, сэр. Следующий пункт третий. Не будет осуществляться никакой продажи пригодной для сельского хозяйства земли и её передачи покупателю без получения подробного разрешения правительства. Оно не даст такое разрешение до тех пор, пока не будет предложено издольщикам или владельцам-феллахам компенсации в обмен на землю землёй, которая будет передана им взамен, или деньгами.

— До сегодняшнего дня, Пинхас, никто из еврейских руководителей с именем и положением не выступал с таким компромиссным предложением. Такой подход отличается от официальной политики Еврейского агентства по земельному вопросу.

— Перед комиссией Шоу я говорил, что евреи своими действиями при покупке земли создают проблемы безземельным феллахам. Я предложил правительству ввести контроль над приобретением земель и потребовать, чтобы в каждой сделке о покупке были гарантированы основные права и благосостояние земледельцев.

— Я слышал, что Вы предлагаете учредить корпорацию с большим основным капиталом.

— Верно, сэр. Она предназначена для покупки больших участков земли по другую сторону Иордана. Для того, чтобы поселить там феллахов, которые продадут свои земли евреям Эрец-Исраэль. Или выплатить большие суммы денег, необходимых для компенсации владельцам земли арабам, предпочитавшим получить взамен деньги, а не землю по другую сторону Иордана. А арабам, стремящимся развивать противоположный берег Иордана, выдать ссуды суммой до миллиона лир стерлинг.

— Мне понятна Ваша точка зрения. Вы правы, не нужно создавать в стране недовольство. Чтобы еврейская община жила в мире и спокойствии в условиях, когда большинство населения арабы, необходимы осторожность и такт.

— Вы совершенно правы, сэр Джон. Я продолжу. Пятый пункт. Организовать новый правительственный механизм в Эрец-Исраэль в соответствии с принципом поддержки работниками политики национального дома. Основные из этих служащих главный секретарь и начальник полиции. Кроме того, следует наложить на прессу цензуру и ввести серьёзные наказания за подстрекательство на религиозной и расовой почве. Далее, требуется немедленная очистка страны от всех коммунистов, евреев и арабов.

Пункт шесть — учреждение правил кредитования еврейско-арабским руководством для платежей долгов феллахов. Седьмой пункт — это укрепление интереса арабов сотрудничать в существующих еврейских предприятиях.

— Замечательная идея, Пинхас. Я всегда думал, что энергию и силы жителей Эрец-Исраэль нужно направить на строительство и развитие. Это верная гарантия снижения напряжённости между ними.

— У меня на предприятии работает много арабов. Они, сэр Джон, точно не пойдут нас убивать.

— Остался последний пункт?

— Да, восьмой. Премьер-министр обратится с публичным воззванием, подтверждающим продолжение политики национального дома, и выразит оценку достижениям евреев в Эрец-Исраэль.

— Благодарю Вас, господин Рутенберг. Я просмотрю протокол и, возможно, предложу кое-какие поправки. Дайте мне для этого дня три.

— Конечно, мне очень важны Ваши замечания.

— Тогда, Пинхас, предлагаю встретиться ещё раз семнадцатого мая в то же время.

— Сейчас в Лондоне находится арабская делегация, — взволнованно сказал Рутенберг. — Мне стало известно, что она собирается уехать из Англии 23 мая. Если мой план получит одобрение правительства, я ещё успею наладить с ней контакт и создать раскол в её рядах.

Часть делегации наверняка пойдёт с нами. Я уверен, большинство арабского населения заинтересовано в примирении с еврейским ишувом. Поэтому создание раскола в арабском лагере совершенно необходимо. Это самое важное в осуществлении моего плана. Всё дело в том, что небольшому громогласному меньшинству удаётся заткнуть большинству рот.

— Хорошо, Пинхас. Я напишу министру о нашей беседе и рекомендую ему поговорить с Вами.

Два дня прошли в беспокойном ожидании второй встречи с Шакборо. Несмотря на благорасположение начальника отдела Ближнего Востока, Рутенберг не знал, как к его предложению отнесётся лорд Пасфилд. Он также с тревогой думал о возможной реакции Вейцмана. Ведь Хаим после публикации отчёта комиссии Шоу настоял на принятии резолюции о бойкоте правительства. А сейчас, узнав о его контактах в министерстве колоний, мог оказать давление и вынудить правительство их прекратить. Уже потом стало ему известно, что Шакборо сообщил Вейцману о своих беседах с ним. После первой встречи поняв, что предложения Рутенберга не сопоставимы с официальной версией руководства Сохнут, он поспешил ему позвонить. К счастью, никаких ответных действий со стороны руководства Сионистской организации не последовало.

— Я просмотрел мои записи и хотел бы внести небольшие изменения, — предупредил Шакборо. — Они не касаются содержания. Я хорошо знаю, какие формулировки более импонируют министру.

— Не возражаю, сэр.

— Прекрасно. Давайте пройдёмся по ним ещё раз.

Они долго сидели за столом, обсуждая пункт за пунктом и редактируя текст.

— Надеюсь, теперь Ваш план можно предложить Пасфилду, — произнёс Шакборо и, потянувшись, откинулся на спинку стула.

— Я уже говорил Вам, что очень хотел бы переговорить с арабской делегацией. Меня поставили в известность о её отъезде в Эрец-Исраэль через несколько дней. Там на членов делегации, склонных к умеренности и компромиссу, окажут сильное давление, и они будут вынуждены согласиться с мнением радикалов. Да и Ченселлор тоже может повлиять на них. Он не сторонник таких серьёзных проектов и может присоединить свой голос к капелле противников инициативы. Я Вас прошу как-нибудь их задержать.

— Надо подумать. Поговорю с сотрудниками, которые с ними имеют дело.

— Буду Вам благодарен, сэр.

— Давайте, Пинхас, выпьем за удачу крепкого индийского чаю.

К удовлетворению Рутенберга, Пасфильд и Рамсей Макдональд отнеслись к его предложениям благосклонно. Они просили Шакборо сообщить ему, что не возражают, чтобы он вступил в переговоры с арабской делегацией. Но только по своей собственной инициативе.

По требованию министра колоний в его кабинете состоялось обсуждение плана восьми пунктов. На этом заседании были приняты три решения. Последнее из них весьма насторожило Рутенберга. Первое решение означало поддержку этого предложения, второе предписывало передать его на рассмотрение премьер-министра. А третье сводилось к тому, чтобы подготовить две телеграммы на имя Верховного комиссара и послать их в Иерусалим, только после разрешения Макдональда. Рутенберг, когда ему сообщили об этом, сразу понял, что право решения фактически передано в руки Верховного комиссара.

И всё же заинтересованность Пасфилда внушала надежду. Он с нетерпением ждал время, когда с его предложением ознакомится премьер-министр.

Несколько дней в Париже

Руководство Сохнута знало о его переговорах в министерстве колоний, но пока ничего не знало о самом плане. У членов руководства это вызывало определённое недовольство. Однажды Рутенберг появился на заседании Сохнута, когда с обвинением выступал Шломо Капланский. Без лишних слов о сути его плана и, не отвергая факт проведения бесед, он сообщил, что они с лордом Редингом приглашены на встречу 29 мая. Он надеется, что в ходе неё Рамсей Макдональд известит о принятии правительством его предложений.

Он отправился на несколько дней в Париж с намерением посвятить Эдмона де Ротшильда в детали своего предложения. Ему было важно его мнение, и он надеялся, что Ротшильд предотвратит его острую критику в исполкоме Сионистской организации. Барон Ротшильд ждал его в своём особняке. В нём Рутенберг бывал не раз. Барон всегда принимал его радушно. В кабинете на столике для угощений и сегодня стояли блюда с салатом, жареной с луком и перцем телятиной и рисом. Над ними возвышалась бутылка сухого красного вина.

— Давайте вначале перекусим, Пинхас, — сказал Ротшильд и широким жестом указал на заставленный едой столик.

— С удовольствием, барон. Я так торопился, что не позволил себе сегодня терять время в кафе.

Они перекусили, обмениваясь репликами о погоде в Лондоне и Париже. Потом лицо Ротшильда стало серьёзным, и он гостя попросил поделиться своим планом, ради разговора о котором тот пересёк Ла-Манш. Рутенберг старался говорить лаконично. Барон не любил излишних подробностей. Четвёртый и шестой пункты заинтересовали его особенно.

— Мне понравилась Ваша идея поселить феллахов по другую сторону Иордана. Это означает освобождение больших площадей в Эрец-Исраэль для еврейских поселенцев. Ссуда в миллион лир стерлинг для правительства эмира не представляется мне такой уж дорогой ценой. Я готов вложить в это деньги. Вы также сказали о создании фонда кредитования, позволяющего феллахам погашать свои долги. Разумное предложение. В целом, я полностью поддерживаю Ваш план. Но этим должна заниматься крупная компания. Не так ли?

— Совершенно верно, барон. В то время, когда Вейцман и его приятели восторженно говорили о создании расширенного Еврейского агентства, я пытался убедить всех, что

еврейский народ нуждается сегодня больше всего не в ещё одном политическом органе, а в экономической корпорации. Она сконцентрирует в своих руках всю деятельность в Эрец-Исраэль, войдёт в контакт с властями, и естественным путём найдёт выход из всех проблем, у которых сегодня нет решения.

— То есть Вы предлагаете достигать целей репатриации и абсорбции экономическими методами? — спросил Ротшильд, на самом деле уже всё понявший.

— Именно. Большое преимущество такой корпорации в тайных переговорах. Это свойство экономических организаций. Партийное соперничество в политическом органе не даст возможность обеспечить сохранение тайн в вопросах, которые лучше замалчивать.

— У Еврейского агентства слишком много сфер деятельности. А здесь только купля-продажа и финансирование, — заявил барон.

— Сионистская организация, конечно, продолжит заниматься политическими проблемами, образованием, здравоохранением и репатриацией. А все люди дела, объединятся и создадут экономическую корпорацию. Туда потекут все фонды и деньги, необходимые для её деятельности.

— Она сможет обеспечивать репатриантов землёй и финансами, — размышлял Ротшильд.

— И селить их даже на восточном берегу реки, — подыграл ему Рутенберг. — Для этого я думаю передать корпорации концессию на обширную земельную территорию с другой стороны Иордана.

— Вы провели оценку её основного капитала? — спросил барон.

— Пять-десять миллионов лир стерлинг, — ответил гость. — Во главе корпорации я вижу лорда Рединга, а членами совета директоров будут лорд Херст, Джеймс де Ротшильд и лорд Мельчет.

— Они согласны?

— Я с ними обсуждал этот вопрос. Лорд Мельчет готов даже приобрести её акции. Но лорд Рединг желанием возложить на себя руководство корпорацией не загорелся. Он заявил мне, что положение в стране сегодня не поощряет вкладчиков вкладывать капиталы в её развитие. Еврейское агентство занимается мобилизацией денег на гуманитарной основе, «для спасения ишува». По его мнению, это сейчас единственное средство открыть карманы еврейских жертвователей во всём мире. Рединг считает, что следует прекратить пока любые действия по продвижению этой идеи.

— А что Вы ему ответили?

— Я сказал, что в Палестине такое положение почти всегда. Чтобы изменить его к лучшему, я потому и предложил план реформ и принял на себя должность главы Национального комитета.

— Я думаю, корпорация — хорошее дополнение к Вашему плану. Давайте-ка выпьем «Бордо» за Ваши успехи. Красное сухое вино, на моём предприятии его производят из купажа сортов винограда Каберне Совиньон и Мерло.

— Хорошее вино, я пью его иногда. А первый раз пил у Вас в гостях. Тогда я приехал в Бордо, куда перебралось правительство Франции в начале войны.

— Да-да, я помню, Пинхас. Тогда Вы были на пятнадцать лет моложе.

Эдмон наполнил два бокала и один протянул Пинхасу. Половину он выпил сразу. Вино наполнило его рот приятной терпкостью.

На следующий день в дверь его номера постучали. Стоявший у входа администратор гостиницы сообщил, что в вестибюле его ждёт господин Бурцев. Рутенберг поддерживал отношения с ним, как и со многими его приятелями-эсерами, и время от времени помогал ему деньгами. Бурцев вёл в Париже крайне нищенское существование. Газета «Общее дело», которую он издавал, не давала никакого дохода. До Февральской революции Владимир Львович неистово разоблачал провокаторов царской охранки в рядах своей партии. А потом с головой ушёл в борьбу с большевизмом.

Рутенберг нашёл его сидящим в кресле в дальнем углу вестибюля. На нём был видавший виды серый костюм и стоптанные ботинки. Да и весь его облик говорил о полном безразличии к вещам. Умные, горящие каким-то потусторонним светом глаза выражали фанатическую страсть и неутолённую ненависть. Увидев Пинхаса, он поднялся и, широко разведя руки, обнял друга.

— Как ты меня нашёл, Владимир Львович?

— Так у меня везде своя агентура, — засмеялся Бурцев. — С кем поведёшься, от того и наберёшься.

— Ты не голоден? — спросил Рутенберг.

Он знал о бедности, которую стоически, порой даже не замечая её, переносил Бурцев.

— Перекусить не откажусь, — усмехнулся Владимир.

— Есть тут недалеко таверна, — произнёс Пинхас. — Так неплохо готовят.

Таверна в это время была полна, и администратор с трудом нашёл для них столик. Официант принял заказ и удалился.

— Спасибо, Владимир, за статью. Ты назвал её, помнится мне, «Русские большевики добрались до Палестины». Я с ней полностью солидарен. В ишуве все жители хорошо знают, что действия коммунистов направляет рука Москвы. Речь, конечно, не идёт о вооружённых столкновениях. Это дело самих арабов. Но пропагандой и организацией занимаются агенты Коминтерна.

— Я вижу, Пинхас, палитру Ближнего Востока так. Советский Союз создаёт невыносимую обстановку обосновавшейся там Британии. Это стратегия. А расшатывание империи осуществляется путём подстрекательства арабов к нападению на еврейское меньшинство. Это уже тактика. Коминтерн подводит под палестинский конфликт марксистскую методологию и интерпретирует эти беспорядки как проявление борьбы арабского национально-освободительного движения с еврейской буржуазией. А на самом деле его цель — сеять систематическую вражду к англичанам и парализовать их деятельность в этом регионе.

— Я пытаюсь доказать это Верховному комиссару и лондонскому правительству, — произнёс Ретенберг. — Требую выслать из страны всех коммунистов. Но для них демократия — священная корова. По-моему, власти всё понимают и пытаются тайно использовать коммунистическую партию в своих политических целях. Они, к моему глубокому сожалению, делают всё, чтобы помешать созданию в Палестине еврейского национального очага.

— Коминтерн посылает туда огромные деньги. Я писал тебе, Пинхас, об инструкциях из Москвы. Они учат разжигать ненависть между арабами и евреями.

— Но я не получил на руки текст. Мне мои люди передали только опись всех этих документов, которые они видели. Но я не мог показать это мандатному правительству. Обязательно нужен именно полный текст. Секретные службы только тогда получили бы указания провести аресты. Эти большевики хорошо обучены. Резиденция одного из их руководителей находилась в расположенной неподалеку от Иерусалима арабской деревне Бейт-Цафафа. Там же была и типография коммунистов. Когда в августе начался погром, его сразу оттуда перевели в безопасное место. Они прекрасно понимали, если его задержат, ему придётся давать тяжелые объяснения, и тень подозрения падет на Коминтерн.

— Их всего-то несколько сотен, — вздохнул Бурцев. — Всех можно взять за пару дней. Уверен, англичане их знают. Но решили пока не трогать.

— Английская администрация была осведомлена не только о готовящейся акции, но и о том, кто за ней стоит, — подтвердил Рутенберг. — Списки арабских активистов оказались в руках английской полиции ещё в июле, за месяц до того, как пролилась первая кровь. Однако она и пальцем не пошевелила, чтобы предотвратить предстоящую бойню.

— Надо смотреть правде в глаза, дорогой Пинхас. Какой интерес Британской империи защищать горстку евреев, когда в Палестине большинство арабов?

— Это верно, Владимир Львович. Жаботинский призывает чуть ли не к вооружённой борьбе с англичанами. Но у евреев Эрец-Исраэль нет ни оружия, ни достаточного числа обученных людей. Их просто сотрут в порошок.

— Но всё, однако, началось с того, что в Петрограде произошёл переворот, — нервно произнёс Бурцев. — Недооценил Александр Фёдорович коварство и жестокость большевиков.

— Он не желал кровопролития и насилия, но не понимал, что Россия ещё не готова к демократии и свободе, — попытался оправдать его Пинхас.

— И получил кровопролитие и насилие, — едва сдерживая гнев, произнёс Бурцев.

— Ну, как тебе еда? — решив сменить тему разговора, спросил Рутенберг.

— Прекрасная, Пинхас.

Когда они вышли из таверны, Париж уже погрузился в сумерки. Тёплый майский ветерок играл свежей листвой каштанов и легко касался их разгорячённых беседой лиц.

Отклонение плана Рутенберга

Уже не раз возвращался Рутенберг в Англию на пароме, пересекавшем Ла-Манш в самом узком его месте между Кале и Дувром. Он любил стоять на носу и всматриваться в приближающиеся белые обрывистые берега Великобритании. На следующий день предстояла важная встреча, от которой во многом зависела судьба его инициативы. Перед его короткой поездкой в Париж он говорил с лордом Редингом. Он попросил его пойти на приём к Пасфилду, чтобы отговорить правительство от намерения посоветоваться с Верховным комиссаром.

Рутенберг ждал Рединга у входа в здание министерства. В кабинете министра присутствовал и Джон Шакборо. Джон соглашался с его опасениями, что Ченселлор план не примет. Увидев Шакборо, Рутенберг с надеждой взглянул на него. «Теперь нас трое. Может быть, нам удастся убедить Пасфилда», — мелькнула в его голове спасительная мысль. Министр был вежлив, о предложениях Рутенберга говорил одобрительно и с уважением прислушивался к словам Рединга.

— Господин министр, Ваше желание обратиться за советом к Ченселлору мне понятно, — произнёс Рединг. — Но каково бы ни было его мнение, решение — это прерогатива британского правительства. Я уверен, Верховный комиссар не заинтересован в каких-либо реформах. Существующее положение может казаться ему более приемлемым.

— К сожалению, господа, повернуть события вспять не представляется возможным. Мы уже подали на рассмотрение премьер-министра две телеграммы, предназначенные Ченселлору. Он не поймёт наше колебание в этом вопросе. Надеюсь на ум, порядочность и не раз проявленную комиссаром готовность служить нашим интересам. Что касается телеграмм, они составлены Джоном Шакборо с большим умением и убедительностью.

— Нельзя ли с ними ознакомиться? — спросил Рутенберг.

— Конечно. Сэр Джон Вам их покажет.

Шакборо одобрительно кивнул Пинхасу. На этом встреча закончилась. Лорд Пасфилд поблагодарил Рединга и пожал ему руку. Ознакомиться с текстом телеграмм Рединг не пожелал и, попрощавшись с Пинхасом, направился к выходу. А Рутенберг последовал за Шакборо в его кабинет.

— Я пытался отговорить министра. Увы, он упрям и осторожен. Он боится совершить ошибку и старается перекладывать ответственность на плечи других.

— Покажи-ка мне тексты. Я должен подумать о том, что нам ожидать от сэра Ченселлора.

Шакборо взял лежащие на письменном столе бумаги и передал их Пинхасу.

— Вынести их ты не имеешь право. Вот они, смотри. Министр внёс, конечно, свои изменения.

Рутенберг начал читать. В первой телеграмме Верховному комиссару предлагалось воспринять предложения, как возможность выхода из тупика, в котором оказалось правительство в его отношениях с арабами и евреями. Формул самого плана в ней не было. Лишь ссылки на основные пункты: создание двух законодательных советов, упорядочение репатриации евреев, запрещение продажи земель без утверждения комиссара, цензура прессы. Во второй телеграмме Пасфилд объяснял Ченселлору смысл своей поддержки этой инициативы. Во-первых, написал министр, Рутенберг уверен, что принятие его предложения правительством создаст трещины в воображаемом арабском единстве, и подвигнет арабское население в Эрец-Исраэль к сотрудничеству с правительством. И во-вторых, это предложение сильно отличается от всех прежних, представленных когда-либо сионистскими лидерами, и только по этой причине стоит его хорошо проверить. Кроме того, податель его будет действовать, как независимый человек. Таким образом, правительству не потребуется нести бремя расходов в дорогих проектах, которые он предлагает осуществить.

Рутенберг сложил листы и протянул их Шакборо.

— Благодарю тебя за доверие, — произнёс он, всё ещё размышляя о прочитанном. — Сочинено хорошо, убедительно. Но это не может помешать Ченселлору оспорить мой план. Если он не захочет, он сумеет найти подходящие аргументы против него.

— Пасфилд поддерживает твои предложения, — попытался ободрить Пинхаса Джон.

— Вопрос в том, как он отнесётся к доводам Верховного комиссара, — вздохнул Рутенберг. — Проигнорирует или согласится с ними и примет на вооружение.

Он поднялся со стула и, попрощавшись, вышел из кабинета.

Ожидая ответ Ченселлора, Рутенберг ещё раз попытался убедить руководство Еврейского агентства поддержать его план. Вейцман не соглашался с тем, что приобретению земли евреями ставятся препоны, и контроль над ним даётся Верховному комиссару. Да и его представитель в Эрец-Исраэль Фредерик Киш писал в Лондон, что создание учреждения, которое даст свободу радикальным арабским лидерам, объединит мусульман и христиан против евреев.

Тем временем из Иерусалима пришли телеграммы от Верховного комиссара. Джон Шакборо дал ему знать об этом и пригласил на встречу.

В назначенное время они опять сидели по обе стороны стола в министерстве колоний.

— Мы получили от него две подробные телеграммы. Я сделал резюме.

— По Вашему виду мне уже ясно, что он против моей инициативы.

— У него весьма серьёзные аргументы, Пинхас.

— Что ж, я готов их выслушать, сэр Джон.

— Он не считает правильным сегодня выступать с декларацией новой политики. Она

окажет неприемлемое давление на сэра Джона Хоупа-Симпсона, занимающегося в эти дни расследованием, которое возложено на него правительством. Если Хоуп-Симпсон выступит с рекомендациями, отступающими от политики, которую правительство предлагает принять сейчас, оно столкнётся с более запутанным положением.

— Надо дать должное Ченселлору, — произнёс Рутенберг. — Он опытный политик. Он умело создаёт ощущение опасности, с которым якобы связана публикация моего плана.

— Далее он пишет, что предлагаемый проект не утихомирит ветры в арабском лагере, а только усилит напряжённость и даже поощрит новые всплески насилия, — продолжил Шакборо. — Арабы не удовлетворятся компромиссной конституционной реформой. Учреждение двух отдельных советов, наделённых ограниченными полномочиями, не решит проблему. Создание совета для арабского населения не даст ему полномочий. Они есть у него уже сегодня. Верховный мусульманский совет и суды разных конфессий уже действуют и сейчас в соответствии с законом.

— Он называет наш народ конфессией, — усмехнулся Рутенберг. — С самого начала, как он ступил на должность в Палестине, я понял, что идею национального очага он не поддерживает. А это ведь один из основных критериев назначения правителя в нашу страну.

— И тут он выдвигает такой аргумент, Пинхас. Создание двух отдельных советов, он заявил, увековечит разногласия и раскол, между обеими конфессиями. Пока они не научатся действовать сообща и сосуществовать друг с другом, не будет мира в Эрец-Исраэль. Два народа обязаны поставить во главу своих интересов интересы страны, а сегодняшнее предложение ликвидирует эту возможность.

— Чистейшая демагогия, Джон. Он отлично понимает, что арабское население ещё не готово к демократии и парламентаризму. И их вожди легко им манипулируют.

— Он далее пишет, что из достоверных сведений евреи сейчас ускоренными темпами увеличивают территорию своих сельскохозяйственных земель. Он требует немедленно прекратить этот процесс и незамедлительно принять временный земельный закон.

— Его не волнует проблема лишенцев, которой я предлагаю справедливую альтернативу, — с трудом сдерживая возмущение, произнёс Рутенберг. — Он, оказывается, озабочен тем, что евреи продолжают покупать землю. Ченселлор, несомненно, симпатизирует арабам. Но заявлять об этом так откровенно неприлично. Во всех проблемах, по его мнению, виноваты евреи.

— Наконец он заявляет, что следует вернуться к политике Белой книги 1922 года. Он верит, что ему удастся убедить евреев, по крайней мере, определённые фракции среди них, принять участие в выборах для учреждения совета всех жителей страны в соответствии с принципами представительства, установленными в 1922 году. И требует от правительства воздержаться от решения, пока он сам не прибудет в Лондон в середине июля.

— Благодарю Вас, сэр Джон. Есть над чем подумать. Вы видите, с какими людьми мне приходится работать. А в последнее время, как президенту Национального комитета, очень много и активно. Но мои слова, я верю, не выйдут за пределы этих стен.

— Конечно, Пинхас. Скажу откровенно, Вам предстоит трудная борьба. У моего министра эти телеграммы вызвали определённые сомнения не в Вашу пользу.

Рутенберг молча кивнул и вышел из кабинета. На улице шёл мелкий летний дождь. Он словно предвещал неприятности и огорчения, с которыми придётся столкнуться. Рутенберг открыл зонт и направился в Сохнут. Сейчас ему стало особенно важно уговорить Вейцмана и достичь столь нужного ему компромисса.

Президент Еврейского агентства находился в своём кабинете и что-то писал. На лёгкий скрит входной двери он оторвал взгляд от листа бумаги и посмотрел на Рутенберга.

— Садись, Пинхас. Я уже заканчиваю свой опус.

Рутенберг подождал, пока Хаим положит ручку в письменный прибор.

— Сегодня Джон Шакборо ознакомил меня с телеграммами Ченселлора. Он решительно против моей инициативы.

— Мне Намейер рассказал о них, — произнёс Вейцман. — Не секрет, что он нас не любит. Но ты же знаешь, что агентство тоже не в восторге от твоих предложений.

— И ты допустишь, чтобы министерство колоний по требованию Верховного комиссара состряпало закон, запрещающий продажу земли евреям? — возмутился Рутенберг.

— Я против этого закона, Пинхас.

— А теперь взгляни снова на мой земельный пункт. Я сформулировал его от сознания, что мы не имеем права плодить лишенцев и создавать этим напряжённость между нами и арабами.

— Но ограничение права евреев покупать земли тоже неприемлемо, — заявил Вейцман. — Оно нанесёт ишуву большой и унизительный вред.

— У меня назначена встреча с лордом Пасфилдом. Я предложу ему альтернативное решение. Правительство воздержится от принятия этого земельного закона в ответ на обещание руководства Сохнут, что евреи воздержатся, по их свободному желанию, от приобретения земли. И это до окончательного утверждения закона в рамках декларации общей политики.

— Члены исполкома, Пинхас, с этим не согласятся. Они за сохранение статус-кво.

— А тем временем правительство опубликует Белую книгу, основанную на отчёте комиссии Шоу, — пытаясь говорить убедительно, сказал Рутенберг. — Да и Хоуп-Симпсон не лучше его. А мой план учитывает все аспекты внутренней жизни ишува. Он позволит успокоить страну и продолжить её строительство.

— Я очень хорошо с ним знаком. К сожалению, не со всеми его положениями согласен. Ты же знаешь моё мнение.

— Хаим, мне бы хотелось, чтобы ты всё взвесил и одобрил мой план. Боюсь, альтернатива ему гораздо хуже.

— Хорошо, я подумаю, Пинхас.

Дождь прекратился, и наступивший вечер окутал город тёплым туманом. Рутенберг шёл, пытаясь найти решение проблемы, которая вдруг стала перед ним несокрушимой стеной. Погружённый в свои невесёлые мысли, он не замечал луж, ступая по ним летними кожаными туфлями. К ним добавилось и не оставлявшее его чувство одиночества, которое поднималось порой из бездны его подсознания. По пути в гостиницу он зашёл в ресторан, где иногда бывал во время нынешнего пребывания в Лондоне. Он поел и уже собирался уходить, когда ощутил на своём лице заинтересованный взгляд женщины. Дорогое платье и бриллиантовое колье на тонкой шее говорили о принадлежности её к высшему классу. Он посмотрел на неё, посчитав это достаточным и учтивым. Но она вдруг ответила ему неожиданной улыбкой и показала на свободный стул возле неё. Он подумал, что отказывать женщине неприлично и сел на стул, подчинившись её воле.

— Сегодня я увидела Вас второй раз. В первый раз Вы были здесь с каким-то благородным господином. Вы ведь русский, верно? Я слышала, как Вы к кому-то обратились по-русски.

— Я русский еврей, леди.

— Меня национальный вопрос совершенно не волнует. У моего отца, в прошлом члена кадетской партии, были друзья-евреи. Интеллигентнейшие люди. Я у нас дома в Петербурге слышала из коридора их разговоры. Впрочем, мы ещё не познакомились. Меня зовут Анна Салтыкова.

— А меня Пинхас. А почему Вы одна?

— Имею право. Мой муж полгода назад умер во время поездки в Индию. Мне объяснили, что он заболел холерой. Спасти его не удалось.

— Я очень сожалею, Анна.

— После эмиграции мы поселились в Лондоне. Однажды он увидел меня на концерте в Альберт-Холле и влюбился. Я вышла за него замуж. Мэттью — англичанин из богатой аристократической семьи. Работал в Министерстве иностранных дел, в Форин-офис.

— Я знал там кое-кого. Но в последние годы больше сотрудничаю с министерством колоний.

— И с кем Вы знакомы?

— С Черчиллем, лордом Пасфилдом, Рамсеем Макдональдом.

— О, так Вы не такой уж простой человек. Впрочем, я с первого раза это поняла. Знаете, я с удовольствием продолжила бы с Вами разговор. Но я тороплюсь. Меня ждут родители. Если Вы желаете продолжить знакомство, приходите сюда завтра часов в пять вечера.

Она поднялась, протянула ему одетую в тонкую перчатку руку и вышла из ресторана.

На следующее утро Рутенберг принял участие в заседаниях руководства и политической комиссии Еврейского агентства. Но вторую половину дня он оставил свободной: эта женщина его заинтриговала. В ресторане он увидел её за тем же столом. Сегодня он уже не её ждал приглашения. Он подошёл и сел рядом с ней. От неё пахло дорогими духами, модное платье облегало гибкое тело, а красивое славянское лицо обрамляли пышные каштановые волосы. Он подозвал официанта, чтобы заказать ужин на двоих.

— Спасибо, я уже сделала заказ, — улыбнулась она.

— Тогда мне антрекот, салат, бутылку Шабли и два бокала, — сказал Пинхас.

Молодой официант записал всё в блокнот и удалился.

Она спросила, чем он занимается в Лондоне, и увлечённо слушала его рассказ.

— Мне бы хотелось поехать в Палестину, окунуться в воды Иордана, поплавать в Галилейском море, походить по Иерусалиму. Я ведь христианка. У Вас есть жена?

— Я был женат на православной. У меня, Аня, трое детей. Но мы уже двадцать лет, как не живём вместе.

— Вы очень интересный мужчина, Пинхас. Думаю, женщины Вас любят.

— Моя последняя попытка создать семью не увенчалась успехом. Моя возлюбленная сказала, что я женат на Эрец-Исраэль.

Они ели и пили вино. Она опьянела и охотно смеялась его шуткам. Она с восторгом узнала, что он защищал Зимний дворец и был арестован вместе с Временным правительством. Потом он пошёл её провожать. Был тёплый уютный вечер. Она шла рядом с ним, опираясь на его руку и касаясь головой его плеча.

— Это мой дом, Пинхас.

— Ты очень красивая женщина, Анна. Я давно не испытывал такие сильные чувства.

— Я тоже. Я живу одна, и мне не хочется расставаться с тобой.

Она остановилась, посмотрела ему в глаза и потянулась к нему губами. Он обнял её и поцеловал в губы. Теперь слова были уже не нужны. Она взяла его за руку и повела за собой. Они вошли в большой салон, но Пинхас не видел ничего, кроме неё, женщины, которую он желал. Он поднял её на руки и понёс. Комната, куда он вошёл, оказалась спальней. Он вошёл в спальню, положил её на кровать и стал неуклюже снимать с неё платье. Анна тихо засмеялась и помогла ему раздеться. Его захватила давно не испытуемая страсть. Он овладел её телом и легко нашёл её влажную плоть.

Когда он проснулся, солнечный свет широко и торжественно заливал комнату и постель. Её рядом не было. Пинхас поднялся и стал быстро одеваться. В это время в спальню вошла Анна. Она была в сером халате и домашних туфлях.

— Доброе утро, Пинхас. Ты торопишься?

— У меня сегодня в двенадцать часов дня заседание совета директоров электрической компании.

— Ты успеешь. Я приготовила тебе омлет.

— Спасибо, Анна. Ты прекрасная женщина.

На круглом столе в центре салона он увидел фарфоровый сервиз. Здоровое чувство голода приковало его взгляд к разложенной по тарелкам еде. Он сел и, умело орудуя ножом и вилкой, с аппетитом проглотил омлет, закусывая его пудингом. Она сидела рядом с ним, с любопытством и нежностью смотря на него.

— У тебя на спине шрамы, — вдруг произнесла она. — Что случилось?

— Я получил тридцать девять ударов бичом на пороге большой синагоги во Флоренции.

— Ты меня совсем заинтриговал, Пинхас. За что тебя так били?

— Я тебе всё расскажу, Аня. Это не простой вопрос. А сейчас я должен уйти.

— Конечно, милый.

Они вместе выпили кофе с цикорием. Он поцеловал её и вышел из особняка. Было около десяти часов. Он остановил такси и уже через пятнадцать минут вошёл в фойе гостиницы.

Они встречались ещё несколько раз. Анна не требовала от Рутенберга никаких решительных шагов. Им было хорошо друг с другом. В пылу желания она признавалась ему в любви. Уходя от неё утром, он говорил, что любит её. Но Пинхас понимал, что никогда не сможет жениться на ней. Она понимала это тоже.

В начале июля в Лондон приехал Верховный комиссар. Уже на следующий день Ченселлора принял министр колоний. Сразу после заседания лорд Пасфилд встретился с Рутенбергом и сообщил ему о перевороте в отношении правительства к его плану. Да и сам Рутенберг сразу почувствовал перемену в настроении министра. Обычно вежливый и внимательный к нему, он вёл себя жёстко и безапелляционно. Он безоговорочно поддержал мнение Ченселлора, как единственную дорогу для решения проблем Эрец-Исраэль. Шакборо как-то сказал Рутенбергу, что мировоззрение Ченселлора Пасфилду не чуждо. Рутенберг безуспешно пытался объяснить министру, что правительство совершает ошибку, отвергая его предложения. В этот день к Анне он не пошёл. Не хотел показаться ей неудачником.

После одного из заседаний совета директоров электрической компании Хуго Херст предложил ему организовать встречу с министром по делам доминионов Джеем Томасом. Рутенберг дал согласие. Ему важна была любая встреча, которая могла бы повлиять на точку зрения правительства. Томас не желал огласки: Пасфилд был его приятелем и коллегой в правительственном кабинете. Поэтому беседа состоялась в доме Херста. Рутенберг почувствовал заинтересованность министра и резким и недвусмысленным языком рассказал ему о своём плане. В его основе было создание раскола в кажущемся единым арабском лагере. Он не скрыл своей убеждённости в силе подкупа. Даже эмир Абдалла, страдающий от нехватки денег, не брезговал взятками. Поэтому для поддержки его инициативы требуется всего лишь несколько тысяч лир, которые будут положены в нужные карманы. Эта сумма принесёт мир в Эрец-Исраэль в течение нескольких лет. Он сознавал, что эта встреча врядли что-либо изменит, но ему важно было поделиться своим планом с людьми, которых уважал.

Рутенберг после трудного разговора с Пасфилдом потребовал назначить встречу с Рамсеем Макдональдом. Через неделю ему позвонили из канцелярии премьер-министра. В его кабинете за небольшим столом возле окна сидел служащий, стенографист. Он всегда присутствовал во время его переговоров с министрами.

— Садитесь, господин Рутенберг.

Макдональд вежливо поклонился и указал на кресло напротив него.

— Благодарю Вас, лорд, за предоставленную возможность поговорить с Вами. Министр колоний недавно говорил с Верховным комиссаром, а потом сообщил мне, что его мнение о моём плане переменилось.

— Да, министр Пасфилд написал мне о своей беседе с сэром Ченселлором. Его доводы показались мне весьма убедительными.

— Я ознакомился с ними, лорд. К сожалению, его деятельность в Эрец-Исраэль не отвечает критериям, которым он должен соответствовать. Да он и сам не скрывает своего несогласия с принятой Британией политикой национального очага.

— Вы, конечно, знаете, что в двадцать первом году я совершил поездку в Эрец-Исраэль. Я пламенный сторонник сионизма, был и остаюсь им. О своём путешествии написал сочинение «Социалист в Палестине».

— Я, господин премьер-министр, тоже социалист и убеждённый сторонник Британской империи. Но я также и еврей с национальным самосознанием. Сегодня на моих плечах лежит тяжёлая ответственность за развитие и процветание Эрец-Исраэль.

Рутенберг понимал, от того, как и что он сейчас скажет, зависит судьба его плана и даже в определённой степени и будущее страны. Он говорил резкими и недвусмысленными словами, не слышимыми в официальной дипломатической речи.

— Большинство евреев, прибывающих в Эрец-Исраэль, идеалисты, готовые отдать жизнь во имя идеи, — продолжал Рутенберг. — Но Британия отказывается от своих обязательств и не только не выполняет конкретные обещания, но и предаёт своё провозглашённое всему миру «бремя белого человека». Евреи не покинут Эрец-Исраэль, даже если Британия будет их отчуждать.

— Но вы же сами, господин Рутенберг, в одном из пунктов Вашего плана пишете о необходимости ограничить репатриацию.

— Я понимаю и принимаю требование правительства Британии, что нельзя позволить неограниченную и неконтролируемую алию евреев в Эрец-Исраэль. Но при этом нельзя допустить, чтобы группа демагогов и подстрекателей, так называемое «арабское руководство», диктовала правительству, как ему управлять. Алия, конечно, должна соответствовать экономической ёмкости страны. Поэтому необходимо всячески способствовать развитию промышленности и сельского хозяйства. Для этого я и получил от британского правительства концессии на электрификацию и орошение Палестины. Главное сегодня — активные действия против бунтовщиков и ускорение процесса развития в Эрец-Исраэль.

Макдональд согласно кивнул. Он предпочёл молча выслушать Рутенберга. Своё решение он уже принял и вступать в дискуссию не желал.

— Арабы правы, когда жалуются, что правительство не наложило жёсткие правила на покупателей земли, — произнёс Пинхас. — Уверен, что я нашёл решение этой комплексной проблемы. Евреи и арабы ещё не могут сотрудничать в двунациональном парламенте. Правительство должно было найти способ разрушить перегородку, разделяющую их, и создать условия, которые позволят мирное сосуществование двух народов. Я предложил учредить на этом этапе развития страны два законодательных совета, которые подготовили бы общество к совместному управлению. Арабы на самом деле не выступают против евреев единым фронтом. Существует серьёзная оппозиция иерусалимскому муфтию Хадж Амину эль Хусейни. В Париже я встречался с её лидером Рагевом Нашашиби. Он согласился сформировать мощный арабский лагерь, который поддержит мою инициативу.

— Я очень ценю Ваше намерение изменить к лучшему жизнь в Палестине, — прервал молчание Макдональд. — Но я склонен принять точку зрения Верховного комиссара. Он талантливый служащий, хорошо понимающий политические проблемы Эрец-Исраэль. А вообще у меня сложилось впечатление, что евреи своим упрямством и неуживчивостью делают наших служащих своими противниками. Герберт Сэмюэль, например, вернулся оттуда удручённый своей неудачей.

— Причина такого явления, господин премьер-министр, в особой трудности властей управлять этой страной, в сложности её проблем. Подобной ей нет во всей империи. Но вот лорд Плумер, принявший Эрец-Исраэль после Сэмюэля, преуспел во всех делах и заслужил любовь обеих народов. Потому что исполнял свою функцию, как верный солдат, которому было поручено вести политику национального дома.

— Благодарю Вас, господин Рутенберг.

Макдональд перевёл взгляд с гостя на стенографиста, давая понять, что беседа окончена. Но Пинхасу уже давно всё стало ясно. Он поднялся и, не сказав ни слова, вышел из кабинета.

Рутенберг понял, что даже если он не получил отрицательный официальный ответ, правительство Британии отказывается участвовать осуществлении плана, а значит его инициатива отвергнута. Сознание, что его план снят с повестки дня, вызвало в нём ощущение провала. Надежда, что в его силах начать переворот в жизни и политике Эрец-Исраэль, покинула его, и душа его наполнилась горечью и разочарованием.

Уход из Национального комитета

Неудача, виновником которой, очевидно, был Верховный комиссар, вызвала у Рутенберга чувство бессмысленности его участия в Национальном комитете. В нём всё больше утверждалось намерение оставить любую политическую деятельность. Он даже подумал сообщить о своём увольнении по возвращении в Эрец-Исраэль. Но в коротком письме своим приятелям в Иерусалиме он умолчал об этом. Только поведал о плохом физическом состоянии и о своём желании выехать на отдых в какой-нибудь европейский санаторий. Он известил о выезде из Лондона двадцать третьего июля и намерении встретиться в Париже с бароном Эдмундом де Ротшильдом, Вейцманом и Феликсом Варбургом.

На континент Рутенберг выехал вместе с Вейцманом. Их отношения были сложными. Но в эти дни они даже примирились и находили удовлетворение в разговорах о жизни и еврейской судьбе. В беседах в Париже прояснились, однако, их принципиально различные воззрения о том, как теперь относиться к британскому правительству. Тогда и решил Рутенберг политическую деятельность пока не оставлять.

Брат в августе послал ему на курорт телеграмму о пополнении в его семье и о рождении сына. Пинхас сразу же ответил и поздравил Абрама. Но его отдых и лечение в Швейцарии продолжились дольше, чем он предполагал. Он задержался в Европе на пять недель и прибыл в Хайфу только 9 сентября.

Его появление в конторе электрической компании вызвало среди сотрудников ажиотаж. Они хорошо знали и уважали его, высоко ценили, как талантливого управляющего и инженера. И небыли удивлены назначением его президентом Национального комитета. Многие не ожидали его внезапного возвращения, полагая, что деятельность руководителя ишува более желательна для него. Ему было на кого оставить компанию. Он сам подбирал и принимал на работу ближний круг людей, которые управляли отделами и на которых он мог положиться. Брат многие годы находился рядом с ним и несколько лет назад Пинхас назначил его своим заместителем. В компании уже работали сотни инженеров и техников и тысячи квалифицированных рабочих. Но только его брат знал о постигшей Рутенберга неудаче и глубоком разочаровании в деятельности, в которой видел инструмент для преобразований и реформ.

Пинхас зашёл в кабинет Абрама, когда он говорил с кем-то по телефону. Лицо брата преобразилось гримасой удивления.

— Ну, Пинхас, не ожидал, — произнёс он, обнимая его за плечи. — Ты когда приехал?

— Сегодня утром. И сразу сюда. Почувствовал вдруг, что соскучился. Соскучился по делу, которое всегда любил. Рассказывай, что у вас.

— Строительство в Нахараим завершается. Есть, конечно, проблемы. Две недели назад был там. А потом, ты же знаешь, я должен был находиться в Хайфе. Роды прошли в больнице, в которой Фаина главный врач. По высшему разряду.

— Хотел приехать на брит-милу и даже держать ребёнка на руках во время обрезания. Но жутко устал от бесконечных разговоров. Как назвали мальчика?

— Давидом.

— Прекрасное имя, брат.

— Приходи сегодня к нам. Фаина будет рада. Я ей сейчас позвоню.

Он набрал домашний номер.

— Фаня, это Абрам. Знаешь, кто у меня сейчас в кабинете? Пинхас. Сегодня сошёл на берег и сразу к нам. Попроси Веред что-нибудь приготовить. Я приду с ним. Он хочет увидеть племянника.

Абрам вернул трубку на телефонный аппарат и взглянул на брата.

— Жене помогает домработница, молодая женщина.

— Это правильно, — произнёс Пинхас. — Тебе и Фане нужно заниматься тем, к чему у вас есть призвание.

Он сел на стул и посмотрел в окно. Оттуда в комнату проникали горячие лучи света. Голубое безукоризненной чистоты небо распласталось над городом и уходящим за горизонт заливом.

— Завтра, наверное, отправлюсь на Иордан. Хочется окунуться в работу. Акционеры ждут окончания строительства и своих дивидендов.

— Я поеду с тобой.

— Не надо, ты уже наездился. Фаине сейчас трудно. Она нуждается в твоей поддержке.

Он вышел из кабинета и прошёлся по коридору. Все, кто встречался ему, улыбались и приветствовали его. Он в ответ жал им руки и дружески хлопал по плечам.

В доме младшего брата с рождением сына всё переменилось. Пинхас сразу почувствовал это. Миловидная Веред успела приготовить и накрыла на стол. Фаина дала ему на руки мальчонка, который улыбался ему и касался пальчиками его лица. Его сердце отозвалось тихой печалью. Он вспомнил, как много лет назад носил на руках своих сыновей. А потом Валю, которую с нежданной отцовской нежностью называл Вавой. Всё осталось в далёком прошлом. Теперь он одинок и нездоров. Встреча с Анной, возможно, поставила на его личной жизни большую конечную точку. Она бы никогда не согласилась разделить с ним его жизнь в этой стране, которую любил и неистово желал сделать лучше. Пиня права. Он безнадёжно женат на Палестине.

Ночевал Рутенберг у себя в квартире, а на следующее утро выехал в Нахараим. В Иорданской долине в сентябре всегда жарко. Но в его большом доме в посёлке Тель-Ор прохлада сохранялась весь день. Из окон дома хорошо просматривалась почти вся территория строительства. Там несколько раз в неделю он проводил совещания. Три года назад он сам определил его место. Работа отвлекала от воспоминаний о драме, которую пережил в Лондоне. Лишь в конце дня он переживал своё одиночество. Он понимал, что Пиня не та женщина, которая была готова посвятить ему свою жизнь. Он поднимался рано, выходил из дома, шёл в рассветной дымке в большую столовую, где завтракал вместе со служащими, инженерами и мастерами. Он был доволен: строительство близилось к завершению. Проблемы, которые всякий раз возникали, он решал вместе с его специалистами. Ему звонил из Иерусалима Бен-Цви и сообщал о предстоящем заседании исполкома и повестке дня. Рутенберг давал советы и ссылался на сложное положение на электростанции.

Уже в Европе он узнал об окончании двухмесячной инспекционной поездки Хоуп-Симпсона в Эрец-Исраэль. Он был направлен туда Пасфилдом для расследования обстановки, вызвавшей в 1929 году массовые беспорядки, и проверки выводов комиссии Шоу. Либеральный политик, член британского парламента, Джон Хоуп-Симпсон подготовил свой отчёт и передал его министру. Бен-Цви сообщал Рутенбергу о содержании его выводов и говорил об их опасных последствиях. Публикация правительством Белой книги с приложением отчёта Хоуп-Симпсона стала бы тяжёлым ударом по политике национального очага. Рутенберг понял ещё в Париже, что Вейцман бороться не готов. Нужно было немедленно остановить правительство.

Он послал телеграмму Уормсеру, доверенному человеку барона Ротшильда, и через него даже его сыну Джеймсу. В ней он обвинил Вейцмана в сокрытии информации от его соратников. Он сообщил, что Вейцман был осведомлён о содержании отчёта Хоуп-Симпсона уже в дни конференции сионистской организации в Берлине. Сегодня ему известны подробности этого документа, и он взывает о помощи барона. Принятие рекомендаций Хоуп-Симпсона, утверждал Рутенберг, означает отказ Британии от политики национального дома. Они лишь помогут радикальным элементам в арабском лагере, стремящимся нанести удар по насущным интересам страны. «Единственной жертвой этой глупости правительства и наших лидеров» станет еврейский ишув в Эрец-Исраэль. Поэтому необходимо немедленно обратиться к премьер-министру и министрам правительства и убедить их воздержаться от публикации документов.

Миновали десять дней. Строительство станции шло полным ходом. А в Иерусалиме его ждали неотложные дела. Он позвонил Бен-Цви и сказал, что завтра будет в городе. Рано утром Ролс-Ройс проехал по мосту через Иордан и повернул на юг. В полдень Рутенберг уже входил в здание Ваада Леуми.

Бен-Цви, его заместитель, находился у себя в кабинете. С нескрываемым удовлетворением он взглянул на друга.

— Рад тебя видеть, Пинхас. Много проблем. Нужно решать.

— Давай-ка, Ицхак, завтра соберём людей. Лучше всего утром часов в девять.

— Хорошо, Пинхас. Я этим займусь. Отдыхай пока.

— Тогда я пошёл. Голова гудит от жары и мотора.

Он пожал Ицхаку руку, спустился во двор и подошёл к водителю.

— Я пройдусь, Бени. Тут недалеко. Ты пока свободен. Завтра скажу, куда поедем.

По дороге домой он купил в Мамиле газеты и пообедал в ресторане. Потом ещё долго сидел там, листая страницы היום דאר и דבר и посматривая через окно на редких прохожих. В квартире он разделся, принял душ и прилёг на диван. Усталость смежила его веки, и он провалился в глубокий спасительный сон. Он проснулся, когда было уже темно. Он вскипятил воду и заварил себе чаю. Из купленных днём в маколете халы, сливочного масла и козьего сыра приготовил бутерброд и с аппетитом его съел.

Когда он утром вошёл в зал заседаний, там его уже ждали. Он отсутствовал почти полгода, и члены исполкома были рады его возвращению. Председательствующий Ремез сразу предоставил ему слово.

— Товарищи, прежде всего я требую абсолютного соблюдения тайны. Сказанное сегодня здесь не должно проникнуть за стены этого помещения. В Лондоне я провёл немало встреч с премьер-министром и членами правительства Британии. Не буду говорить об этом много, так как в своих письмах я подробно писал об этом. К сожалению, моё состоящее из восьми пунктов предложение политических и административных реформ было отклонено. Причиной явилось вмешательство Верховного комиссара, не скрывающего своих симпатий к арабам. Ему легко удалось убедить министра колоний.

— Моя главная цель сейчас, — продолжил Рутенберг, — создать поселенческий фонд с большим основным капиталом. Я верю, что единственный выход из проблем ишува в практических действиях и экономическом развитии. Планирование большого поселенческого общества я начал ещё до своего присоединения к Национальному комитету. Увы, в этом вопросе, как и в других делах, столкнулся с сопротивлением Вейцмана и его сионистского аппарата. Еврейское агентство учредило комиссию из трёх человек, действовавших без согласования со мной и против моих идей. Я был вынужден прекратить деятельность в фонде и уволиться. Что касается моей инициативы, она представляет собой попытку продвинуть сионистскую политику на конструктивной и хозяйственной основе. Я убеждал Вейцмана поддержать её. Но ему и его коллегам важнее не реальное развитие Эрец-Исраэль, а политика.

Временами его останавливали и задавали вопросы. Он отвечал и продолжал свою речь.

— В моём плане были и политические предложения. Это учреждение двух законодательных советов — кнессета Израиля для евреев и кнессета Ишмаэля для арабов. Мне пришлось бороться против ложного освещения в арабской прессе вопроса покупки земель. Якобы я представил правительству Британии компромиссную идею, дающую преимущественное право евреям приобретать земли во всех частях Эрец-Исраэль. Но моё прагматичное предложение на самом деле нацелено на то, чтобы успокоить арабское население, снять напряжение, вызванное бесконтрольными действиями покупателей. Ведь лишенные земли феллахи представляют большую опасность. Их недовольство год назад стало одной из причин массовых погромов. Да и сейчас этот вопрос создаёт обстановку беспокойства и волнения. Британское правительство по предложению Ченселлора решило разработать земельный закон, который установил бы жёсткие границы для евреев. Только моё вмешательство задержало его принятие.

— Что намерено делать правительство? — спросил кто-то из зала.

— Оно готовится к отступлению от своих обязательств, на основе которых Лига Наций предоставила Британии мандат на управление Палестиной. Белая книга, ограничивающая права ишува и репатриацию, написана и скоро может увидеть свет. Недавно я отправил телеграмму Ротшильду с требованием остановить её публикацию. Думаю, это вряд ли поможет. Мне кажется, следует призвать весь наш народ к противостоянию правительству.

— Вейцман тоже так считает? — спросил Кацнельсон.

— Он сумел добиться после войны принятия Декларации Бальфура и настоял на получении от Лиги Наций мандата на Палестину. В этом его большая заслуга. Проблема Вейцмана в том, что все годы он верил в Британию и полагался на крепкую связь с ней. А сейчас, когда нужно восстать против неё, он не смеет себе этого позволить. Поэтому неуверенность и метания. Но он всё же решился прервать отношения с правительством и в знак протеста уйти из руководства еврейского агентства. То же сделали Варбург и лорд Мельчет. Грех Вейцмана двойной: уже в Берлине он знал о тревожных выводах отчёта Хоуп-Симпсона, но не рассказал о них никому, и разбазарил драгоценное время, необходимое для организации еврейского народа в этот трудный час.

— А что делать нам, что будет с ишувом? — услышал Пинхас возглас из зала.

— В руководство национального комитета год назад меня привели две основные идеи. Они и сейчас справедливы и верны. Это, во-первых, мобилизация всех сил еврейского народа на ускоренное и напряженное действие в области хозяйственного развития. И во-вторых, утверждение ишува в Эрец-Исраэль, как источника высших полномочий. Он определяет, что хорошо и что нужно для Эрец-Исраэль в этот час. Но нужно смотреть правде в глаза. Наше положение катастрофическое. Сионистская организация в состоянии агонии. Я не думаю, что ревизионисты её спасут. Сохнут может взорваться каждый день. В мире тяжёлый экономический кризис и депрессия. И в таком трагическом положении нет у нас ни лидерства, ни руководства и ни денег. По моему мнению, ишув Эрец-Исраэль может спасти сионизм и еврейский народ от гибели.

Зал взволновано дышал, все с надеждой глядели на него. У них есть самостоятельный и сильный лидер, твёрдый дух которого выведет ишув и сионистское движение из этого положения. Все почувствовали серьёзность этого часа и ожидали его твёрдого решения добиться перелома.

— Но я не хотел бы вводить вас в заблуждение. Я намерен уйти из Национального комитета. В эти дни ожидается прибытие в страну заместителя министра колоний Шейлса. 15 октября по окончании его визита я уволюсь со своей должности.

По залу заседаний пробежала волна недовольства и разочарования.

— Мы полагали, что ты продолжишь руководить Национальным комитетом, — сказал Бен-Цви. — Ведь ты только что заявил, что именно ишув спасёт нашу страну и народ.

— Хозяйственная деятельность, которой я всецело буду поглощён, потребует от меня всей энергии. Я не потяну два воза одновременно. Кроме того, в исполкоме есть достаточно талантливых людей, которые способны его возглавить. Вы их и сами знаете.

И самое главное. Если я сумею добиться успеха в моём деле, это поможет и вам. Ведь мы в одной лодке.

Из здания Ваада Леуми он вышел вместе с Бен-Цви.

— Я тебя понимаю, Пинхас. Ты потерпел болезненную неудачу с твоим планом. Твоё желание превратить его в план правительства не осуществилось. Это основная причина твоего отказа от президентства.

— Я до сих пор не могу с этим смириться, Ицхак. Но не только этот провал. Нам уже многое удалось. Ишув уже не тот, каким я его взял. И я действительно верю, что преобразование страны можно совершить только на путях экономического развития. Ицхак, ты умный и опытный человек. Возьми на себя руководство.

— Знаешь, я давно хотел тебе сказать, Пинхас. Ты потерпел неудачу в Лондоне, и не только из-за своего характера и темперамента. Просто ты не создан для политического сизифного дела, которое иногда требует уступок и компромиссов. Твоё надпартийное положение, казалось бы, даёт тебе определённое преимущество. В первое время, когда в стране бушевал кризис, это помогало тебе справляться с проблемами. Но зачастую это иллюзия. Когда за человеком стоит значительная общественная сила, власть её чувствует и не может игнорировать. Одиночка почти всегда обречён на проигрыш.

— Я, Ицхак, уже маршировал в России в партийных рядах. С меня хватит.

Друзья остановились на перекрёстке, обнялись и разошлись по домам.

Но Рутенберг в заявленный день из Национального комитета не ушёл. Вскоре ему стали известны подробности отчёта Хоупа-Симпсона и намерение правительства сопроводить его декларацией своей политики в Белой книге. Действовать нужно было немедленно. Он использовал свои связи с Малькольмом Макдональдом и при его посредничестве послал его отцу длинное письмо. В нём он призвал премьер-министра воздержаться от этого шага. Рутенберг воспользовался аргументами, которые были уже не новы. Письмо он закончил сильным доводом — принятие отчёта Хоуп-Симпсона повернёт против Британии 15 миллионов евреев всего мира.

Ответная телеграмма Малькольма подтвердила точку зрения Рутенберга. В ней сообщалось, что, если бы сионистское руководство своевременно выразило протест, ему бы удалось воспрепятствовать публикации. Сегодня, когда документы оформлены, правительство не может от них отвернуться. Телеграмма сильно расстроила Рутенберга. В Белой книге Пасфилда он видел тяжёлое унижение и удар по достоинству еврейского народа. Теперь он считал необходимым решительно разорвать отношения с правительством. И тут до него дошли слухи о письме Вейцмана министру колоний и его намерениях принять предложение правительства вступить в переговоры с комиссией кабинета министров. С политической линией Вейцмана нужно было бороться.

Рутенберг предпринял попытки найти союзников в руководстве Сохнута среди трёх важных групп в еврейском мире. Это были барон Эдмон де Ротшильд и его приближённые в Лондоне и Париже, еврейские лорды во главе с лордом Редингом, и оппозиционеры Вейцмана среди евреев Соединённых Штатов. Он направил телеграмму Варбургу. Положительный отклик из Америки поощрил его послать подробное письмо Роберту Сольду, одному из глав сионистской организации Соединённых Штатов. Готовность Вейцмана вести переговоры с правительством, написал Рутенберг, увековечит враждебную политику на многие поколения. По своему обыкновению он не обратился к барону напрямую, а направил письма его приближённым и советникам. В письме Уормсеру, доверенному лицу Эдмона де Ротшильда, он утверждал, что решения, принятые в Лондоне, временные и лучше подождать до тех пор, пока не будет сформировано более податливое правительство. Через три недели он обратился с письмом к Анри Франку, приближённому барона и одному из глав Палестинской еврейской колонизационной ассоциации. Неожиданно для Рутенберга содержание и формулировка письма Уормсеру вызвали сопротивление Ротшильда. «Барон не принимает твои воззрения на путь, которым следует идти при взаимодействии с английским правительством», — ответил ему Уормсер. Ваш довод, написал он, основывается на базисном непонимании сущности британской власти. Она не отступит никогда от заявленной политики. Всё, что можно сделать на данном этапе, это начать переговоры с правительством, чтобы прийти к разработке документов, приемлемых для обеих сторон. Вейцман ведёт себя логично и пошёл по единственно верному пути. А Франк от имени барона осудил попытки Рутенберга поднять еврейский народ против правительства Британии и его заявления против руководства Еврейского агентства. Ответ барона удивил его. Он просил передать Ротшильду, что неприятие им его предложений стало одним из решающих мотивов уйти из Национального комитета.

Рутенбергу осталось обратиться лишь к еврейским лордам. Он написал Редингу, что принятие Белой книги сегодня помешает вести борьбу против неё новому правительству, которое будет стоять во главе Британии. Он просил его мобилизовать лорда Мельчета на ещё одну попытку убедить Вейцмана отказаться от переговоров с правительством. От Рединга никакого ответа не последовало. Рутенберг предположил, что он его предложение отверг.

В ноябре он взвешивал требование руководства Национального комитета вновь отправиться в Лондон, чтобы на месте вести борьбу с политикой Вейцмана.

Но компромиссная позиция Брандайза и его людей, и прежде всего противоречивое мнение лорда Рединга и барона Ротшильда заставили его поездку отменить.

От Варбурга узнал Рутенберг о недовольстве Вейцмана и его беспокойстве за лидерство в Еврейском агентстве. Но от предложенного правительством обсуждения Белой книги и отчёта Хоуп-Симпсона Вейцман не отказался.

Нужно было что-то предпринять. Он позвонил Фредерику Кишу. Они встретились в приёмной Верховного комиссара. В кабинете они попросили Ченселлора официально передать правительству от имени ишува протест против отчёта Хоуп-Симпсона и политической декларации Пасфилда. Тот снисходительно согласился.

На следующий день Рутенберг опять приехал к Ченселлору. Комиссар его принял.

— Ну что у Вас? — спросил он.

— Хочу подать протест Национального комитета, о котором говорили вчера.

Рутенберг открыл папку и протянул Ченселлору подшитые листы бумаги.

— Хорошо, Пинхас. Я поручу своему секретарю отправить это сегодня. Я обратил внимание на Ваше неприятие политики Вейцмана и Еврейского агентства.

— Верно, господин Верховный комиссар. У нас с ними разные воззрения на отношения с правительством и проблемы Эрец-Исраэль. Но я никогда не возлагал больших надежд на политическую деятельность. В этом году я со всей страстью пытался защитить в Лондоне свой план из восьми пунктов, но потерпел неудачу. Возобладало ваше мнение. Сейчас я думаю, что принятие решений по вопросам нашей страны следует перенести в Иерусалим.

— Вы совершенно правы, господин Рутенберг. Для этого здесь я и мои служащие.

— В нынешней ситуации я считаю правильным вести активную экономическую деятельность. Как президент Национального комитета, я прошу Вашей поддержки проектов предприятий народного хозяйства.

— Я знаю о них и горячо приветствую, — улыбнулся Ченселлор. — Я не раз говорил, что Вы своими предприятиями сделали для Эрец-Исраэль и еврейского ишува больше, чем все политики и пропагандисты.

— Благодарю Вас, комиссар.

Рутенберг поднялся и вышел из кабинета. Он сознавал, что, призывая к бойкоту правительства, он рубил сук, на котором сидел. Поэтому он и решил уйти из политики и вернуться к конструктивной деятельности. У него большие планы, и ему необходимо восстановить дружеские отношения с Верховным комиссаром.

Рутенберг понял: его борьба с Вейцманом и руководством Сохнута, успехом не увенчалась. Рамсей Макдональд написал Хаиму Вейцману письмо, восстановившее престиж президента сионистской организации. Правительство его величества не отвернулось, конечно, от отчёта Хоуп-Симпсона и не отменило Белую книгу Пасфилда. Но комментарии премьер-министра к пунктам этой политической декларации фактически свели на нет силу действия этих пунктов. Угроза тяжёлого удара по развитию национального дома миновала. В министерстве колоний тоже подули новые ветры, и оно вернулось к прежней политике британского мандата.

Наступил 1931 год. В ишуве должны были состояться выборы. Решение Рутенберга уволиться и больше не участвовать в работе Национального комитета было непоколебимым. Но его душа не давала покоя и побуждала к действию. Он преодолел владевшее им стремление поскорее освободиться от деятельности, принёсшей ему так много неприятностей. Ведь он любил этих людей. Многие были его друзьями. Со всей энергией он взялся за подготовку выборов. Собрание депутатов избрало новый состав Национального комитета. Завершилось и его президентство. Рутенберг восседал во главе этого учреждения с пламенным желанием передать ишуву все права и полномочия и совершить переворот в отношениях ишува с сионистской организацией. Сегодня он уходил со своей должности расстроенный и больной. Он произнёс перед забитым депутатами залом полную пафоса речь и удалился. Но предчувствие твердило ему, что он вернётся. Ведь свою миссию он не закончил.

Рутенберг отправился в Нахараим, где завершалось строительство электрического предприятия. Сейчас оно стало его единственным утешением.

Глава III. Энергия для Эрец-Исраэль

Наводнение в Нахараим

В последние месяцы обнаружились сложные проблемы в функционировании разветвлённой механической системы. Но к концу января они были устранены, и Рутенберг надеялся, что в феврале запустит станцию в работу.

Строительство станции на Иордане продолжалось дольше, чем ожидалось. События 1929 года и участие его в руководстве ишува не дали ему возможность посвятить всё время электрической компании и предприятию в Нахараим. Задержки возникали прежде всего из-за технических проблем. Ещё до начала строительства станции Рутенберг и его инженеры были обеспечены многочисленной и детальной информацией. Это были данные об атмосферных осадках в этом районе, количестве воды, протекающей в Иордане и Ярмуке. Они содержали и статистические расчёты уровня Кинерета. Все они требовались для проектирования каналов, дамб и плотин и оптимального использования воды для производства электричества. Со временем, наблюдая за дождями и потоками воды в реках, он понял, что эти данные не точны. Расчёты пришлось изменить.

В начале февраля все приготовления были завершены. За окном его особняка лил проливной дождь. Западный ветер гнал по небу тёмные, насыщенные влагой тучи. Но дома было тепло. Ранним утром он растопил камин и теперь лишь подбрасывал в него сухие поленья. Рутенберг хорошо знал причуды здешней погоды. Буря рано или поздно прекратится. Так было всегда. Он сел за стол и начал писать лорду Редингу. Он всегда это делал. Это были его отчёты совету директоров. Он написал, что сейчас в Нахараим сильные дожди. Но когда они прекратятся, он поставит на проверку одну из двух больших турбин станции. У него нет сомнения, что она пройдёт успешно и через несколько месяцев станция заработает и начнёт снабжать потребителей электричеством.

Он попросил секретаря отправить письмо, и весь день провёл в раздумьях и переговорах с

инженерами.

Но погода, улучшения которой Рутенберг ожидал, ему изменила. На следующий день после посылки письма, в пятницу утром 13 февраля, огромная волна прорвала дамбы. Они не предназначались для приёма такого большого количества воды. Ему позвонил начальник строительства и сообщил о мощном наводнении на Ярмуке. Струи дождя текли по оконному стеклу. Но они не мешали ему наблюдать за разбушевавшейся стихией. Он видел мощные потоки воды, крушившие казавшиеся монолитными стены плотин. Силы небес на глазах рвали на куски его детище, с которым были связаны все его планы и надежды. Горечь и отчаяние наполнили его душу и перехватили дыхание. Нельзя показывать людям свою беспомощность и слабость, подумал он. И взял себя в руки. За четыре года вложено столько труда и сил. Повреждения и разрушения можно восстановить. Станцию обязательно запустим. Нужно подождать, пока стихия прекратит своё буйство. Тогда пройдём по станции.

Он разделся и лёг в постель. Уснуть не удавалось почти всю ночь. Только перед рассветом накопившаяся за ночь усталость провалила его в тревожный сон. К утру наводнение стало спадать. Рутенберг позвонил начальнику строительства и инженерам. После завтрака они вошли на территорию станции. В стенах одной из дамб разрыв составил около тридцати метров. Прорвались от напора воды и сливные траншеи. Водопад высотой четырнадцать метров ударил по трансформаторной подстанции. Все три трансформатора были повреждены.

Рутенберг собрал всех в комнате заседаний. Он видел их озабоченные печальные лица. Они нуждались в поддержке и утешении.

— Товарищи, вчера мы были свидетелями драмы, порушившей наши мечты. С тех пор, как в конце прошлого века турки стали заниматься водным хозяйством Эрец-Исраэль, таких наводнений не наблюдалось. Несколько лет назад я пересмотрел данные по Кинерету, Иордану и Ярмуку и сделал перерасчёт. Он заставил меня усомниться в способности дамб сдержать такие потоки. Я изменил размеры и прочность дамб. Мы построили дамбы, позволяющие принимать до 1000 кубометров воды в секунду. Но природа не была к нам милосердной. Волна, пришедшая из долины реки Ярмук, двигалась со скоростью 1200 кубометров в секунду. После такого удара в русле реки установился поток воды 600 кубометров в секунду. Такого наводнения не предполагал никто. Дамбы такого напора не выдержали. Водопад высотой 14 метров разбил оборудование трансформаторных подстанций. Такова картина на сегодня. Я прошу вас, товарищи, провести измерения объёма повреждений и доложить мне. Яков, какова предварительная оценка восстановительных работ?

— Думаю, Пинхас, стоимость затрат на ремонт всех сооружений и подстанции не менее 40 000 лир стерлинг.

— Мы уже потратили больше миллиона. Надеюсь, эту сумму в Британии я получу. Сколько времени, по-вашему, потребуется для восстановления станции?

— Не менее восьми месяцев, Пинхас, — сказал Шимон, начальник строительства.

— Так не будем терять драгоценное время. Начинаем работать. Станцию, товарищи, мы всё равно запустим.

Весь день прошёл в разговорах. В его кабинет заходили инженеры, прорабы и мастера. К концу дня у Рутенберга были уже все данные о повреждениях и способах их устранения. Он понял, что для пуска предприятия в эксплуатацию потребуется ещё один год. Его, конечно, удручала необходимость сообщить о происшедшем совету директоров. Вечером с тяжёлым сердцем он написал Редингу письмо. Утром оно было отправлено.

Весть о стихии стремительно разнеслась по стране. Воспрепятствовать этому Рутенберг не мог. Он прекрасно сознавал, как известие о разрушениях на станции воспримет еврейское население. Он не сообщил об этом и брату, полагая, что для него сейчас важней растить сына и помогать жене. Но брат приехал уже на следующий день.

— Я тебя не звал, Абрам, — произнёс Рутенберг, увидев его. — Ты нужен своему сыну. Станция — это моя затея и моя головная боль.

— Дома всё в порядке, Пинхас. В компании тоже. Тебе привет от Фаины. Пиня у нас была и тоже кланяется. По-моему, она очень жалеет, что отказала тебе. Мне об этом сказала жена.

— И что здесь будет делать Пиня? Я занят с утра до ночи. Такой удар по нервам. Я ей предлагал работу на станции. Она не захотела. А дважды в одну и ту же реку не войдёшь.

— Очень жаль, Пинхас. Я привёз фотографии. Вот, посмотри.

Он протянул ему несколько снимков. Рутенберг взял их, стал рассматривать, и улыбка пробежала по его лицу.

— Славный мальчик, весёлый. Да и вы с женой хороши. Ну ладно. Будешь жить у меня. Но я всё равно отошлю тебя домой.

Братья обнялись, и разговор постепенно перешёл на проблемы станции.

Ответ лорда Рединга, как и ожидал Рутенберг, не был слишком утешительным. Лорд, конечно, выразил сожаление. Он написал, что возникшие неприятности создали компании большие финансовые трудности. Ожидание владельцев акций получить прибыль на вложенный ими капитал не сбылось. Он даже намекнул, что сейчас, когда прогнозы Рутенберга и его инженеров оказались ошибочными, возможно, некоторые из акционеров потребуют остановить деятельность на станции до тех пор, пока не будет получен ещё один отзыв специалистов.

Отмена ввода станции, по крайней мере, на год нарушила все финансовые прогнозы компании. Владельцы акций ожидали дивиденды. А сейчас не только не получили прибыль — их просят инвестировать дополнительный капитал на устранение повреждений. Лорд Рединг обратился к акционерам, но вскоре пришёл к выводу, что денег они не дадут. Он обратился к американским еврейским учреждениям. Но и здесь спасать Палестинскую электрическую компанию не торопились. Тогда он написал Варбургу, что у него нет другого выхода, как обратиться на финансовый рынок Сити и попросить ссуду. Новые вкладчики, объяснил он, будут требовать представительства в руководстве. И образ электрической компании, как национального еврейского бизнеса, будет потерян.

Об этом он писал Рутенбергу, надеявшемуся получить деньги, приобрести стройматериалы и оборудование и приступить к работе. Как-то к нему в кабинет зашла группа рабочих. Один из них приблизился к Рутенбергу. В первое время, зная, что среди нанятых на строительство людей есть музыканты, он купил им рояль и другие музыкальные инструменты. По вечерам после работы они устраивали концерты. На них приходил и Пинхас. А сейчас он узнал этого человека. Это был пианист, не раз игравший на рояле его любимого Бетховена.

— Господин управляющий, нам стало известно о Ваших проблемах. Мы посовещались и решили работать бесплатно. Только, конечно, чтобы нас всё-таки кормили.

— Я тебя хорошо помню, дружище, — усмехнулся Рутенберг. — Ты прекрасный пианист. Да и все на станции отлично работали. Я надеюсь, нам будет, чем вас всех отблагодарить. Наша компания вскоре должна получить ссуду и продолжит платить вам зарплату. Но я вам, парни, очень благодарен.

Пианист молча кивнул. Они вышли из кабинета, и Рутенберг проводил их взглядом. Он не допускал на своём предприятии создания профсоюзного комитета. Как социалист, он, конечно, не возражал бы против него. Но он был бизнесменом, предпринимателем, человеком дела. Поэтому, создавая наилучшие условия для своих работников, он не видел смысла в организации, которая, по его мнению, мешала бы работе. Теперь, после этого короткого, неожиданного разговора, он был уверен в том, что был прав и что на них можно положиться.

Триумф

Компания ссуду получила. Рутенберг и работники предприятия весь год занимались устранением повреждений и обновлением вышедшего из строя оборудования. На несколько месяцев дополнительно ещё наняли рабочих. Восстановили систему дамб и забитых мусором сливных траншей. Рутенберг ждал проливных дождей будущей зимы.

В конце года в Палестину прибыл лорд Рединг. Рутенберг попросил своего коллегу, директора тель-авивской электрической компании, встретить его в порту Яффо. Он позвонил и Меиру Дизенгофу. Друзья решили, что для такого высокого гостя нужно устроить приём. Его организовали в ратуше Тель-Авива на улице Бялик. В ответ на приветствия мэра города он заявил, что приехал не с государственной миссией.

— Господа, благодарю вас за тёплый приём. У меня были два повода посетить эту страну. Во-первых, я хочу ознакомиться с её деятельностью. До сих пор о её работе я знал лишь по письмам и чертежам. Директор компании Яффо уже показал мне электростанцию, трансформаторные подстанции и линии электропередачи. Это значительно больше того, что я себе представлял. А вторая причина моего приезда — страстное желание увидеть Тель-Авив и Эрец-Исраэль.

— Вы являетесь президентом Палестинской электрической компании и, конечно, хорошо знаете Пинхаса Рутенберга. — сказал Дизенгоф. — Каково Ваше мнение о нём?

— Превосходное. Я не знаю ни одного человека подобного ему. Все достижения электрической компанией благодаря ему, его гениальности и непоколебимой энергии.

Через несколько дней Рутенберг встретил лорда в Нахараим. Он поселился в доме Рутенберга в комнатах для гостей. Утром после завтрака, который подали им в гостиной их дома, они долго ходили по территории предприятия. Пинхас объяснял высокому гостю устройство станции, показывал дамбы, плотины, каналы и оборудование.

— Грандиозно, Пинхас. Я под большим впечатлением от огромного размаха работ и огромных зданий. На Ближнем Востоке предприятий такого масштаба ещё нет. У меня нет сомнений, станция будет работать.

— Несколько дней назад я со своими инженерами запустил турбины. Это необходимо для проверки всех элементов системы, которая предназначена для преобразования энергии потока воды в электрическую энергию. Испытания прошли успешно. Первая турбина проработала восемь часов. Вторая тоже. Потом мы запустили их одновременно. Завтра мы хотим подключить генераторы к сети предприятия и посёлку Тель-Ор.

— Мне интересно будет это наблюдать, — произнёс Рединг. — Если всё получится, значит можно осветить всю страну.

— Надеюсь, что получится.

На следующее утро они вошли в турбинный зал. Инженеры уже провели подготовку к запуску и ждали команды Рутенберга.

— Начали, — коротко сказал Пинхас.

Он услышал шум хлынувшего потока воды, загудели турбины и соединённые с ними генераторы. Рединг и Рутенберг вышли на террасу, откуда была видна вся территория. В этот момент зажглись все фонари, и они услышали отдалённый рёв толпы. Торжествовали все находящиеся вокруг станции люди.

— Поздравляю, Пинхас. Всё работает.

— Да, это замечательно. Станция производит электричество.

— Я, наверно, завтра уеду, — произнёс лорд. — Пора возвращаться в Лондон.

— Скоро начнутся дожди. Нам нужно проверить функционирование всей водной системы.

— Я буду ждать твоего сообщения, Пинхас.

В особняк они вернулись пешком. По дороге рабочие и служащие поздравляли их, улыбались и с любопытством смотрели на идущего рядом с Рутенбергом благородного гостя.

В конце декабря и в январе прошли обильные дожди. Они заполнили Кинерет и русла рек, водохранилище и каналы станции приняли воду. Тринадцатого февраля, ровно через год после того яростного наводнения, Рутенберг написал лорду Редингу. Он сообщил, что Ярмук поднялся на свои берега, водохранилище наполнилось и много воды протекло в сливных траншеях и каналах, клапаны и задвижки выполнили свою задачу, и станция не претерпела никакого ущерба. Скоро, обещал он, станция начнёт снабжение электричеством потребителей Хайфы и Яффо.

Официальное введение станции в строй совет директоров назначил на 9 июня, на начало праздника Шавуот. Рутенберг, закончив приготовления в Нахарии, вернулся в Хайфу. Он составил список лиц в стране и в Британии, и им всем послали телеграммы, извещающие об окончании строительства и пуске электростанции в эксплуатацию. Среди адресатов были Уинстон Черчилль, Джон Шакборо и Верховные комиссары Герберт Сэмюэль, Плумер и Ченселлор. На открытие Рутенберг пригласил только недавно вступившего в должность Верховного комиссара генерала Артура Ваучопа.

Намерение провести церемонию открытия в Нахараим главам Еврейского агентства было известно из бесед с властями страны. Но перед ними Рутенберг не отчитывался и на церемонию их не пригласил.

На открытие станции прибыли Артур Ваучоп, эмир Абдалла и британский губернатор эмирата Трансиордания полковник Кокс. Не было ни журналистов, ни многочисленных гостей. Электрическая компания хотела провести церемонию просто и благопристойно.

Рутенберг выступил первым. Волнения были уже позади. Он уверен в своей станции, которой отдал четыре с половиной года своей жизни. Он говорил спокойно, с пафосом и радостным настроением.

— Сегодня с открытием первой на Иордане гидроэлектростанции завершается важная глава истории Эрец-Исраэль, история скрытного процесса возрождения опустошённой и заброшенной страны, оставленной богом и человеком. Благородный английский народ будет гордиться тем, что помог и поддержал нашу инициативу.

Он сказал, что предприятие строили евреи и арабы, и что их совместная и дружная работа вызвала взаимное уважение и симпатию. Он, разумеется, напомнил о том, что первые финансовые средства, которые позволили ему начать работу, пришли из сионистской организации. Но особенно благодарил Черчилля, Шакборо, всех Верховных комиссаров. Рутенберг не забыл отметить великодушную помощь эмира Абдаллы. Он, конечно, сказал о лорде Рединге и других членах совета директоров, чья энергия и вера способствовали успешному завершению строительства.

Запустили турбины, и все гости подошли к камере, где находился главный выключатель. Инженер привычно взялся за его рукоятку, и электрическая энергия потекла по высоковольтным линиям электропередач. Раздались бурные аплодисменты, и Артуру Ваучопу передали ножницы, чтобы разрезать ленту. После этого с речью выступил и Ваучоп.

На следующий день газеты опубликовали отчёт о торжественной церемонии открытия станции. Рутенберг стал получать телеграммы с поздравлениями и благословениями в честь открытия электростанции. В эти дни он вновь стал в стране самым популярным человеком. Телеграммы с благодарностями пришли и из Британии от Черчилля, Шакборо, Сэмюэля, Плумера, Ченселлора и Рединга.

Но праздник омрачило столкновение между Рутенбергом и руководством Сохнут. В церемонии открытия не присутствовал ни один его представитель. Вначале пришло короткое рукописное письмо от Моше Чертока, затем длинное и гневное письмо от начальника политического отдела Сохнут Хаима Арлозорова. Тот обвинил его предприятие в стремлении получать доходы и в том, что его цель отнять у Еврейского агентства законное право представлять ишув и его интересы. Сионистская организация дала значительный взнос в становление идеи электричества и его осуществление, писал Арлозоров и утверждал, что он унизил её престиж. Пинхас в ответном письме в подробности вдаваться не стал. Только намекнул на недружеское отношение сионистской организации к его предприятию. А то, почему не были приглашены на церемонию представители Сохнута, объяснил решением совета директоров пригласить только Верховного комиссара. А Сэр Артур Ваучоп уже сам послал приглашение Абдалле и полковнику Коксу. Рутенберг не мог, разумеется, отвергнуть его инициативу.

Тяжело далось ему решение не оспаривать мнение совета директоров. Он всегда заявлял, что его полномочия в управлении компанией велики, и он никогда не примет диктата и не предпримет шаги, противоречащие его убеждению. Он мог бы указать на их ошибку и потребовать её исправления. Конечно, все расходы первых проверок, обследования и прочие вопросы, связанные с подготовкой прошения на концессии, были оплачены сионистской организацией. Но он не мог простить Вейцману обвинения и неутомимые попытки оклеветать его и его предприятие. Он помнил настойчивые заявления Вейцмана и его друзей, что нельзя передавать управление электрической компанией в руки тех, для кого интересы национального дома второстепенны. А Рутенберг утверждал, что Рединг, барон и другие его друзья по совету директоров заботятся об интересах еврейского народа не меньше, чем лидеры сионистской организации. Да, он хотел, чтобы его концессия была сионистским проектом. Он пошёл в Сити Лондона не потому, что гнушался национального капитала, а потому, что учреждения сионистского движения не могли предоставить в его распоряжение требуемый капитал. Этому помешали противоречия между еврейскими лидерами Европы и Америки. В тяжёлое время кризиса, который мог похоронить еврейский ишув, он дал работу тысячам людей. И всё-таки станцию он построил. Построил для еврейского народа, в Эрец-Исраэль, для страны, ставшей ему родиной.

Электростанция на Хуле

Какое-то время Рутенберг ещё оставался у себя в особняке в Нахараим, чтобы подготовить отчёт для совета директоров. По вечерам, когда солнце уходило на запад за холмы, и спадал летной зной, он выходил во двор, чтобы послушать отдалённый шум падающей из-под пола турбинного зала воды.

Через несколько дней он попрощался со служащими станции и вернулся в Хайфу. Он мог бы поехать в Лондон и побродить по его улицам и паркам, и подышать свежим, напоённым океанской влагой летним воздухом. Но безнадёжная борьба с правительством и сионистским руководством за план восьми пунктов ещё будоражила недра его памяти. Нет, Британия, как арена политической деятельности ему уже не интересна. Он пришёл к выводу, что все проблемы должны решаться в Иерусалиме.

Сотрудниками встретили его с большим воодушевлением. Это было важней любых обрушившихся на него в последние дни похвал. Газеты восторженно писали о нём и его станции на Иордане. Телеграммы от знаменитых людей поздравляли его с победой. Но работники электрической компании проектировали её, участвовали в строительстве и наблюдали за его ходом четыре с половиной года. Они-то знали и вынесли всё. Поэтому Рутенберг не поскупился и выделил деньги на банкет. Они его заслужили. Он рассказал о церемонии открытия станции и показывал всем снимок, на котором на фоне огромного здания станции запечатлелись все присутствовавшие важные гости. Брат был там с ним и на фотографии он выделялся чёрным, как у Пинхаса, костюмом, высоким ростом и блеском круглых очков.

На другой день к нему в кабинет зашёл Авраам и пригласил его вечером в гости.

— А Фаине не тяжело? Давид ещё совсем маленький.

— Всё нормально, Пинхас. Ты же знаешь, у неё есть помощница.

— Хорошо, за неимением своей семьи буду получать удовольствие от твоей.

Авраам про себя усмехнулся, но брату ничего не сказал.

Они жили недалеко друг от друга, и Пинхас с работы отправился домой. Принял душ и прилёг отдохнуть. Ветерок с залива пошевеливал занавески открытого окна. Здесь у моря хорошо дышалось.

В квартире Авраама все ждали его прихода. Фаина и молодая женщина приготовили и накрыли в гостиной стол. Рутенберг сразу заметил Пиню. Она поднялась ему навстречу и протянула руку. Она прекрасно выглядела, смуглая кожа, покрывшаяся ранним загаром, очень её молодила.

— Здравствуй, Пинхас, — улыбнулась она, позволив ему ещё подержать её руку в своей. — Я вижу, ты не разучился целовать женщинам руку.

— В последнее время, Пиня, приходится заниматься этим очень редко. Меня окружают сугубо мужские компании. Ну, разве что Рединг или Херст появятся с жёнами на светском рауте. Да, честно говоря, столько дел, что не до женщин.

— Надеюсь, Пинхас, я тебя не утомлю своим присутствием.

— Наоборот, буду рад.

Он проводил её к столу, усадил на стул и сел рядом с ней. Фаина поприветствовала брата мужа и заговорщически подмигнула подруге. Авраам разлил по рюмкам Каберне и поднялся над столом.

— В стенах моего дома хочу приветствовать моего дорогого брата. Не буду говорить банальностей, что наша огромная станция в Нахараим — плод коллективного труда очень многих людей. Это правда. Но Пинхас был создателем компании, генератором идеи и главным проектировщиком, источником энергии, вдохновителем и организатором. Чтобы создать такую станцию, нужно горячо любить эту страну. Эта любовь и давала ему силы. За тебя, Пинхас.

— Спасибо, Абрам. Не думал, что ты умеешь так хорошо говорить. Я давно уже понял, что эта способность нужна не только политику. Управляющий компанией тоже должен уметь выражать свои мысли.

Он был в хорошем настроении, много рассказывал о происшествиях на строительстве и шутил. Потом взял племянника на руки. Малыш смеялся, роняя соску из беззубого рта. Потом пошёл провожать Пиню. Когда они остановились у её дома, он спросил:

— У тебя кто-то появился? Ты такая красивая женщина. Не может быть, чтобы рядом с тобой не было мужчины.

— Мужчин вокруг меня много, Пинхас. Но они мне не подходят.

— Я не понимаю тебя.

— Потому что никто не идёт ни в какое сравнение с тобой.

Она потянулась к нему, взглянула в глаза и поцеловала в губы. Потом потянула за собой. Утром он проснулся рядом с ней, счастливый и умиротворённый.

Он, как никто другой в стране, понимал, в какой мере работа станции зависит от уровня воды в Кинерете. Для него не был тайной замысел Сионистской организации осушить долину Хулы, возникший в середине двадцатых годов. Некоторое время он даже поддерживал его. Но со временем, особенно когда он стал получать данные об изменении водного режима в Кинерете во время работы станции в Нахараим, пришло понимание, что этот проект может пагубно сказаться на его планах.

Эрец-Исраэль в конце оттоманской власти была обильным пастбищем для охотников за концессиями. Режим никогда не отказывался от сторонних источников дохода. Право использовать воды Эрец-Исраэль для производства электрической энергии агенты власти Абеда Аль-Хамида Второго предоставили в руки Еврипида Мавроматиса. Султан ответил положительно и на просьбу господ Сурсук и Бейхум, братьев Салим из Бейрута. За несколько месяцев до начала войны он предоставил им полную концессию на использование озера Хула, чтобы осушить его и подготовить для сельскохозяйственных нужд. Но ни у кого не было иллюзий в степени желания владельцев концессии приступить немедленно к выполнению этой работы. Концессии в Эрец Исраэль рассматривались, как монета для торговца, и владельцы концессии ожидали доходы не от использования концессии и его осуществления, а от её продажи другим. Концессии передавались из рук в руки, и при каждой такой сделке росла её цена. Война и её результаты усложнили возможности её осуществления. Территория, включённая в концессию Хулы перед войной, распространилась сейчас в области суверенитета двух суверенных единиц: часть в Эрец-Исраэль и часть на территорию французского мандата в Сирии. Тогда владельцы концессии обратились к разным экономическим инстанциям и предложили им концессию на продажу. В середине двадцатых годов выяснилось, что сионистская организация является одним из кандидатов на её покупку. Рутенберг следил за этой сделкой, понимая, что Вейцману она нужна больше для пропагандистских целей, чем в качестве реального плана. В конце 1925 года представители сионистской организации и братья Салим подписали соглашение, в соответствии с которой концессия перейдёт сионистам за 90 000 лир стерлинг. И тут пришло время действовать Рутенбергу. Ведь использование вод долины Хула было частью и его концессии. В беседе с сотрудником министерства колоний Клаосоном он объяснил, что и у электрической компании есть интерес в немедленном осуществлении этого проекта. Использование идеи осушения Хулы есть в положении о водном хозяйстве Эрец-Исраэль. Электрическая компания, владеющая концессией по использованию вод страны для производства энергии, является, разумеется, стороной интереса. Тем временем специалисты сионистской организации проверили и нашли, что территория концессии сама слишком мала и её оздоровление будет стоить много крови, которая не сопоставима с небольшим размером земли. А по завершении исследования Сионистской организации стало ясно, что стоимость осушения озера составляет 2,000 000 лир стерлинг, и что территория, которая будет приготовлена, позволит поселить лишь 2000 семей. Но разразился экономический кризис, и приобретение концессии застопорилось. К тридцатому году на Хуле ещё ничего не было сделано. И тут о ней узнал вступивший в должность Верховного комиссара Артур Ваучоп. Идея осушения Хулы была принята им с воодушевлением. Ему, как колониалисту, нужно было показать свою деятельность во имя всего населения Эрец-Исраэль и интересов Британии. При этом британский налогоплательщик освобождался от оплаты за управление этой страной. В предприятие будут вложены еврейские деньги, и правительство получит из рук вкладчиков, после завершения работ, продуктивные и подходящие для обработки части земли, на которые правительство поселит арабов-лишенцев.

Со временем Хула всё больше становилась мощным сионистским мифом. Сионистская организация для осуществления этого проекта создала компанию, руководил которой доктор Морис Хакстер. Рутенберг до поры не вмешивался, наблюдая за его действиями со стороны. Но события последнего времени вызывали беспокойство. Правительство в Лондоне уже не скрывало своё намерение создать на территории Эрец-Исраэль два государства. До сих пор эмират Трансиордания государственного статуса не имел и Рутенберг, разрабатывая план большой корпорации, предполагал использовать для неё значительную территорию к востоку от Иордана. Однажды по делам электрической компании он оказался в Иерусалиме. Закончив дела в Национальном комитете и поговорив с Бен-Цви, заменившим его на посту президента, он собирался уже выехать в Хайфу, когда получил приглашение от Верховного комиссара зайти к нему для важного разговора. Его резиденция находилась на улице Пророков в Бейт-Маханаим и примыкала к Русскому подворью. Он решил пройтись и предупредил своего водителя, что задержится.

С Артуром Ваучопом у него были хорошие деловые отношения. Генерал британской армии, он уважал деловых энергичных людей, к которым относил и Рутенберга. В последнее время Пинхас не раз высказывал своё особое мнение о проекте Хула. Сейчас он был почти уверен, что Верховный комиссар поднимет именно этот вопрос. Предчувствие его не обмануло.

После приветствия Ваучоп внимательно посмотрел на Рутенберга.

— Пинхас, ко мне сегодня заходил Морис Хакстер. Он озабочен проблемами своей компании. Он заявил, что именно Вы сегодня представляете его главное препятствие. Что случилось?

— Я до недавнего времени не возражал против осушения Хулы. Я понимаю, что для Вейцмана и руководства Сохнут это очень важный проект, и не препятствовал ему. Хотя, конечно, мой подход несколько отличается от предлагаемого Хакстером.

— Я слышал о Вашем замысле построить ещё одну электростанцию к северу от Кинерета.

— Да, сэр. Поверьте, это не каприз, а острая необходимость. Я предвижу большие географические изменения в будущем. Трансиордания получит статус государства, и станция в Нахараим перейдёт в руки эмира Абдаллы. Поэтому я считаю необходимым построить станцию на земле, которая при любых преобразованиях останется еврейской.

— Я Вас, Пинхас, хорошо понимаю.

— Есть ещё один аспект проблемы. В текст моей иорданской концессии внесены ограничения на количество воды, которое может быть взято из Кинерета для производства электричества. Там даже указан минимальный уровень воды в озере, который мне не позволено переходить. При осушении Хулы уменьшится количество воды, втекающее в Кинерет, и уровень воды в нём упадёт. Это ударит, так или иначе, по предприятию в Нахараим. В его распоряжении не будет количества воды, необходимого для запуска турбин.

— Не скрою, господин Рутенберг, что моё правительство заинтересовано в этом проекте. Мы можем поселить там феллахов, оставшихся без земли после продажи её еврейским покупателям. Это позволить успокоить лишенцев и их главарей, смирить беспорядки и недовольство в стране.

— Я это прекрасно понимаю, сэр. Но осушение Хулы чрезвычайно дорогая затея. Я не думаю, что ей нет подходящей альтернативы. И вижу в ней лишь символический жест, а не серьёзный подход к решению земельной проблемы.

— Я ещё раз убедился в Вашей честности и твёрдости суждения, Пинхас. Но я не думаю, что Ваши коллеги-сионисты изменят своё решение. Благодарю Вас за беседу.

Рутенберг вышел из Бейт-Маханаим и пошёл по улице, справа от которой, на Русском подворье, блестели на солнце купола Троицкой церкви. Он объяснил Верховному комиссару свою точку зрения и почувствовал заметное облегчение. Небо над головой сияло бездонной голубизной и чистотой. Ему хорошо и легко дышалось.

Его разговор с Ваучопом неожиданно для него самого оказался успешным. Правительство, прежде оказывавшее активную поддержку идее осушения Хулы, теперь действовало осторожно и выжидательно. На многочисленном совещании представителей Еврейского национального фонда, компании подготовки ишува, Палестинского еврейского колонизационного общества и руководства Сохнут Морис Хакстер заявил, что видит два препятствия, задерживающих выполнение проекта: правительство и электрическую компанию. Он утверждал, что сопротивление Рутенберга фактически остановило строительство предприятия. Хакстер просил предпринять усилия и убедить Рутенберга снять его неприятие. Да и правительство не могло изменить водное хозяйство без согласия электрической компании. К нему обратился и Феликс Варбург. Он ответил ему так:

«В случае начала войны и в любой другой час тяжелого испытания, не будет возможно вообще какое-либо упорядоченное снабжение топливом, и поэтому не станет возможным обеспечить потребителей электрической энергией. Поэтому, с точки зрения общего блага для Эрец Исраэль, использование разницы высот в 275 метров между озером Хула и Кинеретом для производства энергии и главным образом дешёвой энергии, значительно важней, чем поселение нескольких сотен, и даже тысяч еврейских и арабских семей на болотах Хулы».

Лидеры сионистских учреждений и организаций отказались рассматривать его аргументы и обвинили в поведении, наносящем ущерб национальным интересам.

Миссия поговорить с Рутенбергом не миновала и Бен-Гуриона. Однажды он попросил Пинхаса заглянуть к нему. Их отношения, начавшиеся ещё в Нью-Йорке во время войны, были приятельскими и уважительными. Дружеские чувства Рутенберг испытывал к Бен-Цви и Кацнельсону, что не мешало ему находить с Давидом общий язык. Маленький рост, нередко создающий у мужчин некоторый комплекс неполноценности, никак не сказывался на его жизни и мировосприятии. Наоборот, он будто порождал его неукротимую волю и энергию. Благодаря им и его уму он стал в Эрец-Исраэль одним из признанных вождей рабочего движения.

Рутенберг по делам компании как раз находился в Тель-Авиве. Бен-Гурион ждал его в своём кабинете.

— Шалом, Пинхас. Спасибо, что заглянул.

— Давненько, Давид, мы с тобой не виделись. Как Полина, как дети?

— В порядке, наверное. Я так занят всякими делами и заседаниями, что вижу их почти всегда только спящими.

— Теперь, я знаю, ты ещё член исполкома Еврейского агентства. На тебе и партия, и ишув.

— А что делать, Пинхас? Создавать страну с нуля дело не простое. Тебе это объяснять не нужно.

— Это верно, Давид. Я догадываюсь, о чём ты хочешь со мной поговорить.

— Хорошо, что понимаешь. Меня просили на конференции. Никак не могут сдвинуть с места воз Хулы.

— Твои друзья не желают понять меня. Я в принципе не против этой идеи, но мне представляется правильным другой путь. У меня огромный опыт, как итальянский, так и здешний. Я предложил делать всё иначе. Это дороже на 10 000 лир стерлинг. При цене в два миллиона это копейки. И мой проект позволит избежать ущерба электрической компании. А они не хотят даже с ним разобраться. У них коллективный стопор. Я не хуже их понимаю, что такое национальные интересы. Хакстер, посланника Вейцмана. Он руководит предприятием Хулы без согласования со мной. Лишь обвиняет меня во всех своих бедах.

— Пинхас, ты, наверное, прав. Многие связывают с этим проектом большие надежды. И всё же я не понимаю. Неужели, все так глупы? Разве стране не нужна плодородная земля, где можно заниматься сельским хозяйством?

— Нужна, конечно. Но это баснословные деньги. И земли-то всего только на одну-две тысячи семей. Поэтому я настаиваю на строительстве гидроэлектростанции на земле, находящейся в полном еврейском владении.

— Я слышал о твоём грандиозном проекте. Это впечатляет.

— У нас не хватает земли для поселения репатриантов. Сейчас нужно спасать немецких евреев. А где их поселить? Я хочу создать для этого большую корпорацию. Она будет развивать восточный берег Иордана и так решать земельные проблемы. Там поселим тысячи арабов и евреев.

— Желаю тебе успеха, Пинхас.

Он поднялся и пожал ему руку. Рутенберг попрощался и вышел на пляж. Он любил прогулки по берегу моря. Здесь хорошо думалось. Он даже пожалел, что не взял с собой полотенце, чтобы искупаться.

Глава IV. Трансиордания для евреев

Земли эмира

Предприятие в Нахараим исправно и бесперебойно работало, и по высоковольтным линиям электропередач энергия текла как в Эрец-Исраэль, так и в Амман и другие города Трансиордании. Но иорданская концессия позволяла Рутенбергу ещё очень многое. У него были права на воды Иордана и его притоков. Он уже планировал строительство новой электростанции северней Кинерета и вместе со своими инженерами разрабатывал её проект. Своими просторами манила его и Иорданская долина. Нехватка в стране земель для поселения на них репатриантов требовала решения. Этой проблемой всё время занималось Еврейское агентство. Оно укрепляло связи с эмиром Абдаллой и многочисленными шейхами. Находящиеся в тяжёлом экономическом положении, они были заинтересованы в продаже евреям своих больших земельных участков. Но в распоряжении Рутенберга земля формально уже находилась. Текст концессии, полученной им в сентябре 1921 года, был подписан и утверждён правительством ещё до отрыва Трансиордании от территории мандата. Когда определились границы эмирата, решили территорию, предназначенную для станции на Иордане, включить в территорию мандатной Эрец-Исраэль. Но через несколько лет британским властям стало ясно, что они ошиблись. Сама станция, разумеется, оказалась на территории Эрец-Исраэль, но источники воды, которые она использовала, вспомогательные сооружения и весь разветвлённый механизм производства энергии, выходили за пределы Эрец-Исраэль. Электрическое предприятие на Иордане распростёрлось, таким образом, на «два государства».

Обсуждая соглашение о концессии, Рутенберг требовал от правительства передать в его руки территорию размером 50 000 дунамов возле станции на Иордане. Он заявлял, что владение им этой территорией является условием исправного функционирования установок станции и их безопасности. Вопреки обещаниям и положительным ответам на это требование, Верховный комиссар Герберт Сэмюэл за несколько дней перед утверждением концессии отступил от своей позиции и потребовал, чтобы вопрос 50 000 дунам был удалён из текста соглашения. Одно из тайных его приложений определяло, что этот вопрос будет обсуждаться в будущем между Рутенбергом и правительством Эрец-Исраэль. К этому вопросу он возвращался не раз. Увы, в течение двадцатых годов в министерстве колоний сложилось скептическое отношение к этому, и оно не склонялось к положительному ответу на его просьбу. Перед началом строительства станции в Нахараим Рутенберг потребовал от властей Трансиордании продать ему территорию в 6000 дунам, утверждая, что она необходима ему с точки зрения гигиены и безопасности. Требование его было принято, и сделка состоялась.

В декабре 1928 года Верховный комиссар сэр Джон Ченселлор посетил строящуюся станцию на Иордане. Тогда Рутенберг сказал ему, что в его намерении основать поселения евреев на территориях, принадлежащих электрической компании в области Трансиордании, так как эти территории не требуются напрямую электрическому предприятию. Он аргументировал своё предложение утверждением, что тесное поселение евреев в районе вблизи предприятия усилит безопасность предприятия, и, во всяком случае, ему дано право использования этой земли для ишува. И это, в соответствии с текстом концессии, также является задачей электрической компании. Через несколько дней после посещения станции комиссаром он написал ему и детализировал свои планы. Тесное и экономичное в отношении земли еврейское поселение вблизи предприятия — самый дешёвый и надёжный способ предупреждения нападений на станцию и её установки.

В правительстве Британии надеялись, что Рутенберг прекратит свои попытки. Тогда правительству не придётся противостоять его совершенно законным требованиям. В министерстве колоний опасались угрозы, что он предложит свои земли на продажу еврейским поселенческим учреждениям, над которыми у правительства не было никакого контроля. Но надежды правительства не сбылись. Вопрос поселения евреев в Трансиордании не был снят с повестки дня. Когда Рутенберг поднимет свои требования от имени ишува, у него будет сильная и устойчивая помощь и поддержка — лорд Рединг. Более того, если до сих пор он действовал самостоятельно, сейчас к нему присоединилась сионистская организация. В июле 1930 года в исследовательскую поездку в Трансиорданию отправились Ицхак Вилканский и водный инженер Нахум Пепер. Эта бесхитростная и профессиональная кампания вызвала бурю и ускорила процесс проверки «трансиорданской опции». В течение 1930 года связи между представителями евреев и различными шейхами в Трансиордании разрослись, и совершились сделки.

В 1931 году Эрец-Исраэль посетил лорд Рединг. В руках Рутенберга оказалась возможность вновь поднять этот вопрос. Когда Рединг находился на станции, он показал рукой в сторону долины.

— Эти земли, лорд, куплены электрической компанией. Шесть тысяч дунамов. Площадь земель можно и увеличить. У нас до сих пор не доходили руки что-то здесь предпринять. Хорошо бы пригласить в Иерусалим Абдаллу. Я думаю, стоит поговорить с ним о возможности поселить здесь арабских лишенцев и евреев.

— Хорошо, Пинхас, что ты мне о них напомнил. Жаль, что эти земли до сих пор нами не использованы. Я попрошу сэра Артура вызвать эмира для разговора.

Абдалла сумел увернуться от встречи с доктором Вейцманом во время его недавней поездки в Палестину. Но он всё же решил встретиться с Редингом, одним из важных британских политиков. Встреча состоялась во дворце комиссара в Иерусалиме в конце декабря 1931 года. После того, как прозвучали слова принятого этикета, британский лорд обратился к эмиру.

— Я, Ваше Высочество, председатель совета директоров электрической компании. Это не еврейское предприятие, а деловая компания. В своей работе в Эрец-Исраэль она выражает стремление империи действовать на благо всех её жителей.

— Я успел это почувствовать и оценить, — произнёс эмир.

И тут Рединг задал Абдалле прямой вопрос.

— Есть ли у Вас какое-либо неприятие еврейского ишува в Трансиордании? Компания, во главе которой я стою, проектирует большое предприятие развития. Оно будет финансироваться деньгами моей компании. Все деньги придут из еврейских источников. Но необходимого капитала не найдётся, если у вкладчиков не будет какой-то прибыли от вложения. На территории предприятия я намерен поселить евреев. Главными получателями благ от этой инициативы будут, конечно, арабы, жители Трансиордании и всего эмирата. Я требую немедленного и ясного ответа. У меня и моих сотрудников нет желания растрачивать энергию и время на создание проекта, у которого нет шансов на осуществление.

Прямота обращения поразила самого Абдаллу.

— Я знаю высокую цену сотрудничества между евреями и арабами, господин лорд, — ответил эмир. — Но это очень тонкий вопрос. Я не могу дать на него ясный ответ немедленно. Мне нужно проверить, какова точка зрения мандата, моего правительства и понять отношение к этому моего народа. Я Вам сразу же сообщу.

— Я буду ждать, Ваше Высочество, скорого ответа, — твёрдо произнёс лорд.

Он поднялся с кресла и, сопровождаемый Рутенбергом, вышел из зала.

Слышавший весь ход беседы Артур Ваучоп написал о ней Паркинсону в министерство колоний. Он предположил, что, возможно, найдётся путь к поселению арабских деревень, лишившихся своих земель в Эрец-Исраэль, в землях Трансиордании при условии, что зарубежные источники, как например предприятие Рутенберга, предоставят средства для этого. Но еврейское поселение в Трансиордании вызовет серьёзные политические и общественные проблемы.

В апреле 1932 года Рутенберг прибыл в Лондон. На заседании совета директоров он опять говорил о землях эмира. Он сознавал, что решение этого вопроса в руках правительства. Рутенберг попросил о встрече с Паркинсоном и министром колоний. Его просьба вызвала затруднения в министерстве. Там знали, что после ухода из Национального комитета он избегал заниматься политикой. Особое опасение вызывало его намерение поднять вопрос о Трансиордании. Выручил его старый друг Шакборо.

И вновь это роскошное здание Форин Офис с высокими окнами, замысловатыми карнизами и многочисленными скульптурами над ними. В нём, помимо других министерств, также располагалось и министерство по делам колоний. Широкие светлые коридоры и большие кабинеты. Сколько раз он заходил в них и сколько огорчений и разочарований связано с ними. Но его концессия даёт ему право требовать и настаивать на её исполнении.

Паркинсон встретил его дежурной улыбкой и указал на кресло возле стола.

— Мой коллега Джон Шакборо весьма высокого мнения о Вас, господин Рутенберг.

— Мы с ним давние друзья. Уже больше десяти лет.

— Он рекомендовал с Вами встретиться и выслушать Ваше мнение о политике в Трансиордании.

— Я, сэр Паркинсон, как и все евреи Эрец-Исраэль, заинтересован в создании атмосферы сотрудничества с арабским населением. В электрической компании, которой я руковожу, работают и арабы. Множество их приняло участие и в строительстве станции на Иордане.

— Я знаю, господин Рутенберг, о Ваших особых отношениях с эмиром Абдаллой.

— Да, он разумный политик, и я отношусь к нему с искренним уважением. К сожалению, не все в Палестине желают мира и добрососедства. Фракция муфтия Хадж Амина аль-Хусейни создаёт беспорядки и вооружённые конфликты. Она наносит ущерб и интересам Британии в нашей стране. Правительство должно, по-моему, пресекать её деятельность и поощрять арабов, поддерживающих еврейско-арабское сотрудничество. Это члены фракции Нашашиби в Иерусалиме и эмира Абдаллы в Трансиордании.

— Я думаю, Верховный комиссар это понимает, — произнёс Паркинсон.

— Перед нынешней поездкой я говорил с эмиром. Абдалла просит помочь ему обработать 65 000 дунамов земли. Это его частное владение. Он вновь подтвердил, что не против участия евреев в развитии Трансиордании, так как они будут способствовать освоению земель их арабских соседей.

— Сэр Ваучоп направил мне недавно свой политический отчёт, — сказал Паркинсон. — Он положительно относится к поселению евреев в Иорданской долине. Но пока ещё не утвердил шаги в этом направлении, так как закон эмирата не позволяет такое поселение. Он просит изменить закон.

— Это очень помогло бы электрической компании осуществить активные действия по развитию Трансиордании, — произнёс Рутенберг.

— Поселению небольшого числа безземельных арендаторов-арабов вблизи границы в районах Иорданской долины правительство препятствовать не будет. А что касается евреев, существуют серьёзные проблемы. Полковник Кокс опросил многих шейхов и выразил опасение, что их поселение в эмирате вызовет гнев и недовольство арабского населения.

— Я знаю, что его подавляющее большинство не будет против нас, — заявил Рутенберг. — У меня было множество возможностей в этом убедиться.

Он понял, что беседа зашла в тупик. Он попрощался с Паркинсоном и вышел из кабинета. Ему потребовалось усилие отвергнуть догадку, что его хождения напрасны. Ведь концессия давала ему право на территории его предприятия селить всех, кого он считает нужным. А главная экономическая основа предприятия — развитие земель эмира. И он принял решение при контактах с правительством воздерживаться от объяснений,

чьими руками будет сделана работа и каково назначение его поселений.

При очередной встрече с министром колоний Рутенберг говорил о необходимости срочно приобрести цветочный треугольник, площадь которого около 10 000 дунам, между местом встречи рек Иордан и Ярмук до озера Кинерет. Он заявил, что его назначение — это укрепление безопасности ишувов Иорданской долины. При этом утверждал, что предприятие будет построено при полном сотрудничестве между евреями и арабами.

Заинтересованность эмира Абдаллы в развитии его владений привела к подписанию в начале января 1933 года опционального соглашения с электрической компанией. Это был серьёзный успех Рединга и Рутенберга. Еврейское агентство, занятое до сих пор вопросом осушения Хулы, спохватилось и, почувствовав в этом соглашении новые возможности, вернулось к опции Трансиордании. Британия, до этого времени не желавшая принять решение, теперь поторопилась сформировать политическую декларацию по вопросу Трансиордании. В основу её было положено предложение Артура Ваучопа. Он отправил в министерство колоний обширный отчёт, в котором сослался на мнение военных. Они полагали, что поселение евреев создаёт не только политический риск, но и проблему безопасности, которую правительству придётся взвалить на себя.

Спасение евреев Германии

30 января 1933 года престарелый президент Германии Гинденбург вручил должность канцлера в руки Адольфа Гитлера. Положение евреев Европы ухудшилось, а над евреями Германии нависла угроза геноцида. Рутенберг, взволнованный судьбой евреев Германии, призвал к объединению и созданию единого фронта. Но в его правилах было действовать. Мысль использовать опцию Трансиордании для поселения немецких евреев подтолкнула его предложить правительству учредить экономическую корпорацию, которая должна будет управлять этим предприятием. Он вынашивал эту идею уже давно. С приходом Гитлера к власти многое изменилось и создались условия для её реализации. Положение евреев Европы, думал Рутенберг, требует такой проект, масштаб которого не был известен до сих пор.

Одним из путей немедленного действия стала возможность вывезти за границу этого государства большой еврейский капитал. Экономические трудности нацистской Германии вызвали надежды, что она будет заинтересована прийти к соглашению с её еврейскими жителями. Беда евреев Германии также очень усилила готовность филантропических организаций, людей и еврейских вкладчиков предоставить требуемый капитал для действий по их спасению. Казалось, что в распоряжении предприятия будет капитал и готовность финансирования в размерах, которыми никогда не обладали сионистское движение и предприятие в Эрец-Исраэль.

По своему обыкновению вначале Рутенберг занимался делами без того, чтобы поставить в известность сионистскую организацию. В феврале и марте 1933 года он находился в Лондоне, где решал текущие вопросы электрической компании. Тогда и сообщил он впервые лорду Редингу и его друзьям-лордам в совете директоров компании о своём плане большой корпорации. Лорду Редингу идея понравилась, и он дал принципиальное согласие её осуществлять. Тогда Рутенберг и направился в министерство колоний. Паркинсон выслушал его с большим вниманием.

— Это, действительно, серьёзное предложение, — произнёс замминистра. — Но для его осуществления нужна политическая и юридическая основа. Ведь Вы говорите о предприятии в Трансиордании. Я поставлю в известность министра. Канлифф-Листер изучал право в Оксфорде. Ему Ваша идея будет интересна.

— Передайте ему также, сэр, что я предлагаю заключить Эрец-Исраэль в рамки таможенных соглашений, которые были бы приняты на конференции в Оттаве государств Британской империи.

— Но Эрец-Исраэль не является частью Британской империи, а лишь мандатной территорией, — возразил Паркинсон.

— Тогда почему бы Британии не объявить её королевской колонией?! — заявил Рутенберг.

Выйдя из кабинета, он почувствовал облегчение. Сегодня он запустил важный для него процесс, в результате которого в министерстве будет принято решение. Теперь следовало поставить в известность руководство Сохнута. На другой день он направился к Гарри Сакеру, его другу и близкому юридическому советнику его предприятия. Сейчас, в тридцатые годы, Сакер был приближённым и самым верным человеком Хаима Вейцмана. Это он нашёл и привёл в Еврейское агентство Исраэля Зифа и Симона Маркса, владельцев компании «Маркс & Спенсер». Сакер ждал Рутенберга в своей лондонской квартире. Друзья тепло обнялись.

— Я завтра возвращаюсь в Эрец-Исраэль, Гарри. Хотелось бы согласовать с вашим руководством все проблемы. Ведь у вас, я знаю, есть план спасения евреев Германии.

— Сохнут намерен перевести все собранные деньги в особый фонд, который будет действовать в соответствии с принципами благотворительности. Это предложение Зифа.

— Я слышал, оно отвергнуто братьями Ротшильдами и другими еврейскими капиталистами. Они поддерживают мою идею экономической корпорации и предпочитают основать её, как акционерную компанию. Я уже встретился с сэром Паркинсоном и изложил ему свой план. Он большой и перспективный. Он будет способствовать как решению проблем евреев Германии, так и развитию Эрец-Исраэль. Лорд Рединг взвешивает возможность стать во главе корпорации. Я предлагаю вам сотрудничество в этом деле на равных правах.

— Я, конечно, расскажу всё Хаиму. Но уверен, он не будет в восторге. Да и я тоже против. Все твои действия, Пинхас, нацелены на то, чтобы нанести ущерб Еврейскому агентству, отнять у него полномочия, которыми оно всегда обладало в Эрец-Исраэль. Для тебя и твоих друзей-капиталистов получить прибыль важней, чем помочь нашим немецким братьям.

Они заспорили, и Рутенберг поспешил уйти. Он понял, что разногласия могут сорвать план спасения. Вечером он рассказал Берлу Локеру и Бродецкому о своём разговоре с Сакером и намерении договориться с людьми Сохнута в Иерусалиме. А на следующий день Рутенберг покинул Англию. Он поспешил в Эрец-Исраэль ещё и потому, что министр колоний Канлифф-Листер вместе с Хаимом Вейцманом отправился в поездку на Ближний Восток.

Артур Ваучоп встретил Филипа Канлиффа-Листера в своём новом дворце в Иерусалиме на горе Джабер Мукабер к югу от старого города. После обильного застолья они расположились в кабинете.

— Прекрасное здание, сэр, — похвалил Верховного комиссара министр.

— Его построила итальянская компания «Эрнесто де Паро». Камень для облицовки стен добывали на территории строительства. В день новоселья состоялся бал, играл оркестр.

— Отсюда, сэр, виден почти весь Иерусалим. Место для него выбрано тоже хорошо. А этим залам, великолепным люстрам и мебели может позавидовать и король. Впрочем, я приехал сюда не для того, чтобы расточать комплименты и наслаждаться комфортом. Премьер-министр уполномочил меня сообщить Вам политику Британии в отношении Трансиордании.

— Я внимательно Вас слушаю, господин министр.

— Не скрою, что эта политика была принята во многом благодаря Вашей настойчивости и прозорливости. Мой коллега сэр Паркинсон предпочитал класть эту проблему под сукно.

— Благодарю Вас, граф. Моё предназначение достойно служить здесь, в Палестине, нашей великой империи.

— Я это вижу, сэр. Так вот, политика заключается в следующем. В ближайший год не будет разрешено никакого еврейского поселения в Трансиордании. В дальнейшем Вы, Верховный комиссар, не будете обязаны принять другое решение. Оно будет приниматься на Ваше усмотрение. Право выдачи разрешения евреям селиться в Трансиордании передаётся в Ваши руки. Не буду утомлять Вас деталями. Пять пунктов новой политики изложены здесь.

Он протянул брошюру Ваучопу. Тот открыл её и полистал.

— Я ознакомлюсь с этим, господин министр.

— Если будут вопросы, обращайтесь. Я встречался в Лондоне с господином Рутенбергом. Он показался мне весьма серьёзным человеком. Поэтому я предложил Паркинсону, чтобы все работы по развитию Трансиордании выполнялись частной компанией. Я как раз имел в виду именно его электрическую компанию.

— Я думаю, Вы сделали правильный выбор, — произнёс Ваучоп. — Завтра я покажу Вам Иерусалим.

— Буду Вам Благодарен, сэр. На следующий день по воле Ваучопа новая политика стала главной темой газет и дискуссий. Как и ожидалось, евреи приняли буквально «блеф» правительства и празднично объявили о своей готовности воздержаться от любого действия без разрешения Верховного комиссара. Решение Канлиффа-Листера и Ваучопа, что только частная компания, не являющаяся филиалом Сионистской организации, будет уполномочена заниматься развитием Трансиордании, подняло статус Рутенберга. Его предложение учредить огромную экономическую корпорацию с основным капиталом в 10 миллионов лир стерлинг поддержал лорд Рединг. Он даже выразил готовность стать во главе корпорации.

По прибытии в Эрец-Исраэль Рутенберг, не теряя времени, явился на беседу в Сохнут. Ему важно было найти общий язык с Арлозоровым и другими членами руководства. Они познакомились несколько лет назад. Арлозоров оказался его земляком, и это вызывало симпатию Рутенберга. Хаим Арлозоров был внуком казённого раввина города Ромны, которого Пинхас не раз видел в синагоге во время еврейских праздников. Хаим родился на излёте века, когда Рутенберг уже покинул Ромны и оканчивал Технологический институт. В 1905 году семья Арлозоровых, спасаясь от погромов, эмигрировала в Германию. Рутенберг слышал, что он ещё в школе подружился с будущей супругой Геббельса Магдой. Она была подругой его сестры. Их связывали любовные отношения и увлечённость сионизмом. После окончания школы он изучает экономику и защищает докторскую диссертацию. Хаим эмигрирует в Палестину и становится одним из руководителей Рабочей партии и другом, и сподвижником Вейцмана. На Сионистском конгрессе его избирают в руководство Еврейского агентства и назначают начальником политического отдела в Иерусалиме.

В небольшом зале Сохнута находились все члены руководства. Окна были открыты, и прохладный утренний воздух заполнил помещение. Рутенберг знал многих и надеялся, что ему удастся с ними договориться.

— Я думаю, все вы знаете Рутенберга, — представил его Арлозоров. — У него тоже есть план спасения евреев Германии. Пинхас, Вам слово.

— Товарищи, меня привело к Вам беспокойство, что разногласия между нами могут положить фатальный конец нашим усилиям оказать помощь нашим братьям. Для реального содействия поселению их в стране я предложил создать экономическую корпорацию. Я опасаюсь, что Еврейское агентство и корпорация будут конкурировать друг с другом в той ограниченной сумме, которая может оказаться в нашем распоряжении. Готовность людей и организаций дать свои деньги — это выражение доброй воли и искреннего сочувствия их немецким евреям. Я не вижу принципиальной и существенной разницы между предложением Сохнута создать благотворительный фонд и моим намерением создать акционерную компанию. Но если будут созданы две организации, их ожидает скорый провал.

— Возможно, Пинхас, — послышался голос Эммануила Ноймана. — Но что нам делать?

— У частной корпорации, о которой я говорю, шансы стать большим и эффективным предприятием лучше. Недавно министр колоний определил принципы новой своей политики. Только не связанная с сионистскими учреждениями компания будет допущена для проведения работ в Иорданской долине. Поэтому я советую вам продвигать мою идею.

— Я сообщу Вейцману о нашей беседе, — сказал Арлозоров.

— И ещё, — произнёс Рутенберг. — Если Сохнут будет настаивать на собственном намерении, я откажусь от этого дела и помогать ему не буду.

Он попрощался и вернулся домой. Он сказал всё, что хотел. Рутенберг знал, что в руководстве Еврейского агентства нет единства. Особенно энергично критикует Арлозорова Эммануил Нойман. Но это не остановило энергичного начальника политического отдела. Он выступил за принципиальное соглашение с Рутенбергом. Вейцман и Арлозоров встретились с ним 15 апреля. Приняли решение о сотрудничестве на паритетной основе в руководстве и в контроле над действиями фонда, который будет создан. Рутенберг даже отказался противодействовать намерению Сохнута выступить с призывом к евреям мира жертвовать в фонд спасения.

После встречи с министром колоний Ваучоп принял в своей резиденции Арлозорова и Вейцмана. Они сообщили Верховному комиссару, что в последнее время Еврейским агентством приняты важные решения для сотрудничества с корпорацией. Эта информация вызвала любопытство комиссара, и он пригласил Рутенберга на беседу.

Он был во дворце во время его открытия. На балу он даже выпил с Ваучопом бокал вина. А сегодня он шёл на встречу с комиссаром в радужном настроении. Ваучоп принял его в своём большом кабинете.

— Несколько дней назад я беседовал здесь с руководителями Сохнут. Они выразили своё желание сотрудничать с Вашей корпорацией. Я понимаю их особое положение. Развитием Трансиордании, согласно новой политике, может заниматься только частная компания, не связанная с Сионистской организацией. Вейцман, я думаю, был вынужден пойти на союз с Вами.

— Вы правы, сэр. Они сознают, что единственной возможностью действовать там сегодня является моя корпорация. Вейцман и Арлозоров говорили об этом со мной. Они готовы сотрудничать.

— А может быть стоит всё-таки финансировать средства в осушение Хулы и её заселение? — спросил Ваучоп.

— Всё не так просто, как многие думают, — ответил Рутенберг. — Осушение и подготовка Хулы к заселению связана с продолжительным и очень дорогим процессом. Даже моя богатая компания не сможет это осилить. А я занимаюсь проектом, плоды которого будут немедленными. Я намерен поселить четыре-пять тысяч еврейских семей в Иорданской долине, но на западной стороне реки. Только на более позднем этапе и при Вашем согласии, разумеется, я расширю поселенческое предприятие на восточную сторону и сконцентрирую его в районах, близких к истоку реки Зарка.

— Я не против такого плана, господин Рутенберг. Если будут решены вопросы безопасности и соблюдены интересы арабских жителей, я буду готов содействовать Вашему предложению. Я не буду возражать и поселению на восточном берегу. И посоветую полковнику Коксу обсудить с Вами этот вопрос.

— Буду Вам очень благодарен, господин комиссар.

Ваучопу нравился его бурный и порывистый дух. Верховный комиссар ещё какое-то время сидел за столом, размышляя над его планом. Ему представлялось целесообразным вложить еврейские деньги в дело, которым рано или поздно пришлось бы заниматься империи. Он поднялся и подошёл к окну. Во дворе он увидел вышедшего из дворца и направлявшегося к автомобилю Рутенберга. «Жаль, такой умный и настойчивый человек», подумал Ваучоп. Мудрый политик и старый служака империи, он понимал, что правительство не заинтересовано в еврейских поселениях в Трансиордании. Ему важней сохранить общественный порядок с обеих сторон Иордана. А что касается арабских радикалов, он прекрасно знал, что агенты Британии негласно их поддерживают и подстрекают против евреев.

А на следующий день ему неожиданно позвонил Бен-Цви.

— Шалом, Пинхас. Я провёл сегодня заседание руководства Национального комитета.

— О чём речь, Ицхак?

— Мы знаем о планах спасения евреев Германии. Я собрал всех и коллеги меня поддержали. Мы приняли решение из трёх пунктов.

— Расскажи о них.

— Во-первых, мы призываем все учреждения и организации действовать немедленно для осуществления плана, который позволит алию евреев Германии и поселение их в стране.

Во-вторых, мы призываем способствовать объединению «предприятия народной помощи во главе с доктором Вейцманом» и большой экономической корпорации. И последнее: участие Сохнута и ишува во всех вопросах предприятия.

— Неплохо, Ицхак.

— Но это ещё не всё. Мы составили письмо Вейцману и тебе. И потребовали от вас стать вместе во главе предприятия.

— Мы уже договорились с Еврейским агентством о соглашении.

— Я рад, Пинхас. Но ты же понимаешь меня. Евреи нужны ишуву.

— Я об этом только и думаю, — вздохнул Рутенберг и положил трубку.

Он понимал интерес Национального комитета и Сохнута. В то время в Палестине жило почти двести тысяч евреев. Они составляли меньше двадцати процентов населения. Большинство из них были бедны, и палестинской экономике недоставало капиталовложений. Великобритания жёстко ограничивала иммиграцию евреев, допуская въезд только богатых людей, которые ввозили капитал в размере не менее тысячи лир стерлинг на человека. В Германии тогда жило более полумиллиона евреев. Многие из них были богаты и образованы. В Эрец-Исраэль прибывали бы не только финансовые средства, но также бизнесмены, врачи, учёные, инженеры и другие квалифицированные специалисты. Рутенберг не раз говорил об этом с Арлозоровым. Они встретились накануне отъезда Хаима в Германию.

— Завтра я уезжаю, Пинхас. Мой друг адвокат и бизнесмен Сэм Коэн договорился о встрече с людьми из министерства экономики.

— Ты хочешь предложить нацистскому режиму соглашение, которое открыло бы двери эмиграции сюда немецких евреев. Я слышал, Вейцман и Бен-Гурион тебя поддерживают. Ты думаешь, Гитлер на это пойдёт?

— Уверен, что препятствовать он не будет. Германия заинтересована в прорыве международного бойкота. Немецкое руководство воспринимает его как угрозу экономике, которая и так в весьма плачевном состоянии. В тоже время оно желает избавиться от евреев. Я разработал план, который выгоден для Германии. Благодаря ему она поправит своё финансовое положение.

— В чём он состоит, если не секрет?

— Я не делаю из этого тайну, Пинхас. Деньги от проданного евреями Германии имущества будут переходить на счета Англо-Палестинского банка и «Темпельерского банка». На эти деньги компания, которую я предлагаю назвать «Хаавара», будет закупать немецкие товары, предназначенные для импорта, и продавать их в Палестине и Европе. Вырученные от продажи средства предназначаются для помощи репатриантам из Германии. Так мы обеспечим трансфер еврейских капиталов в нашу страну.

— Британия узнает, что их товарам в Эрец-Исраэль появится конкурент, и будет противиться твоему соглашению, — возразил Рутенберг.

— Я об этом подумал. Конкуренция, конечно, возникнет. Но, с другой стороны, мой план наводнит Эрец-Исраэль деньгами и специалистами различных профессий. Это даст толчок нашей экономике. А Британия заинтересована в том, чтобы уменьшить здесь свои затраты.

Рутенберг пожелал Хаиму успеха, и тепло с ним попрощался. Он не думал, что видит его в последний раз. Они могли пересечься в Лондоне, где по пути из Германии в Эрец-Исраэль Арлозоров встретился с министром колоний. Он объяснил Канлиффу-Листеру тогда суть договора о трансфере, который составил в беседах с официальными сотрудниками Третьего рейха.

В мае Рутенберг, переговорив с полковником Коксом, отправился в Лондон вслед за Артуром Ваучопом. Руководство Сохнута присоединилось к соглашению с эмиром, и положение Рутенберга изменилось. До этого он действовал, как частный человек. Теперь он мог работать по двум направлениям. Он продолжил использовать своё положение, как влиятельного представителя большой экономической компании. Но он присоединился также к плану спасения евреев Германии. Поэтому он может вести переговоры и как представитель еврейских организаций.

Рутенберг воспользовался случаем и предложил организовать встречу Рединга и Сэмюэля, глав будущей корпорации, с министром колоний и Верховным комиссаром. Лорд поддержал его инициативу и попросил Канлиффа-Листера их принять. Встреча состоялась в конце месяца. Министр был учтив и стремился сохранять добродушие и спокойствие. Рутенберг, проведший в высоких кабинетах Британии уже множество таких бесед, почувствовал, что у них есть шансы на успех.

— Господин министр, я выразил свою готовность возглавить большую корпорацию, которая намерена заниматься развитием земель эмира, — произнёс Рединг. — Не подлежит сомнению, что наши планы требуют утверждения правительства.

— В апреле я совершил очень важную поездку в Эрец-Исраэль. Тогда я разъяснил Верховному комиссару сэру Ваучопу нашу политику. Главное в ней заключалось в том, что все ответственные решения должен принимать он на основании правил, которые мы утвердили и которые следует соблюдать.

— Чтобы разобраться в этих вопросах, я провёл беседы с Вейцманом, Рутенбергом и моим коллегой Коксом, — заявил Ваучоп. — И я склонен одобрить план. Абдалла тоже выразил заинтересованность в развитии Трансиордании.

— В последнее время значение этого плана существенно возросло, — сказал Рединг. — Нацисты Германии намерены выбросить из страны всех евреев. Поэтому потребность в земле для приёма репатриантов в Эрец-Исраэль возрастает.

— Это ещё больше поднимает значение большой корпорации, которую мы намерены учредить, — заявил Рутенберг. — Трансиордания может стать хорошим место для их поселения. Немецкие евреи весьма образованы и трудолюбивы. Они превратят земли эмира в райские кущи.

— Возможно, это так, — произнёс Канлифф-Листер. — Но правительство пока не готово разрешить еврейские поселения в Трансиордании.

— Я бы хотел, чтобы вы сосредоточили усилия на проекте осушения Хулы и, конечно, на развитии Трансиордании, — сказал Ваучоп. — Если дело пойдёт и возрастёт способность экономической абсорбции в стране, я увеличу нормы еврейской алии.

Через несколько дней после встречи в министерстве колоний Канлифф-Листер позвонил лорду Редингу. Он предложил ему должность председателя комиссии по вопросу поселения евреев Германии в Эрец-Исраэль и в Трансиордании. Рединг согласился.

Верховный комиссар во время его пребывания в Лондоне уже понял, что дух братства и единства между Рутенбергом и Вейцманом не возник. Поэтому этот вопрос не поднимал. А вскоре Вейцман и сам подтвердил догадку Ваучопа. Во время встречи с министром колоний и Верховным комиссаром его спросили, может ли Рутенберг создать корпорацию с основным капиталом в десять миллионов лир стерлинг. Вейцман ответил, что в её распоряжении будет, возможно, всего лишь полмиллиона лир стерлинг. Рутенбергу стало ясно, что Еврейское агентство намерено отступить от плана Трансиордании.

А семнадцатого июня все английские газеты сообщили об убийстве Арлозорова. Накануне он со своей супругой Симой сидел на балконе тель-авивского пансиона «Кэте Дан». Потом они решили прогуляться по побережью в сторону Яркона. Сима заметила, что их преследуют два человека, и сказала об этом мужу. Преследователи настигли их, и один из них, невысокого роста, выстрелил Арлозорову в живот. Скорая помощь пришла с большой задержкой. Арлозорова спасти не удалось. Он скончался в тот же день на операционном столе.

Конец большой корпорации

Рутенберг считал, что совещание в министерстве колоний прошло успешно. Он был рад, что Рединг согласился быть председателем комиссии и взял на себя все вопросы, связанные с трансфером и поселением немецких евреев. От лорда Рутенберг узнал, что Арлозоров в день возвращения в Эрец-Исраэль написал обширный документ о результатах своей поездки в Европу и успел отправить его ему, председателю комиссии. В нём также было предложение создать корпорацию, которую он назвал Palestine Development Corporation. Рутенберг сожалел о его гибели и даже послал его жене Симе телеграмму соболезнования. Но теперь, когда правительство благосклонно к его идее большой корпорации, нельзя терять время. Он уединился в своей лондонской квартире и занялся составлением плана корпорации. Она будет действовать в соответствии с ясными экономическими принципами и возложит на себя все действия по развитию Эрец-Исраэль и Трансиордании. Следовательно, корпорация заберёт у Сохнута все его полномочия, а также политические вопросы сотрудничества между евреями и арабами. Она должна побеспокоиться о создании арабо-еврейской комиссии, которая будет работать под контролем правительства. Комиссия позаботится о том, чтобы арабам не был нанесён ущерб от действий корпорации. Рутенберг понимал, что её функционирование возможно лишь при полном согласии с правительством Британии.

Он не хотел порывать отношения с руководством Сохнута. Но Арлозорова, который его поддерживал, уже нет в живых, а Вейцману он не доверяет. Трудно далось ему решение заявить об этом. Но он должен это сказать. Ведь идея экономической корпорации в том, чтобы преобразить Эрец-Исраэль в предприятие всего еврейского народа. А этого можно добиться, только взяв предприятие из рук сионистской организации. С тех пор, как он вышел на национальную еврейскую арену, он не скрывал своё мнение, что забота о судьбе страны и её развитии — удел всего еврейского народа.

Рутенберг закончил писать, ещё раз пробежал по тексту глазами, и закрыл папку. Завтра нужно передать её Редингу. А сейчас он голодный и уставший от важной и трудной работы. Он вышел на улицу и побрёл к небольшому уютному ресторану, где можно хорошо и вкусно поесть.

На следующий день он встретился с лордом Редингом. Тот прочёл его план и взглянул на Рутенберга.

— Хорошо написано, но слишком резко по отношению к Сионистской организации.

— Я не против её политической и общественной роли. Но она своими методами и по своей природе и определению приносит ишуву больше вреда, чем пользы. Как можно управлять сложнейшим делом строительства страны издалека.

— Я готов с тобой согласиться, Пинхас, но у нас нет другой еврейской организации.

— Я там написал, что предлагаю ввести её представителей в совет директоров корпорации, — сказал Рутенберг. — Она, конечно, должна функционировать на основе экономических законов.

— Я планирую собрать в ближайшее время совет корпорации. Пора приступить к делу.

— Давно пора, лорд.

Первое заседание проходило в большом кабинете Рединга. Рутенберг увидел здесь лордов-евреев, большинство которых входило в совет директоров электрической компании. Он поздоровался с Джеймсом де Ротшильдом, сэром Хуго Херстом, Гербертом Сэмюэлом и Эдуардом Бароном. Они были его друзьями и соратниками. Среди приглашенных оказались и представители Сионистской организации, и её сторонник Исраэль Зиф.

— Господа, мы собрались сегодня, чтобы выполнить наш долг перед братьями — евреями Германии, — начал свою речь Рединг. — Правительство поручило нам создать корпорацию, одна из задач которой создание поселений для них в Эрец-Исраэль и Трансиордании. Кроме этой важной задачи корпорация будет создавать новые предприятия, и заниматься развитием страны. Нам предстоит сформировать правила работы и принципы деятельности корпорации. Инициатором её создания является господин Рутенберг.

— Каким основным капиталом она должна обладать? — спросил Хуго Херст.

— По оценке Рутенберга, знающего объёмы предстоящих работ, необходимый капитал корпорации около десяти миллионов лир стерлинг.

— Это очень много, господин Рединг, — заявил Эдуард Барон. — Откуда возьмутся такие деньги?

— Предполагается обратиться ко всему еврейскому народу. Ведь корпорация — главный инструмент спасения евреев. Она должна подготовить почву для их приёма. Чтобы заинтересовать богатых и обеспеченных евреев, она, возможно, будет функционировать, как акционерное общество. Это нужно изучить и проверить.

— Конечно, есть многие вопросы, о которых нужно ещё подумать, господа, — сказал Рутенберг. — Но корпорация должна заработать сразу. Иначе мы можем не успеть к прибытию массы репатриантов.

— Любое действие на территории Палестины невозможно без полного и основательного изучения проблемы, — заметил кто-то.

С этим согласились и предложили создать две подкомиссии. Одна подкомиссия должна была выехать в Эрец-Исраэль, а другая — работать в Лондоне. Ей полагалось сформировать предложения по финансированию корпорации.

Члены подкомиссий не спешили. Это очень беспокоило Рутенберга. Он вернулся в Эрец-Исраэль, чтобы подтолкнуть первую подкомиссию к активной работе. Когда она собралась на своё первое заседание в начале августа 1933 года, между ним и её членами проявились серьёзные разногласия. Многие его участники отвергли его требование немедленно начать мобилизацию денег для создания корпорации. Среди них были и его друзья — представители совета директоров электрической компании. Они настояли на том, что вначале следует завершить изучение потребностей Эрец-Исраэль и возможностей развития в ней промышленности. Их недоверие раздражало Рутенберга, хорошо знающего хозяйство страны, в которой он уже проработал почти пятнадцать лет. Он принял трудное решение выйти из инициативы. В письме лорду Редингу об этом заседании он написал, что члены подкомиссии не понимают эту страну, и видит в их нерешительности нежелание заниматься её сложными проблемами. Они, утверждал Рутенберг, своим бездействием продлевают трудности, с которыми столкнулись евреи Германии.

В начале сентября 1933 года он снова в Лондоне. Прошло более двух месяцев после создания подкомиссий. Рутенберг надеялся, что в течение месяца, когда он отсутствовал в британской столице, были закончены все приготовления и он, наконец, приступит к работе. Увы, дело не сдвинулось с места. В середине сентября он послал Редингу письмо об увольнении. Лорд попросил его зайти к нему.

— Пинхас, я тебя хорошо понимаю. Твоё детище, которое ты вынашивал столько времени, без тебя погибнет. Прошу тебя, не оставляй дело, наберись терпения.

— Я не могу проломить эту стену. Подкомиссии работают так, словно в мире ничего не происходит. Но это не так. В Германии к власти пришёл Гитлер, который считает евреев низшей расой и хочет от них избавиться. А наши лорды и сэры занимаются исследованиями. Приехал сюда и что же. Те же утомительные обсуждения, не приводящие к реальному делу.

— Я слышал, Пинхас, они хотят вложить свои деньги. Поэтому им важно убедиться в том, что корпорация — рентабельное предприятие и себя окупит.

— Руфус, я их готов понять. Но речь сейчас идёт о спасении еврейского народа. Главная еврейская заповедь — сохранение жизни. А что делают они? Взвешивают, не пропадут ли их деньги. Я Антонию де Ротшильду тоже написал и обвинил его и членов финансовой подкомиссии в преступном самокопании.

— И что ты собираешься делать? Всё бросить? А твоя корпорация?

— Сам я капитал не сколочу. Поэтому вернусь в Эрец-Исраэль и продолжу заниматься развитием промышленности и хозяйства так, как сам понимаю. Это как раз то, что нужно для спасения немецких евреев.

— Очень жаль. Без тебя всё заглохнет.

— Я ещё попытаюсь что-нибудь предпринять, Руфус.

Продвинуть дело ему так и не удалось. К концу сентября, вечером нового 5694 года, он собрался в обратный путь в Эрец-Исраэль отчаявшимся и разочарованным.

Но ему нужно было освободиться от душевной боли, и он написал своему другу Феликсу Варбургу в Нью-Йорк. В письме, наполненном до краёв пафосом, он взывал о помощи еврейскому народу. В час, когда Гитлер со всей энергией занимается войной с евреями, руководители его заняты продолжительными и утомительными обсуждениями. До сегодняшнего дня Рутенберг воздерживался от прямых нападок на богачей еврейского народа, многих из которых он считал его друзьями. Теперь он утверждал в письме, что они тоже предали свой народ в тяжёлую минуту. В час, когда все занимаются разговорами, он вернётся в Эрец-Исраэль и будет делать своими собственными руками и без какой-либо помощи всё, что положено всем евреям в это тяжёлое время.

Он обвинил в предательстве и Вейцмана. Это дело, написал он, доказало ему вновь, что Еврейское агентство не желало союза с ним и каждый раз отвергало его. Он вновь и вновь возвращался к мысли, что и его прямодушное противостояние руководству сионистского движения закончилось поражением.

Рутенберг поднялся на корабль, идущий в Хайфу. Ему было о чём подумать. Он, конечно, сознавал, что его участие в предприятии по спасению евреев Германии фактически закончилось. А с ним также мания жизни — идея большой корпорации. Конечно, в его неудаче косвенно виновна двойственность его положения. Он не стремился объяснить различие между своей деятельностью во имя общества и его интересами как промышленника. Всё началось с вопроса, является ли электрическое предприятие национальным еврейским или оно просто дело, интерес которого в прибыли. А когда он простёр руку на поселения в Трансиордании и на спасение евреев Германии, многие отказались признать национальные цели корпорации. Но он человек дела. Он не может и не желает принять бессмысленные обсуждения и проволочки. Он только напрасно теряет время. У его компании грандиозные планы, и ему хочется ими заняться. Эрец-Исраэль, как центр национальной еврейской жизни, станет с этого времени фундаментом его экономической и политической деятельности.

В ближайшие месяцы лорд Рединг и председатели подкомиссий ещё попытаются заинтересовать его вопросом корпорации, но к концу 1933 года он совсем отчаялся. Он полагал, что возможность, открывшаяся несколько месяцев назад, уже не существует. С большим сожалением Рутенберг сознавал, что власть нацистов усилилась и тысячи евреев Германии с деньгами и имуществом уже не спасти.

Глава V. Соглашения с ревизионистами

Первые попытки Рутенберга

Положение в стране после убийства Арлозорова стало напряжённым. Оно и до этого трагического события не было благополучным. Ещё за два месяца до убийства активисты рабочих организаций атаковали участников съезда «Бейтара», шедших организованной колонной по улице Алленби. С криками: «Позор гитлеровцам!» они забросали «бейтаровцев» камнями, а затем бросились в рукопашный бой. Многие были ранены, несколько человек — тяжело. Среди участников кровопролитной стычки был двадцатисемилетний Авраам Ставский, который вступил в «Бейтар» в Бресте еще в 1925 году. Он приехал в Эрец-Исраэль из Польши всего лишь за месяц до съезда своей организации. Ставский был арестован по подозрению в убийстве Арлозорова. Через месяц был задержан и его предполагаемый сообщник — репатриант из Румынии, «бейтаровец» Цви Розенблат. Но в момент убийства было темно, и Сима не могла разглядеть лица покушавшихся. Тем не менее, она опознала Ставского и Розенблата как убийц своего мужа. Однако в начале расследования она сказала, что преступниками были арабы. Британские следователи, стремясь успокоить возмущение в стране, убедили её изменить показания. Так ревизионисты стали виновниками убийства. Ведь они резко выступали против контактов с нацистской Германией, которые от имени Еврейского агентства поддерживал Арлозоров. Их обвиняли в подстрекательстве против лидеров рабочего движения. Следствием этого якобы и стало преступление в Тель-Авиве. Британская полиция прекрасно знала, что ревизионисты не виновны. Только арабы и англичане были заинтересованы в этом убийстве. Арабы просто боялись массовой иммиграции евреев Германии, которую могло вызвать соглашение «Хаавара». А правительство мандата, покрывавшее настоящих преступников, не желало создания еврейского государства, которое приблизила бы эта репатриация. Оно было заинтересовано создать в стране противостояние и напряжённость между двумя лагерями еврейского населения. Ставский был приговорён судом к смертной казни через повешенье. Но и это не остановило насилия и враждебности между разными частями ишува.

Из-за создавшегося положения у Рутенберга в электрической компании возникли проблемы. Рабочие, члены профсоюзного объединения Гистадрут, не могли сотрудничать с рабочими-ревизионистами. Работы не выполнялись или не соблюдались их сроки вследствие напряжённых отношений между двумя организациями рабочих. Трудности возникли и у Моше Новомейского, директора калийной компании. Рутенберг знал о нём ещё в России. А в Палестине они познакомились и подружились. Новомейский просил о помощи Рутенберга, сумевшего добиться концессий за два года. Концессии он добивался восемь лет. Английские власти всячески противились выдаче её еврею. Раздавались даже голоса, утверждавшие, что с помощью русских евреев большевики намерены прибрать к рукам Палестину. И только в 1929 г., после продолжительной борьбы с британскими властями, отказывавшимися способствовать развитию еврейской промышленности в Эрец-Исраэль, Новомейский получил концессию на добычу брома и поташа из вод Мёртвого моря совместно с англичанином майором Таллоком. В Эрец-Исраэль они были одними из самых значительных работодателей. Многие месяцы каждый из них безуспешно пытался примирить своих рабочих.

Рутенберг был серьёзно задет этими разногласиями. В попытках найти компромисс между противоположными позициями у него, как одного из лидеров ишува, был национальный мотив. Но как у крупного бизнесмена был у него и очевидный деловой интерес. В это время он всё больше времени находился в Хайфе, где располагалось и управление электрической компании. Однажды утром, когда Рутенберг находился у себя в кабинете, раздался телефонный звонок.

— Пинхас, шалом, — раздался в трубке знакомый голос. — Это Новомейский.

— Я тебя узнал, Моше. Что произошло? Ты всегда звонишь, когда что-то случается.

— Вчера я собрал своих рабочих на разговор, — ответил Новомейский.

— Есть результаты? — спросил Рутенберг.

— Особых нет. Я подумал, что говорить нужно с главарями. Потому и звоню.

— У меня похожие мысли, Моше. Спасибо, что поделился. Я хочу организовать у себя дома маленькую конференцию. Если приедешь, буду рад.

— Уверен, что ты и сам справишься, Пинхас. Не смогу я. Нужно обеспечить важные поставки. Сейчас всё идёт с большим трудом.

— Ладно. Сообщу тебе, чего я добился. Будь здоров, Моше.

Он положил трубку. Значит, всё правильно: нужно собрать лидеров. Он поднялся со стула и открыл дверь.

— Мария, зайди ко мне, — обратился он к молоденькой секретарше.

— Да, господин управляющий.

Он вернулся в кабинет, взял со стола ещё вчера приготовленный список и протянул его Марии.

— Здесь четыре фамилии и их телефоны. Позвони им и скажи, что я приглашаю их к себе домой вечером Судного дня. Там же написан и мой адрес. Жду их к пяти часам.

— А если спросят, по какой причине?

— Тогда пусть свяжутся со мной.

— Хорошо, господин Рутенберг.

Он недаром выбрал днём встречи именно День искупления. Он был евреем, и все участники собрания были евреями. А в их психологии и мировосприятии, впитанной с молоком матери и внушённой еврейским воспитанием, этот день значил многое и внушал им инстинктивный страх. Пинхас рассчитывал, что накануне Судного дня они покаются в своей взаимной ненависти к людям, думающим иначе, посчитают это грехом и согласятся на примирение. Это его предположение косвенно подтвердилось: никто из приглашённых ему не позвонил и вопросов не задавал. Он попросил домработницу накрыть на стол и на покупку продовольствия дал ей деньги.

К пяти часам вечера в квартире Рутенберга собрались все. Он был рад увидеться с Давидом Ремезом, с которым его связывала в прошлом работа в Национальном комитете. С ним пришёл Берл Рептор. Оба они представляли рабочие организации Гистадрута. Доктор Авраам Вайншель и Акива Барон были представителями национальной организации рабочих-ревизионистов. Вайншель, известный издатель и журналист, не раз в прошлом критиковал Рутенберга в своей газете.

— Товарищи, в стране сложилась нетерпимая обстановка, которая пагубно влияет на нашу жизнь, — сказал Пинхас. — Вы прекрасно понимаете, что источником зла являются отношения между двумя лагерями в рабочем движении. Убеждён, что ревизионисты к убийству Арлозорова непричастны. Я пригласил вас к себе домой для того, чтобы в этот особый день календаря поговорить о проблемах еврейского ишува и найти выход из создавшегося положения. В такой день нужно отказаться от вражды и простить своих политических противников. А чтобы у всех было хорошее настроение, я с моей помощницей приготовил закуски. Надеюсь, вам понравится.

После угощения, закончившегося питьём чая с печеньем, началось продолжительное и горячее обсуждение. Рутенберг пытался направить его ход к принятию какого-то компромиссного решения. Увы, участники переговоров постепенно перешли к взаимным обвинениям и упрёкам.

Попытка примирить два лагеря разочаровала Рутенберга. Через несколько дней после встречи её детали были уже предметом обсуждения на страницах газет. Для него освещение в безответственной прессе вопросов, которыми он занимался, было неприемлемо. Удручённый результатами встречи в его доме, он понял, что приглашённые им участники совещания недостаточно авторитетны и следует обратиться к руководителям, которые могут принять решение. Ему сразу стало ясно, что нужно свести Жаботинского и Бен-Гуриона. После Судного дня Рутенберг поднялся на идущий в Лондон корабль. Он знал, что Бен-Гурион уже отправился в Британию.

Переговоры Жаботинского и Бен-Гуриона

По прибытии в Лондон 9 октября 1934 года Рутенберг сразу позвонил Бен-Гуриону в офис Сионистской организации. Давид был членом избранного на XVIII конгрессе Исполнительного комитета. Изощрённый политик, человек осторожный и расчётливый, он выдвинул тогда пять условий. Он заявил, что не примет министерского портфеля, будет работать в Исполкоме только два дня в неделю, останется генеральным секретарем профсоюзного объединения Гистадрут, сохранит местом жительства Тель-Авив и пробудет на этом посту не более двух лет. Исполкому пришлось согласиться.

Когда он утром появился в офисе, ему сообщили, что его ищет Рутенберг. Он поднял телефонную трубку и набрал его номер.

— Пинхас, шалом. Мне сказали, что ты звонил.

— Привет, Давид. Я примчался в Лондон прямо по твоим следам. Вчера вечером сошёл с корабля.

— Что случилось?

— Ты же знаешь, какое трудное положение сегодня в стране. Я попытался договориться и пригласил к себе домой в Хайфу приближённых к тебе людей и представителей ревизионистов. У меня ничего не получилось.

— Давид Ремез мне рассказал. Я понимаю тебя. Такой раскол в нашем движении продолжаться не может. Ещё полтора месяца назад на совете Рабочей партии я говорил своим товарищам, что необходимо прийти к соглашению с ревизионистами. Продолжение политического противостояния между социалистами и ревизионистами в Палестине и во всей диаспоре, заявил я им, недопустимо. Оно серьезно компрометирует усилия сионистов. А раскол может вызвать непредсказуемые последствия. Многие со мной согласились.

— Тогда тебя не нужно убеждать, Давид. Я хочу, чтобы ты встретился с Жаботинским. Я с ним уже говорил. Он не возражает.

— Если ты организуешь встречу, я приму приглашение.

— Прекрасно, Давид. Приходи завтра утром часов в десять ко мне в гостиницу.

— Договорились, Пинхас.

Бен-Гурион положил трубку. Он не ожидал, что Рутенберг проявит такую заинтересованность, и был благодарен ему. Он знал о его давнишней дружбе с Жаботинским и полагал, что это поможет сблизить их точки зрения.

Жаботинский был близким другом Рутенберга. В самом начале Мировой войны они впервые встретились в Бриндизи и говорили о создании Еврейского легиона. После войны, через несколько месяцев после его прибытия в Эрец-Исраэль сотрудничали в организации еврейской самообороны во время событий в Иерусалиме. Рутенберг помог ему тогда освободиться из заключения в тюрьме Акко. Жаботинский содействовал также созданию электрической компании. С Бен-Гурионом Рутенберг не был так близок. Они знали друг друга уже много лет с того дня, как встретились в Нью-Йорке в квартире Рутенберга. Но дружбы между ними не возникло: слишком разными были их пути в Палестине. Однако оба лидера приняли его посредничество, так как признавали его высокий престиж и, главное, его близость к их лагерям в ишуве.

На следующий день в десять часов утра Рутенберг ждал их в своём гостиничном номере. Ещё до их прихода Пинхас поставил три стула возле небольшого столика в центре комнаты. Вскоре появился Жаботинский, а через несколько минут Бен-Гурион.

— Садитесь, друзья. Я думаю, вам будет удобно, — сказал Рутенберг и указал на стулья.

— Всё в порядке, Пинхас, — произнёс Зеэв.

— Вы, конечно, понимаете моё желание найти пути успокоения страстей в еврейском ишуве. Разобщённость в нашем народе на руку арабским экстремистам и мандатному правительству. Лозунг «Разделяй и властвуй» не устарел и не устареет никогда.

— Согласен, — кивнул Давид. — Нам необходимо единство.

— Предлагаю тему для обсуждения: «Отношения между общей рабочей организацией и рабочими-ревизионистами». Неделю назад у меня в Хайфе была та же повестка дня.

— Я думаю, что можно расширить диапазон и включить в разговор также решающие вопросы политики, — произнёс Зеэв. — Например, отношение к законодательному совету.

— По-моему, это большая опасность для ишува, — вздохнул Пинхас. — Он значительно меньше арабского населения.

— А я принимаю это предложение, — согласился Давид. — Надеюсь, говорить будем на иврите.

— Не возражаю, — сказал Зеэв.

— Тогда желаю вам удачи, — произнёс Пинхас.

Не связанный формальной властью Сионистской организации, он надеялся, что эти беседы повлияют на деятельность ишува и изменят позицию Еврейского агентства. Рутенберг сидел за столом между ними, следил за их разговором и время от времени подавал реплики. Он видел, что вначале собеседники не доверяли друг к другу и были скованы. Но через некоторое время напряжение исчезло. Жаботинский стал задавать сопернику вопросы и игриво улыбался, ожидая ответ. Бен-Гурион с удовлетворением заявил, что Зеэв согласен с некоторыми его идеями о политическом строе в Палестине. Они нашли общий язык и в важнейшем вопросе взаимоотношений с Британией. Беседа продолжалась несколько часов. Лёд был сломан, и собеседники говорили между собой легко и свободно. Рутенберг был доволен первой встречей. Он даже не возражал, когда Жаботинский предложил Бен-Гуриону встретиться у него.

Вторая беседа была трудней, чем первая. Обнаружились разногласия. Жаботинский засомневался в искренности Бен-Гуриона. Оба решили обратиться к Рутенбергу. Когда опасность разрыва была весьма ощутимой, потребовалось опять вмешательство Рутенберга. А он опасался за судьбу переговоров. В стремлении привести их к успешному завершению, он подталкивал их вернуться к прямым и непосредственным беседам. Он видел своё главное дело в попытке найти компромисс между ними. Он очень хотел добиться соглашения, и стояние на священных принципах не считал правильным. Его роль, как посредника, стала особенно важной, когда беседы продвинулись к оформлению соглашения.

В один из дней они снова встретились в гостинице у Рутенберга. Беседы застопорились на вопросе национальной роли рабочих в Эрец-Исраэль.

— Я за свободный рынок и либеральную экономику, — заявил Жаботинский. — Для меня будущая Эрец-Исраэль — страна благоденствия, основанная на свободном рынке и конкуренции. А сионистский профсоюз Гистадрут — это средство, а не цель. Он только породит бюрократию, обладающей слишком большой властью. Он неизбежно будет душить инициативу, свободу и творческий дух людей. Поэтому, Пинхас, я требую ограничить силу рабочей организации.

— А я по своим убеждениям социалист, — возразил Бен-Гурион. — Социализм обеспечивает социальное равенство и социальную справедливость. Я за общественную собственность на средства производства, за общественный контроль над экономикой, распределением ресурсов и продуктов производства. Такой силой в нашей стране обладает именно Гистадрут. Нельзя отнимать у него право решения многих вопросов и право на забастовки.

— Мне тоже не очень нравится Гистадрут, — произнёс Рутенберг. — Но настаивая на своих принципах, мы к соглашению не придём. Вам нужно сблизить точки зрения.

Компромисс был найден. Встречи собеседников возобновились. Они проходили то в гостинице у Бен-Гуриона, то в доме Жаботинского, то где-то ещё. Пока не возникал затор. Тогда они вновь обращались за помощью к Рутенбергу. Все беседы держались в строжайшей тайне. Бен-Гурион и Жаботинский не рассказывали о них никому. Двадцать пятого октября Жаботинский позвонил Рутенбергу.

— Пинхас, мы почти договорились.

— А что с соглашениями?

— У тебя это лучше получается. Мы можем завтра прийти?

— Конечно, Зеэв. Буду рад.

— Тогда, Пинхас, часов в девять вечера.

Они появились у него в номере весёлые и непринуждённые. Рутенберг обратил внимание, как разительно изменились их отношения. Их симпатия друг к другу была очевидна. И они искренне желали договориться.

— Я просто не верю своим глазам, ребята, — произнёс он. — Вы стали друзьями. Так и надо строить Палестину.

— Это верно, Пинхас, — подтвердил Давид. — Вчера Зеэв сказал мне даже, что вступил бы в Рабочую партию, если бы она изменила название на Рабочую партию строителей Палестины.

— Потому что я не за провозглашение идеологических или классовых принципов, а за осуществление настоящих национальных задач, — объяснил Жаботинский.

— Хорошо сказано, Зеэв, — похвалил его Давид. — Я ведь тоже за это. Только имей в виду, в Гистадруте шестьдесят тысяч рабочих, а в твоей Национальной организации — всего семь тысяч.

— Зато каждый из них — боец, — парировал Зеэв.

Они работали всю ночь. Прийти к согласию было нелегко. По многим пунктам их мнения не просто расходились, но противоречили друг другу. Они были лидерами соперничающих политических движений, совершавших яростные нападки друг на друга. Им приходилось прилагать немалые усилия, чтобы преодолеть разделяющую их пропасть. В пять часов утра соглашение было готово. Они вышли из гостиницы на пронизанную сыростью и холодом улицу уставшие, но полные удовлетворения от достигнутой цели. Первая часть соглашения предназначалась для устранения актов насилия между рабочими — членами Гистадрута и членами Национальной организации, профсоюза ревизионистов. А вторая — для урегулирования организационных проблем и распределения работ между двумя профсоюзами.

Провал соглашений

Теперь можно было, наконец, сообщить о соглашении своим друзьям в Эрец-Исраэль. Уже на следующий день в палестинской прессе был опубликован полный текст соглашения. А в три часа дня позвонил Кацнельсон. Он сказал Бен-Гуриону, что товарищи соглашение не приемлют. На Бен-Гуриона обрушился поток телеграмм. Многие из них выражали недовольство. Но особенно задело Давида отношение руководства партии. Уязвлённый тем, что Бен-Гурион осмелился подписать соглашение, не имея на то никаких полномочий, Центральный комитет потребовал его немедленного возвращения. Бен-Гурион понял, что пришло время объясниться с товарищами по партии. Уединившись в гостиничном номере, он написал письмо, в котором подробно рассказал о переговорах с Жаботинским. А потом позвонил Рутенбергу.

— Ты ещё в Лондоне? — удивился Пинхас. — Что происходит, Давид? Твои друзья настаивают, чтобы ты вернулся.

— Я написал им письмо и остался. Не считаю возможным упустить такой шанс. А вчера получил несколько писем протеста. Требуют от меня договориться о третьем соглашении.

— Что они хотят? — озадаченно спросил Рутенберг.

— Пинхас, они хотят соглашения о сотрудничестве с ревизионистами внутри самой Сионистской организации.

— Вот это да! — воскликнул Рутенберг. — Они правильно считают. Этот вопрос действительно, самый главный.

— Поэтому я не уехал, Пинхас.

— Тогда завтра утром у меня в гостинице. Не будем терять времени. Жаботинский ждёт твоего ответа, Давид.

— Я ему позвоню, — сказал Бен-Гурион и положил телефонную трубку.

Рутенберг воспрял духом. Ещё вчера он думал, что его усилия напрасны. А сегодня, после разговора с Давидом, появилась надежда. Самое главное, идея родилась у его товарищей в Палестине. Они прекрасно понимают, в чём корень зла.

На следующий день они опять собрались в номере Рутенберга.

— Мы опубликовали наше первое соглашение, — произнёс Пинхас. — Все сегодня говорят о нём. Пусть оно внедряется в сознание рабочих. Сейчас появилась возможность разработать соглашение о полном перемирии между вашими движениями.

— А это вопрос политический, — сказал Жаботинский. — Пора заняться созданием нового порядка в сионизме. Мне не нравятся многие решения и действия Вейцмана. Я бы предпочёл, чтобы в руководстве Сионистской организации находились другие люди.

— Режим Вейцмана, действительно, существует, — заявил Бен-Гурион. — Но это не значит, что с ним всегда нужно соглашаться.

— Как тогда проводить новую политику, если он останется на своём посту? — спросил Рутенберг.

— Я предлагаю заменить режим президентства на триумвират, — ответил Зеэв. — И выбирать министров, которые будут управлять вопросами движения.

— Не возражаю, — произнёс Давид. — Конечно, надо менять методы руководства.

— Кажется, друзья, мы на верном пути, — не скрыл своей радости Рутенберг. — Кто, по-вашему, может войти в триумвират?

— Мы с Давидом члены Исполнительного комитета, то есть входим в состав руководства Сионистской организации, — заявил Жаботинский. — Думаю, никто не будет возражать против наших кандидатур.

— Зеэв прав, — сказал Бен-Гурион. — Но нужен третий кандидат. Пинхас, ты бы хотел стать третьим человеком в триумвирате?

— Спасибо за предложение. Но думаю, что я не подхожу. Я политик неудачливый, не состою ни в одной партии и не являюсь членом исполкома. Предложите Усышкину или Соколову, или ещё кому-нибудь. В нашей организации много талантливых людей. А я готов оказать всяческую помощь. Поговорю с лордом Редингом. Он очень надеется на вас.

К часам двум они проголодались и спустились в ресторан гостиницы. Они договорились сохранить переговоры в тайне.

Беседы продолжались до седьмого ноября. Был уже составлен текст соглашения, когда всё снова остановилось. Бен-Гурион получил телеграмму. Она содержала требование не подписывать соглашения до обсуждения его Центральным комитетом. На следующий день пришли телеграммы от Шарета и ближайшего друга Кацнельсона с требованием прервать переговоры. Бен-Гурион был вынужден подчиниться. К тому времени он ещё не стал непререкаемым диктатором в своей партии. На следующий день он сообщил Рутенбергу и Жаботинскому о решении Центрального комитета.

Вернувшись в Палестину, Бен-Гурион попытался убедить своих товарищей ратифицировать две уже готовых части соглашения. На конгрессе партии в марте 1935 года Бен-Гурион напомнил участникам о великих исторических компромиссах, на которые пошёл Ленин, подписав Брестский мир и внедрив Новую экономическую политику. Он возмущался профсоюзной организацией, которая, претендуя на право представлять всех трудящихся, отказывается от сотрудничества с рабочими-ревизионистами. Но конгресс большинством голосов не принял подписанных им соглашений. Политические движения были настолько противоположны, что никакие дружеские отношения не смогли бы приблизить их друг к другу. Центральный комитет Рабочей партии решил выдвинуть этот вопрос на обсуждение членов профсоюзного объединения Гистадрут.

Рутенберг попрощался с Жаботинским и тоже вернулся в Эрец-Исраэль. В день референдума 24 марта 1935 года он работал в Хайфе у себя в кабинете. Он справился с волнением, полагая, что рабочие всё же поддержат соглашения, которое разработал и подписал их лидер. На следующее утро он купил газету. Лозунги на титульном листе не оставляли сомнений в его ошибке. Большинство участников опроса соглашения отвергло: 16 474 проголосовали против них, и только 11 522 —за. Он ещё читал газету, когда в кабинет вошёл Авраам.

— Ты уже знаешь результаты референдума? — спросил Пинхас.

— Да. Все об этом говорят.

— Не думал я, что Бен-Гурион проиграет. Когда мы с ним попрощались в Лондоне, он верил, что ему удастся убедить руководство и рабочих. Он надеялся, что здравый смысл и желание мира и порядка в стране подтолкнёт многих из них поддержать договорённости.

— Не представлял себе, что у него в Гистадруте такая оппозиция, — вздохнул Авраам.

— Против союза с ревизионистами выступил Берл Кацнельсон, — объяснил Пинхас. — Под его влиянием руководство Гистадрута провалило эту инициативу. Он не мог простить Жаботинскому его несогласие с социалистическими принципами, на которых основывается профсоюзное объединение.

— Очень жаль, — произнёс Авраам. — Мы с тобой тоже ведь разделяем социалистические убеждения. Но их ненависть к ревизионистам поражает своим фанатизмом. Можно верить в идеалы, но любить людей, которые не разделяют твои убеждения.

— Я вспомнил, Абрам, как один из вождей, не буду называть его имя, рассказал мне однажды о политике репатриации. Так вот, они содействовали тем евреям, которые исповедовали их идеологию. Такой подход был оправдан в какой-то мере. Без яростного желания воссоздать в пустыне и болотах страну они считали невозможным. Но такой состав рабочих как раз и сказался в этом опросе. Сторонники Гистадрута просто оболванены некоторыми своими вождями.

— Очень жаль, Пинхас. Соглашение было необходимо для спокойствия ишува.

— Я тебе рассказывал о ещё одном соглашении — политическом, — сказал Рутенберг. — Оно бы заменило президентскую диктатуру Вейцмана на более демократическую форму правления. Жаботинский предложил, чтобы во главе Сионистской организации стояли три человека. Такая реформа давно назрела. Она бы изменила баланс сил между ишувом и сионистским руководством. Нам, живущим в ишуве, видней, чем господам в Лондоне и Париже, что здесь нужно делать.

Пинхас вздохнул, положил на стол газету и посмотрел на брата.

— В Торе написано, что евреи — жестоковыйный народ, упрямый, — произнёс он. — Если бы не беспричинная ненависть, римляне не победили и не разрушили бы Иерусалим. Сейчас положение напоминает то, что было два тысячелетия назад. И когда мы захотели договориться о сотрудничестве, эти вожди решили, что принципы важней. Они просто забыли нашу историю.

— Мы с Фаиной хотим пригласить тебя сегодня к нам.

— Спасибо, но я вечером буду занят. Мы с Пиней условились встретиться в ресторане.

— Ладно, Пинхас. Пойду к себе, поработаю. Завтра у меня доклад о деятельности компании за последние полгода.

— Теперь она — самое важное в нашей жизни, Абрам. Никто со стороны не может указать нам, что мы должны или не должны делать. Сколько раз говорил себе не лезть в политику, у тебя есть своё любимое дело. Но ведь я живой человек. Я вижу, что происходит в стране. Как же не попробовать что-нибудь изменить к лучшему!?

— Ты индивидуалист, за тобой нет партии, которая бы тебя поддерживала, — сказал Авраам.

— Ты прав, — вздохнул Пинхас. — Иди, у тебя много работы.

Брат вышел из кабинета. Рутенберг попытался сосредоточиться на проекте электростанции, но мысль о неудаче не давала покоя. Он поднялся из-за стола, подошёл к окну и долго стоял в раздумье, смотря на бескрайнее, покрытое белыми барашками волн пространство моря.

А через два месяца он узнал, что после референдума Жаботинский и его люди вышли из Сионистской организации и основали свою собственную организацию сионистского толка. Сионистское движение, бывшее прежде единым, разваливалось на части.

Электростанции в Хайфе и Тель-Авиве

Неудача добытых с таким большим трудом соглашений вызвала у Рутенберга гнев и недовольство. Он сделал всё, что мог и должен был сделать. Он поделился об этом с Пиной. Она сказала ему, что уверена — он просто опередил время. Ни страна, ни народ ещё не готовы пойти по пути, который предложили он и его друзья. Он согласен с ней. Она мудрая и сильная женщина. Ему с ней, несомненно, повезло. И он её искренне любит. Он успокоился, и к нему вернулась уверенность в себе.

Как управляющий, Рутенберг получал зарплату 8000 лир стерлинг в год и считался в стране человеком очень зажиточным. Это вызывало неприязнь Вейцмана и руководства Сохнут. Но ведь он тяжело работал все годы. Он создал компанию, построил станции и широкую электрическую сеть, к которой присоединились десятки тысяч потребителей. И ему уже давно хотелось освободиться от концессий, владельцем которых он оставался более десяти лет. В Лондоне он снова предложил совету директоров, чтобы компания приняла у него права на его концессии по использованию вод Палестины. Правление компании на этот раз согласилось. Когда руководство электрической компании выпустило акции в Сити Лондона, Рутенберг попросил упорядочить с ним вопросы долга, который должна была ему компания за перевод концессий в её руки. Он провёл переговоры с лордом Редингом. Они договорились о том, что компания переведёт ему подарок в 20 000 лир стерлинг наличными и 50 000 в акциях из нового выпуска. Утверждение сделки состоялось на заседании совета директоров в начале января 1935 года.

Работа для него стала едва ли не единственной страстью. Со времени окончания строительства гидроэлектростанции в Нахараим начался в Эрец-Исраэль период массовой алии и экономического подъёма. Рост поселений и промышленное развитие заставили электрическую компанию строить и расширять электрические сети и увеличить мощность её предприятий. Рутенберг принял решение поставить в Нахараим третью турбину. Расчёты показывали, что использование электричества увеличилось за последние три года почти в пять раз. Компания к этому времени увеличила уставной капитал с миллиона до двух с половиной миллионов лир стерлинг. У него было сильное желание продолжить строительство станций на Иордане. Он предложил возвести ещё одну между Кинеретом и Хулой. Рутенберг говорил об этом с лордом Редингом, когда в последний раз находился в Лондоне. В кабинете Председателя совета директоров никого кроме них не было.

— У меня, Руфус, серьёзные опасения по поводу нашего предприятия в Нахараим. Правительство, я слышал от моих друзей в министерстве колоний, намерено передать территорию станции Трансиордании. Вы понимаете, что арабы могут просто закрыть её, отключать линии электропередач или просто шантажировать нас. Мы можем оказаться без значительной доли электричества.

— Я поговорю с премьер-министром, — попытался успокоить его Рединг. — Рамсей Макдональд всегда поддерживал политику национального дома.

— Но он вынужден будет подчиниться обстоятельствам, когда эмир потребует от Британии независимости, — возразил Рутенберг. — И захочет вернуть себе территорию к востоку от Иордана. Наша страна лишится основного источника энергии.

— Я бы хотел ещё раз ознакомиться с экономическими расчётами, — произнёс лорд. — Станция может оказаться дорогостоящим предприятием. Лондонское Сити не даст такую большую ссуду без экспертизы.

— Но она быстро окупится, Руфус. Спрос на электроэнергию в стране очень велик. Кроме того, территория эта наша и никем не оспаривается.

— А сколько лет потребуется, чтобы её построить и запустить? — спросил Рединг.

— Четыре года.

— Я слышал от лорда Мельчета, что уже сегодня в Хайфе и её округе промышленные предприятия просят подключить их к электрической сети. А мощности не хватает.

— В конце прошлого года мы представили проект строительства электростанции на берегу Хайфского залива, в устье реки Кишон. Она будет работать на мазуте. Установим паровые турбины. В Эрец-Исраэль такого типа станций ещё нет.

— Зачем Вам, Пинхас, две станции!? Хватит одной.

— Завтра мы не получим мазута, и станцию придётся остановить. Без электричества станет вся промышленность Хайфы. А вода в Иордане текла, течёт и будет течь всегда. Когда мы её построим, станция в Хайфе станет резервной и будет работать только в часы высокой нагрузки в нашей сети.

— Хорошо, я подумаю, — сказал Рединг.

Рутенберг прекрасно понимал, что передача электроэнергии от новой станции до хайфской промзоны связана с большими потерями. Потребуются несколько высоковольтных линий. А вдобавок, жалобы арабов. Опоры поставлены на их частных земельных участках, на кладбищах, во владениях мусульманского религиозного совета «Вакф» и ещё множество претензий. Но они требуют подключения к электрической сети их плантаций. И безапелляционно заявляют, что, в противном случае, линии электропередач будут валить. Конечно, станция хороша, когда расположена среди её потребителей. Ничего не поделаешь, евреи селятся вдоль побережья. Они любят море.

Намерение построить новую гидроэлектростанцию между Хулой и Кинеретом натолкнулось на серьёзные проблемы и в Эрец-Исраэль. Власти противились этому, цена её и экономическая целесообразность вызывали сомнение. А тут ещё её столкновение с проектом осушения Хулы. Совет директоров его план не поддержал. С большим сожалением Рутенберг согласился отложить её строительство. А в конце декабря 1935 года из Лондона пришло сообщение о смерти лорда Руфуса Дэниэла Айзекса, маркиза Рединга. Смерть друга была для Рутенберга очень болезненна. Председателем правления электрической компании стал Герберт Сэмюэл.

Станцию в Хайфе компания построила быстро. Уже через год на берегу залива стояли её красивые здания. В одно из них перебрались из Тель-Авива главные офисы электрической компании. Количество потребителей росло, и скоро потребовалось установить на станции ещё одну турбину.

А на следующий год в Палестине снова вспыхнули беспорядки. Опасения, что правительство намерено разделить страну и что линии из Нахараим в Тель-Авив будут повалены, заставили Рутенберга разработать проект новой станции. Она должна была расположиться на правом берегу реки Яркон, в её устье, на территории площадью сто дунамов. На левом берегу Яркона уже начались работы по строительству морского порта, который он предложил здесь соорудить несколько лет назад. Рутенберг с горечью подумал, что дизельная станция навсегда похоронит его мечту построить здесь гидроэлектростанцию. Но арабы не желали продавать свои земли. Тель-Авив строился и расширялся, и станция, возведённая в городе в начале двадцатых годов, не могла бы обеспечить электроэнергией всех его потребителей. Да и положение в стране не давало ему возможности принять другое решение. Его не покидало чувство тревоги и сознание быстротечности времени. Станция была большим предприятием. Он нанял на строительство около тысячи рабочих. Как и в Нахараим, Рутенберг почти каждый день пребывал на стройке и делал всё, чтобы ускорить её завершение. Как было решено после политической бури в Великобритании, заказы на всё оборудование и материалы для станции он разместил на её предприятиях. Поставки задерживались. Рутенберг обратился в министерство колоний с просьбой помочь ему оказать давление на них. Он аргументировал его «соображениями безопасности», и Верховный комиссар признал справедливость его требований.

Ещё одним препятствием стали конфликты между организациями рабочих. Его безуспешная попытка два года назад примирить их бумерангом ударила по стройке. Противостояние двух профсоюзов задерживало и затрудняло работы. Но теперь он знал, что делать. Рутенберг пригласил к себе домой их представителей.

— Вы, конечно, знаете о моей попытке вместе с Бен-Гурионом и Жаботинским добиться соглашения между вами, — сказал он, обведя их пронзительным взглядом. — Тогда профсоюзы не сочли нужным договориться. Они не смогли преодолеть политические и идеологические противоречия во благо страны. У нас сегодня та же история. Но я не потерплю ваших распрей на строительстве. Я требую прийти к соглашению.

Они его поняли и потупили взоры. Он заставил их говорить. Вначале он принял участие в обсуждении. Когда он убедился, что стороны пытаются найти решение проблемы, Рутенберг пожелал всем успеха и уехал на объект. На следующее утро он нашёл этих представителей и спросил о ходе переговоров. В детали намечающегося соглашения он не вмешивался. Он опять собрал их у себя дома. Когда они столкнулись с проблемами и переговоры оказались на мели, он снова пригласил всех в свой дом. В конце концов, стороны пришли к компромиссу. Разговоры о разделе страны и арабские беспорядки способствовали этому. Да и волнения среди рабочих после убийства Арлозорова к этому времени уже улеглись. Рутенберг был доволен. Он не стремился превратить договорённости в основу мирного соглашения ишува. Ему хватило переживаний за провал его соглашений, которые он разработал с Жаботинским и Бен-Гурионом. Он добился своего, как предприниматель. Ему нужно было только устранить препятствия, мешавшие закончить строительство в срок. Через год оно завершилось, а в начале 1938 года станция была введена в эксплуатацию.

На Ближнем Востоке ещё не было тогда зданий такого размера и красоты. Рутенберг предложил назвать электростанцию именем Рединг в честь умершего два года назад председателя совета директоров лорда Рединга.

Часть IV

Глава I. Арабское восстание

Инициатива пятерых

Дела компании вынуждали Рутенберга время от времени приезжать в Иерусалим. Верховный комиссар Артур Ваучоп всегда охотно его принимал. Он, глава мандатного правительства Эрец-Исраэль, прекрасно сознавал особую роль управляющего электрической компании в порученной ему стране. Поэтому он всегда шёл навстречу его просьбам, а в случае необходимости решение вопроса поручал начальнику отдела общественных работ.

Рутенберг в Иерусалиме навещал и своего друга Ицхака Бен-Цви. Ицхак после ухода Пинхаса из Национального комитета уже пять лет был его председателем. Заезжал он и к Магнесу, ректору Еврейского университета. С Берлом Кацнельсоном, бывшим его другом много лет, он поссорился. Не мог ему простить резкого выступления против соглашений с ревизионистами.

Его тревожили сообщения в газетах о нападениях арабских банд на еврейских водителей возле Тулькарема, антиеврейские беспорядки в Яффо и Тель-Авиве. Он чувствовал, что это начало серьёзных событий. Они нарастали, как снежный ком. Через несколько дней после этих волнений Рутенберг послал письмо своему другу члену совета директоров лорду Херсту. Он описал их размах и причинённый ими ущерб. Он знал о происходящих в Лондоне переговорах, которые вела с представителями правительства делегация арабов. Их нужно было остановить. Для Рутенберга было важно оказать давление на правительство Британии. Он просил Херста обратиться к министру колоний Томасу и убедить его показать силу, осуществить аресты и восстановить закон и порядок.

Письмо его плодов не принесло. А когда в конце апреля в Иерусалиме представители основных арабских политических партий сформировали Верховный арабский комитет во главе с Амином эль-Хусейни, возглавивший восстание, он понял, что события принимают неожиданный оборот. Продолжая считать правительство Эрец-Исраэль единственным виновником кризиса, он написал Сэмюэлу, что положение становится очень серьёзным, и он готов ответить на предложение Вейцмана сотрудничать с ним.

Свидетель и невольный участник уже трёх восстаний двадцатых годов, он видел и сегодня явные причины для волнений. Евреи скупали у богатых арабских владельцев крупные участки земли. Новые хозяева сгоняли с купленной земли мелких арабских крестьян-арендаторов, живших там многие поколения. Тысячи арабских семей покидали свои дома и перебирались в бедные окраины городов. Евреи стремились сами обрабатывать землю, да и большое число еврейских иммигрантов необходимо было обеспечить работой. Поэтому многие арабы неизбежно лишались занятости, росла безработица. Положение арабского населения усугубляла длительная засуха в начале тридцатых годов и последствия мирового экономического кризиса, значительно снизившего цены на сельскохозяйственную продукцию. К этому добавлялись опасения, что массовая иммиграция приведёт к созданию в Палестине еврейского государства. Рутенберг понимал, что восстание неминуемо и для его начала достаточно лишь искры. Как президент Национального комитета шесть лет назад он предложил свой план. Он был отвергнут Еврейским агентством и правительством, проблемы остались, и опасность вспышки пожара продолжала расти. И наконец, случилось то, что он предвидел.

Он хотел бы уже вернуться в Хайфу, где два месяца назад ввёл в строй новую электростанцию. Ему нравилось ходить по ней и слышать несмолкаемый гул турбин и генераторов. Это была его стихия. Там работали его люди, которых он сам в своё время набирал в компанию. Там, он верил, ждала его Пиня. Он уже собирался отправиться в путь, когда в офисе Национального комитета на улице Яффо его нашёл позвонивший секретарю Лейб Магнес.

— Слушаю тебя, Лейб.

— Шалом, Пинхас. Хорошо, что ты ещё в Иерусалиме.

— Сегодня хочу уехать.

— У меня здесь люди, которых ты знаешь. Прошу тебя зайти ко мне. Дело очень важное.

— Ладно, сейчас подъеду.

— Ждём тебя.

Гудки в телефоне известили окончание разговора. Он попрощался с Бен-Цви и спустился во двор. Водитель ждал его в автомобиле. Минут пятнадцать езды по городу, и он уже возле дома Магнеса.

В салоне Рутенберга ждали четверо. Троих он хорошо знал. С Моше Новомейским, владельцем Палестинской поташной компании, он дружил многие годы. Моше Смилянский, писатель и общественный деятель, помогал ему в организации обороны Тель-Авива во время арабских беспорядков в 1921 году и с тех пор он поддерживал с ним приятельские отношения. С Магнесом его связывала многолетняя дружба со времени его пребывания в Америке.

— Спасибо, Пинхас, что нашёл время для нас.

— Скажу честно, я приятно удивлён, — улыбнулся Рутенберг. — Не ожидал увидеть здесь такое избранное общество.

Он окинул всех взглядом и посмотрел на господина, которого видел впервые. Магнес спохватился и тронул Пинхаса за плечо.

— Познакомься с моим другом, — произнёс он. — Гад Фрумкин, судья, член Верховного суда Палестины.

— Пинхас Рутенберг, — сказал Рутенберг, пожимая ему руку. — Очень рад. Много слышал о Вас. Ицхак Бен-Цви рассказывал мне, что учился с Вами в Константинополе.

— Я изучал там юриспруденцию по настоянию своего тестя и к разочарованию своего отца — усмехнулся Фрумкин и блеснул очками. — Он хотел, чтобы я стал журналистом. Вместе с Давидом Бен-Гурионом, Ицхаком Бен-Цви, Моше Чертоком, Давидом Ремезом, Израилем и Маней Шохат организовал в университете ассоциацию еврейских студентов Османской империи. Я возглавлял организацию, а Бен-Гурион был секретарем.

— Садись, Пинхас, — произнёс Магнес. — Серьёзный разговор предстоит.

— Я уже понял, Лейб. С таким высоким ареопагом можно обсуждать только самые важные дела. Я даже догадываюсь, о чём пойдёт речь.

— Не сомневался в твоей проницательности, — сказал Магнес. — Нас, как, наверное, и тебя, волнует нынешнее положение в стране. Нам всем, евреям и арабам, сегодня угрожает восстание. От него серьёзно пострадает обычная жизнь и экономика, которая может нормально функционировать только в мирных условиях.

— Мы уже несколько дней обсуждали этот вопрос, — заговорил Смилянский. — Нас весьма озадачило такое бурное волнение, которое раньше не наблюдали. Оказалось, в арабском социуме произошла смена поколений. Старшее поколение, с которым мы обычно находили общий язык, отошло на второй план. Сегодня главную роль взяло на себя бескомпромиссное молодое поколение. Руководство восстания находится в руках молодёжи.

— К сожалению, это так, — вздохнул Рутенберг. — Раньше, когда мне нужно было добиться согласия арабов, я иногда действовал методом подкупа. Не буду вдаваться в подробности, мне это удавалось. Сейчас я в этом не уверен. Молодые лидеры неподкупны.

— Мы хотим изменить ситуацию, — произнёс Фрумкин. — Основная причина бунта в значительном росте еврейской иммиграции. Арабское население опасается, что политика национального очага приведёт к созданию еврейского очага в стране, которую оно считает своей. Кроме того, проблемы с приобретением евреями их земель. Ну и, конечно, арабы требуют установить демократическое правление. А ведь их почти в три раза больше.

— Я обратил внимание, что целью атак становятся представители британской власти, — сказал Рутенберг. — Восставшие считают, что Британия, поддерживающая строительство нашего национального очага, виновна в создавшемся положении.

— Это верно, — поддержал его Магнес. — Так вот, мы составили план, который, мы надеемся, поможет восстановить порядок в стране. — Лейб протянул Пинхасу несколько листов бумаги. — Я хочу, чтобы ты с ним ознакомился. Если ты согласен присоединиться к нашей инициативе, можем назвать её «Делом пятерых».

— Я прочитаю это сейчас. Мне бы уединиться.

— Мой кабинет подойдёт? — спросил Магнес.

— Конечно. Полчаса, думаю, хватит.

В кабинете он сел за письменный стол и принялся читать. Окончив чтение, он откинулся на спинку стула и задумался. «В нынешнем положении весьма вероятно, что проблему будут решать не жители Эрец-Исраэль, вовлечённые в неё непосредственно, — подумал он. — Британское правительство может создать какой-нибудь государственный комитет, который будет направлять его в вопросах, связанных с Эрец-Исраэль. Естественно, члены этого комитета будут вести английскую политику и стремиться удовлетворить нужды Британской империи. Поэтому они поддержат предложения, которые более служат интересам арабского населения, чем надеждам и ожиданиям еврейского ишува».

Он подошёл к окну. Прозрачное голубое небо каким-то неведомым ему самому образом всегда помогало сосредоточиться на проблеме. «Усиление Италии на Ближнем Востоке, события в Эфиопии, Сирии и Ливане не могут не повлиять на политику Британии в Палестине, — пришло ему в голову. — Новая политика, конечно, ударит по интересам еврейского ишува. Поэтому, принятие решений в отношении Эрец-Исраэль из-за пределов страны недопустимо. Любое соглашение между двумя народами предпочтительней решения, которое будет навязано извне. Следовательно, инициативу нужно поддержать».

Рутенберг вернулся к столу и взял в руки открытую папку. Сомнение вызвал один пункт, предлагавший ограничение еврейской алии. Он был уверен, что руководство Сохнута выступит против него. Но он сознавал, что без его принятия арабы вести переговоры не согласятся. За окном стоял тёплый солнечный день. В такую погоду промчаться бы по дорогам от Иерусалима до Хайфы. Пять лет назад он зарёкся заниматься политикой, оставившей в его душе раны и огорчения. Но ничего не поделаешь: страну нужно успокоить и примирить. Он, конечно, должен согласиться. Рутенберг поднялся и вышел из кабинета.

— План я поддерживаю. Возможно, придётся сделать пункт о еврейской иммиграции более приемлемым для руководства ишува.

— Думаю, ты прав, — произнёс Фрумкин. — Главное, что присоединяешься к нашей инициативе. Следующий шаг — представить наш план Верховному комиссару. Среди нас, Пинхас, нет ни одного, кроме тебя, кто бы мог поговорить с ним.

— Я напишу ему письмо и попрошу о встрече, — предложил Рутенберг.

— Мы очень надеемся на тебя, — сказал Магнес.

В салон вошла жена Лейба с подносом в руках.

— Дорогие гости, пожалуйста, — произнесла она. — Я тут спекла блины. Их можно поесть с мёдом.

Все выразили желание напиться чаю, и сели вокруг стола. Ещё какое-то время обсуждали инициативу. Рутенберг попрощался и ушёл первым.

Он вернулся в свою иерусалимскую квартиру, написал письмо Ваучопу и послал его по почте. Уже на следующий день ему позвонили из канцелярии Верховного комиссара и пригласили на встречу. Рутенберг решил не терять времени. Он сел в машину и отправился в его резиденцию. Здание, облицованное золотистым камнем, ослепительно сияло в лучах майского солнца. Рутенберг даже прикрыл глаза рукой и отвёл взгляд от освещённой ярким светом стены дворца.

Артур Ваучоп ждал его в своём кабинете. Как чиновник Британской империи он был озабочен событиями в подвластной ему Палестине. Он надеялся, что деятельный и влиятельный управляющий электрической компании подскажет ему путь, который выведет страну из тупика. Рутенберг, безусловно, прав — ситуация может ударить по его личному престижу.

Он пошёл навстречу входящему в кабинет Рутенбергу.

— Мы только недавно встречались по делам Вашей компании, — сказал Ваучоп. — Но я принял всерьёз Вашу просьбу о встрече.

— У меня для этого серьёзные причины. Я написал о них в письме.

— Да, положение в стране заставляет нас действовать и искать пути к умиротворению. Я, откровенно говоря, всегда полагаюсь на Ваше мнение. Вы написали, что хотите говорить от имени очень известных людей.

— Я, господин комиссар, действую как частное лицо, без всякой официальной и обязывающей связи с руководством ишува. Друзья уполномочили меня представить наш план выхода из сложного положения, в котором оказалась страна. Сразу хочу предупредить, с руководством Сохнута он не согласован.

— Я внимательно Вас слушаю, Пинхас.

— Арабская проблема в Эрец-Исраэль была и остаётся нерешённой. У меня по этому вопросу большие разногласия с руководством ишува и сионистского движения. Сегодня давнишний кризис проявился в полную силу. Он требует от нас найти новый подход к проблеме.

— Мы в последнее время начали проводить аресты зачинщиков бунта, — заявил Ваучоп. — Я хочу вернуть стране закон и порядок.

— Но Ваше правительство арестовывает нарушителей и через некоторое время отпускает. Такое отношение лишь поощряет их к преступлению закона.

— Что Вы предлагаете? — спросил комиссар.

— Жёсткий режим соблюдения закона и порядка. Арест всех зачинщиков. Очистку дорог от кордонов и железную руку против тех, кто пытается подорвать железную дорогу. Возложить на суды чрезвычайные полномочия. Следовало бы закрыть все газеты, подстрекающие население. Я реакционер, так бы и сделал. Но Вы либерал, и на это не пойдёте. Поэтому я предлагаю вместо закрытия газет наложить на них серьёзную цензуру и установить серьёзные наказания для нарушителей закона.

— С некоторыми предложениями я готов согласиться, Пинхас.

— Но эти меры, господин комиссар, кризис полностью не ликвидируют. Для полного примирения необходимы прямые переговоры между сторонами при Вашей официальной поддержке. Мы просим Вас убедить представителей ишува начать переговоры с представителями арабов.

— И что вы им предложите? — спросил Ваучоп.

— Разработать совместное соглашение. Мы сегодня наблюдаем драматический поворот в характере арабского сопротивления построению еврейского национального дома. Прежнее определение, что для строительства Эрец-Исраэль не требуется согласие арабов, себя не оправдало. Как и утверждение, что британцы — господа страны и в их силах навязать любую политику.

— Действительно, требуется серьёзный пересмотр внутренней политики, — заявил Верховный комиссар.

— Цель соглашения разрешить нынешний кризис и прийти к постоянному договору, — продолжил Рутенберг. — Завершение строительства национального дома в Эрец-Исраэль невозможно без согласия арабского ишува. Можно отодвинуть соглашение на какое-то время, но, в конце концов, нет спасения от него. Отказ от взаимного примирения будет большой ошибкой. Он подорвёт в дальнейшем развитие национального дома и сильно ударит по экономике. Политика национального дома до сих пор игнорировала интересы арабского общества. В Эрец-Исраэль живут два народа, рядом друг с другом, и у обоих права, которые нельзя ущемить.

— А какую форму правления Вы предлагаете?

— Следует учредить систему двух суверенных парламентов. Один для евреев, а другой для арабов. И установить британскую власть, как посредника и решающую силу в вопросах, которые не будут передаваться в распоряжение этих двух органов. Я полагаю, что предлагаемое соглашение поможет создать режим сосуществования в Эрец-Исраэль под покровительством британской власти.

— Очень убедительно, Рутенберг, — произнёс Ваучоп. — Я прошу Вас передать мне детальный план. Я отвечу на Ваше предложение о переговорах после его изучения.

— Я Вас хорошо понимаю, сэр. Благодарю за беседу.

Рутенберг попрощался и вышел из кабинета.

В компании «пятерых» он был единственным, владевшим политическим опытом и разветвлёнными связями в руководстве ишува. Поэтому согласился на просьбу друзей вести переговоры. Он начал их с Чертоком, Капланом и Усышкиным и сразу предложил, чтобы в беседах участвовал и Берл Кацнельсон. Рутенберг знал их всех. С ними он работал в Эрец-Исраэль много лет и надеялся, что ему удастся с ними договориться. Когда он сошёл на берег в порту Яффо в девятнадцатом году, первым, кого он встретил в конторе Усышкина, оказался Моше Черток, секретарь сионистской комиссии. Они сразу стали приятелями. Вскоре Моше уехал учиться в Лондон в школе экономических и политических наук. После убийства Арлозорова на Сионистском конгрессе его избрали вместо Хаима главой политического отдела Еврейского агентства. С Элиэзером Капланом Пинхас познакомился в Париже во время Версальской мирной конференции. Он работал тогда в Комитете еврейских делегаций. Потом Элиэзер репатриировался в Эрец-Исраэль. Когда Рутенберг встретился с ним в Тель-Авиве, он работал в мэрии начальником технического отдела. Каплан рассказал ему, что окончил в Москве высшее инженерное училище по специальности инженер-строитель. А три года назад он был назначен казначеем Еврейского агентства. Но главным переговорщиком всё же являлся Менахем Усышкин, избранный год назад председателем Исполкома Всемирной сионистской организации.

Рутенберг стоял на мощёной каменными плитами площади и смотрел на большое новое здание Еврейского агентства. Звёзды Давида по обеим сторонам главного входа и семисвечник на крыше отметали любые сомнения в его принадлежности серьёзной еврейской организации. Здание было построено здесь, в иерусалимском квартале Рехавия, совсем недавно. Этот район стал застраиваться в двадцатые годы. В нём селилась ашкеназская интеллектуальная элита города. Здесь жили Усышкин, сионистский идеолог Артур Руппин и известные философы Хьюго Бергманн и Гершон Шолем. Бен-Цви и его жена Рахель Янаит преподавали в расположенной на улице Керен-Кайемет неподалеку от гимназии «Рехавия». В противоположном крыле здания, со стороны улицы Эвен Габироль, находились квартиры руководящих сотрудников агентства. В Рехавию перебрался и председатель Исполкома Сохнута Давид Бен-Гурион. Опытный политик, он, вопреки многим из Рабочей партии и руководства Сохнута, не был против инициативы.

В кабинете Чертока его ждали.

— Поздравляю с новосельем, — сказал Рутенберг. — Прекрасное здание. Ещё пахнет свежей краской.

— Присаживайся, Пинхас, — произнёс Черток. — Не будем терять время. Мы ознакомились с вашей декларацией. Поднятые в ней вопросы актуальны и важны. Не нужно тебя убеждать, что мы все заинтересованы погасить огонь арабского восстания и восстановить мир и согласие.

— Не сомневаюсь, Моше, — кивнул Рутенберг. — Есть в нашем плане моменты, с которыми я вынужден согласиться. Но так всегда бывает, когда речь идёт о документе, у которого несколько авторов. Я его подписал, потому угрожающее положение, в котором находится сегодня страна, может погубить будущее еврейского ишува и наш национальный очаг.

— Твои мотивы, Пинхас, нам понятны и близки, — сказал Усышкин. — Меры по обузданию бунта мы, конечно, одобряем. Помимо этого, вы предлагаете нам вести переговоры с представителями арабского общества. Но как найти таких людей, которые выражают общее мнение. Среди них, как и среди евреев, самые различные мнения и убеждения.

— Поэтому следует собрать всех их главарей и говорить с ними, — возразил Рутенберг.

— Ещё один очень серьёзный вопрос, — вступил в разговор Каплан, — ограничение алии. Вы пишете, что нет, и не будет, никакой возможности соглашения между двумя народами без еврейской готовности сократить её размеры. Такое требование выдвигают арабы. Мы готовы принять этот принцип по прагматическим причинам и то лишь на короткий период времени. Но категорически отвергаем его, как основу политического соглашения с ними.

— Я, Элиэзер, тоже противник ограничения, — заявил Рутенберг. — Но как ещё усадить арабов за стол переговоров!?

— Не хочу тебя огорчать, Пинхас. Но если бы инициатива была только плодом духа и самостоятельной деятельности доктора Магнеса, можно было отстраниться от неё — произнёс Черток. — Президент Еврейского университета яркая личность. Но он уже не раз выходил за пределы существующего консенсуса. Сейчас другая ситуация. Участники инициативы знаменитые люди, общественные позиции которых мы не можем игнорировать.

Они говорили часа два, но так и не пришли к единому решению. Рутенберг попрощался и ушёл, сознавая, что для руководства Сохнута вопрос еврейской репатриации — красная линия, которую оно не готово переступить.

В тот же день к нему домой подъехал Магнес.

— Рассказывай, Пинхас, — нетерпеливо попросил Лейб.

— Они, конечно, как все евреи, тоже хотят унять арабское восстание. Но большие надежды на переговоры не возлагают. У меня сложилось впечатление, что сионистское руководство попросту не желает отдать нам единоличное право осуществлять политику по отношению с арабами.

— И что Черток предлагает?

— Он и его коллеги пока лишь критикуют слабые моменты нашей инициативы. Ты это знаешь. Мы с тобой о них говорили.

— Я думаю, не нужно ждать их благословения. У меня есть один приличный араб на примете.

— Возьми его на себя, Лейб.

— Хорошо, Пинхас.

Магнес ушёл, оставив Рутенберга наедине со своими невесёлыми мыслями. Он сразу подумал, что его участие в переговорах с арабами весьма желательно. Ни у кого из его друзей-инициаторов нет такого опыта общения с арабами, как у него. Если что-нибудь пойдёт не так, ему придётся укорять только себя. Он позвонил Магнесу и сообщил о том, что хочет участвовать в беседах.

Через два дня начались встречи с представителями арабского населения. Важным собеседником был Муса Алеми, который, по мнению судьи Фрумкина, обладал достаточным влиянием в арабском лагере, чтобы установить в нём порядок и закон. В первый день обсуждали еврейско-арабское противостояние. На следующих встречах говорили о соглашении.

— Не будет никакой договорённости, если евреи не пойдут на сокращение размеров алии. — заявил Муса. — Для нас это самый болезненный вопрос.

— Еврейское руководство согласно с Вашим требованием, — убедительно произнёс Рутенберг. — Но первое, что Вы должны сделать — это остановить восстание и успокоить Ваш народ.

— Я передам ваши пожелания Верховному комитету, — кивнул Алеми.

— Муфтий в силу своего социального статуса должен сотрудничать с британской властью, — произнёс Фрумкин. — Но отряды восставших нападают не только на евреев, но и на британцев. Почему он, стоящий во главе Верховного арабского комитета, не остановит подчинённых ему людей.

— Комитет, да и сам Хадж Амином эль-Хусейни, к моему сожалению, не обладает полным авторитетом в среде восставших. К руководству пришли молодые люди, не склонные к компромиссам.

— Хотелось бы встретиться с одним из них, — предложил Рутенберг.

— Я не знаю ни одного из этих людей, — вздохнул Муса. — Поговорю с Амином эль-Хусейни. Он, конечно, знает.

— Хочу ещё раз напомнить муфтию, что мы стремимся закончить переговоры и оформить совместный документ, который будет принят обеими сторонами, — сказал Магнес. — После этого соглашение утвердит руководство Сохнута — единственный еврейский орган, обладающий полномочиями.

— А у нас решение примет Верховный комитет, — произнёс Муса Алеми.

Он встал с кресла и, церемонно поклонившись, покинул зал. Молодого боевика на беседу он так и не привёл.

Через месяц интенсивных контактов между ними и арабскими собеседниками, встречи прекратились. Рутенберга снова охватило горькое разочарование. Он сознавал, что они так и не сумели найти для переговоров арабов, которые представляли подавляющее большинство населения и обладали в нём реальной властью. Но он видел также, что руководство Сохнута преднамеренно затягивает переговоры. Он явился в Еврейское агентство и обвинил Бен-Гуриона, Чертока и Усышкина в их срыве. А сам опять убедился в том, что его вера в способность нескольких даже весьма знаменитых людей ишува, не обладающих партийной поддержкой, навязать сионистскому руководству и правительству своё мнение иллюзорна и ошибочна.

Он возвращался на север по знакомой ему до мелочей дороге, по которой проехал уже не один раз. В Хайфе его ждали привычные дела электрической компании, брат Авраам и любимая женщина.

Соглашение с Абдаллой

Окна его нового кабинета на станции выходили в сторону залива. Над городом простёрлась упорная июльская жара, а здесь было прохладно и уютно. Сегодня море немного штормило, и белые барашки волн причудливо заигрывали с солнечными лучами. Судно медленно двигалось в порт, который окружала уходящая по склону вверх Хайфа. Он только что провёл заседание, и начальники служб разошлись по своим делам. Он ещё стоял у окна, когда телефонный звонок прервал течение его мыслей. Он подошёл к письменному столу и поднял трубку.

— Господин Рутенберг?

— Да.

— С Вами желает поговорить глава правительства Трансиордании.

— Соедините с ним, — попросил он.

В трубке что-то щёлкнуло, и Рутенберг услышал знакомый голос.

— Хелло, мистер Рутенберг. Это Хасан Халед Паша.

Он многие годы жил в Великобритании и говорил на хорошем английском языке.

— Рад с Вами поговорить, господин премьер-министр.

— Эмир Абдалла предложил мне с моими людьми обсудить с Вами с глазу на глаз очень важный вопрос.

— О чём пойдёт речь?

— О Вашем проекте развития эмирата.

— Где бы Вы пожелали встретиться? — спросил Рутенберг.

— У Вас. Мы приедем в Хайфу по железной дороге.

— Прекрасно, господин премьер-министр. Жду Вас с нетерпением.

Ещё не улеглась в его душе обида за провал инициативы Магнеса, и Пинхас стремился усмирить её работой. Но неожиданный телефонный разговор внушал надежду. Как у владельца концессии у него были с эмиратами разветвлённые коммерческие и политические связи. Шесть лет назад в бытность президентом Национального комитета он обсуждал с Абдаллой вопрос о поселении евреев на землях Трансиодании. А при посещении Эрец-Исраэль лордом Редингом Рутенберг встретился с ним во дворце Верховного комиссара в Иерусалиме. Тогда он предложил эмиру план ускоренного экономического развития Трансиордании и укрепление сотрудничества с еврейским ишувом. По своему осторожному и уклончивому обыкновению эмир воздержался тогда от обязательного ответа на предложение. Он обусловил осуществление плана общественным согласием и разрешением правительства. «Восток никуда не торопится, — подумал Рутенберг. — Кажется, эмир созрел для соглашения. При этом он ещё рассчитывает получить от нас какие-то деньги. Его финансовое положение всегда было тяжёлым».

Через несколько дней премьер-министр и сопровождающие его люди уже выходили из вагона. Рутенберг и английский комендант ждали его на платформе возле вокзала. После приветствий и рукопожатий делегация эмира поднялась на автомобиль электрической компании.

— Ваша электростанция — грандиозное сооружение, — сказал Хасан Халед Паша. — Я под большим впечатлением.

— Мы готовы построить что-нибудь подобное и в Трансиордании, — улыбнулся Рутенберг.

— Поэтому мы сюда и прибыли. Эмир заинтересован в соглашении.

— Несколько лет назад я предложил эмиру создать компанию с основным капиталом в два миллиона лир стерлинг, — произнёс Пинхас. — Её цель способствовать экономическому развитию и еврейскому поселению в эмирате.

— Абдалла согласился с этим, господин Рутенберг. Он хочет, чтобы его правительство получило половину этой суммы. Мы направим её на развитие сельского хозяйства и на поселение наших безземельных жителей.

— Я просил у эмира территорию в миллион дунамов, — заметил Пинхас.

— При получении нами миллиона лир стерлинг мы выделим вам эту землю.

— А где она находится? — спросил Рутенберг.

— В районе города Джераш. На северном берегу реки Зарка.

Хасан Халед Паша вынул из сумки карту, развернул её на столе и показал карандашом закрашенную голубым цветом территорию.

— Неплохое место, — одобрительно кивнул Пинхас. — Недалеко Амман и Иерусалим. Полноводная река. Компания финансирует сюда свои деньги в развитие предприятий инфраструктуры, дорог, железных дорог и оросительных и других предприятий.

— Именно этого мы от вас и ждём, господин Рутенберг.

— А какой режим эмират учредит для еврейских поселенцев?

— Евреи будут обладать правами граждан Трансиордании, они получат свободу и независимостью в области религии и культуры. Но будут считаться подданными эмира.

— Необходимо создать на территории еврейского ишува независимые суды, — сказал Рутенберг. — Наше судопроизводство существенно отличается от вашего. Кроме того, я бы внёс в наше соглашение пункт о запрете миграции арабов из арабских стран в границы Эрец-Исраэль. Ведь, когда мы вложим такие большие деньги в развитие эмирата, все они получат землю и работу.

— Я доложу об этом эмиру, — произнёс Хасан Халед Паша.

— Мы передадим ему на рассмотрение наш совместный документ, господин Паша. Кроме того, я хотел бы, чтобы Вы встретились с представителем Сохнута Моше Чертоком.

Рутенберг посмотрел на собеседника и его людей, сидевших молча рядом с ним, и улыбнулся.

— Мы заказали Вам прекрасную гостиницу в арабском квартале города. Нам нужно обсудить и сформулировать все пункты соглашения. Думаю, завтра мы всё успеем.

— Благодарю Вас, господин Рутенберг.

Хасан Халед Паша поднялся, и вместе с ним вышли двое сопровождавших его людей.

Рутенберг поручил своему водителю отвезти делегацию в находящуюся в районе Адар гостиницу.

На следующее утро они снова собрались в кабинете Рутенберга. До конца дня разработали документ, состоящий из шестнадцати пунктов. Хасан Паша был доволен. Ещё вчера он позвонил в Амман и обсудил с Абдаллой все вопросы. Утром он поднялся в вагон поезда хиджазской дороги, а вечером передал эмиру детальный документ соглашения. А Рутенберг поспешил сообщить об этом председателю совета директоров Герберту Сэмюэлу. Он предвидел вопрос лорда об уставном капитале экономической компании. И назвал в письме источники финансирования. Электрическая компания внесёт 100 000 лир стерлинг, Палестинское еврейское колонизационное общество и Palestine Economic Corporation, денежное плечо фракции Брандайза, — примерно эту же сумму. Лорду Херсту, лорду Мельчету, барону Эдварду де Ротшильду и другим будет также предложено вложить свои капиталы.

Прошло несколько дней. В кабинете снова раздался звонок телефона.

— Говорит Хасан Халед Паша.

— Слушаю Вас, господин премьер-министр.

— Эмир рассмотрел наше предложение. Он сделал небольшие замечания, не меняющие его смысла.

— Мы хорошо поработали, Ваше благородие.

— Несомненно, господин Рутенберг. Но у эмира к Вам одна просьба. Он нуждается в Вашей денежной помощи.

— Вы же знаете, я его друг, и всегда стараюсь помочь, — произнёс Пинхас.

— Он будет Вам очень признателен, господин Рутенберг.

В телефонной трубке раздались гудки. Он положил её на аппарат. «Это следовало ожидать, — подумал он. — Ничего не поделаешь. Для такого важного соглашения сумма, которую вымогает Абдалла, незначительна. Я получу её от моей компании».

В совет директоров ему обращаться не пришлось. Он знал, что в Эрец-Исраэль приехал

Джеймс де Ротшильд. В эти дни он находился в Иерусалиме, и появится в Хайфе, чтобы подняться на борт корабля, идущего в Лондон, только через недели три. Рутенберг не мог позволить себе ждать столько времени. Он понимал, что эмир воспримет долгое ожидание, как отказ. Он сказал своему водителю, чтобы готовил машину к поездке в Иерусалим.

Джеймс де Ротшильд был сыном Эдмона и Адели де Ротшильд. Эдмон умер два года назад. Рутенберг, не успевавший тогда на его похороны, направил Джеймсу телеграмму соболезнования. Он знал и уважал его. Джеймс разделял взгляды отца. Во время Мировой войны служил в Палестине майором Еврейского легиона Британской армии, а потом стал членом Британского парламента. Уже несколько лет Джеймс входил в совет директоров электрической компании.

Рутенберг нашёл его в особняке, который де Ротшильд снимал всякий раз, как приезжал в Иерусалим. Рутенберг потянул за шнур звонка входной двери. За дверью послышались шаги. Заскрежетала щеколда, и в проёме открывшейся двери появился высокий худощавый мужчина. Ему было далеко за шестьдесят, но он ещё сохранял свою военную выправку.

— Заходи, Пинхас, — сказал он, пропуская гостя. — Я как раз заварил прекрасный цейлонский чай.

— Не откажусь, Джеймс. Я был рад узнать, что ты в стране, и сразу поспешил встретиться с тобой.

— Я здесь по делам Палестинского колонизационного общества. Хотя сейчас не самое лучшее для поездки время. Арабские террористы совсем распоясались.

Они сели в салоне за большой овальный стол, на котором стоял пышущий жаром чайник, фарфоровый сервиз и блюдо с галетами и мармеладом. Терпкий запах свежего чая наполнил комнату.

— Ну, рассказывай, Пинхас, что побудило тебя примчаться в Иерусалим. Наверно, не одно желание напиться чаю.

— Наклёвывается особое соглашение с эмиром, Джеймс. Абдалла сам вытащил его из своих анналов. Я предложил ему этот план шесть лет назад.

— Напомни мне, о чём речь, — попросил Ротшильд.

— Эмир предоставляет нам земли на своей территории для поселения евреев и арабов. Развитием Трансиордании займётся экономическая компания, которую мы создадим.

— Да-да, теперь я вспомнил, — произнёс Джеймс. — Но это, конечно, не причина твоего вояжа.

— Эмиру срочно потребовались деньги.

— Удивительный он человек. В нём сочетается государственная мудрость и банальное жульничество.

— Это верно, Джеймс. Но ради такого соглашения ему, я думаю, стоит заплатить. На счету электрической компании деньги найдутся. Требуется лишь разрешение совета директоров. И очень быстро, пока правительство Британии не опомнилось и у него есть желание подписать договор.

— Пока я доберусь до Альбиона, пройдёт целый месяц, — рассудил Ротшильд. — Я, пожалуй, возьму грех на себя. О какой сумме идёт речь?

— Тысяч десять.

— Бери эти деньги под мою ответственность. Для хорошего дела не жалко.

— Я тебе очень благодарен, Джеймс.

Они поговорили о положении в стране и еврейской алие и расстались. Рутенберг поспешил в Еврейское агентство. В тайну новой инициативы он решил посвятить только Бен-Гуриона. Они условились, что тот не расскажет об этом ни одному человеку и даже своим друзьям в руководстве Сохнута, а особенно Вейцману. Бен-Гурион принял все требования Рутенберга. Он был заинтересован в соглашении с Абдаллой.

Инициатива Сэмюэла

Беспорядки в стране зачастую не позволяли электрической компании выполнять запланированные ею работы. Да и сама давняя мечта Рутенберга примирить в Эрец-Исраэль две общины и объединить их единой целью вместе строить и развивать страну, так и не была достигнута. Он писал недавно назначенному председателем совета директоров Сэмюэлу о создавшемся положении и связанных с ним трудностях. Но такая переписка не давала возможность что-либо изменить. Он всё больше убеждался в необходимости серьёзного разговора с глазу на глаз. В конце августа он поднялся в хайфском порту на борт идущего в Лондон корабля.

По прибытии он устроился в гостинице, в которой в последнее время всегда останавливался, и отправился в канцелярию совета директоров. Сэмюэл находился в своём кабинете и что-то писал.

— А, Пинхас. Не ожидал увидеть тебя в Лондоне. Только несколько дней назад получил твоё письмо.

— Нужно поговорить, Герберт. У меня возникла идея, которую не решился выразить на бумаге.

Сэмюэл пристально взглянул на Рутенберга. Он дружил с ним многие годы: с начала прошлого десятилетия, когда Сэмюэл получил назначение Верховным комиссаром Палестины. Но сегодня он прочёл в его глазах какую-то сокровенную тайну. Герберт ценил его идеи и взгляды и считал умнейшим человеком.

— Конечно, поговорим. Я думаю, ты не откажешься от предложения со мной поужинать. Приезжай ко мне сегодня часов в семь вечера.

— С удовольствием, Герберт.

Особняк Сэмюэла находился в богатом районе Лондона. Рутенберг знал, что его отец и дядя возглавляли в своё время одну из крупнейших британских финансовых компаний Samuel and Montegu и приходились родственниками баронам Ротшильдам. Возле гостиницы Рутенберг поймал такси и, назвав водителю адрес, погрузился в размышления. В очередной раз он пробежался по цепочке своих мыслей. «Это может оказаться успешным», — подумал он и, расплатившись с таксистом, направился к хорошо знакомому входу в дом. Сэмюэл приветствовал его и провёл в комнату, заставленную множеством книжных шкафов. Рутенберг прошёлся вдоль них и увидел на одной из полок книгу с заглавием «Либерализм», автором которой являлся хозяин дома.

— Недавно я увидел её на стеллаже у букинистов. Был немного удивлён, увидев на ней твоё имя, купил и прочёл, — сказал Рутенберг. — Понравилась. Не могу сказать, что согласен со всеми твоими идеями. Государство не обязано обеспечивать всем гражданам благополучную жизнь. Но оно должно поддерживать существование свободного рынка, вести прогрессивную налоговую политику и помогать бедным.

— Я написал её ещё в 1902 году. Время идёт и развеивает прежние мифы и представления. Но тогда моя книга позволила сформировать программу либеральной партии, и я стал членом парламента. Конечно, с тех пор мой взгляд на современное общество тоже изменился. Хотя в целом он таким и остался.

Они сели на удобные кожаные кресла, стоящие возле журнального столика. Вошла молодая женщина и поставила на столик графин с апельсиновым соком и два бокала.

— Эти апельсины, Пинхас, выращивают в Эрец-Исраэль. Я всегда прошу хозяйку покупать их в супермаркете.

— Да, очень вкусно, — признал Рутенберг. — Я пью время от времени. Но предпочитаю апельсины всё же есть. Говорят, это полезней.

— Пожалуй, Пинхас, так и надо. Ну, рассказывай, что ты надумал.

— Правительство не предпринимает серьёзных мер против зачинщиков беспорядков. Арабские волнения нарастают и принимают всё более жестокие формы. Нужно что-то предпринять. У меня появился план, который хочу с тобой обсудить.

— Ты меня заинтриговал, Пинхас, — произнёс Сэмюэл, держа в руке наполненный соком бокал.

— Прежде я участвовал в разных инициативах. Когда являлся президентом Национального комитета, предлагал один свой план. В апреле, когда начались беспорядки, присоединился к инициативе Магнеса. Совсем недавно заключил соглашение с эмиром.

— Ты мне о нём рассказал в одном из писем, — заметил Сэмюэл.

— Но у меня всегда было какое-то ощущение недоговорённости. В этих планах чего-то недоставало. И тут я вспомнил твою идею о конфедерации. И подумал, что без желания авторитетного арабского правителя достичь процветания все наши планы обречены на провал.

— Я, кажется, начинаю тебя понимать, Пинхас. Если не привнести в них экономические стимулы, они останутся только добрыми пожеланиями.

— Именно. Ты же предлагал создать таможенный союз государств. Но, по-моему, достаточно осуществить это в рамках мандатной Палестины. Абдалла заинтересован в развитии Трансиордании, и он хочет подружиться с евреями.

— Мне нравится твой план. Он всеобъемлющий и логичный. Я организую встречу с министром колоний. Я думаю, мы его убедим.

— Ты пойди к нему один, Герберт.

— Не понимаю, почему?

— Я предлагал правительству Британии всякие планы. И каждый раз меня преследовали неудачи. Хотя в каждом случае власти вначале выражали одобрение. Но появлялся какой-то фактор, и дело заканчивалось ничем. Ты опытный политик и член парламента, Сэмюэл. У тебя есть важные связи и авторитет. Значит, твои шансы добиться успеха велики. А обо мне лучше не упоминать.

— Весьма убедительно, Пинхас. Хорошо, на встречу с министром я пойду один. В Палестине нужно навести порядок. И как можно быстрее. А теперь предлагаю поужинать. Ведь я пригласил тебя не только для разговоров.

Рутенберг улыбнулся и вышел из библиотеки вслед за ним. В просторном салоне стол уже был накрыт на троих. К ним сразу присоединилась миловидная жена Герберта Беатрис Мириам.

На следующий день они беседовали ещё раз и обсудили каждый пункт. Важно было сформулировать чёткий и логичный план. Сэмюэл договорился о встрече с министром колоний Ормсби Гором восьмого сентября. А накануне в газетах Лондона появилось сообщение о постановлении правительства Эрец-Исраэль. Оно объявило о введении военного положения. Рутенберг знал, что Верховный комиссар Ваучоп готовит такое решение. Он и сам советовал ему применить силу для установления порядка в стране. Это вызвало у Сэмюэла беспокойство. Он попросил Рутенберга зайти к нему в кабинет.

— Ты слышал о военном положении? — спросил он.

— Да, читал в «Дейли телеграф».

— Не нравится мне это. Насилие может вызвать у арабов нежелание договариваться с нами.

— А я уверен, что усадить их за стол переговоров можно только силой. Сейчас в Палестине большинство вооружённых отрядов возглавляют молодые радикалы. Они отвергают любые соглашения с евреями.

— Ладно, ничего не поделаешь. Жаль, что мы всегда опаздываем, Пинхас.

— Думаю, с нашим планом мы не опоздали, Герберт.

Министр колоний Гор познакомился с Сэмюэлом ещё до Великой войны и знал о его работе Верховным комиссаром Палестины в двадцатые годы. Он уважительно принял его и вежливо выслушал. Он не стал его огорчать и объяснять, что у правительства другое мнение о том, как навести порядок в доверенной Британии стране.

Самюэль не удовлетворился разговором с министром колоний. Он понимал, что его предложение требует поддержки представителями арабов в Британском парламенте. Только с их помощью он надеялся проложить путь своей инициативе. Рутенберг с ним не согласился. Он считал, что кроме эмира Абдаллы, с которым у него сложились отношения, никто не нужен. Однако Самюэль всё же обратился к своему коллеге лорду Уинтертону. В палате лордов он лоббировал интересы арабов. Уинтертон сразу же согласился присоединиться к инициативе. Министр колоний предложил им поговорить с арабскими лидерами как политики, предложения которых не отражают официальную позицию правительства Британии. Ради этого они даже отправились в Париж, где находился тогда представитель Ирака Нури Саид. Как и предполагал Рутенберг, собеседник их предложение отверг. Сэмюэл вернулся из Франции озадаченный.

Вскоре Рутенберг осознал и причину неприятия его плана министерством колоний. Он нашёл Сэмюэля в канцелярии совета директоров.

— Я вначале не мог понять, что происходит. Сегодня утром меня осенило. Дело в том, что недавно правительство решило послать в Эрец-Исраэль государственную следственную комиссию. Её должен возглавить лорд Пиль.

— Ну и что с того, Пинхас?

— Оно опасается бойкота комиссии со стороны арабов и отказа от сотрудничества с ней. Правительство, скорей всего, рассматривает её, как инструмент, посредством которого можно решить проблемы Эрец-Исраэль. Как единственный канал, которым оно желает воспользоваться.

— Вот оно что? — произнёс Сэмюэл. — Наша инициатива может серьёзно этому помешать и испортить министру репутацию.

— Конечно, Герберт. Её поощрение Ормсби Гором истолкуется, как протест против решения Британского правительства. Поэтому министр был заинтересован в вашей встрече с Нури Саидом. Ему было важно направить вас по пути, на котором вы бы столкнулись с ещё одной проблемой.

— И что делать теперь? — спросил Сэмюэл.

— Ну, наверное, приобрести новых союзников. Приобщить Вейцмана. Нам могут пригодиться его связи и влияние.

— Я, пожалуй, встречусь с ним, — произнёс Сэмюэль.

Он пригласил Вейцмана на беседу. Вейцман, заинтригованный неожиданным обращением известного политика, от предложения не отказался. Высокий, представительный президент Сионистской организации знал его уже многие годы. Сэмюэл с молодых лет разделял его взгляды. И это ему очень импонировало. Они встретились в одном из небольших залов Вестминстера, где по обыкновению проходили заседания комиссий Британского парламента.

— Господин Вейцман, я бы хотел посвятить Вас в инициативу, которая сегодня представляется мне весьма актуальной. Её цель способствовать наведению порядка в Палестине и примирению между евреями и арабами.

— В чём она заключается? — спросил Хаим, усаживаясь на стуле.

— Не буду излишне многословным. Ещё в 1922 году я внёс предложение о создании федерации стран Ближнего Востока.

— Я его хорошо помню, сэр. Речь шла о связях Эрец-Исраэль с другими арабскими странами через таможенные соглашения. А также об учреждении контролирующего правительственного органа, ведающего экономическими вопросами.

— У Вас, Хаим, прекрасная память.

— Профессиональная. Ведь сионизм — это профессия, которой я занимаюсь почти сорок лет. Однако я не вижу в вашем предложении способа примирения двух народов.

— Верно. В моём плане есть и другие элементы. Это ограничение еврейской алии на десять лет и при условии, что в этот период число евреев в населении страны не превысит 40 %. Это также ограничение покупки земли и еврейских поселений. И наконец, создание законодательного совета, в котором треть у представителей евреев, треть у арабов и треть у служащих мандатного правительства.

— Все эти вопросы очень болезненны, сэр. Сионистская организация не готова пилить сук, на котором сидит.

— Я понимаю Вас, Хаим. Но без таких уступок дальнейшее строительство еврейского дома невозможно. Арабские беспорядки каждый раз будут отбрасывать наше движение назад.

— К сожалению, это так, Герберт.

— Но тут есть ещё один аспект. Эмир Абдалла желает селить евреев у себя в Трансиордании. И это очень хорошо сочетается с идеей конфедерации.

— Очень похоже на план Рутенберга, — заметил Вейцман.

— Да. Я включил его предложение в состав инициативы.

— Вы меня вынуждаете присоединиться, Сэмюэл.

— Почему бы не поддержать этот большой и логичный план?

— Я подумаю. Он противоречит официальной позиции руководства Сохнута. Особенно в вопросе алии.

— Я считаю, что Сионистскому руководству стоит подправить свою политику, — урезонил его Сэмюэл. — Оно подрывает все попытки переговоров между евреями и арабами. Недавно была реальная возможность подписать соглашение о примирении. А вы его просто провалили.

— Я прошу Вас объяснить, сэр, в чём Вы нас обвиняете. Черток, я знаю, поддержал инициативу «пятерых». Мне неизвестны подробности случившегося, но я всё проверю.

— И, пожалуйста, Хаим, сообщите мне.

— Обязательно, сэр. А что касается Вашего предложения, я поговорю с коллегами. Сам принять решение не могу.

— Буду Вам очень признателен. Ведь этот вопрос — существенная часть моей инициативы.

Они пожали друг другу руки и расстались. Вскоре Вейцман послал Сэмюэлу письмо. В нём он сообщил, что собрал и проанализировал все факты и пришёл к выводу — инициативе Магнеса руководство Сохнута не противодействовало и не пыталось её ликвидировать. Провал инициативы произошел из-за того, что собеседники-арабы представляли лишь самих себя. Черток и Усышкин поняли, написал Вейцман, что те не в состоянии начать изменения, которые обязались осуществить. Но самое главное для Сэмюэля в этом письме было негативное отношение сионистского руководства к его инициативе. Она вызвала гнев и неприятие не только самих предложений. Вейцман и его друзья обвиняли Сэмюэла, что он действует как бы за их спиной. Что касается положения в Эрец-Исраэль, то оно находится сейчас в процессе успокоения. Правительство приняло решение действовать наступательно для подавления беспорядков. В этой ситуации, утверждал Вейцман, эта инициатива может создать среди арабов иллюзорную уверенность, что применение насилия позволяет им достигать своих целей.

Сэмюэл показал письмо Рутенбергу.

— Не представлял себе, что вожди сионизма такие фанатики, — произнёс Герберт, когда Пинхас закончил чтение. — Конечно, наше предложение противоречиво. Но почему не проявить гибкость и желание найти какой-то особенный путь?

— Этого следовало ожидать, — вздохнул Рутенберг. — Они не желают видеть дальше своего собственного носа. Не готовы воспринять идею экономического развития и благоденствия как выход из национального конфликта.

— Может быть, тебе стоит встретиться с ними? — спросил Сэмюэл, с затаённой надеждой смотря на него.

— Не думаю. Я бы ещё поспорил с ними. Но Джон Шакборо вчера дал мне понять, что Ормсби Гор уже принял решение. Наша инициатива создаёт ему одни трудности. Правительство намерено положиться на следственную комиссию и на жёсткие меры против бунтовщиков. Поэтому любая инициатива будет истолковываться, как недоверие лорду Пилю и его приятелям. И затруднит работу комиссии.

— Ты прав, Пинхас, — вздохнул Сэмюэл. — Есть хорошая английская поговорка: «The road to hell is paved with good intentions[5]».

Рутенберг попрощался и вышел на улицу. Вечерело. Мелкий дождь охладил разгорячённое разговором лицо. Он даже не открыл зонтик, отдавшись нежданному слиянию с природой. Так и шёл он до гостиницы, с наслаждением вдыхая принесённый с далёкого океана чистый влажный воздух. В его голове уже рождалась новая идея.

Миротворец

Беспорядки в Эрец-Исраэль беспокоили и эмира. Рутенберг это знал. Он верил и в его желание использовать евреев в развитии Трансиордании. А этому явно мешали события в стране. Мысль, что хорошо бы привлечь Абдаллу к решению проблемы, показалась ему вначале абсурдной. Ведь соглашение с ним было частью сложного, потерпевшего неудачу плана, который продвигал Сэмюэл. Следовательно, нужно представить правительству простой и ясный план. Рутенберг разработал его ещё в тридцатом году, когда был президентом Национального комитета. Тогда и идея приобщить эмира может оказаться вполне разумной.

Премьер-министр Трансиордании Хасан Халед Паша, весьма приближённый к Абдалле, проживал в это время в Англии. Рутенберг был с ним в хороших отношениях. Стоило с ним поговорить. Рутенберг направил ему телеграмму с просьбой о встрече. Хасан Халед ответил, что ждёт его у себя дома. Паша был европейски образованным человеком. Он не был антисемитом и политику национального очага не отвергал. Наоборот, как и Фейсал, младший брат Абдаллы, считал её полезной для развития отсталого арабского мира.

Он приветствовал Рутенберга и сразу угостил кофе и восточными сладостями.

— Чем, уважаемый Пинхас, вызван твой интерес к моей персоне? — спросил Хасан Халед, загадочно улыбаясь.

— Благодарю за милостивое приглашение, господин Паша. Я знаю, что эмиру очень не нравится происходящее в Эрец-Исраэль.

— Я вчера говорил с ним по телефону. Он очень обеспокоен.

— Его авторитет среди арабов столь велик, что его призыв к примирению может быть услышан, — сказал Рутенберг.

— Думаю, Вы правы, — поддержал его Хасан Халед. — Означает ли это Ваше желание предложить эмиру роль миротворца?

— Почему бы и нет? Я пошлю ему телеграмму, господин Паша.

— Пошлите, уважаемый. Думаю, Ваша идея ему понравится.

Рутенберг решил не терять время. В тот же день он поехал на телеграф и направил эмиру телеграмму, в которой изложил свой план. На второй день прибыл ответ от Абдаллы. Эмир сообщил ему о своём желании выступить посредником в переговорах. Он просил вначале получить от правительства согласие на эту инициативу. Он также указал своему премьер-министру принять участие в контактах с министерством колоний.

С такой поддержкой Рутенберг уже мог действовать. Он позвонил в офис министерства и попросил принять его для беседы. На этот раз с ним вызвался поговорить генеральный директор министерства Джон Маффей. Это вполне устраивало Рутенберга. Ему представилась возможность познакомиться с ещё одним влиятельным человеком, о лояльности которого однажды сказал ему Джон Шакборо. Через несколько дней он вновь, в который уже раз, входил в огромное помпезное здание министерств. Генеральный директор ожидал его в своём кабинете.

— Я Вас слушаю, господин Рутенберг, — произнёс он, с интересом рассматривая этого большого внушающего уважение еврея.

— Положение, сложившееся в Палестине, требует от нас принятия срочных и особых решений, — заявил Пинхас.

— Несомненно. Правительство этим неустанно занимается. Оно направило в Эрец-Исраэль комиссию во главе с лордом Пилем.

— Это так, господин Маффей. Но ей предстоит долгая и скрупулёзная работа. Значит, много времени будет потеряно. На мой взгляд, необходим другой подход.

— Что Вы имеете в виду?

— Я убеждён, что выход из положения при взаимном несогласии между евреями и арабами невозможен. Каждое навязанное извне решение будет отклонено.

— Трудно не согласиться с Вами, господин Рутенберг.

— В конфликт вовлечены три стороны — Британия, евреи и арабы. Следует полагать, что они продолжат жить в Палестине рядом друг с другом ещё многие годы. Поэтому соглашение между ними должно основываться на том, что оба народа равны в своих правах.

— При этом правительству Британии предназначена роль посредника, способствующего примирению, — авторитетно заявил Маффей.

— Несомненно, — подтвердил Рутенберг. — В тридцатом году я внёс предложение об урегулировании. С тех пор оно почти не изменилось. В договор необходимо включить следующие пункты. Во-первых, создание самостоятельных парламентских учреждений, еврейских и арабских, которые будут действовать во имя своих интересов. У правительства мандата сохранится право проводить внешнюю политику и обеспечивать внутреннюю безопасность. В его руки также будет возложено решение вопросов, по которым обе стороны не придут к согласию.

— Любопытно, господин Рутенберг.

— Во-вторых, господин директор, следует на некоторое время ввести ограничения на алию.

— Я знаю, руководство Сохнута настаивает на принципе экономической абсорбции, — заметил Маффей.

— Такое положение действовало до сих пор. Увы, оно стало причиной нынешних беспорядков. Нет другого способа, кроме политического компромисса, успокоить арабов.

Цель соглашения — благосостояние двух народов. Правительство побеспокоится о том, чтобы в Эрец-Исраэль прибывали те евреи, которые будут этому способствовать. Значит, оно даст разрешение на алию промышленников, владельцев капитала и молодёжи, которой по силам эта работа. Капиталы смогут содействовать развитию экономики и хозяйства страны. Хочу особенно подчеркнуть, господин Маффей, политика алии по этому критерию способствует соблюдению интересов Британии в Эрец-Исраэль.

— Я это хорошо понимаю, господин Рутенберг.

— И, наконец, земельный вопрос. Евреи-земледельцы не нуждаются в поддержке правительства. А евреи, не имеющие своей земли, поселяются на землях еврейских организаций. Они-то и заботятся об их интересах и благополучии. Следовательно, правительству остаётся беспокоиться лишь о защите бедных феллахов. Они являются жертвами алчных землевладельцев и эфенди. Правительство должно предотвращать лишение арабских фермеров их земель. Ему также следует запретить маленьким землевладельцам продавать участки земли, которые необходимы для их существования.

Рутенберг замолчал, давая понять, что закончил излагать свой план, и внимательно посмотрел на генерального директора. Стенографист за соседним столом оторвался от бумаг, поднял голову и напряжённо ждал продолжения.

— Я, конечно, передам министру Ваше предложение. Но для того, чтобы наши контакты продолжились, Вам предстоит добиться согласия господина Вейцмана.

— Понимаю, что без его одобрения не обойтись, — вздохнул Рутенберг. — Если Вы не возражаете пригласить нас на беседу, это поможет решить вопрос.

— Окей, так и сделаем, — сказал Маффей.

Рутенберг поблагодарил его и покинул кабинет. Джон Маффей сразу же распорядился подготовить и передать материалы министру колоний. Ормсби Гор ознакомился с протоколом и поддержал предложение, хотя и выразил сомнение в его успехе. Он заявил, что нельзя игнорировать Верховного комиссара, и потребовал послать ему полный отчёт. Он также принял совет сотрудников установить связь между переговорами и следственной комиссией.

Рутенберг встретился с Вейцманом в вестибюле министерства. Отношения между ними уже давно перестали быть дружескими. Но статус и высокое общественное положение не позволяли им демонстрировать свои истинные чувства и заставляли вести себя корректно. Они поздоровались.

— Для меня, Пинхас, приглашение Маффея стало сюрпризом. Впрочем, я, как и ты, очень удручён нынешним положением в стране. И ищу возможности найти решение.

— Я знаю о вашей инициативе, Хаим. Но в ней недостаёт стремления к компромиссу.

— Идти на значительные уступки, Пинхас, мы не имеем права. Арабы примут их за слабость.

— Верно, — произнёс Рутенберг. — Но они также должны видеть в наших предложениях для себя большие преимущества. Благосостояние для них не менее важно, чем признание их равноправия.

— Но их страх потерять страну означает гораздо больше, чем благосостояние, — возразил Вейцман.

— Цель моего плана, Хаим, как раз в том, чтобы уменьшить их опасения.

Обмениваясь мнениями, они подошли к кабинету и открыли дверь.

— Заходите, господа, — сказал Маффей, увидев их.

В кабинете находились, кроме него, Паркинсон и ещё двое сотрудников министерства.

— Господин Вейцман, несколько дней назад Рутенберг изложил нам своё предложение об урегулировании положения в Палестине, — произнёс он.

— Я в общих чертах знаю о нём. Но готов выслушать его снова.

— Господин Рутенберг, будьте добры, ознакомьте господина Вейцмана с Вашим планом.

Пинхас улыбнулся. Его рассказ продолжался несколько минут. Он сознавал, что Хаим предложение не поддержит.

— Что вы на это скажете, господин Вейцман? — спросил Маффей.

— Я готов принять принцип паритета двух народов и даже конституционную реформу. Но не могу согласиться с ограничением размеров алии по политическим критериям. Для меня это совершенно неприемлемо.

— Я всё же хотел бы, сэр Джон, чтобы министерство потребовало от Верховного комиссара не вредить ходу переговоров, — произнёс Пинхас.

— Не возражаю, господин Рутенберг. Я распоряжусь подготовить письмо Артуру Ваучопу.

— Каждая формулировка соглашения должна быть утверждена комиссией лорда Пиля, — подчеркнул Паркинсон.

— Надеюсь, Вы довольны, господа? — спросил Маффей.

Он окинул их взглядом. Ему показалось, что беседой они удовлетворены. Вейцман и Рутенберг поблагодарили его и вышли из кабинета. Каждый сознавал, что это наибольшее, о чём они могут договориться. Пинхас даже не пытался создать впечатление, что между ним и Вейцманом возникла гармония. Цель встречи для него заключалась в том, чтобы показать, что на этом этапе у Вейцмана нет намерения выступить против инициативы. Именно этого хотел от него эмир.

Закончив обсуждение текущих вопросов в совете директоров электрической компании, в начале ноября Рутенберг покинул Лондон. Он торопился. Комиссия лорда Пиля уже работала в стране. А через две недели её члены назначили ему встречу на электрическом предприятии на Иордане. Он очень опасался этой комиссии. Он также чувствовал, что тяжёлое положение в стране угрожает осуществлению его предложений. И его опасения вскоре подтвердились.

С возвращением его в Эрец-Исраэль Рутенберг обнаружил, что появление в стране комиссии свело на нет все шансы сразу же начать переговоры с арабами. Он прибыл в Иерусалим, чтобы уяснить, что происходит, и попытаться что-либо изменить. Он договорился о встрече с Верховным комиссаром. На следующий день он уже сидел за большим деревянным столом в кабинете Ваучопа.

— Господин Рутенберг, некоторое время назад я получил из Лондона материалы, касающиеся Вашей инициативы. Мне она показалась разумной. Я ответил министру, что одобряю и поддерживаю её. Я решил дать ей зелёный свет. В письме Ормсби Гору я не скрыл своё мнение, что сомневаюсь в её успехе. Главным образов из-за сопротивления евреев любым попыткам наложить ограничения на алию.

— Это болезненный вопрос и для меня, сэр Артур. Алия из Германии позволяет спасти десятки тысяч людей от гонений и смертельной опасности. Но я не вижу другого способа усадить арабов за стол переговоров.

— Согласен с Вами, господин Рутенберг.

— К сожалению, Ваше одобрение моего предложения может остаться только на бумаге. Мандатное правительство не преследует радикалов. У меня сложилось впечатление, что оно даже способствует их действиям. Ведь Вы же прекрасно понимаете, что они борются не только с евреями, но и с британскими властями. Это политика не борьбы с насилием, а примирения с ним.

— Я дал указание полиции и армии арестовывать зачинщиков и подавлять вооружённые выступления.

— Но я не вижу никаких результатов, сэр Ваучоп.

— Положитесь на меня, господин Рутенберг.

Он покинул дворец Верховного комиссара и попросил водителя ехать на улицу Яффо. Там его уже ждал председатель Национального комитета Ицхак Бен-Цви. Рутенберг упрекнул друга в том, что руководство не борется с радикальными кругами ишува, не заинтересованными в соглашении между евреями и арабами. Он устал от разговоров, не обещавших ничего хорошего, и решил переночевать в Иерусалиме. Утром он выехал из города.

Рутенберг провёл заседание с руководителями отделов и поговорил с братом. Он стоял у окна и смотрел на серые тучи над заливом и горой Кармель. Сильный дождь, прошедший ночью, как бы предвещал какое-то драматическое неотвратимое событие. Скрипнула дверь кабинета, и его окликнула секретарша.

— Телеграмма из Лондона, господин управляющий.

— Дай-ка её мне, Мария.

Он поправил очки и бросил взгляд на текст. Кольнуло в сердце. В телеграмме сообщалось о смерти Хасана Халеда Паши. «Это фатальный удар, — подумал Пинхас. — Дождь недаром лил всю ночь. Он словно оплакивал его. Хасан, возможно, единственный араб, обладающий престижем и государственным чутьём. Он хорошо понимал национальные идеалы своего народа. И был убеждён, что они могут быть воплощены только при сотрудничестве с евреями».

Рутенберг вызвал Марию и продиктовал ей телеграмму соболезнования. В ней он также спрашивал, кто будет вести переговоры.

Ответная телеграмма пришла от Тауфика Абеда эль-Гаади, заместителя умершего премьер-министра. Он сообщил, что эмир приказал ему продолжить дело Хасана Халеда Паши. Рутенберг печально вздохнул. Он знал этого молодого и неопытного человека и понимал, что, вопреки своим добрым намерениям тот в переговорах не преуспеет.

В начале января 1937 года эмир Абдалла пригласил его встретиться в Аммане. Рутенберг заехал в Тель-Ор и продолжил путь в Трансиорданию. Недавно прошёл дождь, и вода заполнила дорожные рытвины и ямы. Напоённый влагой воздух проникал в машину через открытое окно. Иорданская долина внизу цвела и зеленела под прорывающимися сквозь облака лучами зимнего солнца.

Эмир ждал его во дворце в своём роскошном кабинете. Абдалла был всегда расположен к нему. Он и сегодня встретил его приветливо, без церемоний и сразу предложил ему с ним пообедать. Двое служащих внесли и поставили на отдельный стол большие подносы с сервизом, полным ароматной восточной еды. Пинхас с аппетитом поел и с удовольствием выпил чаю. Беседа за обеденным столом не касалась важных тем, и Рутенберг, хорошо знавший эмира, терпеливо ожидал откровенного разговора. Они поговорили о поездке в Лондон, о последних событиях в Палестине. Вспомнили и недавно умершего Хасана Халеда Пашу.

— Вы предлагали мне активную помощь в развитии Трансиодании, — неожиданно произнёс Абдалла. — Я весьма озабочен и требую исполнения обещаний.

— Ваше высочество, Вы хорошо представляете нынешнее положение в Эрец-Исраэль. Судьба страны в руках государственной комиссии, и я очень опасаюсь её заключений. Поэтому сейчас я ничего не могу сделать.

— Проблема в том, уважаемый, что руководство арабского населения находится в руках радикалов. Во главе их муфтий и люди его фракции. А правительство ничего не делает, чтобы лишить их авторитета или просто арестовать. Оно обязано поставить над арабами Эрец-Исраэль обладающего полномочиями и властью короля или эмира. Он должен быть способен проводить политику британского мандата. Сегодня в Палестине нет никого, кроме меня, кто способен исполнить такую высокую роль.

Рутенберг, наконец, понял причину приглашения его в Амман. Эмир видит в нём посредника, который может дать нужный совет и даже помочь в продвижении этой идеи. Стремление Абдаллы расширить его полномочия на Эрец-Исраэль не было новизной для руководителей Сохнута. Рутенберг также не был удивлён откровениями эмира.

— Мне нравится такой подход, Ваше Высочество. Арабам необходимо руководство, поддерживающее политику Британии. Тогда бы мы смогли прийти к соглашению между ними и евреями, в котором заинтересовано наше правительство. Я с этой надеждой вернулся из Лондона. Я предпринял там все необходимые шаги, которые Вы просили меня осуществить.

— Мой премьер-министр, пусть будет благословенна его память, мне об этом сообщил. Я Вам очень благодарен. Что бы Вы, господин Рутенберг, мне посоветовали?

— По-моему, следует написать людям, обладающим влиянием в Лондоне. Хорошо бы поделиться этой идеей с комиссарами Чанселлором и Плумером, и попросить их о поддержке. Тяжёлый кризис и решения комиссии Пиля, я думаю, Вам благоприятствуют.

— Я, пожалуй, так и сделаю, — сказал Абдалла.

Рутенберг покинул дворец эмира и выехал в Хайфу. Дальняя дорога располагала к размышлениям. Он вспомнил разговор в Нахараим с членами комиссии и подумал, что эти чиновники Британской империи могут натворить много бед. Как собака перед землетрясением, он почувствовал угрозу его детищу — гидроэлектростанции на Иордане. Его опасения вскоре подтвердились.

Комиссия лорда Пиля

Зимой 1937 года стало очевидно, что комиссия Пиля предложит радикальные решения. А в начале апреля Сэмюэл сообщил Рутенбергу о возможном разделе Эрец-Исраэль. Это вызвало у него беспокойство. Ещё не были известны детали окончательных выводов комиссии и то, где пройдут государственные границы. Но ему стало ясно, что его предприятие может оказаться на территории Трансиордании.

Вчера Рутенберг пригласил Пиню в ресторан. Она пожелала вернуться домой, извиняясь, что рано утром ей нужно быть на работе. Потом всё же согласилась пойти к Пинхасу. Потом была полная страсти ночь. Его разбудил настойчивый телефонный звонок. Пиня тоже проснулась и вопросительно взглянула на Пинхаса. Он накинул халат и поднял трубку.

— Рутенберг слушает, — произнёс он.

— Это Иосиф Берг из Тель-Ора.

— Привет, Иосиф.

— Извините за беспокойство, но это срочно. Я попросил телефонистку подключить меня к Вам.

— Ты всё правильно сделал. Что случилось?

— Сегодня ночью бандиты совершили нападение на станцию.

— Есть повреждения оборудования?

— Не обнаружено. Но их намерение ударить по электрическим установкам не вызывает сомнений. Ранено несколько рабочих. Часть рабочих-арабов перешла в лагерь бунтовщиков.

— А англичане?

— Констебль сказал мне, что приказа стрелять он не получал.

— Я позвоню Верховному комиссару, Иосиф. Будь здоров.

Он сразу набрал номер Ваучопа. В трубке раздались гудки, и он услышал его голос.

— Артур Ваучоп слушает.

— Господин комиссар, это Рутенберг.

— Что случилось, Пинхас?

— На предприятие Нахараим совершено нападение. Бандиты хотели вывести станцию из строя. Среди рабочих есть раненые. Арабские рабочие присоединились к бунтовщикам. Я требую навести порядок и защитить станцию и её сотрудников.

— Там находится отряд полиции, Пинхас.

— Но он бездействует. Констебль заявил, что приказа стрелять у него нет.

— Я разберусь, Рутенберг.

— Имейте в виду, господин комиссар, это предприятие обеспечивает электроэнергией Трансиорданию и половину страны.

— Я знаю, Пинхас.

Ваучоп закончил разговор. В трубке опять раздались гудки.

— Я всё поняла, — сказала Пиня. — Едь на работу. Я доберусь сама.

Уже одетая она стояла в спальне у двери. Он подошёл к ней, тронул локоны её каштановых волос и поцеловал в лоб.

— Хорошо, милая. Просто критическая ситуация.

Рутенберг подошёл к окну и выглянул на улицу. Автомобиль ждал его возле дома.

Из кабинета он опять позвонил в Нахараим. Потом связался с офисом Верховного комиссара. Ему ответили, что на станцию отправляют ещё один отряд полиции. Он быстро провёл совещание и попросил Авраама утром выехать в Тель-Ор. Теперь нужно немедленно сообщить председателю правления компании Сэмюэлу о возникшей угрозе электростанциям и линиям электропередач. Рутенберг взял чистый лист бумаги, обмакнул в чернильнице перо и начал писать. В стране распространяются новости о нападениях на предприятие в Нахараим. Он опасается, что в прессе могут появяться сообщения. Компании это только повредит. Он потребовал от Сэмюэла, Мельчета и Джеймса де Ротшильда немедленно обратиться в министерство колоний. Необходимо срочно ввести в Эрец-Исраэль жёсткое чрезвычайное положение.

Ответ от Сэмюэла Рутенберг получил через неделю. Тот писал, что пытается противодействовать идее разделения страны всеми имеющимися у него способами. Но главное его сомнение в выборе соучастника инициативы. С самого его появления на Ближнем Востоке ему известны коварство эмира и его хронические финансовые трудности. Сэмюэл сообщил, что Лондона достигли слухи о письме Абдаллы следственной комиссии. Эмир не показался ему человеком, стремящимся к компромиссу и миру.

Слова Герберта Сэмюэла встревожили Рутенберга. Он выехал в Иерусалим, надеясь получить в офисе Верховного комиссара более точную информацию. Помог работавший там его давнишний приятель. Он передал ему копию личного и очень секретного письма Абдаллы. В нём эмир объяснил Ваучопу, в чём причина волнений в Эрец-Исраэль. Она в том, что все государства района уже получили независимость, и лишь арабы Эрец-Исраэль ещё находятся во власти чужих интересов. Абдалла напомнил, что в своё время уступил королевский престол в Ираке своему брату Фейсалу за обещание поставить его во главе королевства в Сирии. Сейчас у Британии есть возможность вернуть ему, в качестве вознаграждения, власть над арабами Эрец-Исраэль.

Опасения Рутенберга подтвердились. Что он может сделать? Только одно: требовать, чтобы соглашения с эмиром признавались и в случае смены режима в стране.

Комиссия лорда Пиля завершила работу в Палестине и вернулась в столицу империи. По случаю церемонии коронации короля Георга VI в Лондон явился Верховный комиссар. Ожидали прибытия Абдаллы и многих других государственных деятелей из Ближнего Востока. Нахождение эмира в Лондоне сделало возможным продвинуть и переговоры по соглашению между ним и электрической компанией. Рутенберг вновь выехал в Лондон.

Город жил напряжённым ожиданием публикации отчёта комиссии. Бесконечные встречи в министерских кабинетах и парламенте проходили в попытках в последний момент повлиять на её решения.

Поначалу Рутенберг встретился с Бен-Гурионом в безуспешной попытке уговорить его и руководство Сохнута воздержаться от всяких контактов с эмиром и оставить дело в его руках. Неудача убедила его искать поддержки совета директоров электрической компании. В конце концов, именно он должен был обеспечить финансирование новой компании. Кроме того, не мог Рутенберг представлять в министерстве план только от своего имени.

В приятный апрельский день он вышел из гостиницы и направился в канцелярию электрической компании. Он любил эти прогулки по городу, овеянному чистым, напоённым влагой воздухом Атлантики. Ему хорошо дышалось и думалось. Мысли и нужные аргументы легко складывались в его голове.

В зале заседаний совета директоров собрались все, с кем он дружил и многие годы работал.

— Господа, я собрал вас сегодня, чтобы ознакомиться с планом Рутенберга по развитию Трансиордании. В апреле прошлого года он сообщил мне о нём в письме. Но лучше, чтобы Пинхас сам всё рассказал.

— Благодарю, Сэмюэл, — произнёс Рутенберг. — Тогда мне позвонил Хасан Халед Паша, премьер-министр эмира. Он сказал, что Абдалла заинтересован в соглашении, которое я предложил ему шесть лет назад.

— В чём состоит Ваш план? — спросил лорд Мельчет.

— Создать компанию экономического развития Трансиордании и строительства еврейских поселений.

— Очень мило, Пинхас, — заметил лорд Херст. — О каком уставном капитале идёт речь?

— Два миллиона лир стерлинг. Эмир просил перевести ему на развитие сельского хозяйства миллион лир. И он выделит компании для этого проекта территорию возле города Джераш площадью миллион дунамов. Это рядом с Амманом.

— Абдалла говорил об этом год назад, Пинхас, — произнёс Мельчет. — Но с тех пор в стране многое изменилось.

— Недавно он напомнил мне о нашем договоре, господа. Сегодня он в Лондоне. Это прекрасная возможность провести с ним переговоры. Но возникла небольшая помеха. Руководство Еврейского агентства начало контакты с эмиром и его представителями.

— Я думаю сам заниматься этим чувствительным вопросом, — вдруг заявил Сэмюэл. — План замечательный и я советую всем вам его поддержать. А деньги мы найдём. Электрическая компания, Палестинское еврейское колонизационное общество и Palestine Economic Corporation нашего коллеги Брандайза внесут свои капиталы. Я надеюсь, что и вы, господа, не подведёте.

Вскоре обсуждение завершилось. Все пожимали Пинхасу руки и дружески хлопали его по плечу. Рутенберг был доволен и верил в успех.

Получив благословение совета директоров, он поспешил увидеться с эмиром. В сопровождении переводчика Элиягу Элишера Пинхас явился к нему в гостиницу. Как принято в восточной традиции, они обменялись приветствиями. Рутенберг сообщил эмиру о желании Сэмюэла и руководства электрической компании встретиться с ним. Абдалла благосклонно согласился.

Встреча состоялась в доме лорда Херста через несколько дней. Большая гостиная в его особняке была обставлена добротной кожаной мебелью и украшена полотнами известных европейских художников. Рутенберг пришёл несколько раньше назначенного времени. Он с интересом рассмотрел картины и сел в удобное кресло возле стола. Вскоре появились Сэмюэл и барон Джеймс де Ротшильд. Эмир пришёл через минут пять в сопровождении Тауфика Абеда эль-Гаади.

— Мы благодарны Вам, Ваше Высочество, за готовность встретиться с нами, — с лёгким поклоном сказал Сэмюэл. — Я, как и мои коллеги, полагаю, что проект развития Трансиордании имеет не политический, а чисто экономический характер.

— Осмелюсь с Вами не согласиться, — остановил его Абдалла. — У меня, как и у самого проекта есть очевидные политические цели. Хочу напомнить всем присутствующим, что в своё время из моих рук было похищено королевство Сирия.

— Британия в этом не виновна, Ваше Высочество, — заметил Херст.

— Верно, но она до сих пор не выполнила своё обещание. Сейчас все обсуждают возможность раздела Эрец-Исраэль. Но я убеждён, что следует объединить её с Трансиорданией и власть в новой объединённой субстанции в руки человека, обладающего большими полномочиями.

— Мы все с нетерпеньем ожидаем публикации отчёта, — пытаясь сменить тему, произнёс барон де Ротшильд, понявший, как и все его коллеги, намёк эмира.

— Но вы, господа, обладаете в Лондоне немалым политическим весом. Ваше влияние может остановить этот грубый раздел нашей страны.

— Мы, Ваше Высочество, это делаем постоянно, — заявил Рутенберг. — К сожалению, комиссия лорда Пиля никакому внешнему влиянию не поддаётся.

Эмир кивнул и внимательно посмотрел на Пинхаса.

— Хотелось бы особо оценить инициативу господина Рутенберга, — сказал он. — Проект его хорош и эффективен. Он, несомненно, продвигает национальные интересы наших народов. Но в Эрец-Исраэль есть силы, которые намерены разрушить этот план. Арабов-радикалы не заинтересованы в примирении, в развитии и увеличении благосостояния. А сионистам следует усмирить свои требования и замедлить темп иммиграции в страну. Обе стороны отвергают любой компромисс и не скрывают своё желание овладеть всей страной.

— Мы собираемся в ближайшее время начать сбор средств, необходимых для учреждения новой компании, — заявил Сэмюэл.

— Меня это очень радует, господа, — воскликнул эмир.

— Ваше Высочество, скажите, кто с Вашей стороны будет включён в руководство компании? — спросил Сэмюэл.

— Я пока не готов его назвать. Но, конечно, я назначу в состав руководства своего представителя.

Эмир ещё раз попросил передать его пожелания правительству Британии, поблагодарил за тёплый приём и церемонно попрощался.

Чем меньше оставалось дней до обнародования отчёта, тем ясней становилось Рутенбергу, что скорей всего комиссия Пиля предложит раздел страны. Он решил, что стоит наладить прерванные прежде связи с руководством Сохнута. Бен-Гурион находился в Лондоне, и в начале июня он договорился с ним о встрече. Рутенберг показал ему все документы и рассказал о последних контактах с эмиром. Бен-Гурион был доволен.

— Мне нравится твой проект, Пинхас. И то, что его настоящий инициатор — Абдалла. Участие Джеймса де Ротшильда, Сэмюэла и Херста очень важно. Значит у него хорошие шансы на успех. Откровенно говоря, у меня есть свои тактические соображения его поддержать. Если план раздела Эрец-Исраэль окажется отвергнутым, у сионистского руководства будет ещё один надёжный инструмент для решения проблемы страны.

— Я рад, Давид, что у нас с тобой, наконец, единая точка зрения. И ещё один вопрос.

— Какой?

— Если раздела страны не избежать, то мы должны приложить все усилия, чтобы новые границы Эрец-Исраэль были как можно лучше.

— Действительно, это же будущие границы еврейского государства, — согласился Давид.

— Так вот, я хочу, чтобы правительство Британии знало о том, как нам видится наша страна. Я составлю письмо и отправлю его в министерство колоний.

— Мы тоже думаем поставить правительство в известность. Чтобы наши предложения не отличались, покажи мне перед отправкой твоё письмо.

— Не возражаю, Давид. В этом деле между нами не должно быть противоречий.

Ещё до встречи с Бен-Гурионом он осознал, что вопрос границ сейчас самый важный. Рутенберг поехал в Гайд-парк, где любил побродить в уединении. Грациозные лебеди на озере, двое всадников на красивых холёных лошадях, Кенсингтонский дворец за живописной изгородью деревьев. Империя жила своей богатой беспечной жизнью. Часовая прогулка помогла ему собраться с мыслями. Вернувшись в гостиницу, он сел за стол и придвинул к себе чистый лист бумаги.

«Сэр Джон Маффей.

Прежде всего, хочу выразить Вам своё искреннее удовлетворение признанием значительного международного государственного положения евреев. По моим сведениям, ожидаемый всеми нами отчёт комиссии лорда Пиля может содержать предложение о разделе Эрец-Исраэль. Нельзя отрицать, что он вызовет серьёзные политические последствия и ударит по всем жителям страны. Если бы Британия пожелала, она бы могла установить в Эрец-Исраэль государственную власть в духе мандата и в соответствии с его принципами. Однако к предложению о разделе я отношусь, как к завершённому факту. Если действительно приговор вынесен, то чтобы евреи согласились его принять, Британия должна выполнить несколько условий. Государство, предложенное евреям, должно быть жизнеспособно с экономической точки зрения. Сельскохозяйственная территория, находящаяся в руках евреев, сокращается. Поэтому следует включить в предложение пункт, который обяжет передачу по желанию арабов участка от еврейского государства арабскому государству. Осуществление соглашения с эмиром, которое близко к подписанию, предоставит средства и инструменты для выполнения такой передачи…».

Рутенберг откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. Тихий вечер опускался на Лондон. Яркие блики заката окрасили небо, отражаясь на светло-серых стенах зданий и домов. Он поднялся, налил из стеклянного графина воды в стакан и выпил. Потом вернулся к столу. Ему не нужна была карта. За восемнадцать лет он исходил и изъездил страну вдоль и поперёк, и она постоянно была в его памяти и воображении.

«Границы еврейского государства должны обеспечить его безопасность и потенциал экономического развития, позволяющий широкую абсорбцию еврейской алии. Галилею следует включить в него, как сельскохозяйственную территорию, так и потому, что она граничит с христианским Ливаном, у которого хорошие отношения с Эрец-Исраэль. Восточная граница должна протянуться по Иорданской долине вдоль русла реки Иордан. Гидроэлектростанция в Нахараим и площадь строительства, предназначенная для дополнительной электростанции — между Хулой и Кинеретом — также должны быть включены в еврейское государство. Негев с предприятиями Мёртвого моря войдут в мандатную британскую территорию. Возможно, даже лучше, если Британия учредит в этом районе колонию британской короны. Иерусалим со святыми местами, разумеется, не будет передан евреям. Однако они не могут его уступить. Поэтому Иерусалим вне стен старого города должен стать частью еврейского государства…».

Письмо получилось длинным. Рутенберг прошёлся по нему ещё раз, стараясь что-нибудь исправить и сократить. Бен-Гурион просил показать ему письмо. Ну, что ж, он даст ему его прочесть. Пинхас положил ручку на письменный прибор и подошёл к окну. Где-то далеко в ночи, на восточном берегу огромного Средиземного моря лежит его страна Эрец-Исраэль. Он любит её. Он всегда делал для неё всё, что мог. И сегодня его опять вело и направляло это чувство.

Бен-Гурион прочёл письмо и сделал несколько замечаний. Его несогласие в вопросе о Негеве было особенно резким. Он потребовал от Рутенберга внести изменение. «Этот район нужно взять из рук арабов. Если им оставить пустыню, это станет стратегической опасностью для Англии. Негев должен быть наш, — безапелляционно сказал Бен-Гурион».

Рутенберг с ним согласился, переписал письмо и отправил его в министерство колоний. А в начале июля во многих газетах Лондона был напечатан отчёт комиссии Пиля. Он рекомендовал правительству разделить страну на две части. Херст попросил Рутенберга выразить своё отношение к отчёту, и Рутенберг послал ему письмо. Вывод комиссии, написал он лорду, что режим мандата не осуществим из-за того, что евреи и арабы не способны сотрудничать, неприемлем. Правительство не проявляет решимости, оно поощряет нарушителей порядка и противников сотрудничества. Предложение о разделе — это факт, которого нельзя избежать, и поэтому следует отнестись к нему трезво и требовать от Британии выполнения обязательств, обещанных евреям.

Рутенберг с волнением внимательно рассматривал карту раздела Палестины. Иерусалим, Бейт-Лехем, Рамле, Лод с его аэропортом и Яффо предлагалось оставить на территории Британского мандата. Иудея, Самария и Негев до границы с Египтом, западный берег реки Иордан до Мёртвого моря, и южней него пустыня Арава до Эйлата, отводились арабскому государству. Оно должно было стать частью Трансиордании, где властвовал эмир Абдалла. Кроме того, города со смешанным населением — Назарет, Хайфа, Тверия и Цфат — предполагалось оставить под британским контролем. Сразу бросилось в глаза маленькое еврейское государство, включавшее Галилею, Изреельскую долину, Бейт-Шеан, прибрежную долину от Акко и горы Кармель до поселения Беэр-Тувье на юге. Оно вызвало у Рутенберга вначале одновременно нежное чувство и горечь и показалось ему Давидом перед самоуверенным великаном Голиафом.

Он видел, что сионистское руководство в замешательстве и ещё не готово ответить на поставленный перед еврейским народом драматический вызов. Решение предстояло принять на Сионистском конгрессе, который должен был собраться в августе в Швейцарии.

Но не это заботило его сейчас. Стало очевидно, что комиссия Пиля предлагает отдать территорию Нахараим, где находится его станция, Трансиордании. Он не может с этим мириться. Он вынужден был продолжить своё пребывание в Лондоне. Каждую неделю он отправлял в Хайфу телеграммы, в которых отвечал на вопросы брата и давал ему советы. Авраам в дни его отсутствия в стране исполнял обязанности управляющего компании.

Отчёт комиссии Пиля включал несколько пунктов, относящихся к работе электрической компании, и они требовали немедленного ответа. Рутенберг позвонил в министерство колоний и договорился о встрече с Паркинсоном. В его кабинете находился также Джон Шакборо. За отдельным столом возле окна, как всегда, сидел стенографист.

— Я намерен, господа, выразить своё мнение по поводу претензий государственной комиссии ко мне и электрической компании, — сказал Пинхас после взаимных приветствий.

— Я как раз открыл отчёт комиссии на этой странице, — произнёс Паркинсон. — Нам есть, о чём поговорить.

— Начну с того, что она заявила, что электрическая компания — это символ политики дискриминации арабов Палестины. Комиссия не сочла нужным обратить внимание на то, что среди рабочих и служащих в Нахараим немало арабов. Мы вместе строили гидроэлектростанцию и потом работали на ней. И так было не только на Иордане.

— Я тоже заметил в отчёте это явное преувеличение, — сказал Паркинсон. — Мы всегда рассматривали Вашу компанию, как важный инструмент развития Эрец-Исраэль.

— Спасибо, сэр, — поблагодарил Рутенберг и продолжил. — В выводах комиссии есть несправедливые замечания о результатах передачи мне в 1921 году исключительной концессии на использование вод Эрец-Исраэль. Хочу ещё раз напомнить, что уже давно владельцем концессии является сама компания. В прошлом году члены комиссии посетили электрическое предприятие в Нахараим. Я помню их утверждения, показавшиеся мне, мягко говоря, некорректными. Я ответил на все вопросы и был уверен, что с этим досадным недоразумением мы закончили. К большому сожалению, мои ожидания оказались ошибочными.

— Я был тогда доверенным лицом Черчилля в делах концессии Рутенберга и отслеживал все возникавшие там проблемы, — заметил Джон Шакборо. — Были некоторые трудности на Ярконе. Но в отношении вод Кинерета и Иордана у нас к электрической компании не было никаких претензий.

— Комиссия заявила о незначительном использовании вод Яркона в потребностях орошения, — объяснил Рутенберг. — Она обвинила компанию в отказе уступить своё исключительное право на воды этой реки. Действительно, мы ограничили объёмы воды, которая выкачивалась их Яркона. Но комиссия не упомянула о наших будущих проектах.

В наших намерениях значительно увеличить сельскохозяйственные площади, которые будут орошаться водами Яркона.

— Тем более странны утверждения отчёта о водах Иордана, — заявил Шакборо.

— Комиссия заявляет, что со времени ввода в эксплуатацию станции в Нахараим река перестала использоваться для орошения полей в том районе. Это говорит лишь о полной некомпетентности её членов. Кинерет является огромным хранилищем воды для привода в действие турбин. С тех пор Иордан пополнился водой, и её использование для полива существенно увеличилось. У меня с собой множество документов, подтверждающих мои слова.

— В них пока нет необходимости, — заверил Паркинсон.

— Я буду всегда готов их передать, сэр, — сказал Рутенберг. — До строительства станции в реке в зимние дни протекало огромное количество неиспользуемой воды. А в засушливые дни лета река высыхала, и количество воды, которое можно было выкачать из неё, становилось значительно меньше. Сейчас благодаря согласованному и рассчитанному нашими специалистами течению Иордан является источником орошения для района всё время года.

— Мне всё понятно, господин Рутенберг, — вздохнул Паркинсон. — Возможно, комиссия опрашивала не слишком лояльных к электрической компании людей.

— Но главная проблема для неё не в этих обвинениях, — произнёс Рутенберг. — Опасения в том, что комиссия пытается включить территорию станции в арабское государство. Я ещё в двадцать первом году вёл в Вашем министерстве переговоры. Я просил передать в мои руки 50 000 дунамов земель долины Бейт-Шеан, примыкающих к станции на Иордане. Документы у меня с собой. К сожалению, правительство не соблюло своих обещаний. А сейчас оно даже намеревается передать станцию и близкие к ней территории в чужие руки.

— Джон, что Вы на это скажете? Тогда Вы были участником этих переговоров.

— Действительно, сэр, просьба Рутенберга о земле обсуждалась. Но она была отвергнута и не утверждена. Верховный комиссар Эрец-Исраэль Герберт Сэмюэл решительно от этого отказался.

— Я представляю, как он сейчас сожалеет о своём решении, — усмехнулся Паркинсон. — Я извещу министра о нашей беседе. Если у него появятся вопросы, мы Вас, конечно, пригласим.

— Благодарю Вас, сэр.

Рутенберг попрощался и вышел из кабинета. Он был несколько раздосадован признанием его давнишнего друга Шакборо. Но потом подумал, что Джону так или иначе пришлось бы ответить Паркинсону. Да и отказ Сэмюэла от земли всё равно известен сотрудникам министерства и, возможно, самому министру. Еврейские лорды, члены совета директоров компании, тоже начали действовать. Особенно Мельчет, который не скрывал и везде подчёркивал свою верность сионизму.

Внимание Рутенберга вскоре привлечёт открывшийся в Цюрихе Двадцатый Сионистский конгресс. Каждый день он выходил из гостиницы и покупал в киоске газеты, в которых публиковались материалы конгресса. Среди противников раздела страны были Менахем Усышкин, Табенкин и Берл Кацнельсон. Они утверждали, что площадь предполагаемого еврейского государства слишком мала, чтобы удовлетворить потребности еврейской диаспоры. Хаим Вейцман и Бен-Гурион убедили делегатов одобрить двусмысленные рекомендации Пиля как основы для дальнейших переговоров. Бен-Гурион в своём выступлении, писали газеты, сказал, что не может быть и речи о нашем отказе от любой части Эрец-Исраэль. «Нам предоставлена возможность, которую мы рисовали в наших самых смелых фантазиях, — говорил он. — Это больше, чем государство, правительство, суверенитет, это национальная консолидация. Если из-за нашей слабости, пренебрежения или халатности мы этим не воспользуемся и потеряем шанс, который мы никогда не имели прежде, мы можем никогда не получить его снова». Он и Вейцман рассматривали границы раздела, как временные, и считали, что они будут расширены в будущем.

Рутенберг понимал, что сионистское движение не может восторженно принять предложение, которое фактически представляет собой отказ от основ мандатного режима. Он радовался победе большинства. Создание еврейского государства под покровительством Британской империи необходимо, думал он, ибо проблемы, угрожающие еврейскому народу, требуют немедленного решения. Если положение не будет исправлено, еврейский народ и его ишув в Эрец-Исраэль могут оказаться в безвыходной ситуации. Даже маленькое независимое государство даст возможность без ограничений продолжить иммиграцию евреев и спасти десятки тысяч беженцев из нацистской Германии и антисемитской Европы. А создание двух государств, еврейского и арабского, позволит достичь согласия и примирения между двумя соседними народами.

Рутенберг посчитал важным объяснить Берлу Кацнельсону своё отношение к предложениям Пиля и решениям конгресса. И он сел писать другу письмо. Он снова утверждал, что правительство должно преследовать нарушителей порядка, снять главу муниципалитета Иерусалима и поставить вместо него комиссара, арестовать муфтия без суда, и наложить на прессу твёрдую цензуру. Правительство обязано ввести в стране психологический террор. Если бы был моложе и сильней, написал он, не колебался бы начать переворот в сионистском руководстве и отстранить некоторых нынешних лидеров: они не отвечают масштабу возложенных на них историей задач.

Раздел страны не состоялся

«Мавр сделал своё дело, мавр может уходить». Однажды, ещё до Великой войны, Рутенберг в Берлине смотрел в театре пьесу Шиллера «Заговор Фиеско в Генуе». Сейчас в его голове крутилась эта фраза. Мавр помог графу организовать восстание против дожа, тирана Генуи. И вскоре понял, что уже не нужен заговорщикам.

Подобное ощущение отчуждённости переживал и Пинхас. В который раз он пытался сделать в Лондоне для своей многострадальной страны что-нибудь, что было в его силах. Он снова возвращался в Эрец-Исраэль, в его дом, где его душа могла успокоиться, а тело отдохнуть от напряжения последних месяцев. Он уже знал, что в начале сентября арабские лидеры на конференции в сирийском городе Блоудане категорически отвергли раздел Палестины и создание в ней еврейского государства. Они были категорически против территории для евреев и требовали от Британии выполнения данного им во время войны обещания о независимом арабском государстве. Рутенберг видел, что правительство, не желая обострять отношения с арабским миром, сразу начало отступление от политики раздела страны.

В Хайфе, он надеялся, ждала его Пиня. В первый же день он появился в конторе электрической компании и поговорил с Авраамом. Брат пригласил его к себе домой. Фаина накрыла на стол и в разговор братьев старалась не вмешиваться. Пинхас заметил, что она уклоняется от расспросов о подруге. На следующий день он позвонил ей на работу. Вечером они встретились в кафе. Она была в строгом коричневом платье, очень идущем её каштановым волосам и карим глазам.

— Ты стала ещё красивей, Пиня. Я очень по тебе скучал.

— Я устала тебя ждать, Пинхас. Я когда-то сказала тебе, что ты женат на Палестине.

— Что случилось, Пиня?

— Я полюбила другого человека.

— Кто он, я его знаю?

— Разве это имеет значение? Ты человек космического масштаба, Пинхас. Лучше тебя у меня никого не было. Но с тобой я обречена на одиночество.

— А с ним?

— Он предложил выйти за него замуж. Я согласилась.

Она с трудом сдерживала слёзы. Подошедший к столику официант сразу почувствовал это и удалился.

— Если бы у нас были дети, я бы не посмела уйти и осталась с тобой.

— Я люблю тебя, Пиня. Что мне сейчас делать?

— В твоей компании столько красивых девушек.

— Я для них уже старик.

— Ты плохо знаешь женское сердце. Возраст мужчины зачастую не имеет для них значения.

— Но у меня тоже есть сердце.

— Я успела его узнать. Ты сильный человек, Пинхас. Ты сумеешь это вынести.

Она поднялась и пристально посмотрела на него.

— Не провожай меня. Так будет лучше.

Он ничего не ответил. Только с отчаяньем смотрел ей вслед.

Чтобы подавить душевную боль и забыться, Рутенберг с головой ушёл в работу. В компании скопилось много проблем, которые нужно было решать. Он отправился в Иерусалим. Артур Ваучоп в Эрец-Исраэль ещё не вернулся, и исполняющим обязанности Верховного комиссара в это время являлся Уильям Денис Баттершилл. Он предпринял попытку заинтересовать комиссара своей инициативой. Рутенберг предложил Баттершиллу свои услуги в качестве посредника между эмиром Абдаллой, Регевом Нашашиби и другими арабами и лидерами еврейского ишува. Баттершилл вначале загорелся возможностью подавить беспорядки и его предложение поддержал. Но на следующий день от своего покровительства отказался. В конце ноября по возвращении Ваучопа он закончил свою деятельность и покинул страну.

А через три месяца и Верховный комиссар Артур Ваучоп тоже оставил Иерусалим. Он не сумел подавить восстание и период своего второго назначения не завершил. Рутенберг сожалел об уходе человека, при котором Эрец-Исраэль достигла невиданного прежде процветания и развития. Да и хорошие деловые отношения с ним тоже были очень важны.

Его сменщик на высокой должности сэр Гарольд МакМайкл был ему незнаком, и он ожидал, что новый Верховный комиссар предпримет какие-то меры, чтобы найти выход из кризиса. По его прибытию в страну действительно стали заметны некоторые действия по отношению к нарушителям закона и порядка. Задержания, аресты и готовность применить армию для подавления беспорядков Рутенберга впечатлили. Он почувствовал к нему симпатию. МакМайкл был человеком холодным и отчуждённым, и с первых своих шагов в стране решил поставить официальную преграду между собой и представителями её подданных. Это произвело на Рутенберга сильное впечатление.

Продолжительные беспорядки и арабский террор не давали ему возможности возобновить мирную инициативу. Но в его голове уже родилась новая идея. Ему стало важно донести её до Верховного комиссара. Он позвонил в офис МакМайкла, и был весьма удивлён его неожиданной готовностью встретиться с ним. Во дворце правительства его хорошо знали. Охранники-англичане дружелюбно ему улыбались и отдавали честь. В кабинете за большим столом сидел человек, которого он знал до сих пор лишь по фотографии в газетах.

— Садитесь, господин Рутенберг, — сдержанно произнёс МакМайкл и рукой указал на стул. — Не скрою, Ваша персона вызвала у меня большой интерес.

— Благодарю Вас, сэр. В свою очередь желаю Вам успешной деятельности в нашей проблематичной стране. Ваши шаги по наведению порядка я очень ценю и приветствую.

Комиссар ответил ему привычной улыбкой. Он с заметным любопытством смотрел на Рутенберга.

— Думаю, Вы явились сюда не для того, чтобы высказать комплименты.

— Конечно, сэр. Я хотел бы поделиться с Вами идеей, которая показалась мне весьма разумной для Британии. У меня нет сомнения, что в ближайшем будущем начнётся война.

— На чём основывается Ваше мнение? — спросил МакМайкл, и по его лицу скользнула усмешка. — Впрочем, можете не объяснять: я тоже читаю газеты.

— В стране сейчас безнаказанно действует множество германских и итальянских агентов, — продолжил Рутенберг. — Они поощряют муфтия к активным выступлениям. На мой взгляд, их деятельность направляется Германией и Италией. Союзницы стремятся нанести удар по позициям Британии на Ближнем Востоке.

— И что Вы советуете сделать, господин Рутенберг?

— Арестовывать и немедленно высылать их из страны. Это в интересах Британии.

— Вы очень влиятельный человек, Рутенберг. Я слышал, у Вас серьёзные связи в правительственных кругах. Черчилль, Макдональд, Чемберлен. Это внушает уважение.

— Спасибо, сэр. Я искренний сторонник Британии и её роли в Эрец-Исраэль. Ваши лидеры это всегда поддерживали. Я считаю, что еврейский народ в будущей войне может и должен оказать ей помощь, как подготовленными войнами, так и экономическую. Но если хаос в стране продолжится, это будет невозможно.

— Я делаю всё, что в моих силах, — сказал МакМайкл. — Со временем ситуация станет заметно лучше.

— Очень надеюсь, сэр. И я готов разработать план преобразования инфраструктуры Эрец-Исраэль в источник силы для воюющей Британии. В нынешний мирный период она могла бы сконцентрировать в Эрец-Исраэль сырьё, использовать его в еврейской промышленности и создать производства для её военных нужд. Я хорошо знаю мою страну. Я предлагаю возложить эту задачу на мои плечи. Если правительство ответит на моё предложение положительно, я мобилизую для этого и часть арабского населения.

— То, что Вы сказали, очень серьёзно, господин Рутенберг. Я обязательно сообщу министерству колоний о нашем разговоре.

— Ещё раз благодарю Вас, господин Верховный комиссар.

Он вернулся в гостиницу без больших надежд. Слищком часто его идеи отвергались правительством Британии. К тому же он знал, что в Лондоне сегодня преобладают пацифистские настроения.

В Эрец-Исраэль ожидали прибытия новой государственной комиссии Вудхеда. Кабинет министров Великобритании ещё в декабре 1937 года принял решение отклонить предложение комиссии Пиля о разделе Палестины. Однако комиссию в неё всё же послали. Она должна была изучить рекомендации комиссии Пиля.

В начале апреля эмир послал к Рутенбергу своего секретного сотрудника. Абдалла, сообщил он, желает возобновить переговоры. Он поддерживает план раздела и предлагает перед встречей с комиссией Вудхеда согласовать позиции обеих сторон. Рутенберг просил передать эмиру, что его инициатива хороша и важна для умиротворения страны. Но из-за попытки сократить территорию еврейского государства его предложение он не принимает. Долг представителей ишува, которые предстанут перед комиссией Вудхеда, убедить её, что территорию следует расширить. Он посоветовал эмиру обратиться к Вейцману. Через несколько дней сотрудник эмира сообщил Рутенбергу, что его господин понимает принципы предложения и готов встретиться с Вейцманом. Эмир прибыл в Иерусалим. Рутенберг поговорил с ним и представил его Моше Чертоку.

Накануне прибытия комиссии сэра Джона Вудхеда Верховный комиссар пригласил его на беседу. Он предложил ему предстать перед её членами и говорить с ними о границах будущего еврейского государства. Рутенберг предложение принял. Для него границы оставались личным делом: вопрос включения станции в Нахараим и её окрестности в территорию еврейского государства всё ещё не был решён.

Продолжительные беспорядки в стране вызвали экономический кризис. Национальный комитет предложил послать в Лондон делегацию деловых людей и представителей местных советов. Её целью было потребовать принятие мер, которые способствовали бы ликвидации тяжёлой безработицы. Доктор Вейцман рекомендовал Чертоку включить в её состав и Рутенберга. Он хорошо знал о его лондонских связях. Правительство приняло решение о финансовой помощи, и делегация в Британию так и не отправилась.

Под давлением арабского восстания правительство всё более склонялось к отступлению от идеи национального дома. Сознание этого предательства снова сблизило Рутенберга с руководством Сохнута. Их объединила одна единственная цель — остановить отказ от прежней политики Британии или, по крайней мере, его затормозить. Международное положение и тяжёлое положения евреев Европы вызывали опасения за будущее страны.

1938 год стал годом большого смятения. Кровавые столкновения расширялись. Ослабла оппозиция Хадж Амину эль-Хусейни. Банды муфтия не прекращали удары по своим противникам. Успехи восстания укрепляли арабское единство. Жизнь в ишуве стала заметно трудней.

Положение в стране очень беспокоило Рутенберга. В один из дней октября он закрылся в своём кабинете в Хайфе, чтобы написать очередной отчёт председателю совета директоров. По просьбе Сэмюэла, которому в прошлом году был присвоен титул лорда, он всегда включал в него сведения о событиях в стране и работе компании. Сегодня он уже не верил в возможность прийти к компромиссному соглашению с умеренной частью расколотого арабского общества.

«В стране нет больше оппозиции Хадж Амину. Многие арабы из лагеря оппозиции убиты на сегодня, а убийцы не приговорены. Многие убежали из Эрец-Исраэль. Оставшиеся покорились Хадж Амину и объяснили это так: Англия, как видно, пожелала бед, которые вызывает руководство Хадж Амина, хотя было возможно прекратить эти беды с большой легкостью». Он обвинял за это британскую власть в Эрец-Исраэль и в Лондоне. «Немецкие и итальянские агенты беспрепятственно ездят по стране и подстрекают арабов против Британии, — писал он. — Если такое положение продолжится, не далёк день, когда арабы Эрец-Исраэль организуются и учредят национальное арабское государство. Правительство обязано ввести жёсткий военный режим, действовать твёрдой рукой в отношении его противников и врагов в стране и признать свои истинные интересы. Верховный комиссар МакМайкл, на которого я возлагал столь большие надежды по его прибытию в страну, оказался слабым и нерешительным человеком».

Через несколько дней Рутенберг прибыл в Лондон. В городе царила неразбериха. Вскоре ему стало ясно, что можно воспользоваться моментом и предложить правительству новые идеи. Проект раздела, очевидно, сходил с повестки дня, но альтернатива ему ещё не сформировалась. В министерстве колоний начали раздумывать о созыве конференции круглого стола при участии сторон, вовлечённых в конфликт. Правительство взвешивало пригласить на конференцию представителей соседних арабских стран. Рутенберг был против вынесения проблемы Эрец-Исраэль за границу самой страны. Он решил предпринять попытку ликвидировать эту возможность. Он понимал, что только предложение, обладающее видением и размахом, сможет столкнуть правительство Британии с этого пути.

Ощущение близкой войны вызывало беспокойство создателей политики Британии. Разногласия по вопросу подобающей политики в отношении тоталитарных государств разделили общественное мнение. Даже сторонники умиротворяющей линии в отношении Гитлера и Муссолини поддержали политику ускоренного вооружения, и требование укрепить Британскую империю перед опасностью осады, слышалось со всех сторон.

В министерстве колоний в это время усилилось стремление навести в Эрец-Исраэль порядок и ликвидировать царивший там хаос. Министр колоний молодой и энергичный Малколм Макдональд пользовался в те дни высоким авторитетом. В апреле благодаря ему был достигнут Ирландско-британский договор. Он приобрёл авторитет смелого политика. В августе он неожиданно прибыл на короткую поездку в Эрец-Исраэль, беседовал с Верховным комиссаром и командующим армией генералом Хейнингом. По возвращении в Британию все ожидали от него новых идей и решений.

Рутенберг появился в министерстве колоний в первые дни октября 1938 года. У него уже давно сложились хорошие связи с сыном бывшего премьер-министра Рамсея Макдональда. После первой беседы министр назначил тайное совещание для выяснения всех аспектов конфронтации в Эрец-Исраэль и принятия срочных решений. В его кабинете за большим столом Рутенберг увидел Верховного комиссара и его главных помощников, военнослужащих и служащих министерства. Он знал многих из них. Они подходили, приветствовали его улыбками и жали ему руку.

— Недавно я побывал в Палестине, — сказал Макдональд. — И осознал необходимость принятия чрезвычайных мер по установлению закона и порядка в этой стране. Приезд в Лондон господина Рутенберга, которого мы все хорошо знаем и уважаем, подтолкнул меня собрать вас сегодня в моём кабинете.

— Британия стоит перед новой угрозой войны, — произнёс Рутенберг. — Она не может позволить себе мириться с кровопролитием в Эрец-Исраэль. Необходимо немедленно отнять инициативу из рук нарушителей закона и гангстеров, исполняющих волю муфтия Хадж Амина эль-Хусейни. Без введения регулярного военного режима исправить положение в стране невозможно.

— В последнее время я принял против восставших серьёзные решения, — возразил МакМайкл.

— Вначале и у меня сложилось такое мнение, господин Верховный комиссар. Но, по-видимому, это недостаточно. Я хочу подчеркнуть, что успокоение страны лишь средство для поиска соглашения между евреями и арабами. Не сомневаюсь, что большинство арабского населения не желает насилия. У меня есть договорённость с эмиром Абдаллой. Он готов содействовать примирению между двумя народами.

— Вы, господин Рутенберг, недавно заявили, что муфтий — немецкий и итальянский агент и его нужно арестовать, — произнёс генерал Хейнинг.

— Я давно говорю об этом, генерал. Я не понимаю, почему правительство до сих пор это не сделало. Восстание сразу сошло бы на нет. Его цель подготовить почву для захвата Ближнего Востока.

— Я недавно говорил об этом с премьер-министром, — сообщил Макдональд. — Он даст указание нашей разведке проверить связи Хадж Амина с руководством Германии и Италии.

— У меня это не вызывает сомнения, господин министр.

— Я знаю, что одной из причин арабского восстания является многочисленная алия, — заметил МакМайкл.

— Я еврей и меня тревожит судьба еврейского народа. Но алия не противоречит интересам Британской империи. Более того, будущая война потребует значительную мобилизацию. Потребности в живой силе многих фронтов не дадут возможности защитить Ближний Восток. Поэтому я предлагаю Вам утвердить в самое ближайшее время алию ста тысяч молодых евреев.

— Простите, господин Рутенберг, но это вызовет сопротивление всего арабского населения, — возразил Верховный комиссар.

— Большей смуты, чем сейчас, трудно представить, — ответил Рутенберг. — Я готов нести расходы для обеспечения согласия арабов на эту большую алию. Над еврейской общиной Европы нависла смертельная опасность. Британия должна принять стратегическое решение по её спасению. Следует разрешить репатриацию двух — трёх миллионов молодых евреев. Они будут сразу по прибытии мобилизованы в британскую армию. Пройдя военную подготовку, они станут основой имперской силы, которая защитит Эрец-Исраэль. Чтобы соблюсти военные интересы Британии, сортировка и отбор кандидатов на алию могут находиться в распоряжении британской армии.

— Вы предлагаете масштабную политическую инициативу, — вздохнул Макдональд.

— Верно. И Вы отлично понимаете её необходимость и безотлагательность. Я требую от Вас ответа сейчас.

— Это невозможно, господин Рутенберг. Я доложу о Вашем предложении кабинету министров. Я также прошу Вас, чтобы в наших беседах участвовал также Вейцман. Так я буду уверен, что сионистская организация разделяет Ваши взгляды.

— Я не делаю ничего, что противоречит мнению Вейцмана, господин министр. Конечно, я поговорю с ним. Мы условимся о новой встрече с Вами.

С совещания Рутенберг ушёл, снова убедившись в том, что Британия намерена изменить свою политику в Эрец-Исраэль. Он получил подтверждение этому на очередной встрече с Малколмом Макдональдом. Министр сообщил ему, что кабинет высказался против многочисленной алии. После наведения порядка в стране, добавил он, правительство намерено ускорить её политическое устройство и созвать конференцию круглого стола с участием всех арабских государств.

— Правительство очень ошибается, — возразил Рутенберг. — Восточное воображение арабов и высокомерие, поощряемые их немецкими наставниками, не будут способствовать вам в беседах и переговорах с ними. Они чувствуют, что победят в борьбе с правительством Британии. И нет никакого смысла в соглашении, которое всё равно будет отвергнуто евреями.

— Но мы не вправе отвергать мнение Ваших арабских соседей, — произнёс Малколм. — Впрочем, поговорите с Верховным комиссаром. Он ещё в Лондоне.

На следующий день Рутенберг действительно встретился с Гарольдом МакМайклом.

Комиссар спросил его, что делать со ста тысячами молодых евреев, если не начнётся война и не будет необходимость в них как в солдатах. Рутенберг ответил, что в таком случае необходимо будет поселить их в Эрец-Исраэль и в соседних государствах. Но он уверен, что война неизбежна.

В начале ноября 1938 года комиссия Вудхеда, наконец, опубликовала своё заключение. План комиссии лорда Пиля по разделу страны, связанный с принудительным перемещением более двухсот тысяч арабов, она посчитала нереальным. Предлагалось создать маленькое еврейское государство вдоль узкой прибрежной полосы от Тель-Авива до Зихрон-Яакова 60 км в длину. Остальная часть Палестины должна была остаться частично под британским контролем, частично перейти к арабскому государству. Правительство сразу заявило — проекты раздела Палестины на два государства нежизнеспособны.

Рутенберг болезненно сознавал, что следственная комиссия Вудхеда уничтожила надежду на создание в ближайшем будущем независимого еврейского государства. И всё же это обстоятельство давало ему возможность обновить свой прежний план. Решение проблем Эрец-Исраэль он включил в план большой экономической корпорации. Он поспешил встретиться с лордом Херстом. Рутенберг понимал, что присоединение Херста придаст инициативе устойчивый и уважительный коммерческий статус. Идея лорду понравилась. Рутенберг знал о его связях в министерстве главы правительства, и предложил заинтересовать в ней самого премьер-министра Невилла Чемберлена. Херст посчитал это разумным и обратился к своему приближённому сэру Хорасу Вильсону, служащему британского министерства финансов. Он состоял у Невилла Чемберлена экономическим советником. Время от времени Херст встречался с Вильсоном по вопросам экономики и хозяйства, чтобы обсудить совместные сделки. Они условились пригласить Рутенберга на объяснительную беседу.

Встреча состоялась у Вильсона на Даунинг-стрит.

— Лорд рассказывал о Вас любопытные вещи, — приветствовал Рутенберга хозяин кабинета. — Я вижу, Вы очень талантливый человек. Впрочем, это хорошо известное еврейское качество.

— Спасибо за комплимент. Постараюсь Вас не разочаровать. Сейчас сложилась ситуация,

когда правительство вслед за отчётом комиссии Вудхеда поторопилось выступить с новой политической декларацией. Не найдя решения для Эрец-Исраэль, оно предпочло наложить на неё свою тяжёлую длань.

— В недавно опубликованной Белой книге, действительно, немало тяжёлых ограничений, — заметил Вильсон. — В размерах еврейской иммиграции, в возможностях покупки у арабов земли.

— Именно, сэр. Обе комиссии внушили правительству, что мы не можем прийти к соглашению с арабами. Я занимаюсь этими вопросами много лет. Убеждён, что с ними можно договориться.

— На чём основывается Ваша уверенность, господин Рутенберг?

— В арабской общине ещё осталось немало людей, которые не отвергают соглашение с евреями. Эмир Абдалла, с которым у меня сложились хорошие отношения, не один раз предлагал содействие. Его влияние среди арабов очень велико. В оппозиции к муфтию находится и клан Нешашиби. Члены этой семьи заинтересованы в союзе с Британией и евреями. Очевидно, за готовность преобразовать Эрец-Исраэль в еврейскую территорию потребуется соответствующая компенсация. Но главным инструментом в нашем проекте станет большая корпорация.

— Любопытно. Как она связана с политикой?

— Вы прекрасно знаете, сэр, что многие политические проблемы решаются экономическими методами, — сказал Рутенберг. — Я предлагаю создать корпорацию с основным капиталом десять миллионов лир стерлинг. Львиная доля этой суммы будет вложена в развитие арабских районов. Кроме того, она осуществит подготовку территорий для еврейских поселений в Эрец-Исраэль и в Трансиордании.

— Эмир согласен на это? — воскликнул Вильсон.

— Он сам предложил мне миллион дунамов недалеко от своей столицы, — ответил Рутенберг. — Но я понимаю, что соглашение невозможно в рамках одной страны. Следует добиваться создания большой арабской федерации. В её состав будут входить Эрец-Исраэль, Трансиордания, Сирия, Ливан и Ирак. Деньги корпорации будут вложены в развитие всех этих стран. Федерация решит проблему раненой чести арабов Эрец-Исраэль. Когда она будет создана, сопротивление образованию еврейских территорий смягчится.

— А как Вы получите согласие Франции включить Сирию и Ливан в состав федерации? — спросил Хорас. — Ведь она владеет мандатом Лиги Наций на эти страны.

— У меня давние связи во французском правительстве, — заверил его Рутенберг.

— Следует, конечно, побеседовать об инициативе и с Вейцманом, — заявил лорд Херст. — Без поддержки Еврейского агентства у неё не будет шансов на успех.

— Вы пытались представить Ваши предложения в министерстве колоний? — спросил Вильсон.

— Безусловно. Они вызывали у министра и его сотрудников определённый интерес. Но на последней нашей встрече он отверг мой план.

— Так что вы хотите, господа? Подключить премьер-министра к вашему предложению?

— На наш взгляд, следует, конечно, информировать Чемберлена, — сказал Рутенберг. — Но важнее сейчас рекомендовать Макдональду отнестись к нашей идее с должным вниманием.

— Окей, господа. Я, пожалуй, поговорю с Чемберленом.

— Я не сомневаюсь в Вашей дружбе, Хорас, — прощаясь, произнёс Херст.

Мягкое давление на министра колоний оказалось эффективным. Через несколько дней Рутенберг получил его приглашение, и встреча состоялась. Во время беседы он понял, что правительство официальное покровительство его инициативе не обеспечит. Ему оставалось только попросить, чтобы Макдональд дал указание своим людям в Палестине ему не мешать.

Рутенберг хотел бы уже вернуться домой. Но его удерживала в Лондоне серьёзная проблема: люди бизнеса не были в восторге от его идеи. Он скрыл это от собеседников министерства колоний, но вопрос нужно было решать. Он написал подробное письмо Льюису Брандайзу. Рутенберг рассказал ему об инициативе и посетовал, что евреи-капиталисты её не поддержали. Если бы заправилы еврейского мирового капитала, написал он, признали свою готовность дать деньги большому экономическому предприятию, правительство Британии проявило бы другое отношение к его планам. Увы, они занимаются дешёвой благотворительностью и этим утешают своё самолюбие. А руководство Сохнута присоединилось к официальной и недалёкой политике, закрывая глаза на ожидаемую катастрофу еврейского народа. Через судью Брандайза он обратился к еврейству Америки, прося его о помощи. Рутенберг знал, что с начала двадцатых годов оно всё больше отрывалось от европейского еврейства, замыкаясь на свои проблемы. Ответ Брандайза его разочаровал. Американские евреи равнодушны к его смелому плану, и его надежды на готовность богачей Соединённых Штатов обманчивы.

Рутенберг обратился к совету директоров электрической компании. Лорд Сэмюэл и члены руководства вложить деньги компании в предприятие отказались. Только Херст поддержал его как частный деловой партнёр.

В Лондоне его больше ничего не задерживало. По пути в Эрец-Исраэль Рутенберг заехал в Париж, где навестил барона Эдварда де Ротшильда. Барон заинтересовался его планом. Но обещал перевести ему только 100 000, возможно даже 200 000 лир стерлинг. О капитале в десять миллионов, с большим сожалением понял Рутенберг, придётся забыть.

По возвращении он оказался под впечатлением от жёстких и решительных действий мандатного правительства. В стране фактически было введено военное положение. Был принят закон о смертной казни за владение оружием без разрешения властей. Работали военные суды, решение которых не могло быть обжаловано. Британская армия не жалела сил для подавления бунта и возвращения закона и порядка. Разрушение домов в качестве меры коллективного наказания стало её обычной тактикой. В старом Яффо было взорвано сразу 240 домов, а в Абу-Кабире и Шейх-Мураде — 650 домов. Многие деревни оказались разрушенными целиком. Причём их разрушение производилось даже с военных кораблей.

Некоторое время он провёл в Хайфе. Авраам хорошо справлялся с делами компании. Положение в стране улучшалось и это позволяло Рутенбергу снова заняться своей инициативой. Он связался с Абдаллой и в конце декабря в сопровождении секретаря Йекутиэля Баарава Рутенберг поехал в Амман. Эмир принял его в своём дворце.

— Я убеждён, что большинство в арабском лагере поддержит соглашение между нами, — сказал Рутенберг. — Британское правительство упорствует в своём намерении организовать многостороннюю конференцию. Она не решит никаких проблем.

— Вы правы, господин Рутенберг. Более того, я, как и прежде, верен своему соглашению с Вами. Я затрудняюсь понять шаги правительства, способствующие её самым серьёзным врагам, представителям Германии и Италии на Ближнем Востоке.

— Я не один раз говорил об этой опасности МакМайклу и Макдональду, Ваше Высочество. Правительство Британии, возможно, не желает своими действиями спровоцировать конфликт со странами оси.

— Думаю, это так, — кивнул Абдалла. — Но я хотел бы напомнить, что Эрец-Исраэль — это лишь часть территории, обещанной арабам во время Великой войны. Соглашение наше не отрицает компромисс, которым является существование 600 000 евреев в пределах Эрец-Исраэль. Но я не могу принять возможность ускорения еврейской алии на эту территорию.

После того, как в страну вернётся мир, и муфтий будет ликвидирован, мы с Вами обсудим размеры алии.

— Мы с Вами однажды уже говорили о вашем отношении к Эрец-Исраэль и репатриации, — попытался сменить тему разговора Рутенберг. — Я хочу заметить, что Лига Наций, вручила Британии мандат на управление этой страной для того, чтобы создать в ней еврейский национальный дом.

— И всё же я утверждаю, что Британия игнорирует наши права. А это толкает арабов к сопротивлению. Кстати, я собираюсь в ближайшие дни опубликовать свою книгу. Там всё, что я думаю о восстании и стране.

— Я обязательно куплю и почитаю, Ваше Высочество.

На обратном пути в Хайфу Рутенберг ночевал в Тель-Оре. Почти всю ночь шёл мелкий дождь. Утром он прекратился, и солнце, заходя в просветы между облаками, посылало в долину свои тёплые лучи. Он вышел во двор. Отсюда открывался прекрасный вид на все сооружения и водохранилище станции. Потому десять лет назад он и пожелал построить здесь дом для него и его гостей. Шум падающей воды и мерное гудение турбин отвлекли его от мысли, что всё кончилось и усилия его напрасны. Распростёршаяся вдаль на километры станция — детище его рук и стремлений — непостижимым образом вернула его уверенность в себе. Нет, пока он жив, он будет бороться.

Глава II. Сильный человек ишува

Белая книга Макдональда

Рутенберг с большой удрученностью переживал провал его усилий внушить властям идею раскола арабского лагеря в Эрец-Исраэль и политического союза с эмиром Абдаллой. Он предлагал изолировать конфликт и найти его решение с оппозицией Хадж Амину внутри страны. Британское правительство его план не поддержало. Следуя принципам либеральной демократии, оно стремилось расширить круг соучастников.

Инициатор конференции министр Малколм Макдональд надеялся, что она поможет ему найти решение проблем подмандатной Палестины. Вейцман активно поддержал его идею. Рутенбергу было понятно: его положение в элите еврейского народа основывалось на верности Британии и эффективных и долголетних связях с её правительством. Двадцать лет назад ему удалось получить Декларацию из рук лорда Бальфура. И с тех пор Вейцман верил в благородное стремление Британии её осуществить. Рутенберг, как и лидеры сионистского движения, сознавали опасность западни. В его учреждениях раздавались громкие голоса против участия в конференции. Но руководство Сохнута было осведомлено, что её бойкот приведёт к серьёзным политическим последствиям, и готовилось к ней. Оно постаралось увеличить представительство и присоединило к еврейской делегации и еврейских лордов.

Рутенберг энергично протестовал против желания Вейцмана и руководства Еврейского агентства внести его имя в список участников круглого стола. У него не было никакого интереса к этой конференции. Он осуждал готовность Сохнута принять в ней участие, и был уверен, что она завершится скорым провалом и попыткой ухудшить ещё больше положение евреев. Но заявлениями он не удовлетворился, и стремился создать оппозицию. Своим собеседникам в Британии он объяснял, что в арабском обществе находятся круги и люди, которые не приемлют наступательную и насильственную линию муфтия. Он настаивал на том, чтобы мнение этих союзников было услышано в залах конференции.

Однажды после делового разговора с Верховным комиссаром Рутенберг заехал в контору Национального комитета. Он прошёл по коридору и открыл дверь кабинета председателя. Бен-Цви озабоченный и бледный сидел за столом. Увидев его, обрадовался.

— Пинхас, заходи, дорогой!

— Шалом, Ицхак. Хочу с тобой поговорить.

— Ты планируешь собрать людей в Тель-Авиве? — опередил его вопросом Бен-Цви. — Я слышал от коллег. Конечно, ты свободен в своих действиях. Ведь ты же единоличник, не являешься членом ни одного еврейского органа.

— Да, Ицхак, тебе трудней сделать выбор. Но я всё-таки пришёл лично тебя пригласить.

— Национальный комитет против конференции и участия в ней евреев, — сказал Бен-Цви. — Но ты прекрасно понимаешь, что я не могу принять участие в твоём заседании. В моём положении председателя это вызовет в Сохнуте бурю.

— Ты прав, Ицхак. Не скрою, я хочу поговорить также с Капланом и Усышкиным.

— Я не могу запретить им присутствовать на твоём заседании. Кстати, я подумал, что нужно найти для руководства компромиссное предложение. Я полагаю, что организованное воздержание Национального комитета и ишува от поездки в Лондон не повредит руководству Сохнута. Наоборот, оно придаст ему силу в противостоянии правительству ввести новые ограничения.

— Я согласен с тобой, — произнёс Рутенберг. — Так мы разорвём единый фронт, который будет представлять евреев на конференции. Если весь ишув будет против, правительство призадумается. Я, между прочим, пытаюсь мобилизовать мнение евреев Соединённых Штатов. Особенно, поддержку судьи Брандайза.

— Это хорошо. Желаю тебе успеха, Пинхас.

Они обнялись, и Рутенберг вышел в коридор. Ему посчастливилось встретить в конторе Каплана и Усышкина и переговорить с ними. Усышкин обещал быть на заседании.

4 января он провёл экстренное совещание в доме главы муниципалитета Тель-Авива Исраэля Рокаха. Он критиковал Еврейское агентство и потребовал, чтобы евреи в беседах в Лондоне не участвовали. Представители ишува просили его помочь склонить руководство Национального комитета к отказу от конференции. Было решено создать единый фронт ишува против решения руководства Сохнута.

Туманные намёки об оппозиционной деятельности Рутенберга дошли до сведения членов руководства в Эрец-Исраэль. Бен-Гурион позвонил Бен-Цви и попросил его зайти к нему. Ицхак не раз бывал в этом новом здании Еврейского агентства. Но сегодня его наполняло чувство тревоги. Он понимал, что разговор предстоит серьёзный. В кабинете, кроме Давида, находился Моше Черток и ещё двое членов руководства.

— Садись, Ицхак. Мы получили сообщение от раввина Фишмана. Он пишет, что Рутенберг провёл в Тель-Авиве заседание, в котором участвовали несколько важных общественных деятелей ишува. Рутенберг призвал Национальный комитет к бунту против нас?

— Я, Давид, в том заседании не участвовал. Но накануне с ним встречался.

— У нас сложилось впечатление, что Национальный комитет противодействует решению сионистской организации всё-таки отправиться на конференцию, — заявил Черток.

— Действительно, большинство комитета не считает наше участие целесообразным, — ответил Ицхак.

— Мы понимаем ваше беспокойство о судьбе ишува. Но вопрос участия в таком важнейшем международном форуме — вопрос политический. Национальный комитет не имеет права его обсуждать. Решение это передано в руки руководства Еврейского агентства, в наши руки.

— Но разве мы не имеем права высказывать наше мнение? — спросил Бен-Цви, чтобы снять возникшее напряжение.

— Конечно, — улыбнулся Бен-Гурион. — Но всё-таки не стоит Национальному комитету становиться в оппозицию. Нам нужно выступить единым фронтом и отстоять наше право строить наш национальный дом.

— Я поговорю с товарищами, Давид. Но ничего не могу обещать.

— Поговори, Ицхак, — сказал Бен-Гурион и поднялся, давая понять, что разговор окончен.

Бен-Цви выщел из здания и, обернувшись, взглянул на его громаду. «Ничего не поделаешь. Возможно, придётся мне самому поехать в Лондон, — решил он».

Вскоре руководству стало известно о деятельности Рутенберга среди арабской оппозиции муфтию. В Иерусалиме он встретился с Рагибом Нашашиби, в недавнем прошлом мэром города. Тот был против присоединения Хадж Амина к арабской делегации. Но от обязательства не выступать на конференции против умеренных взаимоотношений с евреями воздержался. Он, несомненно, опасался мести муфтия и его боевиков. Рутенберг это понимал. Фахри Нашашиби, другому представителю влиятельного клана, он передал четыре тысячи лир стерлинг, сумму весьма значительную по тем временам. Он всегда считал подкуп серьёзным подспорьем и всё ещё надеялся на раскол в арабском лагере.

Участники конференции стекались в Лондон. Прилетел туда, чтобы продолжить свою личную борьбу, и Рутенберг. В конце января он встретился с Вейцманом, Чертоком и Бен-Гурионом и предложил им «купить» Нири Саида, лидера Ирака. Они отказались: подкуп, как метод достижения политических целей, ими отвергался. Потом они поняли, что зря. Ещё до начала конференции стали проясняться намерения правительства Британии. Участники еврейской панели постепенно осознали, что министр колоний Малколм Макдональд планирует начать решительный поворот в политике национального дома.

Конференция началась 7 февраля 1939 года в Сент-Джеймсском дворце. Рутенберг не ожидал от конференции ничего хорошего и с беспокойством читал в газетах сообщения о ней. Его опасения вскоре подтвердились. Арабскую делегацию возглавлял Амин аль-Хусейни. Она отвергала Декларацию Бальфура и требовала запретить еврейскую иммиграцию и приобретение евреями земли. Еврейские делегаты требовали повышение квоты иммиграции в Палестину, основание новых поселений и создание легальных вооружённых сил самообороны. Они вскоре поняли, что речь фактически идёт не о переговорах, а о создании формальных рамок заранее сформировавшейся политики. Они бессильно гневались на правительство Британии. Появилось чувство, что попали в коварную западню. 17 марта конференция Святого Джеймса безрезультатно завершилась.

У восторженных сторонников участия в беседах возникло горькое ощущение беспомощности и неопределённости. Все ждали официального ответа правительства. Оно продолжило контакты с представителями арабских государств. Достижение их согласия с новой политикой было едва ли не главной целью конференции. Эти тайные беседы задерживали публикацию Белой книги. Руководство Сохнута видело в этой задержке добрый знак. Потом оказалось, что она лишь ухудшила её выводы.

По окончанию конференции Бен-Гурион и его коллеги уехали в Палестину. Вернулся и Рутенберг. Руководство Еврейского агентства сразу собралось на особое заседание. Был приглашён на него и Рутенберг. В этот майский день он находился в Иерусалиме по делам компании. Он видел и ощущал беспокойство, распространившееся по ишуву. В зале заседаний напряжённость словно висела в воздухе.

— Мы собрались здесь, чтобы попытаться найти ответ на будущее заявление правительства, — сказал Бен-Гурион. — Нам придётся, возможно, внести некоторые изменения в наши предварительные решения. И это очень важно, так как нас, несомненно, ждут трудные времена.

Слово попросил Менахем Усышкин. Членом сионистского руководства он не был и участвовал в заседании, как председатель сионистского рабочего комитета. Он был решительно против участия евреев в конференции, и в Лондоне всё время требовал распустить панель и демонстративно отказаться от всякого обсуждения.

— Товарищи, наш ишув стоит перед лицом надвигающегося политического кризиса. Всем нам ясно, что в новых условиях Британии потребуется осуществить в Эрец-Исраэль определённые действия. Они будут также и насильственными. Ведь ишув уже бурлит, и правительство для усмирения этого брожения может задействовать полицию и даже войска. Война с Белой книгой будет связана с нарушением закона. Нам предстоит обороняться. Следовательно, мы не избежим сегодня вопроса организация обороны.

В зале послышались голоса одобрения. Кто-то спросил, кого он предлагает назначить главой обороны.

— Пинхаса Рутенберга, — ответил Менахем. — Он активно участвовал в организации еврейской обороны в погромах 1920 года в Иерусалиме, двадцать первого в Яффо и Тель-Авиве, в конце двадцатых годов и в последний период. Он знает, как нужно использовать силы и средства. Но есть у него одно качество, сегодня особенно существенное: он не является членом партии.

В зале зашумели, послышались возгласы несогласия.

— Я вас понимаю, товарищи. Но ишув нуждается сегодня в единстве. Авторитет Рутенберга в стране весьма высок. Он, я думаю, сумеет объединить всех нас и организовать оборону.

— Я предложение Усышкина поддерживаю, — заявил Бен-Гурион. — Рутенберг в вопросах политических не очень силён. Но в вопросах обороны и управления обладает необходимым опытом.

Предложили также кандидатуры Бен-Гуриона и Усышкина. Большинство проголосовало за Бен-Гуриона.

— Уже сейчас, до публикации Белой книги, ишув взволнован и взбудоражен. Нетрудно представить, что произойдёт в нём после этого. Я думаю, руководству придётся ввести режим чрезвычайного положения. Только так нам удастся контролировать ситуацию.

— Согласен, Пинхас, — произнёс Бен-Гурион. — Мы ещё успеем об этом поговорить на следующем заседании. Всё, товарищи. Возвращайтесь к вашим делам.

Прошло ровно два месяца после окончания конференции, и министр колоний опубликовал Белую книгу. Она представляла собой отчёт Макдональда британскому парламенту. Рутенберг не ошибся — Британия заявила о резком повороте в политике правительства в Палестине. Она намерена выполнить данное в договоре о мандате условие, гарантирующее права нееврейского населения Палестины. Но, по сути, отказалась выполнять обязательства в отношении еврейского народа. Британское правительство решило значительно сократить квоты на иммиграцию и фактически запретило продажу земли евреям.

Белая книга была воспринята руководством Сохнута, как смертельный удар по еврейскому ишуву в Эрец-Исраэль. Его лидеры были в смятении, потрясены и взволнованы. Ощущение предательства витало в воздухе. Многие потеряли надежду, что создание национального дома по доброму желанию правительства Британии продолжится. А по городам прошли бурные демонстрации. На стихийном митинге в Иерусалиме был убит британский полицейский, а многие еврейские демонстранты ранены полицейскими.

Рутенберг, приехавший в Иерусалиме по рабочим делам, оказался невольным свидетелем происходящего. Желая навестить Бен-Цви, он как раз направлялся в контору Национального комитета. Выстрелы и раненые в толпе напомнили ему события того кровавого воскресенья 1905 года, которые он хотел забыть. Ицхак был в своём кабинете.

Увидев Пинхаса, он вздохнул и поднялся навстречу ему.

— Ты знаешь, что происходит здесь прямо под носом? — спросил Рутенберг, и сам же ответил: — Расстреливают людей без совести и сожаленья.

— Я слышал выстрелы, — сказал Бен-Цви, обнимая друга. — Я сейчас сидел и думал, как случилось, что именно нашему народу достались от Британии все напасти? Словно открылся ящик Пандоры.

— Евреям давно пора понять, что Британской империи мы не нужны, — вздохнул Рутенберг. — Она заинтересована в хороших отношениях с арабами. Они заселяют огромные страны, богатые нефтью и газом. А что можем дать ей мы? Одни неприятности.

— Когда я в первый раз увидел в Сент-Джеймсском дворце глав всех арабских стран и во главе них Хадж Амина, сразу почувствовал, что договориться с ними невозможно.

— Англичане потому их всех и согнали в Лондон, — произнёс Рутенберг. — Хотели создать впечатление, что они либералы и желают принять правильное решение. Но я сразу понял, что это просто манипуляция.

— У меня такое ощущение, Пинхас, что нас предали.

— Они думают, Ицхак, что у еврейского народа нет другого выбора, кроме как приклеиться к Британии. Что мы и это проглотим. Разве евреи могут ударить по Британии — её единственной защитнице?

— Что же нам делать?

— Еврейский мир должен сейчас объединиться в пассивном сопротивлении и несотрудничестве с правительством. И драться, Ицхак. Вот Иргун и Лехи хотят начать вооружённую борьбу. Не думаю, что так следует поступить накануне войны. Но Белая книга вынесла приговор не только ишуву, но и европейским евреям. Им, кроме Эрец-Исраэль, некуда бежать.

— Ты думаешь, они сюда не доберутся?

— Я хорошо успел изучить англичан. Они законопослушны и пунктуальны, и готовы выполнить любой приказ. Потому что уверены — он во имя процветания империи.

— Печально слышать такое, Пинхас.

— Думаю, что с меня довольно. Хочу сегодня же вернуться в Хайфу.

Он спустился во двор, где его ждала машина. Через несколько часов Рутенберг был уже дома. Уставший и одинокий. Наедине со своими невесёлыми мыслями.

Триумвират

Он вернулся к работе. После неудачной попытки предотвратить участие руководителей Сохнута в конференции он решил отстраниться от политики. Увы, обителью тишины Хайфа не была. Демонстрации проходили и в этом растущем промышленном городе. И толпы людей, требующие от лидеров ишува ответных действий, кричали и его имя.

Иногда его приглашал к себе домой Авраам. Фаина накрывала на стол, и они пили чай с печеньем и говорили о трудных временах. Однажды в его кабинете раздался телефонный

звонок. Рутенберг поднял трубку.

— Это Бен-Гурион. Ты в Иерусалим не собираешься?

— В компании много проблем, Давид. Мне есть, чем заняться.

— Надо страну, а не компанию спасать, Пинхас.

— Всё руководство ишувом в ваших руках. Вот и действуйте. Я хотел вас остановить. Но мне не удалось.

— Послушай, не кипятись. Обстоятельства тогда вынуждали нас согласиться на переговоры. Но сейчас другая ситуация. Ко мне приходят на беседу много людей. Все хотят, чтобы ты вернулся к руководству.

— Я подумаю, Давид.

— Хорошо подумай, Пинхас.

В телефонной трубке раздались мерные гудки. Бен-Гурион не любил распускать слюни.

Рутенберг прошёлся по кабинету, подошёл к окну, потом вернулся к столу.

— Абрам, зайди, пожалуйста.

— Минут через пять. У меня тут люди.

Эти минуты на раздумье оказались весьма кстати. Когда брат вошёл в его кабинет, решение уже созрело.

— Что случилось, Пинхас? Мы сегодня уже несколько раз встречались.

— Только что позвонил Бен-Гурион. Зовёт меня в Иерусалим.

— Любопытно. И что он хочет?

— Он сказал, что народ требует моего возвращения к руководству.

— У него так плохи дела?

— Они плохие и у нас в городе, Абрам. Короче, я, честно говоря, хотел отсидеться здесь, уйти от политики. Но в стране глубочайший кризис. И люди в отчаянии. Многие надеются и верят мне.

— Ты хочешь отправиться туда?

— У меня нет другого выхода. И я себе не никогда прощу равнодушия и желания отстраниться от того, что происходит. Я позвал тебя, чтобы сказать это. Принимай руководство компанией. Ты уже не хуже меня разбираешься в делах. А в некоторых даже лучше.

— Я если возникнут серьёзные вопросы?

— Тогда звони. Я, конечно, буду вести компанию и дальше. С Верховным комиссаром у меня хорошие отношения.

— Когда уезжаешь?

— Завтра утром. Сейчас скажу Соломону подготовить машину.

— Ладно, Пинхас. За компанию не беспокойся. А страну нужно выручать.

Они посмотрели друг другу в глаза и обнялись. Рутенберг позвонил водителю и посидел в кабинете ещё часа полтора. Утром он поел в духане и выехал в Иерусалим. Первым человеком, с кем он там встретился, был Берл Кацнельсон. Ему стала понятна подоплёка его телефонного разговора с Бен-Гурионом. В рабочей партии, рассказал ему Берл, также

слышатся требования произвести изменения в руководстве ишува. Иосиф Шпринцак считает, что необходимо ликвидировать возможность захвата власти ревизионистами. По его мнению, лучше МАПАЙ сама станет во главе стремления присоединить Рутенберга к руководству. Иначе его поднимут круги, которые потребуют разрушить власть рабочей партии в ишуве.

Он поспешил в Национальный комитет и застал Бен-Цви в его кабинете.

— Хорошо, что приехал, — одобрительно произнёс Ицхак.

— Между прочим, из Хайфы меня вытащил сам Бен-Гурион, — усмехнулся Пинхас.

— Ничего себе! Чтобы Давид захотел делить с кем-то власть?! Значит, припекло.

— Мне этот парадокс объяснил Берл, — сказал Рутенберг. — Он вынужден согласиться на требование центра партии ввести меня в руководство ишува.

— Очень хорошо, Пинхас. Есть идея создать верховный комитет. Чтобы проверить такую возможность, нужно вначале учредить орган, который этим и займётся. Многие в ишуве предлагают тебя. Поэтому тебе, я думаю, нужно его возглавить.

— В нём, Ицхак, должны быть представлены все, и правые, и левые, и верующие.

— Я тут составил список, — произнёс Бен-Цви. — Включил в его состав Кацнельсона и Давида Ремеза от МАПАЙ. От правых предлагаю Исраэля Рокаха и Моше Смилянского, а от восточного еврейства — раввина Гольда.

— Не возражаю. Значит, комитет пятерых?

— Да. А ты, Пинхас, его руководитель.

— Завтра, пожалуй, нужно созвать людей, — сказал Рутенберг.

— Мой секретарь тебе поможет.

Собрать людей удалось только к вечеру следующего дня. Рутенберг всех хорошо знал.

— Вы все понимаете, что главнейшей задачей нашего времени является единство ишува, — заявил он. — К такому выводу пришли все наши лидеры. Они склоняются к тому, чтобы создать комитет, в котором должны состоять представители всех ветвей власти. Нам доверили обсудить этот вопрос.

Сразу стали очевидны разногласия между ними. Смилянский предложил сосредоточить усилия на экономической деятельности и укреплении благосостояния ишува.

— Сегодня многие демонстранты требуют бороться с правительством Британии, — сказал он. — По-моему, новая власть должна воздержаться от фронтального столкновения с властями мандата.

— Думаю, воевать с правительством мы не можем и не будем, — согласился с ним Рутенберг. — Руководству ишува следует стремиться к сотрудничеству с ним. Но чтобы экономическая деятельность проходила успешно, нужно наладить отношения с арабами. Поэтому объединённое руководство ишува будет обязано заниматься и политикой.

— В ишуве в настоящее время существуют три органа власти, — произнёс Давид Ремез. — Требуется учредить комитет, можно назвать его верховным комитетом, в который войдут лидеры всех этих органов.

— Триумвират, конечно, должен включать председателя исполкома Сохнут Бен-Гуриона,

председателя Исполкома Всемирной сионистской организации Менахема Усышкина и тебя, Пинхас, как представителя Национального комитета, — заявил Роках.

— Я не являюсь членом Национального комитета, Исраэль, — заметил Рутенберг.

— Сейчас это так. Но я сегодня, как приехал, зашёл к Ицхаку. Он сказал, что хочет ввести тебя в состав комитета.

Он объявил о конце заседания. Все попрощались и разошлись, оставив его одного наедине со своими мыслями. У него снова появилась возможность избежать вступления в беспокойную и тревожную жизнь. Хватит с него. Он устал, и силы уже не те. Бен-Гурион против участия в верховном комитете. Кацнельсон рассказал ему о намерении Давида уволиться, если руководству будет навязан новый порядок. Требование друзей Рутенберга видится Бен-Гуриону ударом по его власти и положению. Народ требует его возвращения к руководству. Но возглавить борьбу с Британией он не желает. Да, он понимает, что в такое тяжёлое время нужен стране. И он хорошо понимает, что нужно делать. У любого человека бывают минуты душевной слабости. Они пройдут, и вернётся трезвое восприятие мира.

Рутенберг вышел из комнаты заседаний. Ему нужен был телефон. Он нашёл его у секретаря, поднял трубку и набрал номер Сохнута. Пинхас услышал голос Бен-Гуриона.

— Давид, я приехал, как ты и просил. Нужно поговорить.

— Ты смотрел в окно?

— Да, темно.

— Приходи завтра утром. Твой друг тоже будет, если ты не возражаешь.

— Конечно, не возражаю. Буду утром. Спокойной ночи.

На улице дул лёгкий прохладный ветер. Засветились окна домов и редкие фонари на улицах. Он решил пройтись и подышать чистым и сухим иерусалимским воздухом. По дороге в гостиницу он поел в ресторане. В номере он разделся и прилёг на постель. И сразу провалился в сон. Он проснулся, когда солнечный луч коснулся лица.

Бен-Гурион и Берл ждали его в кабинете.

— Шалом, Пинхас. Меня, честно говоря, не удивил твой звонок. Ты просто рвёшься в бой.

— Не уверен, что так уж и рвусь. Но действовать нужно. Ты же меня для этого и вызвал в Иерусалим.

— Вопрос, как действовать, Пинхас.

— Верно, Давид. Вчера я провёл обсуждение в комитете пятерых. Решили учредить верховный комитет.

— Я Давиду всё уже рассказал, — произнёс Кацнельсон.

— Я знаю, ты был против моего участия, — сказал Рутенберг. — Боялся, что я захвачу власть в стране и стану диктатором. Читал твою статью в газете. Ты написал, что моё присоединение к комитету, который должен заниматься реформой режима, невозможно. Это, якобы, ударит по положению электрического предприятия.

— Да, я так думал, Пинхас. И продолжаю так думать. Вопреки мнению многих, которые видят в тебе лидера, готового повести их против Британии, ты в бой не рвёшься. Ты стремишься к соглашению с режимом мандата. Ведь он твой политический союзник.

— Я считаю, что необходимо сближение с военными и правительством, — произнёс Рутенберг. — Нужно объяснить воинствующим кругам, что борьба с ними ничего им не даст. Иначе мы никогда не выйдем из тяжёлого экономического и политического кризиса.

— А я как раз разрабатываю стратегию борьбы с режимом, — заявил Бен-Гурион. — Мы должны принять новую наступательную линию против политики Белой книги. Даже ценой столкновения с правительством и обострения отношений с ним. Кроме того, жертвой Белой книги является не столько живой еврейский ишув, сколько массы евреев в странах Европы, которым перекрыт путь в их национальный дом в Эрец-Исраэль.

— И я так думаю, Давид. Ради умиротворения арабов Ближнего Востока и высших имперских интересов Британия покусилась на еврейский народ. Конечно, у неё были уже развязаны руки. Как раз год назад Эвианская конференция вынесла свой приговор: мир во главе с Соединёнными Штатами ничего не сделает для спасения евреев Германии и Австрии. Шестьсот тысяч уже тогда были узниками концлагерей. Но Британию это не оправдывает.

— Что ты предлагаешь мне сделать? — спросил Бен-Гурион.

— Войти в триумвират.

— Но я не согласен с твоей концепцией. Ты ведь хочешь забрать у нас вопросы политики.

— Будем заниматься ими сообща, Давид.

— Предоставь это нам. У тебя и так будет слишком много работы. Конечно, все наши действия будем согласовывать с тобой и Менахемом.

— Не возражаю. Главной опасностью я считаю разрыв между левыми и правыми. Без единства ишува борьба с Белой книгой невозможна. Поэтому я настаиваю на ликвидации «партийного регистра» и увеличении представительства правых и центристских кругов в руководстве ишува.

— Я думаю, мы договоримся, Пинхас. Я не вижу сейчас больших проблем между нами. Полномочия Еврейского агентства должны остаться незыблемыми. Сегодня наша основная задача — единство и объединение ишува. Во имя этого и будет основан узкий военный кабинет. В него войдут трое: председатель сионистского рабочего комитета, председатель руководства Сохнута и председатель Национального комитета.

— Я рад, Давид. Хочу заняться улучшением экономического положения, решением проблем безработицы, отношениями между работодателями и рабочими. Особенно важно сегодня расширить объём еврейского капитала, вкладываемого в хозяйство Эрец-Исраэль.

— Завтра у меня встреча с Бен-Цви, — сообщил Бен-Гурион. — Обсудим кооперацию по политическим вопросам между нашими учреждениями. Также предложу ему привлечь тебя к работе в Национальном комитете. Думаю, он не будет против того, чтобы ты стал во главе его.

— Я очень уважаю Ицхака, Давид. Но, пожалуй, у меня нет другого выхода. Придётся

занять его место.

— Он это хорошо понимает, Пинхас.

Рутенберг почувствовал, что лёд, который был между ним и Бен-Гурионом, растаял. Давид прав. Зачем ему эти бесконечные, не приводящие к согласию разговоры с арабами. Он, конечно, никогда не был доволен политикой руководства Сохнгут. Но пусть ею занимаются Давид и его коллеги. У него задачи, которые он выполнит лучше всех. Он никогда не утверждал, что следует выйти на насильственную и бескомпромиссную борьбу с британцами и Белой книгой. Сегодня нужно отступить от такой политики и заняться объединением и строительством ишува. Если это признать, нет другого пути, кроме сотрудничества с Британией. Даже когда она решила отказаться от политики национального дома. Когда на пороге война, которая угрожает оторвать страну от еврейского народа, и границы страны закрыты, следует беспокоиться о сохранении ишува и его развитии. У Эрец-Исраэль в этой ситуации две роли: создание экономики и хозяйства при содействии правительства мандата и помощь Британии в будущей войне. Во имя этого он должен действовать и войти в руководство ишува. Он всегда верил в силу коммерческого действия, и сейчас больше, чем раньше, был уверен, что такая деятельность позволит найти выход и политическим проблемам страны.

Двухчасовая встреча утомила Рутенберга. Он пообедал в ресторане и пошёл по городу. Полуденное солнце над Иерусалимом прогрело прохладный утренний воздух, и он старался идти по теневой стороне многолюдных улиц. Теперь пусть Ицхак и Давид договариваются, решил он. Ему есть, чем заняться.

Директор англо-палестинского банка в Лондоне Лео Историк в мае и июне вёл предварительные переговоры с главами Bank of England. Речь шла о ссуде на миллион лир стерлинг для муниципалитетов Хайфы и Тель-Авива. Она была необходима для развития предприятий и войны с распространившейся в ишуве безработицей. Рутенберг участвовал в этих переговорах. В первых числах июля он выехал в Лондон, сказав Бен-Гуриону, что едет продвигать вопрос ссуды. Но всё же главной причиной поездки были дела электрической компании. В Лондоне он также договорился о встрече с министром колоний Макдональдом и лордом Ллойдом. Он просил политиков помочь ему мобилизовать деньги для Эрец-Исраэль и учредить экономическую корпорацию, которая возложит на свои плечи развитие страны. И опять требовал утвердить алию в сто тысяч молодых евреев из Европы, чтобы они взяли на себя оборону Ближнего Востока. Но снова наталкивался на отказ: такое количество репатриантов наверняка вызовет недовольство арабов и столкновения, с которыми правительству удалось справиться с большим трудом и немалыми затратами. Накануне новой войны Британия заинтересована в спокойном и благополучном Ближнем Востоке.

Тайная встреча с Муссолини

Рутенберг устал от неудачных переговоров и мотивированных высокими политическими соображениями отказов, и уже собирался покинуть Лондон. В один из этих дней августа его нашёл в гостинице незнакомый джентльмен. Он подошёл к нему, когда Пинхас спустился из номера в фойе.

— Хелло, господин Рутенберг, — сказал он.

— Хелло, не имею чести быть с Вами знаком.

— Я из министерства иностранных дел. Министр виконт Галифакс хотел бы поговорить с Вами.

По лицу Рутенберга пробежала гримаса удивления.

— О чём? — спросил он.

— Меня не поставили в известность, — ответил джентльмен. — Он ждёт Вас завтра в своём кабинете в десять утра.

— Пожалуй, я не откажусь. На это время у меня ничего не запланировано.

— Встреча конфиденциальная. Министр надеется, что это останется между ним и Вами.

— Безусловно, сэр.

Рутенберг ещё какое-то время смотрел ему вслед.

В этом здании, где, кроме министерств колоний и доминионов, находилось и министерство иностранных дел, Рутенберг бывал множество раз. Кабинет виконта Галифакса он нашёл без труда. Секретарь приветствовал его, и с вежливой улыбкой указал на дверь кабинета. Худощавый господин за письменным столом поклонился ему.

Добротный твидовый костюм, рубашка и бабочка подчёркивали его аристократическое происхождение.

— Располагайтесь, господин Рутенберг. Я рад, что Вы нашли время встретиться со мной.

— Благодарю Вас, виконт. Мне любопытно, чем могла заинтересовать Вас моя персона.

— Премьер-министр Чемберлен попросил меня заняться одним весьма деликатным делом. Мы осведомлены о Ваших хороших отношениях с Бенито Муссолини.

— Верно, хотя с тех пор, как он разочаровался в социализме и стал вождём итальянского фашизма, мы с ним не виделись. Я только написал ему, что его идеологию не поддерживаю.

— Господин Рутенберг, мы просим Вас встретиться с дуче и поговорить с ним по душам. Я не думаю, что Вы нуждаетесь в объяснении. Мюнхенское соглашение, вопреки нашим ожиданиям, Гитлера не остановило. Недавний пакт между Германией и Советским Союзом включает секретную часть о разделе Польши. Британия и Франция будут вынуждены объявить ей войну. Гитлер обхаживает Муссолини. Он хочет втянуть его в свои планы. Вступление Италии в войну для нас крайне нежелательно. Мы с премьер-министром просим Вас по-дружески поговорить с ним.

— Но это вопрос высокой политики, виконт. Государство принимает решения на основании его стратегических интересов. Я не думаю, что мои разговоры с ним что-то изменят.

— Вы ошибаетесь, господин Рутенберг. В политике личные связи играют значительно большую роль, чем Вы полагаете.

— Я, конечно, с ним поговорю. Другое дело, как он к этому отнесётся.

— Мы очень надеемся на Вас. Когда вернётесь в Эрец-Исраэль, напишите о встрече с дуче. Верховный комиссар переправит Ваше письмо дипломатической почтой.

Министр поднялся и протянул ему руку. Рутенберг пожал его жилистую руку и вышел из кабинета. Он направился в Гайд-парк. Ему было о чём подумать.

Из Лондона Рутенберг выехал через два дня. Давно он не ездил на поезде, а сейчас представилась такая возможность. Переплыть на пароме Ла-Манш, пересечь всю Францию и прекрасную Италию.

Он любил Рим. Приезжая сюда, он часами прогуливался по улицам города. Заходил на форум, проходил мимо развалин храма Юлия Цезаря на месте, где был сожжён труп убитого императора, мимо арки Тита, где долго рассматривал барельеф, изображавший шествие с менорой и трофеями разрушенного Иерусалимского храма. Потом двигался к колизею. Он читал, что его строили пригнанные из поверженной Иудеи и Иерусалима сто тысяч рабов. Впечатление производило даже то, что от него осталось после землетрясений и выемки каменных блоков для городского строительства.

Но сегодня ему было не до прогулки. Сойдя с поезда, Рутенберг взял такси и поехал на площадь Венеции. Он давно знал, что на первом этаже дворца Венеции находится рабочий кабинет Муссолини. Он подошёл к обрамлённым мраморным порталом высоким дверям. К нему сразу же подошёл охранник в чёрной рубашке.

— Кто вы? — спросил он по-итальянски.

— Я давний друг Муссолини, — ответил Рутенберг, не без труда вспоминая итальянский.

— Он назначил Вам аудиенцию?

— Нет, но у меня к нему важное дело, — объяснил он.

— Я должен сообщить его секретарю ваше имя.

— Я Рутенберг.

Охранник взял телефонную трубку, сообщил о визите и положил её на аппарат. Не прошло и двух минут, как раздался телефонный звонок. Рутенберг услышал голос секретаря, с которым говорил охранник.

— Дуче готов Вас принять. Мой помощник проводит Вас.

Он отдал приказ молодому парню в такой же чёрной униформе. По каменным лестницам они поднялись на первый этаж и, пройдя по широкому коридору, вошли в комнату. Секретарь в военном костюме, увидев Рутенберга, приоткрыл дверь кабинета и сообщил об этом дуче.

Рутенберг услышал нетерпеливый знакомый голос.

— Заходите, господин Рутенберг, — сказал секретарь и отступил от двери, давая ему пройти.

Кабинет, как и само здание, имел внушительные размеры. В метрах десяти за огромным столом стоял Муссолини. Не тот, каким он его знал прежде, а возмужавший и величественный. Он вышел из-за стола и направился к Рутенбергу.

— А ты изменился, Пьетро, — произнёс Бенито, обнимая его. — В толпе я с трудом бы тебя узнал.

— Ты тоже уже не тот молодой редактор газеты, кого я знал в Милане, — ответил Пинхас. — В последний раз мы виделись с тобой в начале двадцатых годов.

Он понял, что с этим диктатором Италии можно найти общий язык.

— Ты в Риме, наверное, давно не был, Пьетро.

— Я люблю этот город. Он великолепен. К сожалению, я, действительно, очень давно здесь не был, больше десяти лет. Но тогда тебя не было в Риме.

— Я помню, ты написал мне, что мои идейные находки тебе не нравятся, — не без иронии сказал Муссолини.

— Я социалист, и учил тебя социализму, Бенито.

— В начале Великой войны я поместил в моей газете «Аванти!» статью, в которой призывал к войне против Германии. Руководство социалистической партии потребовало от меня объяснений и исключило из партии. Я оказался на улице. Воевал и долго размышлял, каким путём должна пойти Италия. И решил, что для неё и народа нужна новая идеология. Она должна включать в себя корпоративизм, антикоммунизм и экспансионизм, смысл которого в восстановлении Римской империи.

— Почти четыре года в Эрец-Исраэль бушевало арабское восстание, — произнёс Рутенберг. — Оно нанесло стране значительный урон. Так вот, я предложил правительству Британии ввести у нас для решения серьёзных социальных и экономических проблем корпоративный режим.

— То есть моя идея всё-таки хороша, Пьетро.

— Только для чрезвычайных обстоятельств, Бенито.

Они сидели в креслах напротив друг друга. Рутенберг искал повод поговорить о том, ради чего он приехал в Рим. Но Муссолини и так всё понимал.

— Я думаю, ты пришёл ко мне не потому, что соскучился, — усмехнулся он.

— Верно, Бенито. Я здесь по поручению британского правительства.

— Любопытно. Что оно от меня хочет?

— Я знаю, Гитлер желает втянуть тебя в свои авантюры.

— Он усиленно меня обхаживает, Пьетро. Более того, в мае мой министр иностранных дел подписал договор с Риббентропом об оборонительном и наступательном союзе, «Стальной пакт».

— Британия предлагает вам другой союз. В ту войну Италия была союзницей Британии и Франции. Кстати, ты как раз к этому и призывал.

— Я долгое время сторонился от сотрудничества с Гитлером, — старался оправдаться Муссолини. — Раз пять отказывался от его приглашения посетить Германию. Но в конце концов пришлось уступить. Меня поразили военные заводы и восхитила её армия и отлаженная военная машина. Под впечатлением от визита я понял, что Германия лучше всех подготовлена к войне, а Гитлер скоро станет вершителем судеб Европы. Поэтому с ним лучше дружить, чем враждовать.

— Но Британская империя всё же мощней Германии. Не лучше ли не вмешиваться в войну и соблюсти нейтралитет. Зачем вам это нужно? Албания, Эфиопия, Ливия и Тунис под вашим контролем. Италия уже и так стала империей.

— Король Виктор Эммануил III не желает нашего участия в войне. Мы устали от войн в Африке, у нас большие проблемы с вооружением. Мы помогли Франко в Испании, послав туда сто пятьдесят тысяч бойцов, огромное количество самолётов и танков, артиллерию и прочее. Честно говоря, мы к войне не готовы.

— У вас, Бенито, есть все причины в неё не ввязываться.

— Гитлер полон решимости напасть на Польшу, — сказал Муссолини. — Я послал в Берлин моего министра Чиано заявить, что войну следует отложить лет на семь-восемь.

— Очень хорошо, Бенито. Виконт Галифакс хотел бы конфиденциально поговорить с тобой. Возможно, он предложит Италии нечто такое, которое не сможет предложить Германия.

— Не возражаю, Пьетро. Кстати, в Мюнхене я познакомился с Чемберленом. Мы вместе с ним надеялись, что решение о передаче Германии Судетской области остановит Гитлера и сохранит мир в Европе. Увы, надежды наши не оправдались.

— Так зачем быть союзником страны, на которую нельзя полагаться? — воскликнул Рутенберг.

— Давай-ка за это выпьем, Пьетро.

Муссолини подошёл к бару, взял два бокала и бутылку вина и поставил на стол. Добродушно улыбнувшись, он налил вино в бокалы и произнёс:

— За наш союз! Я тебя, Пьетро, всегда уважал.

— Благодарю за дружбу и откровенность, Бенито. Я никогда не забуду твоей помощи в двадцать первом году, когда Франция и Великобритания проводили границу Эрец-Исраэль.

— Да, было забавно, Пьетро. Эти союзницы доверия друг к другу не испытывали. Они обратились к Италии с просьбой прислать независимых наблюдателей. Я дружил тогда и с Жаботинским, который меня просто очаровал. Моя возлюбленная и соратница Маргарита Царфати тоже оказалась пламенной сионисткой. Ее прежний муж, Чезаре Царфати, был президентом миланского отделения Сионистской организации Италии. Короче, я дал указание играть в вашу пользу.

— Я слышал потом, что накануне заседания они устроили роскошный банкет, — заулыбался Рутенберг. — Поднимали тосты за чудесных друзей Италии — британцев и французов. В итоге они упоили французскую и британскую команды допьяна.

— Так и мои посланники отчитались, Пьетро. В Общем, на следующий день, когда размечали карту, адекватно вели себя только наши представители. Границу на карте удалось провести северней, чем хотели французы.

Бенито благодушно засмеялся и протянул Пинхасу руку для пожатия. Они выпили и закусили пирожными. Вскоре Муссолини спохватился, вспомнив, что у него заседание совета министров. Они обнялись, и Рутенберг вышел из кабинета. Он был в хорошем настроении, которому способствовало и чудесное итальянское вино. Он был почти уверен, что его миссия удалась.

Теперь он мог пройтись по городу и полюбоваться его великолепной архитектурой. Беломраморный Алтарь Отечества с дальней стороны площади Венеции сиял на солнце. Рутенберг полюбовался им и направился в расположенную на соседней улице гостиницу. А завтра ему придётся покинуть вечный город — в Эрец-Исраэль его ждут неотложные дела. Он был уверен, что через несколько дней или недель начнётся мировая война.

Президент Национального комитета

Сознание неизбежности войны в конце тридцатых годов разделяли еврейские лидеры всех политических оттенков. Сионисты и несионисты предвидели ужасный смысл этого события для еврейского народа и его существования в жестоком мире. Но даже самые дальновидные из них не могли предвидеть катастрофу и трагедию, которые обрушила война на судьбу народа. Пакт о ненападении, заключённый между Германией и Советским Союзом 23 августа, только подтвердил опасения Рутенберга. В газетах сразу появились статьи о возможном разделе Польши. Так и произошло. Первого сентября армии гитлеровской Германии вторглись на её территорию, а семнадцатого границу Польшу перешли советские войска. Началась Вторая мировая война.

По иронии судьбы в тот же день, 17 сентября, Рутенберг был избран президентом Национального комитета. Его председатель Ицхак Бен-Цви должен был подчиниться новому президенту и продолжить занимать свою должность. Церемония состоялась в здании на улице Яффо, построенном армянским патриархатом, где уже с начала двадцатых располагалась вначале Сионистская комиссия, а затем Национальный комитет. Множество людей в зале взволнованно ждали её начала. Присутствовали все члены руководства Сохнута, главные раввины, представители местных советов и большая делегация Агудат Исраэль. Заседание открыл Бен-Цви.

— Товарищи, я рад заявить вам, что сегодня к нашим рядам присоединяется Пинхас Рутенберг. Он согласился принять высокую должность президента.

В зале раздались аплодисменты и возгласы одобрения.

— Вследствие вероломного нападения Германии евреи Польши оказались в тяжёлом положении. Ещё две недели назад мы были едины в желании начать смертельную борьбу с Британией и её попытками задушить наш национальный дом. Но события последнего времени требуют от нас поддержать Британию в войне с нашим общим врагом. Наш новый президент намерен приложить всю свою энергию, чтобы объединить ишув и помочь Британии в её борьбе. Да он и сам сейчас об этом скажет.

Рутенберг поднялся и направился к трибуне. Десятки глаз пронзительно смотрели на него. Многие хотели и ждали от него деяний, совершить которые он не хотел и не мог. Но он пойдёт своим путём.

— Дорогие товарищи и друзья! С чувством огромной национальной ответственность и обязанности я согласился возложить на себя эту тяжёлую функцию. Я воздержусь от излишних слов. Ицхак Бен-Цви самое главное уже сказал. Сейчас время действовать. В это трудное время войны и чрезвычайного положения мы должны выжить и сохранить наш еврейский ишув. Для меня важно, чтобы Национальный комитет стал органом, представляющим все слои его населения. Поэтому к нему присоединятся новые люди. В ближайшее время я предложу руководству комитета план нашей работы. И не должно быть никаких иллюзий. Мы будем делать общее дело вместе с учреждением, избранным всем еврейским народом — с Еврейским агентством. Спасибо за внимание.

Он закончил свою речь и вернулся на место, сопровождаемый аплодисментами и редкими возгласами недовольства.

— Слово предоставляется председателю Еврейского агентства Бен-Гуриону, — объявил Бен-Цви.

Этого невысокого энергичного человека в стране знали все. Его голова едва возвышалась над трибуной. Но это не имело значения. Он был прекрасным оратором, и его речь пробирала до костей.

Выступали на заседании представители и других партий. От ревизионистов слово взял доктор Вашиц. Ревизионисты были самыми ревностными сторонниками Рутенберга. Они возлагали на него большие надежды. Уже через несколько дней после выборов Рутенберг получил от Жаботинского письмо благословения.

Он не удивился, когда на следующий день в его кабинете зазвонил телефон, и он услышал голос Верховного комиссара. МакМайкл поздравил его и пригласил на беседу. Великолепное, облицованное иерусалимским камнем здание правительства ослепительно сияло на сентябрьском солнце. Рутенберг вышел из машины и прошёлся по проложенной с английской аккуратностью дорожке. Сколько раз он переступал порог этой резиденции правителей Палестины! Но сегодня он не частное лицо, а облечённый властью президент. Он миновал охрану и остановился на пороге кабинета. Секретарь сообщил комиссару о его прибытии.

— Я с большим удовлетворением узнал о Вашем восхождении на должность президента Национального комитета. Скажу откровенно, последние месяцы были для меня очень тревожными. Многие твои коллеги призывали к неповиновению властям. А некоторые даже к вооружённой борьбе.

— Господин Верховный комиссар, Вы прекрасно понимаете причины возмущения. Больше двадцати лет евреи строили здесь свой дом. А сейчас им говорят, что решение Британии о создании национального очага было ошибкой. Если к этому добавить решение Эвианской конференции, то угроза существованию еврейского народа очевидна. Но эта война внесла серьёзные изменения в наше мировоззрение.

— Я Вас хорошо понимаю, господин Рутенберг. Я чувствую перемену к сотрудничеству.

— Несомненно, сэр. Строить ишув можно только на основе взаимного согласия.

— Война вынудила правительство в определённой мере отступить от Белой книги, — произнёс МакМайкл. — Я слышал здесь даже призывы о помощи Британии.

— Евреи готовы мобилизоваться и помочь в войне с Гитлером. Я не раз говорил, что британская армия может обучить сто тысяч молодых евреев и направить их на оборону Эрец-Исраэль. Разве мы не заслуживаем отмены политики Белой книги?

Лицо комиссара озарилось улыбкой.

— Поверьте, я с большой симпатией отношусь к евреям. Но это решение Лондона. Какие у Вас планы, господин президент?

— Они вытекают из нынешнего плачевного состояния страны. Нужно вывести её из тяжёлого экономического кризиса. Нужно накормить десятки тысяч голодных, обеспечить их работой. Для этого я уже предпринял усилия для привлечения иностранного капитала.

— Я буду всячески этому содействовать, господин Рутенберг. Хочу заметить, что не только арабское население, но и еврейский ишув очень неоднороден и раздроблен. Но большинство ишува поддерживает правительство. А вот руководство Сохнута заинтересовано в обострении положения и в углублении конфронтации с ним.

— Я буду делать всё от меня зависящее, чтобы убедить Бен-Гуриона и Чертока. Даже такая организация, как Эцель, призывает к примирению. Недавно я получил письмо от группы арестованных. Они находятся в тюрьме в Црифине. Они пишут, что после начала Мировой войны они готовы прекратить действовать против вас и объединить все силы для борьбы с врагами Британии. Поэтому держать их сегодня под арестом бессмысленно. Они просят меня о помощи.

— Да, я слышал о них.

— Я буду Вам очень благодарен, если Вы рассмотрите это дело и примете решение их освободить. Я знаю некоторых из них. Мужественные и интеллигентные люди. Британии они не враги.

— Я сегодня же займусь этим вопросом.

МакМайкл поднялся и пожал ему руку. Рутенберг попрощался и вышел из кабинета. Он торопился. Завтра ему нужно было представить Национальному комитету свой план.

Для него первые дни оказались самыми напряжёнными. Уже через три дня после выборов он организовал пресс-конференцию. Ему было важно показать ишуву, что Национальный комитет приступил к работе. Бен-Цви поддержал идею. Собрались в том же зале заседаний, где несколько дней назад приветствовали его вступление в должность президента. Он сообщил журналистам о том, что в ближайшее время сосредоточит свою энергию на борьбу с безработицей и решение тяжёлых экономических проблем. Выступившие после него члены руководства объявили об учреждении чрезвычайного налога. Рутенберг в тот же день почувствовал, что правые и центристские круги большой радости от введения нового налога не выражают.

На следующий день Рутенберг купил в киоске несколько газет. Газета הבוקר, представлявшая средний класс, торговцев и предпринимателей, выразила в своей статье по этому поводу опасение. Налог, по мнению автора, был навязан Рутенбергу левыми. Рабочие партии беспокоятся о поборах с имущих, но деньги используют в своих экономических владениях. А Смилянский призвал членов Национального комитета не вкладывать все деньги чрезвычайного налога в общественные работы. Только производители и крестьяне, столкнувшиеся с тяжёлым экономическим положением, в силах обеспечить снабжение продуктами и другими товарами, необходимыми ишуву. Редактор газеты Перец Бернштейн благословил Рутенберга на деяния и охарактеризовал его как единственного в ишуве человека, способного освободиться от партийных цепей. Но написал, что левые пока ещё не отказались от желания властвовать в ишуве. Сейчас они лишь покорились неистовству экономических проблем и правде войны. Но в момент, когда у них появится такая возможность, они откажутся от нового порядка. Недостаточно выбрать Рутенберга, с сожалением заявил он: новый порядок не отражает соотношение сил в ишуве. Его образ, как сильного человека, не сделавшего ничего ради сторонних и партийных интересов, присутствовал во всех статьях. Только левая газета דבר воздержалась от прославления и представления его как главного смысла начавшихся в руководстве изменений.

Рутенберг откинулся на спинку стула. «В таком вот котле придётся вариться, — подумал он. — Но у меня нет другого выхода. Бернштейн прав, вывести ишув из кризиса, кроме меня, никто не сможет».

Несколько дней прошло в бессмысленных заседаниях. Рутенберг начал выражать недовольство и нетерпение. Чтобы покончить с этим, он собрал руководство Национального комитета.

— Меня удручает наша беспомощность и невозможность приступить к неотложным действиям. Пока вы занимаетесь своими амбициями, должностями и стульями, в Тель-Авиве люди умирают от голода.

— Пинхас, мы провели выборы, — произнёс Давид Ремез. — Мы не имеем права игнорировать волю людей.

— Я, как и все вы, сторонник демократии, — парировал Рутенберг. — Но сейчас следует выбирать людей по способности делать работу. А не по их принадлежности к партиям. Я прошу вас дать полномочия учреждениям и комиссиям привлекать людей, которых они считают подходящими. Я также требую дать мне свободу действовать так, как нахожу правильным. Если не добьюсь успеха, я уйду. Хочу ещё раз подчеркнуть, чрезвычайная ситуация, в которой находится ишув, требует от нас временно отказаться от демократических норм. Поэтому предлагаю сформировать маленький центральный орган, в руки которого будет передано управление и руководство ишувом. В свою очередь этот ответственный орган будет задействовать местные советы, муниципалитеты, общины и учреждения для выполнения необходимых работ.

Он закончил, опустился на стул и окинул присутствующих взглядом. Бен-Цви одобрительно ему кивнул и объявил заседание закрытым.

Прошло две недели. Ультимативные требования Рутенберга членов Национального комитета не обязали. Экономические трудности продолжали расти, страну накрыла волна забастовок, к которой присоединились и учителя. Он опять созвал совещание и потребовал немедленного создания сокращённого руководства. И снова выступил представитель МАПАЙ Давид Ремез.

— Нельзя передать его формирование даже президенту. Это попытка отменить результаты выборов. Ишув сам должен избрать своё руководство.

Рутенберг выразил протест. Увы, интересы собравшихся людей оказались сильней. Было избрано новое руководство из восемнадцати членов, включающее представителей всех партий и движений. Старое руководство Национального комитета состояло всего из шести человек. Но он был вынужден это принять.

Экономические трудности в стране с началом войны стали острей и болезненней. Правительство Великобритании значительно увеличило военные расходы. Оно отправило во Францию экспедиционные силы, состоящие из десяти дивизий, укрепляло авиацию и военно-морской флот. Когда Рутенберг попросил МакМайкла предоставить помощь для борьбы с безработицей, Верховный комиссар согласился внести в фонд некоторую сумму, но признался, что в этом году бюджет, который дал ему Лондон, значительно меньше. Значит, обойтись без чрезвычайного налога ему не удастся. Но он сумеет объяснить людям необходимость его введения.

Он отправился в Тель-Авив. Город, который он любил и где начала работать его электрическая компания, стал средоточием безработицы, голода и лишений. Завтра утром у него пресс-конференция, на которую он возлагает большие надежды. Но прежде нужно было добиться соглашения с Исраэлем Рокахом. Меира Дизенгофа, его большого друга, уже три года не было в живых. На посту главы муниципалитета его тогда и сменил Роках. Совещание с ним оказалось продолжительным и трудным, но договор подписать всё же удалось. Утомлённый изнурительными переговорами, он решил пройтись по городу. Последняя алия из Германии прибила к Тель-Авиву немало молодых архитекторов, строивших в современном стиле «баухаус». Рутенберг вышел на улицу Дизенгоф. Здесь его душа отдыхала. Ему нравились эти многочисленные невысокие белые дома с чистыми поверхностями стен и балконов. Они словно создавали своими плавными линиями пространство улиц и площадей. Здесь было много кафе и ресторанов. Он забрёл в один из них. Публика узнала его и дружески ему улыбалась. Владелец ресторана не хотел взять с него деньги за ужин. Рутенберг настоял. На город уже опустился вечер. Где-то в его тёмных кварталах голодают тысячи людей. Они не ходят по городу и не показывают свою нужду и безнадёжность. Но Рутенберг, словно кожей, чувствовал их страданья. По плохо освещённым улицам он добрался до набережной, омываемой всё ещё тёплой водой бурного моря. Он любил неумолчный шум волн. Здесь хорошо дышалось и думалось. Он присел на скамейку. Когда ему стало прохладно, он поднялся и направился в гостиницу «Дан», где остановился утром. В номере разделся и прилёг на прохладную постель. И погрузился в сон.

Пресс-конференция состоялась в вестибюле гостиницы. Ставший в последние месяцы едва ли не центральной фигурой ишува, он привлекал большое внимание прессы. О нём и его делах газеты писали почти каждый день. Вестибюль был полон. Кроме журналистов, здесь находились проживавшие в Тель-авиве члены различных партий и группировок. И сегодня все ожидали от него драматических действий и заявлений.

— Господа, в эти дни в стране ходят слухи о моём увольнении. Мой нынешний пост тяжелей, чем все, что были у меня в жизни. Я хочу воспользоваться присутствием в зале корреспондентов многих газет и заявить всему ишуву, что, несмотря на все трудности, покинуть его я не намерен.

Его слова вызвали радостное оживление. Многие заулыбались. Раздались аплодисменты. Поднялся сидевший поодаль человек c блокнотом и карандашом в руках.

— Господин президент, нам стало известно, что в стране скоро появится новый налог, — сказал он, блеснув очками.

— Об этом и я хочу поговорить, — сообщил Рутенберг. — После длительных и трудных обсуждений с коллегами по Национальному комитету можно, наконец, заявить о вступлении в силу чрезвычайного налога. Думаю, большинство присутствующих здесь не нуждаются в объяснении, зачем он нам нужен. Огромные военные расходы Британии заставили её сократить помощь Эрец-Исраэль. Нам не на кого надеяться, кроме самих себя и благотворительности еврейских капиталистов. Этот налог должен стать мощным механизмом, который мы запустим для решения тяжёлых экономических проблем. Не случайно мы собрались сегодня в Тель-Авиве. В силу ряда причин он является центром нужды и лишений. Здесь самое большое число безработных и голодающих. Вчера я и находящийся среди нас сегодня Исраэль Роках пришли к соглашению. Оно заключается в том, что семьдесят пять процентов налога, взятого у граждан города, будет возвращаться в кассу муниципалитета. Эти деньги будут вложены в особый фонд, цель которого борьба с безработицей и нуждой.

— Господин Рутенберг, скоро уже два месяца, как Вы возглавили Национальный комитет, — произнёс журналист, которого Пинхас знал уже много лет. — Что за это время сделано для уменьшения безработицы?

— В период кризиса основным фондом, позволяющим занять людей, являются общественные работы. По такому пути пошло правительство Франклина Рузвельта. Так поступим и мы. На этой неделе по моей инициативе две тысячи безработных отправлено на работы по обрезке деревьев. В ближайшее время тысячи будут посланы на проекты развития, прокладки шоссейных дорог и строительства в городах и мошавах.

По окончании пресс-конференции многие подходили к нему, благодарили и жали руку. Рутенберг понял, что кредит доверия он получил. Газеты, которые вышли на следующее утро, были в этом единодушны и призывали его поддержать. Они писали о его честности, упорстве и уверенности в себе. В эти дни он нередко вспоминал о Петрограде, Москве и Одессе. Сейчас в Эрец-Исраэль, как и в России в семнадцатом и восемнадцатом году, ему приходилось заниматься вопросами выживания. Вернувшись в Иерусалим, он создал учреждение, которое согласовывало действия импортёров и оптовиков продовольственных товаров. Ишув нужно было накормить. Требовалось обеспечить упорядоченное снабжение и предупредить спекуляцию.

Вскоре возникла ещё одна проблема: не получили зарплату учителя школ. Профсоюз угрожал объявить забастовку во всей системе просвещения страны. Социалист Рутенберг не принимал забастовку, как инструмент экономической борьбы. Он всю жизнь не мог простить себе кровь сотен людей, которых вёл к Зимнему дворцу в январе 1905 года. Он не допускал её и в своей компании, и всегда стремился решать проблемы путём переговоров. Он признавал право людей на демонстрации, но отвергал всякое связанное с ними насилие. Но как объяснить это учителям, у которых дома голодные дети? Рутенберг пригласил их лидеров на беседу. Он выслушал их и, заявив, что забастовка — это непростительное преступление, обещал в ближайшие дни разобраться и помочь. Они поверили своему президенту и от забастовки отказались.

В Европе разгоралось пламя войны. Атлантика, Балтийское и Средиземное море кишели немецкими подводными лодками, сумевшими потопить множество британских судов. Морские ворота страны, прежде снабжавшей Европу цитрусовыми и другими фруктами, могли оказаться закрытыми. Рутенберг не сомневался, что блокада приведёт к разорению крестьян. Он встретился с Верховным комиссаром. МакМайкл обещал поговорить с министром. Приближался сбор урожая на плантациях, и обновилась бесконечная полемика между плантаторами и Гистадрутом. Пресса писала об опасности острого конфликта, угрожающего отрасли. Рутенберг набрал номер Бен-Гуриона.

— Давид, шалом.

— Шалом, Пинхас. Что случилось?

— Гистадрут вновь затеял переговоры с плантаторами. Сейчас, когда идёт кровавая бойня, они почти лишены своих доходов. Они не могут платить рабочим столько, сколько платили раньше. Я очень прошу тебя поговорить с твоими парнями. Не рубите сук, на котором сидите.

— Я тебя понял. Но ты и меня пойми. Если Гистадрут не будет отстаивать права и зарплаты рабочих, он потеряет своё влияние.

— Я тебя тоже понял. Значит, на бога надейся, а сам не плошай.

Рутенберг положил трубку. Бен-Гурион ничего не обещал. Придётся ему самому вмешаться в переговоры. Нужно собрать на совещание представителей рабочих организаций и крестьян и разрешить споры между ними.

Вначале попытался Рутенберг примирить обе стороны. Он обратился за помощью к Моше Смилянскому, который предложил компромисс, пришедший на ум представителю Гистадрута Давиду Ремезу. Объединение фермеров выразило готовность трудоустроить только еврейских рабочих, но в вопросе зарплаты его позиция была незыблемой. В отрасли кризис, возражали они. Экспорту плодов угрожают опасности. Всё это не позволит гарантировать зарплату в 200 миль в день, которая была год назад. Фермеры потребовали принять уменьшенную на 20 % зарплату в 160 миль. Они отвергли предложение Ремеза, чтобы вся работа по сбору и упаковке цитрусовых была передана в подряд организациям рабочих.

Пришлось Рутенбергу согласиться на роль арбитра. Он взял дело в свои руки и опубликовал в начале декабря формулу соглашения. Давление Гистадрута привело его к решению, что работу будет предоставлять бюро рабочих федераций. Оно выведет на плантации 75 % от всех необходимых рабочих, а 25 % оставшихся будут отобраны владельцами плантаций из членов семьи и постоянных рабочих. Наниматели заплатят им из своего кармана 160 миль в день. 30 миль будет доплачиваться рабочим из особого фонда 12 000 израильских лир, который создаст Национальный комитет. Фермеры обязываются вернуть деньги в этот фонд из своих доходов в течение трёх лет. Соглашение, решил Рутенберг, будет в силе лишь в течение одного года. Он надеялся, что часть денег фонда поступит из министерства финансов. В мирное время он никогда бы не предложил соглашение, позволяющее такое вторжение государственных учреждений в вопросы хозяйства. Как промышленник и бизнесмен, он всегда противился вмешательству Еврейского агентства в вопросы электрической компании. Но шла Мировая война, и его главной заботой стало спасение важной отрасли экономики.

Объединение фермеров отклонило предложение Рутенберга. Их поддержала национальная федерация рабочих-ревизионистов. Она отвергла намерение направлять всех рабочих от бюро, являющееся созданием партии МАПАЙ, и, таким образом, обрекающее на голод и лишения рабочих, не являющихся членами Гистадрут. Как и ожидалось, Гистадрут принял этот договор и даже считал его своей победой. Спорное соглашение о плантациях вызывало острую конфронтацию между гражданскими и правыми кругами и Гистадрутом и рабочей партией. Газеты обвиняли противников в нежелании решать проблемы. Доставалось и Рутенбергу. Он, человек власти, не терпящий критики и неприятия его мнения, оказался в положении, которое виделось ему несправедливым.

К концу 1939 года его недовольство деятельностью многочисленного руководства Национального комитета стало явным. Рутенберг публиковал указания и постановления без рассмотрения их членами руководства. Он начал обращаться к своим людям и помощникам, служащим электрической компании, за помощью в решении местных конфликтов. Он воздержался от созыва заседания и потребовал начать реорганизацию руководства, заявив, что не готов работать с его 18 членами, и намерен создать сокращённое руководство, в котором 6–7 членов, избранных главным образом по личному принципу. Нынешнее руководство запутывает, усложняет и задерживает принятие и исполнение решений и препятствует эффективной и плодотворной работе.

Между тем отношения между руководством Сохнута и Национальным комитетом становились всё более напряжёнными. Бен-Гурион и его друзья чувствовали, что теряют влияние и власть в стране и не желали с этим мириться. Последней каплей стало решение правительства сократить расходы на развитие и общественные работы, опубликованное Верховным комиссаром в начале января сорокового года. Бен-Гурион назначил совещание и пригласил на него Рутенберга.

Над Иерусалимом висело серое небо. Порою оно извергало на землю дожди или мокрый снег. В то утро подул холодный западный ветер, гоня с моря тяжёлые свинцовые тучи. Народу на улицах было немного. Рутенберг решил пройтись и, захватив зонтик, вышел из кабинета. Ему нравились прогулки в ненастье. Они словно тренировали его волю к преодолению препятствий, которые в изобилии громоздила перед ним жизнь. Вот и сегодня Еврейское агентство намерено взять из его рук контроль за общественными работами. Разговор с Давидом вызвал у него неприятное чувство, но получасовая прогулка подняла настроение. На улице Короля Георга недалеко от здания Сохнута он столкнулся с Усышкиным.

— Шалом, Менахем.

— Шалом, Пинхас. Похоже, один из нашего триумвирата взбунтовался.

— Надеюсь, нам удастся с ним договориться, — усмехнулся Рутенберг.

В зале заседаний находились уже несколько членов руководства. Ждали только их.

— Товарищи, сегодня у нас один очень важный вопрос, — начал выступление Бен-Гурион. — Правительство Эрец-Исраэль в последнее время нами демонстративно пренебрегает. В недавнем сообщении о положении в стране оно даже уклонилось от напоминания о том, что руководство Сохнута существует и действует. Оно заявило, что деньги на проекты развития получит только Национальный комитет.

— Нет сомнения, что правительство намерено представить Национальный комитет, как главную силу ишува, вместо нас, — поднялся Моше Черток, начальник политического отдела Сохнута. — Но силу мирового еврейства воплощает Еврейское агентство. Вместо народа Израиля правительство желает видеть в стране только еврейский ишув. Меня не было здесь, когда обсуждалась передача в руки Национального комитета вопроса организации помощи ишуву. Я всегда считал, что это сложное дело под силу только нам.

— Правительство намерено определить Сохнут, как орган, который должен заниматься только политикой, — поддержал его Бен-Гурион. — По его мнению, деловым учреждением является Национальный комитет.

— Нам следует явиться к Верховному комиссару и объяснить, что по всем вопросам помощи и общественных работ ему нужно обращаться к Еврейскому агентству, — заявил Гринбойм, начальник отдела труда Сохнута.

— Решения руководства Сохнута руководство Национального комитета ни к чему не обязывают, — заявил Рутенберг. — Передача нам этих вопросов утверждена большинством членов вашего руководства. Мне, как и вам, не нравится такое отношение правительства к Сохнуту. Я могу поговорить об этом с МакМайклом.

— Национальный комитет фактически занимается только местными вопросами, — заметил Бен-Гурион. — Но всё, что касается всего ишува, определяет руководство Сохнута.

— Рутенберг причинил большой вред ишуву и его интересам, — вновь вступил в беседу Гринбойм. — Ведение рабочих конфликтов и вопросов распределения работ согласно закону и практике отдано в распоряжение отдела труда Еврейского агентства. Его вмешательство в вопрос сбора урожая причинило большой ущерб престижу и положению руководства. Нетрудно понять, почему объединение фермеров обратилось к нему с просьбой, чтобы он вмешался в их конфликт с Гистадрутом. Потому что правительство Эрец-Исраэль не находит с фермерами общего языка.

— Вы тоже не смогли справиться с разногласиями, которые всегда возникали между ними и Гистадрутом, — ответил Рутенберг. — А мне удалось найти выход из положения, хотя фермеры с ним не согласились. Во время чрезвычайного положения нет другого выхода. Приходится мириться с решениями, которые удовлетворяют не всех.

— Нужно вернуть полномочия руководству Сохнута, — произнёс Бен-Гурион. — Национальный комитет должен заниматься только местными проблемами. Политика, которую ведёт Рутенберг — это ликвидация сионизма. Господа в Иерусалиме и в Лондоне предпочитают видеть только ишув. Им уже не интересен еврейский народ.

— Это обвинение несправедливо, — сказал Рутенберг. — Национальный комитет никогда не служил и сейчас не служит миной для подрыва Еврейского агентства. Между нами существуют разногласия. Но я готов их обсуждать.

Заседание ещё какое-то время продолжалось и закончилось без какого-либо решения. Рутенберг попрощался и вышел на улицу. Снова пошёл дождь, и он открыл зонт. Под мерный шорох струй вскоре забылись неприятные разговоры и обвинения. Надо было оставить позади претензии Еврейского агентства и двигаться дальше. Его деятельность изменила настроение в ишуве. Он чувствовал поддержку людей. Об этом писали и газеты. К Национальному комитету неофициально присоединились даже люди из Агудат Исраэль. Но его огорчала эта нескончаемая полемика с руководством Сохнута.

Глава III. В конце пути

Корпорация — последняя попытка

Он возлагал большие надежды на чрезвычайный налог. Но к началу сорокового года правила его сбора и справедливого распределения ещё не были окончательно определены. На заседаниях Национального комитета об этом говорилось не раз. Он, Бен-Цви и другие члены руководства ездили по стране и выступали на собраниях. Беседы о важности налога проводились и в синагогах. Но он и управляющие фондом знали, что большая часть его приходила от простых граждан. Богатые люди ишува жертвовать свои деньги не торопились. Фонд пополнялся также из денег, которые Рутенберг получал от правительства, и от банковских ссуд, которые он оформлял благодаря своему положению и личным связям. Но средств на осуществление его планов было недостаточно. И он опять вернулся к своей давней мечте — большой экономической корпорации. Она бы наверняка решила многие экономические и политические проблемы Эрец-Исраэль.

В год, когда к власти в Германии пришёл Гитлер, Рутенберг предложил еврейским лордам и руководству Сионистской организации создать большую корпорацию. Тогда его постигла неудача. Но он не оставлял надежду и ждал своего часа. Теперь его высокое положение президента Национального комитета, думал он, даёт ему возможность, наконец, осуществить его план. С Верховным комиссаром у него сложились хорошие отношения. Он позвонил его секретарю и договорился об аудиенции. Гарольд МакМайкл встретил его с известной английской вежливостью.

— Добрый день, господин президент. Что нового? Я всегда готов Вас выслушать.

— Благодарю Вас, сэр. К сожалению, основная экономическая нужда еврейского ишува из-за отсутствия капитала для проектов развития. Чрезвычайный налог не даёт достаточно средств, необходимых нам для помощи нуждающимся и борьбы с безработицей.

— Похоже, у Вас есть новое предложение? — спросил МакМайкл.

— Я прошу передать мне пять — десять тысяч разрешений для репатриации капиталистов.

— Сегодня критерием для получения сертификата на алию является сумма в тысячу лир стерлинг, — произнёс комиссар. — Двадцать пять тысяч в этом году получили разрешение на репатриацию.

— Верно, сэр. Но это не позволяет получить капитал для проектов развития и восстановления. Разрешения будут распределены среди тех, кто владеет капиталом в пять — десять тысяч израильских лир. Эти евреи будут обязаны накануне получения права на алию предоставить около половины денег в большую экономическую корпорацию. Она позаботится о развитии страны во имя благосостояния всех её жителей.

— Я не против такого предложения. Капиталисты нужны в Эрец-Исраэль. Правительству не интересно, каким образом их деньги будут вложены в хозяйство страны. Но мы заинтересованы, конечно, в её процветании и благополучии. А как к Вашей идее относится Сохнут?

— У него против моей инициативы серьёзных причин быть не должно. Это и дополнительная алия, и укрепление экономики ишува.

— Я напишу о нашей беседе министру и выражу поддержку Вашему плану.

— Буду Вам очень благодарен, сэр.

Рутенберг вышел из кабинета Верховного комиссара, удовлетворённый беседой. Он почувствовал, что МакМайкл не против его предложения. В тот же день он вернулся в Хайфу. Он соскучился по работе и по коллегам. В электрической компании он отдыхал душой от напряжённых заседаний Национального комитета и бесконечных проблем ишува.

Утром он собрал у себя в кабинете всех начальников отделов. Ему было важно знать, что происходит в компании. После совещания он попросил брата задержаться.

— Компания в хорошем состоянии, Абрам. Я очень рад. В этом твоя большая заслуга.

— Спасибо, Пинхас. Есть этому одна серьёзная причина.

— Какая?

— Ты собрал в компании очень сильную команду, профессиональную и преданную делу.

— Действительно, руководящих работников и инженеров принимал на работу я. Со многими проводил собеседование. И люди росли и поднимались по карьерной лестнице. Кстати, ты тоже прошёл такой путь. От геодезиста до моего заместителя. Когда я уйду, моё место займёшь ты.

— Ну, до этого ещё далеко, — возразил Авраам. — Ты жалуешься на своё здоровье?

— Я уже не такой, каким был лет десят назад. Устаю, сердце пошаливает.

Пинхас вздохнул и подошёл к окну. Январское солнце медленно погружалось в море. Он повернулся, подошёл к брату и положил руку на его плечо.

— Я хочу, чтобы ты поехал в Лондон. Пора уже познакомить тебя с советом директоров. Нескольких членов правления ты знаешь. Выступишь с годовым отчётом, послушаешь их, ответишь на вопросы. Если будут затруднения, позвони мне.

— А если будут спрашивать, почему ты не приехал?

— Скажешь, что у меня, как президента Национального комитета, много проблем. И мне просто не удалось вырваться.

— Для меня это серьёзный шаг вперёд, Пинхас.

— Вот и прекрасно, Абрам. Не хочу лукавить, для меня важно постепенно ввести тебя в курс дела. Кроме того, я подготовлю твою встречу с министром колоний Макдональдом. Я задумал ещё одну инициативу. Проблема в том, что в последние годы отношение ко мне в правительственных кругах стало не таким дружелюбным, как прежде. Это люди, которые формируют политику империи. Им наплевать на евреев и еврейский ишув. Они отвергли многие мои предложения. Их интерес в том, чтобы не обидеть и не вызвать возмущение арабского большинства. Поэтому и Белую книгу соорудили. Короче, к тебе отнесутся без предвзятости, выслушают и будут готовить свой ответ. А ты просто поблагодаришь их за беседу и скажешь им «Good bye».

— А в чём состоит твоя инициатива?

— Привезти в страну владельцев капитала и использовать часть их денег на создание экономической корпорации.

Братья сели на стулья напротив друг друга, и Пинхас подробно изложил Аврааму свою идею.

— Мне не нравится только одно. Очень много капиталистов. Их количество сопоставимо с квотой на годовую репатриацию.

— Я об этом тоже думал. Ты прав. Надо свести их число к минимуму. Иначе это вызовет неприятие правительства. Я напишу министру о тысяче — двух тысячах разрешений. И попрошу Макдональда тебя принять.

— Я исполню твою просьбу, Пинхас, — произнёс Авраам и заговорщески усмехнулся. — Кстати, Фаина узнала о твоём возвращении и приготовила хороший ужин.

— Не могу отказать женщине, — засмеялся Пинхас.

Ужин, действительно, удался. Пинхас рассказывал о своих иерусалимских делах и советовал брату не заниматься политикой. Они выпили несколько рюмок вина и немного опьянели.

— Останься у нас, Пинхас, — предложила Фаина. — Я тебе постелю здесь на диване.

Рутенберг попытался возразить, но усталость и алкоголь уже овладели его крупным телом. Глаза слипались от неодолимого желания уснуть.

Письмо Верховного комиссара министр колоний передал в отдел Ближнего Востока. Джон Шакборо направил его Томасу Беннету. Тот рекомендовал министру МакМайклу отказать. Рутенберг, по его мнению, финансист и бизнесмен, а не политик, имеющий право заниматься вопросами алии. Кроме того, утверждал Беннет, его концепция, что решение всех проблем Эрец-Исраэль в активной экономической деятельности, действительностью не подтверждается. В 1936 году Эрец-Исраэль находилась в процессе впечатляющего экономического роста, но это не остановило восстания. А в 1939 году, несмотря на ухудшение экономического положения, отношения между народами заметно улучшились. Эрец-Исраэль не испытывает вообще недостатка капиталистов и вкладчиков. Главная проблема в недостатке рынков для продажи продукции. Капитал, который привезут люди Рутенберга в страну, увеличит доходы правительства Эрец-Исраэль от налогов, но не решат проблемы экономики страны. Наконец, нельзя передавать в руки еврейских учреждений и организаций, и главное, в руки частных лиц, возможность превысить нормы алии, установленные Белой книгой.

Макдональд назначил совещание, на которое пригласил Шакборо, Беннета и Дауни. Было принято решение послать Верховному комиссару письмо поддержки его предложения. Министр также согласился встретиться по просьбе Рутенберга с его родным братом. По требованию Джона Шакборо решили проверить отношения Рутенберга и руководства Сохнут.

Дауни не испытывал удовлетворения от положительного ответа МакМайклу. В длинной записке, которую Дауни направил Шакборо на следующий день, он досконально проверил предложение. При предположении, что Рутенберг привезёт в страну 2000 владельцев капитала, средний капитал которых 8000 лир стерлинг, олим передадут в его руки огромную сумму — 8 миллионов лир стерлинг. Идея создать корпорацию с основным капиталом около 8 миллионов лир стерлинг показалась ему знакомой и заставила Дауни покопаться в папках. Он обратил внимание, что в 1938 году Рутенберг беседовал по этому вопросу с Вильсоном и Макдональдом. Тогда, сообщил он Шакборо, Рутенберг просил мобилизовать деньги у богатых евреев, но потерпел неудачу. Поэтому сейчас он надеется получить деньги у олим, владеющих капиталом.

Мнение Дауни остановить рассмотрение этого предложения было отклонено. На следующий день Малколм Макдональд принял Авраама Рутенберга. Министр и его сотрудники ждали гостя с большим интересом и были приятно удивлены, когда в кабинет вошёл высокий, подтянутый и одетый в добротный костюм мужчина.

— Господин Рутенберг, мы хорошо знаем Вашего родного брата и рады знакомству с Вами, — произнёс министр, доброжелательно смотря на гостя.

— Благодарю Вас, сэр. Благодарю вас, господа.

— Обычно со своими идеями он приходил к нам сам, — заметил Макдональд. — Надеюсь, у него всё в порядке.

— В стране много серьёзных проблем. Поэтому он попросил меня доложить совету директоров электрической компании об итогах прошедшего года и встретиться с Вами.

— Он написал мне письмо, где изложил свой план, — сказал министр. — При этом сообщил, что его детали Вы передадите мне во время нашей беседы.

— Совершенно верно. Он предполагает организовать репатриацию евреев-миллионеров, бежавших из Германии и Чехословакии. Сейчас они находятся в Швейцарии и Голландии. На их деньги мой брат намеревается создать большую экономическую корпорацию с основным капиталом от двух с половиной до десяти миллионов лир стерлинг.

— Чем эта корпорация будет заниматься? — спросил Дауни.

— Она возьмёт на себя проекты промышленности и сельского хозяйства. А также строительство муниципальных предприятий развития, например, водных и дренажных сетей в Хайфе и Тель-Авиве.

— Нет сомнения, это серьёзные проекты, требующие значительных средств, — произнёс Беннет. — Но в банках Эрец-Исраэль находится большой еврейский капитал. По моим сведениям, около пятнадцати миллионов лир стерлинг. Почему бы не вложить его в развитие страны?

— У моего брата хорошие отношения с руководством банков, — ответил Авраам. — Я не знаю, каковы его соображения, но думаю, что он не может обещать им прибыль, на которую они рассчитывают.

— А Бен-Гурион осведомлён о его планах? — спросил Шакборо. — Ведь вопросы алии в руках руководства Сохнут.

— Уверен, что Бен-Гурион знает о них. Думаю, что он не возражает. Речь идёт о небольшом числе репатриантов.

Беседа продолжалась ещё некоторое время. Макдональд и его сотрудники задали множество вопросов. Не на все Авраам смог ответить. В таких случаях он застенчиво улыбался и советовал обратиться к брату.

После беседы с Авраамом ответ на письмо Верховного комиссара был поручен Дауни. Но министр расценил его формулировку слишком радикальной. Макдональд добавил на полях, что он был бы склонен отнестись положительно к просьбе Рутенберга. Его следует лелеять, потому что он, в противовес другим сионистским лидерам, стремится к какому-то соглашению с арабами. И всё же, рассуждал министр, этот договор ударит по полномочиям Еврейского агентства, предназначенным ему британским мандатом. Инициатива Рутенберга также угрожает политике, определённой Белой книгой. Она разрешает в определённой мере алию деятелей, но люди, о которых просит Рутенберг, не включены в список тех, кого Белая книга называет «деятелями». Министр потребовал, чтобы в письме, которое направят Верховному комиссару, указали на связь между настоящим предложением и беседами, которые проводились в Лондоне в конце 1938 года.

Верховный комиссар получил письмо Макдональда и пригласил Рутенберга на беседу. Брат уже вернулся и рассказал Пинхасу о разговоре в министерстве колоний. Некоторые вопросы сотрудников министра вызвали у него беспокойство. Однако они позволили ему лучше подготовиться к сегодняшней встрече.

— Господин Рутенберг, два дня назад прибыло письмо из Лондона. Макдональд задаёт в нём ряд вопросов. Я надеюсь, с Вашей помощью мы на них ответим.

— Буду рад Вам в этом помочь, сэр.

— Прекрасно, господин президент. Министр заявил, что в ноябре и декабре позапрошлого года Вы проводили с ним беседы о создании в Эрец-Исраэль экономической корпорации.

— Верно, сэр. Но тогда у меня были другие мотивы.

— Вам бы следовало сказать мне, что намерены вернуться к Вашему плану создания большой корпорации.

— Я приношу свои извинения, сэр, за непреднамеренное умолчание. Я был уверен, что Вы в курсе моих прежних проектов развития страны.

— Корпорация, которую Вы предлагаете основать, представляет собой инструмент в руках Национального комитета, — произнёс МакМайкл.

— Конечно, сэр. Но он, как и любое другое демократическое учреждение, по самой её природе не может вести такие проекты. Это коммерческое предприятие, все решения которого должны находиться в руках одного человека.

— Я это хорошо понимаю, господин Рутенберг. Министр также пишет, что среди деятелей, которые определены в Белой книге, владельцы капитала не упомянуты. Он намекает этим, что Ваше предложение нарушает принятую политику. Меня вообще вопрос предпочтения капиталистов другим деятелям не затрудняет. Эрец-Исраэль сейчас требуются более всего именно деньги. Без капитала абсорбция деятелей невозможна.

— Совершенно с Вами согласен, сэр. Чтобы выйти из тяжёлого кризиса, страна нуждается в таких людях, которые знают, как эффективно вложить их деньги.

— Министр спрашивает, почему мы не пользуемся для проектов развития капиталом, находящимся в наших банках?

— Какой-то капитал там, конечно, есть, — вздохнул Рутенберг. — Но он заморожен. Мы не можем им воспользоваться, хотя это решило бы многие проблемы.

— Скажите, Рутенберг, как относится к Вашей инициативе Сохнут? Ведь она ущемляет его полномочия.

— Я ничего не предприму вопреки мнению Сохнута, — заявил Рутенберг. — Вопросами репатриации всегда занималось руководство Еврейского агентства. Так будет и в дальнейшем.

— Вводить новые правила алии я не буду, — сказал в заключение беседы Верховный комиссар. — Но я попрошу начальника отдела Эрика Миллса посоветоваться со мной и даже подумать о предпочтительном списке владельцев капитала, которые получат сертификаты.

Рутенберг был доволен. Он был почти уверен, что МакМайкл его предложение поддержит. Не знал он, что ждёт его в Лондоне. Сотрудники министерства колоний, в ответ на письмо Верховного комиссара, заявили, что инициатива Рутенберга не свидетельствует о его заботе о еврейском ишуве. Она больше указывает на его стремление, как делового человека и бизнесмена. А Беннет предложил соглашение комиссара отвергнуть. Политика национального дома никогда не предполагала сосредоточить в Эрец-Исраэль миллионеров и деловых людей, сказал он министру. До тех пор, пока Сохнут не выступит с декларацией, что не против этого плана, правительству лучше Рутенбергу не содействовать. Он говорит об идеалах и добре, но всё, что интересно ему на самом деле — это его личные доходы.

Макдональд выслушал советы его сотрудников и написал комиссару. Он не возражает выдать ограниченное число разрешений владельцам капитала на алию. Существующие регуляции в отношении алии не будут изменены. Сумма денег для кандидата, как соответствующего категории владельцев капитала, останется не больше, чем 1000 лир стерлинг. МакМайкл попросил Рутенберга зайти к нему и показал ему письмо министра.

— Я надеялся на другой ответ, — произнёс Верховный комиссар.

— Фактически это отказ, — сказал Рутенберг, прочитав письмо. — Такая сумма на одного репатрианта не позволит осуществить задачу, ради которой строился мой план.

— Министр и его сотрудники, господин Рутенберг, возможно, не пожелали конфликтовать с Еврейским агентством.

— Мне не привыкать, господин комиссар. Но министр просто проявил неуважение к Вам.

Ведь он не видит проблемы страны так, как видите их Вы.

— Мне очень жаль, Пинхас. Я сделал всё, что мог.

В этот день он никого не принимал и ни с кем больше не разговаривал. Гнев и обида не давали ему заснуть и покинули его только утром. Перед его внутренним взором прошли бесконечной чередой встречи, которые были у него в правительственных кабинетах. Он был всегда искренен и правдив, и пытался делать всё для блага страны и её жителей. Возможно, отношение к нему изменилось из-за того, что он, как бизнесмен, заботился о своих интересах и прибылях вкладчиков его компании. Но разве он мог поступить иначе? Как президент Национального комитета он сегодня заплатил цену за его деловое поведение все эти годы. Некому теперь доказывать, что корпорация, которую он хотел создать, могла бы осуществить множество необходимых стране проектов. Ни о каких доходах речи бы не шло. И всё же одна мысль была очевидной: Британия приняла решение изменить свою политику и отказаться от строительства еврейского национального дома. Её империалистические интересы требуют укрепления связей с арабским миром. И против этого он ничего не может предпринять.

Но беда не приходит одна. В конце февраля правительство опубликовало свои «земельные законы». Их целью в дополнение к ограничению алии было запрещение евреям приобретения земель в определённых районах страны. Слухи о намерениях правительства распространились в стране за несколько дней до публикации. Бен-Гурион собрал совещание и сообщил об этом. Члены руководства решили срочно послать его в Лондон. Усышкин предложил, чтобы Рутенберг сопровождал его, как представитель ишува. Многие верили, что новые законы можно остановить. Бен-Гурион ещё надеялся на это, когда первый секретарь передал ему текст, и он ещё успел поговорить с Верховным комиссаром — слишком неприемлемым казались они сейчас, когда Британия вела тяжелейшую войну с Германией и Италией. Тем больнее оказалось разочарование, когда через два дня законы были опубликованы. А чтобы подчеркнуть единство новой политики, вступление их в силу было перенесено ретроспективно на 18 мая 1939 года — день утверждения Белой книги.

Руководство Еврейского агентства решило объявить всеобщую забастовку, хотя Рутенберг и Усышкин считали, что заявлений протеста достаточно. Демонстрации и насилие Рутенберг не принимал принципиально. Он гневно выступил против принятия земельных законов и направил в газеты декларацию протеста.

Города страны закипели бурными демонстрациями. Рутенберг сознавал, что эти выступления справедливы. Но ничего не могло изменить его точку зрения, что и в этом случае нужно стремиться к сотрудничеству с правительством Британии и режимом мандата. Власти страны были обеспокоены. Верховный комиссар и командующий армией генерал Джифард вызвали глав Сохнута и Рутенберга на беседу. Генерал предупредил их, что войска будут вынуждены прибегнуть к силе. Бен-Гурион действовать для усмирения страстей отказался. Рутенберг, не желая кровопролития, обещал принять меры для прекращения демонстраций. Его авторитет и влияние в ишуве были велики. В тот же день, словно по мановению волшебной палочки, протесты и насилие прекратились. Бен-Гурион объявил о своём увольнении. Руководство с этим не согласилось, да и сам он уходить не торопился. В Сохнуте опять собрались на совещание. Бен-Гурион открыл заседание. Он проанализировал положение в ишуве после объявления новой политики правительства, начала войны и введения земельных законов.

— Это нетерпимо, — заявил он. — Мы должны показать Британии, что мы не стадо баранов, которых ведут на бойню. Я предлагаю принять линию активного сопротивления. Я предлагаю объявить гражданское неповиновение, которое должно охватить весь ишув и его организации и учреждения.

В зале зашумели, раздались голоса несогласия. К трибуне вышел один из членов руководства.

— Я понимаю чувства Давида и его мотивы, — сказал он. — Мы все возмущены нежданным наступлением правительства на идею национального дома и хотим драться. Но такая политика опасна. Мы не можем просчитать всех последствий такого решения для ишува.

— Это путь национального фашизма, — поддержал его доктор Сенатор. — Меня сейчас интересует отношение к происходящему Национального комитета.

Рутенберг поднялся и осмотрел зал. Он понимал, что все ждут его слова, и оно определит решение, которое будет принято.

— Я, как и все вы, крайне недоволен новой политикой Британии. Мы многие годы полагались на её готовность создать в Эрец-исраэль наш национальный очаг. С большим трудом, но нам удавалось договариваться с правительством и властями. Уверен, что у нас нет другого выхода и сейчас. Идёт война. Британия фактически одна воюет сегодня против держав оси. В интересах еврейского народа помочь ей выстоять. Когда война приблизится к воротам страны, и мы будем в трудных отношениях с правительством, может возникнуть смертельная угроза существованию ишува. Нельзя нам делать что-либо, что может ослабить её силу. Если ишув восстанет против неё, она легко задавит его одной рукой. Не пришло ещё время борьбы против Британии. Счёт еврейского народа против неё, ударившей по нему и его правам, будет обязательно оплачен, но только после победы над врагом.

Большинство поддержало Рутенберга. Вместе с Ицхаком Бен-Цви он покинул Еврейское агентство. Они сели в машину и через несколько минут вышли возле здания Национального комитета. Им ещё нужно было обсудить с руководством кое-какие вопросы.

Минули дни бурных демонстраций, и ишув вернулся к своей обычной жизни. Его, как и прежде, терзали рабочие конфликты, вражда партий и экономические трудности.

Ещё одна поездка в Лондон

В начале мая 1940 года Рутенберг сообщил членам руководства Национального комитета о своём намерении выехать в Лондон. Только там можно было решить возникшие в ишуве проблемы. По своему обыкновению он не стал рассказывать своим приятелям о целях поездки. В газетах лишь напечатали, что он выезжает в столицу Британии «по важным государственным вопросам».

Накануне отъезда Рутенберг попросил Верховного комиссара его принять. Он знал, что МакМайкл ему не откажет. Их беседы всегда давали комиссару обширную информацию о делах в стране и ишуве.

— Господин Рутенберг, мне стало известно из моих источников, что Вы собираетесь в Лондон.

— Я считаю своим долгом известить Вас лично, господин комиссар. Я хочу вылететь четырнадцатого мая.

— У Вас всегда на это большие планы, — улыбнулся МакМайкл. — Хотя простые прогулки по Лондону тоже доставляют немалое удовольствие.

— Я люблю этот город, сэр. А прогулки по нему мне нравятся гораздо больше, чем беседы в правительственных кабинетах.

— И всё-таки о чём Вы хотите со мной поговорить?

— О темах, которые буду там обсуждать, сэр. Ваши телеграммы министру дают ему и его сотрудникам возможность подготовиться к моим с ними беседам.

— Кстати, Макдональда сменил недавно лорд Ллойд, — сообщил комиссар.

— Я с ним знаком, сэр. Однажды я обсуждал с ним один мой вопрос.

— Это очень хорошо, господин президент. Итак, я Вас слушаю.

— В последнее время армия занята поисками нелегального оружия в ишуве. Я не согласен с мнением руководства Сохнута оказывать сопротивление. Необходимо перевести эту проблему в легальное русло. Я имею в виду еврейский легион британской армии. Ему тоже требуется оружие, много оружия. Я хочу предложить министру утвердить решение о создании легиона.

— Мне нравится эта идея, господин Рутенберг. Но решение должно быть принято кабинетом министров.

— Я также намерен возобновить вопрос алии владельцев капиталов. Это позволит мне финансировать их деньги в экономическую корпорацию, которую я прошу основать.

— А вы упорный человек, господин президент. Мне очень импонирует это Ваше качество.

— Благодарю Вас, сэр. Третий вопрос, это строительство пристани для стоянки и обслуживания кораблей британского флота в порту Хайфы. Кстати, этим будет заниматься корпорация, о которой я говорю. Для меня важно сделать что-то для Британии.

— Вы искренний патриот. Это, действительно, нужное дело.

— Благодарю Вас, сэр. И, наконец, я хочу предложить правительству создать израильскую авиакомпанию.

— Хорошая идея, господин Рутенберг. Я не против.

— Это всё, сэр.

— Прекрасно. Я оповещу Ллойда о вашем прибытии. Желаю успеха, господин президент.

Через несколько дней он вылетел в Лондон. В конторе электрической компании его встретил Сэмюэл, получивший год назад титул лорда. Рутенберг рассказал ему о своих планах. Опытный политик Сэмюэл молча выслушал его. Он понимал, что пришло другое время и невозможно что-либо предугадать. Они договорились провести заседание совета директоров и по-дружески расстались. Недавно прошёл тёплый дождь, и воздух насытился терпковатым запахом свежей листвы. Рутенберг решил пройтись пешком. Он не один раз проделывал этот путь от конторы до гостиницы, где всегда останавливался в Лондоне.

Он отчаянно нуждался в деньгах. Для создания корпорации самое лучшее мобилизовать их в Сити Лондона. Но во время войны это сделать гораздо трудней. Деньги многих компаний брошены в военную промышленность.

Встречи с Джоном Шакборо были ему привычны. Но он давно уже не чувствовал той симпатии, которую прежде выражал ему Джон. Что-то изменилось в их отношениях. Рутенберг подумал даже, что так ломает и портит людей имперская бюрократия, предназначенная сохранять от распада великую Британскую империю. Сэр Джон всё же был порядочным человеком и всегда старался помочь. Он поговорил с ним и обещал организовать встречу с министром. Действительно, через неделю она состоялась.

И снова перед его глазами всё тот же кабинет, в котором уже двадцать лет ничего не менялось, кроме министров, длинной чередой прошедших через него. Сейчас за столом с дежурной улыбкой сидел Ллойд. Почти напротив Рутенберга расположился Джон Шакборо.

— Мы с Вами не так давно встречались, господин Рутенберг. Правда, впервые после моего назначения министром колоний.

— Примите от меня искреннее поздравление, лорд. Хотелось бы, чтобы наше сотрудничество было продуктивным.

Лицо Ллойда засветилось улыбкой. Он посмотрел на лежавший на столе лист бумаги и опять перевёл взгляд на Рутенберга.

— Передо мной записка, которую я просил подготовить моего помощника сэра Локка. Он характеризует Вас, как личность непреклонную, как успешного промышленника и руководителя. Он пишет, что Вы не приемлете власть лидеров Сионистской организации и всегда отстаиваете собственное мнение. Он утверждает, что Вы выступаете за сотрудничество с правительством Британии и стремитесь договориться с арабами.

— В целом я согласен с ним, господин министр. Хотелось бы, чтобы это послужило доброй основой для нашей беседы.

— Несомненно, господин Рутенберг. В общих чертах я осведомлён о вопросах, которые Вы желаете со мной обсудить. Создание еврейского легиона мыше моей компетенции. Я подниму эту тему на заседании кабинета министров. Что касается экономической корпорации, я получил от МакМайкла письмо. Он пишет, что Сохнут готов благословить Вашу инициативу при условии, что разрешения не возьмут из годичной нормы. То есть правительству требуется отчуждать из числа 1800 разрешений на алию владельцев капитала 250 разрешений и передавать их в Ваши руки. А руководство Сохнута решительно против этого.

— Вы не находите, лорд, что эти претензии беспочвенны. Я намерен вложить деньги корпорации в важнейшие проекты развития. В строительство военной пристани в Хайфе, в восстановление отрасли цитрусовых культур и в промышленность.

— Я Вас понимаю, но правительство не может идти на конфликт с руководством Еврейского агентства, — произнёс Ллойд. — Кстати, строительство пристани для военных кораблей зависит от желания Адмиралтейства.

— У меня сегодня встреча с командованием военно-морского флота, — заявил Рутенберг. — Я хотел бы попросить Вас об одном важном документе. Из-за военных ограничений мне запрещаются свободные перемещения. Я затрудняюсь получать визы и место в самолётах.

— Что должно быть написано в этом документе? — спросил министр.

— Что правительство Британии поддерживает мои усилия и просит всех, имеющих отношение к этому делу, предоставлять мне помощь.

— Речь идёт, господин министр, о действиях на службе большого предприятия развития, — объяснил Шакборо. — Фактически о большой корпорации.

— Я хотел бы также посетить Соединённые Штаты, где у меня долголетние связи в еврейской общине. Цель моей поездки туда в выяснении возможности приобретения оружия для еврейского легиона.

— Я убедился, что мои сотрудники дали Вам правдивую характеристику. Мы обсудим все вопросы и сообщим Вам о нашем решении. Благодарю Вас за откровенность.

— Буду Вам очень признателен, господин министр, — сказал Рутенберг.

Он поднялся, кивнул Шакборо и вышел из кабинета. Он сознавал, что его предложения, как и многие его планы в последнее время, приняты не будут. Прошла ещё одна неделя. Наконец ему позвонил Паркинсон и попросил зайти. От имени министра он сообщил, что еврейскую, как и арабскую, армию Британия создавать не планирует. Правительство также не заинтересовано сейчас в противоречиях и спорах, которые возникнут в вопросе алии владельцев капитала. Вопрос строительства военной пристани в военном министерстве пока не решён. А что касается авиакомпании в Эрец-Исраэль, её деятельность при нынешнем военном положении связана с большими проблемами. Подождём до конца войны. Документ от министерства колоний он не получит. Но если он настаивает на поездке в Соединённые Штаты, министр колоний готов написать лично послу лорду Лотиану в Вашингтон и попросить его оказать ему всяческую помощь. Рутенберг усмехнулся. Он ожидал такого ответа. Ему нечего сказать этим людям.

Но в Лондоне было у него ещё одно дело, о котором в известность он никого не поставил. Для этого Рутенберг хотел встретиться с человеком, который будоражил воображение британцев и любителей шпионских приключений. Этим человеком был Роберт Брюс Локкарт. В дни революции в России они встречались в Петрограде и Москве, где он официально работал консулом Британии. С тех пор они не виделись, но Рутенберг следил за его деятельностью. А когда в 1934 году вышла в свет его знаменитая книга Memoirs of British Agent, он прочёл её с большим интересом.

Рутенберг нашёл его в городе, и они договорились о встрече в его гостиничном номере. В назначенное время раздался стук в дверь и на пороге появился Локкарт.

— Здравствуй, Роберт, — радостно приветствовал его Рутенберг. — Тебя нелегко узнать.

— Рад тебя видеть, Пинхас, — произнёс Локкарт. — Да и ты сильно изменился, постарел.

— Ничего не поделаешь, Роберт, Хронос властвует над нами.

— Ты, я вижу, знаком с греческой теологией, — усмехнулся Локкарт. — Ты и умелый конспиратор. Опыт подпольщика явно не забыт.

— Наш разговор не должен выйти за пределы этих стен, Роберт.

— Я весьма заинтригован. Что случилось, Пинхас?

— Нужно обсудить два вопроса, — сказал Рутенберг. — Первый касается Палестины, а второй — Совесткого Союза. Я надеюсь, ты доведёшь всё до сведения важных лиц. Я знаю, что ты сотрудник Министерства иностранных дел и советник по вопросам разведки.

— Я тебя внимательно слушаю, Пинхас.

— Уже больше двадцати лет я живу в Эрец-Исраэль. Ты, наверное, знаешь, сколько погромов и беспорядков произошло в этой многострадальной стране. Я не однажды пытался достичь соглашения между еврейским и арабским населением. Даже эмир Абдалла готов был помочь мне. Но все усилия тормозились деятельностью муфтия Хадж Амина аль-Хусейни. Он инициатор всех конфликтов и противник любых договоров между нами. Он возглавлял Верховный арабский комитет, который руководил повстанческой деятельностью арабских террористов в последние годы. Это заставило британские власти сместить Хусейни, объявить Верховный арабский комитет вне закона и распустить Верховный мусульманский совет.

— Мне известно, что он бежал из Палестины и продолжал руководить арабским восстанием из Дамаска и Бейрута, — произнёс Локкарт. — По нашим сведениям он уже предложил свои услуги Гитлеру. Теперь Хадж Амин стал лидером мусульманских нацистов.

— Представь себе, что он может натворить, — заявил Рутенберг. — Муфтий — источник всех бед Британии на Ближнем Востоке. Его нужно ликвидировать. Есть времена в истории, когда необходимо пожертвовать одной человеческой жизнью, чтобы спасти жизни сотен тысяч людей.

— С тобой трудно не согласиться. Это страшный человек. Но такие решения принимают на высоком уровне руководства. Сейчас он в Сирии и Ливане, где правят французы. Британской разведке работать на чужой территории трудно. Я, конечно, напишу в МИД о твоём предложении.

— Буду тебе очень благодарен, Роберт. И ещё один вопрос. Немецкие войска пересекли границу Франции и продвигаются на юг. Недавно на заседании правительства главнокомандующий вооружёнными силами генерал Вейган заявил, что нужно просить немцев принять капитуляцию. Я не сомневаюсь, они скоро войдут в Париж. Фактически уже вся Европа оккупирована Германией. Теперь она, несомненно, пожелает расправиться с Британией.

— Да, печальная картина, Пинхас. И что ты предлагаешь?

— Такая безнаказанность стала возможной только благодаря договору о ненападении между Германией и Советским Союзом. Его необходимо любым путём разорвать. Тогда Гитлеру придётся воевать на два фронта.

— Чемберлен предлагал Сталину союз, — вздохнул Локкарт. — Но тот всё переиграл. Оба людоеда уже успели поделить Польшу и проглотить свою добычу. Сталин захватил Западную Украину и Белорусию и Буковину. Скоро приберёт к рукам и Прибалтику. Договор между ними позволил им расправиться с соседями. Как можно его разорвать?

— Только изнутри, Роберт. В Советском Союзе нужно поднять восстание.

Гримаса удивления накрыла лицо Брюса Локкарта. Но он взял себя в руки и спросил:

— Ты считаешь это возможным? Даже во времена, когда большевики не были столь сильны, нам ничего сделать не удалось. Сейчас в стране железная диктатура Сталина.

— У меня до сих пор сохранились связи с моими друзьями эсерами, — сказал Рутенберг. — Они хотят вернуться в Россию, чтобы организовывать диверсии против режима. Они единственные эмигранты, у которых ещё сохранилась поддержка. Лучше всего начать на Украине. Там народ мечтает об освобождении.

— Я тебя понял, Пинхас. Конечно, необходимо учредить орган, который усилит деятельность против власти Сталина. Но мне кажется, всё же лучше попытаться убедить его ударить союзника в спину.

— Возможно, Роберт, стоит действовать и этим путём. Спасибо, друг, что выслушал.

— А тебе спасибо, что думаешь о победе Британии. Я вижу, ты никак не можешь смириться с тем, что не удалось предотвратить революцию. Ты как был, так и остался русским социал-революционером.

— Верно, Роберт.

Локкарт поднялся, крепко пожал Пинхасу руку и вышел из номера. А Рутенберг сразу почувствовал облегчение. Он сделал всё, что мог. Теперь можно возвращаться домой. В середине мая он поднялся на борт корабля.

И снова уход

В конце июня 1940 года Рутенберг сошёл на берег в хайфском порту. Он любил морские путешествия. Уже много раз он проделывал этот путь. Море всегда возвращало ему силы и душевное равновесие. Но сегодня он сознавал, что болен. Несколько дней он пробыл в Хайфе, провёл совещание в электрической компании и поговорил с братом. Потом отправился в Иерусалим. В заседаниях руководства Национального комитета не участвовал, а вскоре выехал в Тель-Авив. В течение трёх дней он вёл переговоры с Исраэлем Рокахом, пытаясь ещё раз изменить состав руководства и порядок его работы. Говорил и о чрезвычайном налоге, который до сих пор не действовал так, как должно.

Газеты приветствовали его возвращение и выражали ожидание, что сейчас он соберётся и навяжет руководству новые порядки и правила для чрезвычайного времени.

Бен-Цви предложил своим товарищам организовать праздничное заседание, чтобы отметить возвращение президента, и сообщил о нём Рутенбергу. Он не мог отказать коллегам и вернулся в Иерусалим. В назначенный час зал заседаний Национального комитета был полон. Когда объявили его выступление, и он шёл к трибуне, зал сопровождал его рукоплесканием. Рутенберг знал, что его уважают и сейчас ждут от него подтверждения тех надежд, с которыми связывали его поездку в Лондон. Но разве может он им сказать, что ему ничего не удалось добиться? О своём государственном визите он не сказал ни слова, а посвятил свою речь войне Британии с врагом. Рутенберг никогда не скрывал своё англофильство. Несмотря на порой жёсткие меры Британии в отношении Эрец-Исраэль, он всегда считал её совершенным государством, несущим дары цивилизации всем народам империи. А сегодня противостояние Британии с нацизмом стало явлением, которое впечатляло всех и отовсюду получало благословение.

— Теперь о наших делах. Я поговорил с Ицхаком и некоторыми из вас. К сожалению, положение в стране не улучшилось. Причиной этому является вражда между партиями и фракциями и неэффективное руководство. Я не раз уже пытался уменьшить до минимума число членов узкого комитета. И буду делать такие попытки снова. Недавно я говорил об этом с Рокахом. До сих пор мы не сумели добиться, чтобы оптимально работал чрезвычайный налог. Он нам необходим. В стране большая безработица и нужда ишува лишь углубилась. Эти вопросы требуется решить немедленно. Выход из кризиса только в нашем единстве. Я твержу об этом всякий раз. И ещё, мы все находимся перед смертельной опасностью — жестокий враг приближается к границам страны.

Он отошёл от трибуны и устало и грузно опустился на стул. Аплодисментов почти не было. Он не предложил своим приятелям ничего нового.

Недели три он вёл утомительные переговоры с представителями разных партий, настаивая и убеждая их пойти на компромисс. А в середине июля он собрал пресс-конференцию. На неё съехались журналисты всех газет. От президента ждали решений, которые изменили бы к лучшему положение в ишуве.

— Товарищи, за последнее время руководство Национального комитета провело множество заседаний. Мои усилия сократить состав руководства до минимума увенчались лишь частичным успехом. Я работал, верный великому народу. Всей душой я ненавижу партийность. Она разрушала нас многие годы. Я старался объяснить это представителям партий. Но не в моей власти послать в больницу всех душевно больных, опасных для ишува. По требованию большинства членов руководства удалось сократить его состав с восемнадцати до одиннадцати человек. К сожалению, оно осталось большим и неповоротливым, и не позволит вести эффективную деятельность.

— Господин президент, Вы хотели создать новый орган, — сказал мужчина средних лет. — Какой состав его с Вашей точки зрения нужен ишуву?

— Мои партийные коллеги упрекают меня за пренебрежение демократией. Я, как и они, социалист и прекрасно понимаю её значение. Но ишув переживает тяжёлые времена. Мы не можем позволить себе бесконечные прения и разговоры. Сегодня ишув нуждается в авторитарных действиях и решениях. Это и является моей целью почти весь период моего президентства. Вначале я пытался учредить комиссию троих, в руки которой будут переданы все полномочия. Большинство членов руководства отвергло моё требование. Оно также отклонило и моё второе предложение о руководстве, состоящем из пяти членов. В конце концов, я был вынужден согласиться на руководство числом в одиннадцать членов.

— Господин Рутенберг, говорят, мы будем производить обувь для британской армии? — спросил кто-то ещё.

— Есть такой проект. Наша задача помочь Британии выстоять. Мы нашли средства для организации такого производства. Оно также позволит трудоустроить наших людей.

Были ещё вопросы. Разочарование в нём, сильном человеке, обнаружившем свою слабость, проявилось и здесь, в этом небольшом зале Национального комитета. Он отвечал хриплым голосом, стараясь говорить короткими фразами. Что-то в горле давно мешало ему и отнимало силы.

В газетах появились статьи. Они отражали мнение левых, правых, центристов и ревизионистов. Автор одной из них утверждал, что у Рутенберга есть все необходимые достоинства, чтобы быть лидером. Он потерпел провал из-за того, что отказался быть диктатором. А это как раз то, что требуется сейчас. Почти во всех газетах говорилось, что надежды на него, сильного человека, не принадлежащего ни к какой партии, не оправдались. Стояние над партиями — это преимущество личности, руководящей в час кризиса, но без поддерживающей спины большой и сильной партии, он был вынужден уступить и покориться желанию партий. Рутенберг читал статьи и понял, что настало время уходить. Ему сказали о телеграмме Жаботинского своим людям. Верный многолетней дружбе с Рутенбергом, он призывал их воздержаться от бойкота Национального комитета и присоединиться к его руководству. Но Рутенберг уже принял решение и ранним августовским утром выехал в Хайфу. В ишуве распространились слухи, что он уволился со своей должности, но руководство торопилось их отрицать. Ицхак Бен-Цви собрал людей и после длительных переговоров, был избран главой руководства, которое назвали «сокращённым». Он пытался объяснить отсутствие президента тем, что он болен и это не позволяет ему активно участвовать в работе. Но газеты и его друзья в руководстве Национального комитета не слишком верили в его заявления о болезни. Они считали их дипломатической игрой.

В один из дней Ицхак с близкими друзьями отправился к нему в Хайфу. Рутенберг, услышав их голоса, с трудом поднялся с постели. Он был рад их приезду. Строительство его дома закончилось недавно и ему захотелось показать его друзьям. Дом располагался над северным склоном горы Кармель. Отсюда открывался прекрасный вид на море и зелёные горы Галилеи, город у подножья горы Кармель, залив, порт и его любимое детище — электростанцию. Пинхас вывел гостей на балкон. Было жарко, но ветерок с моря приятно охлаждал разгорячённые лица. Расположились на стоящих здесь креслах, и Рутенберг попросил хозяйку что-нибудь приготовить.

— Замечательный дом и вид отсюда великолепный, — сказал один из гостей.

— Спасибо, друг, — произнёс он. — Я вообще люблю этот город.

— Как ты себя чувствуешь, Пинхас? — спросил Бен-Цви.

— А ты не видишь? Я очень болен и слаб. Авраам вот нашёл мне помощницу. Его жена врач заходит иногда посмотреть и послушать меня. Впереди ничего хорошего я не жду.

— Я уверен, ты поправишься и вернёшься, — сказал Ицхак. — Нам очень не хватает тебя. Ты должен продолжать править, как президент. Пусть только в представительской роли. Ишув находится в трудном положении. Народ верит, что если ты стоишь во главе ишува, то он сможет выйти из кризиса.

— Хотелось бы и мне верить, что я выздоровлю. Но ничто не внушает мне оптимизма. В нынешнем моём состоянии я не могу справиться даже с самим собой.

Он бросил взгляд на прибывших из Иерусалима друзей. Они всё поняли, потому и отводили от него глаза. Да он и сам чувствовал, как сильно он изменился.

— Я очень благодарен, что вы меня навестили. Но не нужно убеждать меня вернуться.

— В последнее время в печати много призывов к президенту. Хотят, чтобы ты продолжил свою деятельность, верят в тебя. Многие утверждают, что раскол ишува может привести к его разрушению и гибели.

— Я это знаю. У меня в папках десятки писем от простых людей. Тем трудней мне было трезво оценить своё положение и принять решение. Несколько дней назад я нашёл в себе силы и написал письмо о своём увольнении.

В это время на балкон вышла хозяйка с подносом в руках и поставила его на столик.

— Пожалуйста, господа, пейте чай и угощайтесь, — сказала она.

— Спасибо, Ида, — произнёс Рутенберг. — Будь добра, принеси мне конверт с письмом. Он лежит на столе в кабинете. Я тебе его показывал.

Ида кивнула и через минуту вернулась с конвертом в руке.

— Вот, Ицхак, моё заявление, — сказал он, протягивая ему письмо. — Не нужно его сейчас открывать. Просто посидим и поговорим.

Вскоре Пинхасу стало трудно говорить, и его тело сковала усталость. Гости поняли, что пора уходить. Бен-Цви задержался на балконе, чтобы проститься с другом. Он ничего ему не сказал. Только обнял и крепко пожал ему руку.

Через несколько дней Бен-Цви зачитал членам руководства Национального комитета письмо Рутенберга. В тот же день оно было опубликовано в газетах страны. А на следующий день газеты поместили и ответ Национального комитета на его увольнение. Руководство выразило большое сожаление, что состояние здоровья не позволило Рутенбергу продолжить работу, и большую признательность за его деятельность.

В те дни он получил письмо от главного раввина Ицхака Леви Герцога, пожелавшего ему полного выздоровления. Короткое письмо пришло и от Верховного комиссара. Гарольд МакМайкл написал, что сожалеет о его увольнении, но понимает его мотивы. Он обязан доложить об этом в Лондон.

Война, разразившаяся в Европе, ударила по деятельности электрической компании. Особенно по нормальной связи между офисами компании в Лондоне и предприятиями в Эрец-Исраэль. Стали невозможными заседания совета директоров и прекратились частые поездки Рутенберга в Британию. Когда он заболел, в Лондон стал ездить его брат. Офисы компании в центре Лондона были повреждены бомбёжкой, и лорд Сэмюэл переехал в Оксфорд. Неосведомлённый в деталях его болезни, Сэмюэл посылал ему из Оксфорда беспокойные письма. Он писал о судьбе компании, выражал опасение из-за падения её прибылей и умолял Рутенберга позаботиться о своём здоровье и немедленно отказаться от чрезмерного курения.

Финал великой жизни

Не мог Рутенберг уйти из общественной жизни, не высказав ишуву и миру своё слово и кредо. В дни вынужденного исчезновения он планировал последнюю драматическую акцию. И 7 ноября 1940 года он созвал многочисленную пресс-конференцию в гостинице «Царь Давид» в Иерусалиме. Когда он шаткой походкой вошёл в фойе, его окружила толпа журналистов и фотокорреспондентов. Вспышки фотоколб и щелчки камер заполнили помещение. Его на мгновение ослепило, и он остановился, чтобы не упасть. Находившийся недалеко от него Кацнельсон сразу оценил ситуацию и взял Рутенберга за руку.

— Спасибо, друг, — тихо произнёс Пинхас.

Берл услышал его и, кивнув головой, слегка подтолкнул вперёд. Рутенберг миновал украшенный в стиле викторианской эпохи вестибюль, вошёл в зал и опустился в стоящее перед рядами стульев кресло. Люди усаживались, с любопытством смотря на него. Они не понимали, что хочет сказать им этот больной человек, более двух месяцев назад оставивший свой пост. Ему предоставили слово, и он с трудом поднялся с кресла, держа в руках несколько листов бумаги.

— Дамы и господа, товарищи! — произнёс он, усилием выговаривая слова. — Я назвал мою сегодняшнюю речь «Ишуву». В ней я хочу подвести итог своему одиннадцатимесячному президентству в Национальном комитете.

В зале повисла тишина. Он почувствовал на себе пронзительные взоры людей и начал говорить. Он сказал о единстве, которое одно спасёт и сохранит ишув, о партийности, которая разрывает его на части. Он заявил, что необходимо создать режим, который откажется от формальных правил демократии и партийного регистра. Он заговорил о Гистадруте и о его достижениях, о том, что помог ему в начале пути, когда был подрядчиком правительства при прокладке дороги Тверия — Цемах. Но сейчас Гистадрут обладает значительной властью и попирает права других евреев страны. Еврейское агентство Сохнут — это «высшее учреждение мирового иудейства», сердце которого в Эрец-Исраэль. Но ишуву нужно, чтобы его Национальный комитет, стал единственным и полномочным инструментом и не существовал как фиктивное учреждение, привязанное к Еврейскому агентству. Вместо деятелей и представителей партий следует назначить энергичных и способных людей и вручить им все полномочия. Национальный комитет сосредоточит в своих руках деньги для помощи и распределит их. Он позаботится о распределении работы и финансировании хозяйства и промышленности для оздоровления экономики ишува.

Он закончил выступление и устало опустился в кресло. В зале раздались аплодисменты и возгласы возмущения. Но ему уже было безразлично. Его общественная жизнь подошла к концу. Он сказал всё, что хотел сказать, со всей волнующей мощью. Потому что любил эту страну и желал ей помочь перед уходом в небытие. Автомобиль ждал его у парадного входа в гостиницу. В тот же день он вернулся в Хайфу.

Его драматическая речь была опубликована всеми газетами, и не оставила ишув равнодушным. Он получил десятки писем поддержки и пожеланий здоровья. Резкие и откровенные слова, его серьёзный анализ и смелые выводы вызвали бурю в обществе и разожгли разногласия между группировками. Они вышли за пределы страны и заняли еврейскую и сионистскую прессу во всём мире. Но Рутенберг уже не реагировал и не отвечал на критику. С этого времени и до дня его смерти он устранился с глаз общества и голос его не будет слышен. Его болезнь сокрушит его.

Болезнь сблизила его с братом. Авраам приезжал к нему по субботам. Он докладывал Пинхасу о положении в компании, они вместе обедали и обсуждали новости.

— Абрам, я чувствую у себя во рту какой-то нарост. Он мешает мне говорить. Я боюсь, что это опухоль.

— Врачи говорят, что она доброкачественная, — неуверенно произнёс Авраам.

— А если нет? Почему тогда у меня нет сил? Давай начистоту. Какой смысл страдать и терпеть боль, вынуждать людей ухаживать за мной. Если вы скрываете правду, что болезнь неизлечима, не лучше ли положить конец своей жизни?

— Перестань, Пинхас. С тобой всё будет хорошо. Ты, конечно, болен. Но болезнь поддаётся лечению. Так утверждает Герцфельд. Я вчера ему звонил.

— Он прописал мне микстуру для горла. Я полощу его два раза в день. Он говорит, что эта чертовщина расположена так далеко, что удалить её почти невозможно. Только лечить.

— Вот видишь, тебе говорят правду, — сказал Авраам и улыбнулся. — Нужно верить в выздоровление и бороться.

Он долго лежал в своём доме, одинокий и оторванный от мира. Авраам постарался отдалить от него посетителей. Однажды он попросил Герцфельда ответить ему честно, какой у него диагноз. Тот вздохнул, посмотрел Рутенбергу в глаза и сказал, что это рак. Брат узнал об этом разговоре от Герцфельда, который позвонил ему в компанию. Когда Авраам приехал к брату, Пинхас был очень озабочен.

— Герцфельд мне сообщил, что у тебя злокачественная опухоль.

— Не верю, что ты не знал, Абрам.

— Прости меня, но у медицины есть свои тайны. Сегодня больным об этом не говорят, чтобы не подвергать организм стрессу. Да и настроение его не портить. Я представляю, как тебе сейчас тяжело. Но ведь все люди, в конце концов, умирают. Главное, не страдать от боли. Но у тебя, Пинхас, прекрасные врачи.

— Ты прав, братишка. Я вот подумал, что пришло время позвать нотариуса и написать завещание.

— Это разумно. Я знаю одного такого.

— Попроси его прийти, Абрам.

— А что ты решил написать?

— Чтобы меня похоронили в Иерусалиме на Масличной горе. Я хочу запретить называть моим именем улицы, деревни, посёлки и предприятия. Дом этот я подарю молодёжной организации. Я попрошу создать фонд Пинхаса Рутенберга и внести в него мои деньги. Часть их использовать на строительство университета.

— А твоим детям ты ничего не оставишь? — спросил Авраам.

— До войны у меня была с ними связь. Толя с женой Молли живут в Ковентри. Они приезжали в Лондон встретиться со мной. Женя в Советском Союзе. Занимался всегда биологией. Валюша сейчас в Европе. Я за неё очень волнуюсь. Не могу же я дать деньги только Толе. Пока не знаю, как поступить.

— Можешь передать им через меня, Пинхас. Война рано или поздно кончится. Я их найду. Проблема только с Женей. Он вряд ли сумеет преодолеть железный занавес.

— Возможно, так и сделаем, Абрам. Хватит об этом. Устал очень. Говорить тоже трудно.

— Тебе нужно полежать, Пинхас.

Авраам помог ему лечь в постель и вскоре ушёл, оставив его на попечении Иды.

Когда были передышки в развитии опухоли в горле, и происходило какое-то улучшение в его состоянии, он торопился сообщить об этом в Лондон и развеять надежду о возвращении Пинхаса на работу.

К середине июля 1941 года состояние Рутенберга ухудшилось. Наблюдавший его в Хайфе врач Герцфельд настоял на перевозке его в квартиру в Иерусалиме. Теперь его лечили врачи из иерусалимской больницы «Хадаса». Он уже затруднялся сходить с кровати, и каждое движение вызывало у него сильные боли. В ноябре началось сильное ухудшение. Берлу Кацнельсону передали, что он погрузился в беспамятство и, по-видимому, у него остаются считанные часы. Через месяц после этого опять началось облегчение в его состоянии. Берл даже поговорил с ним по телефону, и Рутенберг был рад услышать от него подробности о деятельности Гистадрута. Это была последняя беседа между двумя людьми, которые, несмотря на серьёзные разногласия, сохраняли друг к другу глубокую любовь. Первого января 1942 Рутенберг, предчувствуя кончину, направил Берлу свою машину и водителя, чтобы проститься с ним. Когда Кацнельсон приехал, он был погружён в глубокое усыпление. В субботу третьего января на рассвете Рутенберг скончался. Из-за сильной снежной бури Моше Черток посоветовал Берлу приехать в Иерусалим на следующий день, в воскресенье, на похороны. На проводы Рутенберга в последний путь Берлу из-за снежных заносов прибыть так и не удалось. На Масличную гору, где по его завещанию он просил его похоронить, пришли сотни людей. Суровая погода затрудняла движение и не дала возможность многим добраться до кладбища. По его же просьбе, на церемонии прощания не слышались надгробные слова и на могилу не были возложены цветы. Лишь сыновья его брата, Александр и Давид, прочитали кадиш над его открытой могилой.

Первого января 1920 года в Иерусалиме тоже бушевала снежная буря. Помощь потерпевшим от заносов и холодов стала первым делом Рутенберга. Так замкнулся второй круг его жизни.

Примечания

1

Йом Кипур — судный день (иврит).

2

Бе шана ха-баа бе-Иерушалаим — в следующем году в Иерусалиме (иврит).

3

Omnia mea mecum porto — всё своё ношу с собой (лат.).

4

Бе-эзрат ха-Шем — с Б-жей помощью (иврит).

5

Дорога в ад выложена благими намерениями — (англ.).

Content

Пётр Азарэль
Две жизни Пинхаса Рутенберга

Книга I. Предназначение

Часть I

Глава I. Революция, которая не состоялась

Ромны

1

2

3

Технологический институт

1

2

3

4

5

Боевое крещение революционера

1

2

3

4

5

Ольга

1

2

3

4

5

Гапон

1

2

3

4

5

Глава II. Страсти по Гапону

Первая эмиграция

1

2

3

4

«Джон Графтон»

1

2

3

4

5

Предательство Гапона

1

2

3

4

Казнь

1

2

3

Конфликт с руководством партии

1

2

3

4

Глава III. Прекрасная Италия

У Горького на Капри

1

2

3

Генуя

1

2

Рукопись

1

2

3

4

В поисках себя

1

2

3

Разоблачение Азефа

1

2

3

Глава IV. Жизнь по Галахе

Уроки Мандельберга

1

2

Рахель

1

2

3

Обряд возвращения

1

2

3

Эмилия

1

2

3

4

Угольное дело

1

2

3

4

Глава V. Инженер

Амфитеатров

В Генуе с Горьким

Милан. Электрическая компания

1

2

3

Анжелика Балабанова и Бенито Муссолини

1

2

3

Патент

1

2

3

Часть II

Глава I. Великая война

Своё государство

1

2

3

Pro causa ebraica

1

2

3

В Бордо

1

2

Эдмон де Ротшильд

1

2

3

Аристид Бриан

Парижские встречи

1

2

В Лондоне

1

2

3

4

Хаим Вейцман и Ахад-ха-Ам

1

2

Глава II. Еврейский легион

В Женеве

В Риме

1

2

В Берлине

Альберт Эйнштейн

Persona non grata

1

2

3

Зеэв Жаботинский

1

2

3

Глава III. Америка

Ист-Сайд

Хаим Житловский

Бен-Гурион и Бен-Цви

Американский Еврейский конгресс

1

2

3

Осип Дымов

Лев Троцкий

Февральская революция

1

2

3

Глава IV. Опять в России

Савинков и Пальчинский

Предательство большевиков

1

2

Корниловский мятеж

Помощник губернатора

1

2

3

Октябрьский переворот

1

2

3

В Зимнем дворце

1

2

3

4

Арест Временного правительства

В Петропавловской крепости

1

2

3

Освобождение

1

2

Глава V. И вечный бой

В Москве

1

2

Из Киева в Одессу

1

2

3

В Одессе

1

2

Бегство союзников

1

2

На острове Халки

1

2

3

Версальский мир

1

2

3

4

5

Книга II. Воплощение

Часть I

Глава I. Специалист Сионистской комиссии

Яффо

Яркон

Меир Дизенгоф

Путь на Кинерет

Долина Хула

Глава II. Первые испытания

Иерусалим

Герберт Сэмюэл

Погром в Иерусалиме

Свидетель

Глава III. Проект Рутенберга

Заседание Сионистской комиссии

Дорога Тверия — Цемах

Северная граница Эрец-Исраэль

Переговоры о концессиях

Глава IV. Уинстон Черчилль

Каирская конференция

В Иерусалиме

Поездки с Рутенбергом

В Петах-Тикве и Ришон-ле-Ционе

Глава V. Во главе обороны ишува

Погром в Яффо

Отряд Хаганы в Тель-Авиве

Заботы Сэмюэла

Часть II

Глава I. Капитал для электрической компании

Получение концессий

Обещание Ротшильда

Встречи в Нью-Йорке

Глава II. Концессии в опасности

Буря в Великобритании

В Вестминстере

Конфликт с Вейцманом

Глава III. Электрическая компания Яффо

Арабский бойкот на Ярконе

Электростанция в Яффо

Свет на улицах города

Иерусалимская концессия Мавроматиса

Глава IV. Компания на Иордане

Первые вкладчики

Договор с Плумером

Трудное решение

Ссуда

Лорд Рединг

Глава V. Земля на другом берегу

Пиня

У Абдаллы

Поздняя любовь

Договор о земле

Нахараим

Часть III

Глава I. Во главе национального комитета

Погром «Теша бэ-Ав»

Во имя ишува

Ультиматум

Инициатива Магнеса — Филби

Лондонские встречи

Глава II. План Рутенберга

Рождение плана

Несколько дней в Париже

Отклонение плана Рутенберга

Уход из Национального комитета

Глава III. Энергия для Эрец-Исраэль

Наводнение в Нахараим

Триумф

Электростанция на Хуле

Глава IV. Трансиордания для евреев

Земли эмира

Спасение евреев Германии

Конец большой корпорации

Глава V. Соглашения с ревизионистами

Первые попытки Рутенберга

Переговоры Жаботинского и Бен-Гуриона

Провал соглашений

Электростанции в Хайфе и Тель-Авиве

Часть IV

Глава I. Арабское восстание

Инициатива пятерых

Соглашение с Абдаллой

Инициатива Сэмюэла

Миротворец

Комиссия лорда Пиля

Раздел страны не состоялся

Глава II. Сильный человек ишува

Белая книга Макдональда

Триумвират

Тайная встреча с Муссолини

Президент Национального комитета

Глава III. В конце пути

Корпорация — последняя попытка

Ещё одна поездка в Лондон

И снова уход

Финал великой жизни

Примечания