Георгий Чистяков

Post scriptum

© Левит С.Я., автор проекта «Humanitas», составитель серии, 2022

© Чистяков П.Г., составление тома, 2022

© Чистяков П.Г., Чистякова Н.А., правообладатели, 2022

© Издательство «Центр гуманитарных инициатив», 2022

От составителя

Дорогие друзья! В 2019 году вышел в свет девятый том трудов священника Георгия Чистякова (1953–2007). Мы считали этот том последним, полагая, что практически все тексты отца уже увидели свет. Но со временем оказалось, что это не так: при разборе архива неожиданно нашлось еще несколько очень интересных ранних текстов. Было бы непростительной ошибкой не познакомить с ними читателей, ценящих и любящих отцовские труды, поэтому мы задумали обновленный вариант девятого тома. Но в процессе работы стало понятно, что просто дополнить его новыми материалами не получится: в своей совокупности эти тексты составили практически половину тома. Поэтому мы приняли решение отказаться от публикации бесед о богослужении, уже увидевших свет, и в первой части тома поместить ранее неизданные тексты, написанные в семидесятые, восьмидесятые и в самом начале девяностых годов.

Прежде всего, мы знакомим читателей с курсовой работой Георгия Чистякова «Проблема тираннии в греческой историографии конца V в. до н. э», написанной им на четвертом курсе. К тексту курсовой работы прилагается доклад, сделанный на семинаре у Алексея Федоровича Лосева и Азы Алибековны Тахо-Годи – тогда Алексей Федорович высоко оценил эту научную работу. Без сомнения, оба эти текста должны были войти в состав тома научных работ Георгия Чистякова «Труды по античной истории», вышедшего в свет в 2016 году, – но в то время эти тексты еще не были обнаружены (хотя об их существовании, разумеется, было известно). Для лучшего восприятия курсовой работы мы сочли полезным переиздать четыре статьи отца, ранее опубликованные в Научном томе наряду с дипломной работой, кандидатской диссертацией и переводами Плутарха, а также – две небольших работы, напечатанные более тридцати лет назад в малотиражных сборниках.

Таким образом, первый раздел этой книги дополняет Научный том.

Совсем недавно среди отцовских бумаг была обнаружена тетрадь с его произведением, пожалуй, довольно неожиданным для читателя – мистической повестью «Меандры», написанной им в студенческие годы – в 1973 году. Без сомнения, это произведение создано под влиянием «Драматической симфонии» Андрея Белого – многочисленные аллюзии на нее с легкостью угадываются, как и целый ряд биографических обстоятельств. В отцовском архиве сохранились и первые две главы второй редакции этой повести – она озаглавлена «Смех богов» и посвящена Николаю Витальевичу Шабурову – сокурснику и близкому другу отца. Эта редакция осталась незавершенной, поэтому мы знакомим читателя лишь с теми ее фрагментами, которые существенно отличаются от первой редакции, к слову, посвященной Елене Александровне Яновской – глубокому знатоку Серебряного века и, в сущности, младшей современнице поэтов той эпохи. Дружбу с ней отец очень ценил, а воспоминания о ней можно найти среди его эссе.

Для воссоздания контекста мы публикуем подборку стихотворений и два текста, ранее уже увидевших свет – сборники заметок «Отрывки» и «Pensée»: работа над ними была начата в то же время – в 1973 году. Здесь же помещены «Записки пилигрима» – рассказ отца о его путешествии в Ярославскую область, на родину поэтессы Юлии Жадовской. Написанная в 1988 году страничка воспоминаний возвращает нас в эпоху Оттепели, когда из тюрем и ссылок возвращались репрессированные и когда пятилетний Егор Чистяков узнал от родителей и бабушки, «кто такие враги народа»…

Завершают этот раздел дневниковые записи отца 1980-х годов; символично, что оканчиваются они повествованием о смерти и похоронах Алексея Федоровича Лосева. Публикуя эти фрагменты, мы стремимся познакомить читателя с неизвестным и, пожалуй, для многих непривычным образом совсем молодого Георгия Чистякова – историка, филолога и поэта.

К архивному разделу прилагаются два любопытных материала. Первый – неожиданный не только для читателя, но и для составителя текст, условно названный нами «Бокщанинианой» – яркая и острая пародия на лекции доцента исторического факультета Московского университета – Анатолия Георгиевича Бокщанина. Отец и его друзья в годы учебы на истфаке постоянно обсуждали его довольно курьезные высказывания – в результате и появилась эта пародия, отчасти напоминающая «Пестрые рассказы» Элиана. Благодаря этим зарисовкам читатель может познакомиться с особенностями университетского житья-бытья тех лет. Впрочем, строго говоря, это не вполне пародия – кроме шуток, высмеивающих перлы этого своеобразного лектора, встречаются и его подлинные высказывания. Впрочем, не буду много говорить о том, что мне самому не довелось видеть и слышать – об этом остроумном произведении в своих комментариях к нему расскажет очевидец – Николай Витальевич Шабуров.

Второй текст – беглые, конспективные записи реплик Аристида Ивановича Доватура – драгоценные материальные следы бесед молодого Георгия Чистякова со своим наставником в его ленинградском «коммунальном» жилье. Записи снабжены подробным комментарием, без чего публикация подобного рода документов невозможна.

Последний и самый масштабный раздел книги посвящен воспоминаниям об отце Георгии. Значительная часть этих текстов была опубликована на страницах Интернета – в личных блогах, на сайте храма Космы и Дамиана в Шубине, в СМИ. Первые тексты – это некрологи, которые были написаны летом 2007 года – в память об ушедшем друге, коллеге, учителе, духовном отце.

Здесь же собраны тексты выступлений на вечерах памяти отца Георгия, презентациях его книг в Культурном центре «Покровские ворота» (3 февраля 2016 года и 21 сентября 2017 года) и конференциях, посвященных новозаветным исследованиям и проходящих в стенах Российского государственного гуманитарного университета, где отец Георгий преподавал несколько лет в конце 1990-х годов (конференции 2010, 2011, 2015 годов).

Некоторые воспоминания написаны специально для этого сборника. Среди них – рассказы о детстве Георгия Петровича, написанные его младшей сестрой Варварой Петровной Чистяковой, и воспоминания профессора Московской консерватории и духовной дочери отца Георгия – Евгении Ивановны Чигарёвой. Воспоминаниями о своем ученике и младшем коллеге – Егоре, как она его называла, – с нами поделилась Аза Алибековна Тахо-Годи.

Мы благодарим всех, кто сохранил в памяти светлый образ священника Георгия Чистякова, смог облечь в слова эти воспоминания – иногда непростые, – кто молился и молится о нем и о всей нашей семье.

Петр Георгиевич Чистяков,

доцент Учебно-научного центра изучения религий

Российского государственного гуманитарного университета

Москва, весна 2021 г.

Пастырская беседа в церкви свв. Космы и Дамиана в Шубине.

Москва, 1990-е годы

Труды по классической филологии

Проблема тираннии в греческой историографии конца V в. до н. э.*

Введение

Каждый исследователь греческих тиранний неминуемо встает перед вопросом об отношении к настоящему явлению на разных этапах развития греческой историографии. Отношение это было различным и всегда зависело, во-первых, от эпохи, а, во-вторых, от общественной ориентации каждого автора.

Ни Гомер, ни Гесиод[1] не знают слова «тиранн». Фактически первое упоминание о тираннах мы находим в известном фр. 22 Архилоха[2], где тиранния названа μεγάλη и оценивается как весьма значительное явление. Лирические поэты, по сути дела бывшие современниками старшей тираннии, отражают в целом аристократическую точку зрения[3]. Современные им песни из народных сборников говорят о тираннах совсем в иных словах[4].

Положительное, в основном, отношение к тираннам рисует народная традиция[5].

Геродот представляет другую эпоху. Однако основой его понимания тираннии явилось отражение взглядов, унаследованных им от аристократической и народной традиций[6]. Его собственная точка зрения тяготеет к классическим взглядам на тираннию Афинской демократии и является отрицательной[7], в чем он смыкается с Эсхилом [8].

Новую эпоху представляют Фукидид, Софокл и Еврипид, в творчестве которых впервые появляется целостная оценка тираннии, как общественного явления.

Последующая эпоха характеризуется развитием монархических тенденций в историографии и, с другой стороны, появлением учения об абстрактной, не обусловленной исторически, тираннии, сформулированного Платоном[9].

Различия в отношении к тираннии, в понимании ее происхождения и сущности выявлялись, в первую очередь, в изменении значения слов группы τύραννος и τυραννίς, на анализе чего следует базироваться при рассмотрении данной проблемы.

Эпоха Фукидида представляется в этом контексте особенно интересной. Ранняя тиранния уже ушла в прошлое. Она рассматривается ретроспективно. С другой стороны, младшая тиранния еще не успела достичь большего развития. Таким образом, Фукидид и его современники, уже воспринимающие старшую тираннию в целом, в сущности почти ничего не знают о младшей тираннии, которая в это время только зарождалась. Вместе с тем, тема тираннии становится необычайно популярной; самые разные авторы обращаются к образу тиранна при оценке современных им политических явлений. Это делает их взгляды базой для всей более поздней историографии: они становятся особенно интересными для оценки старшей тираннии и помогают понять, в каких условиях возникли аналогии между старшей и младшей тиранниями, давшие это имя последней.

Тиранния, как предмет размышлений Фукидида и его современников, в первую очередь Софокла и Еврипида, является предметом настоящей работы. Эти размышления в свою очередь отражают те взгляды на тираннию, которые бытовали в греческом обществе конца V века до н. э.

Все переводы текстов греческих писателей выполнены автором работы, чего потребовала специфика нашего цитирования, сделавшая невозможным воспользоваться существующими переводами даже в тех случаях, когда приводимые отрывки достигают значительной величины.

Следуя примеру С.И.Соболевского и руководствуясь необходимостью строгого разграничения между античным и современным значением слова «тиранн», мы пишем его через двойное «н».

Образ тиранна в греческой политической терминологии конца V века до н. э

Фукидид употребляет слова комплекса τύραννος, τυραννίς в трех значениях:

1. Обозначая раннегреческую тираннию и власть тиранна (Поликрата, Феагена, Писистрата и др.);

2. Для характеристики власти Афин над своими союзниками;

3. Говоря о той власти, в стремлении к которой обвиняли Алкивиада (IV, 15, 4), в этом значении данное слово употреблено всего один раз, однако это вполне согласуется с той характеристикой, которая дана приблизительно в то же время Аристофаном в комедии Vespae (508–522).

Чтобы понять, каковы были взгляды Фукидида на природу раннегреческой тираннии, и что это привело к тому, что Афины получили наименование πόλις τύραννος, необходимо тщательно проанализировать значение самого слова τύραννος в языке Фукидида и его современников, т. е. Софокла и Еврипида. Обращение к материалу двух последних авторов, безусловно, вполне закономерно. Еще Демосфен отмечал, что Софокл в своих трагедиях говорит о современных ему проблемах (IX, 418) и приводил в качестве примера «Антигону», как образец гражданского начала в литературе. Использование Софоклом политической терминологии современной ему эпохи отмечено А.Лонгом[10].

того, чтобы понять его трагедии полностью, их следует читать параллельно с историей Пелопоннесской войны[11]. Наконец, вопрос о близости взглядов Фукидида и Еврипида[12] давно уже дискутируется в науке. Особенный интерес в этой связи приобретает наблюдение Э.Делебека[13] о близости политических воззрений этих авторов. Э.Делебек высказывает предположение о наличии у них ряда параллельных мест и точек зрения. Во всяком случае, привлекать богатый материал греческой трагедии для оценки характерных особенностей политической терминологии необходимо.

Геродот для обозначения власти представителя раннегреческой тираннии употребляет три термина: τύραννος (в подавляющем большинстве случаев, 67 раз), μόναρχος (5 раз) и βασιλεύς (9 раз). На этом основании А.И.Доватур[14] делает вывод о том, что слово τύραννος в эпоху Геродота стало единственным стабильным термином для обозначения власти тиранна. У Фукидида такое употребление слова τύραννος принимает еще более устоявшееся значение: оно становится постоянной и необходимо наличествующей характеристикой для тиранна и таким образом получает объективное значение титула: Πολυκράτης ὁ Σαμίων τύραννος (ΙIΙ, 104, 2), ὑπт Γέλωνος τυράννου Συρακουσίων (VI, 4, 2), Ἀναξίλας Ῥηγίνων τύραννος (VI, 4, 6) и др. Подобное явление мы наблюдаем множество раз у Еврипида: Φθίας τυράννους (Andr. 202), τύραννος Φρυγῶν (Andr. 204), τύραννον Βιστόνων (Alc. 1022), Μυκηναίῳ τυράννῳ (Her. 388) и др. Слово τύραννος с указанием области или народа употребляемся у Еврипида 13 раз. Причем у него даже появляется выражение τῆς γῆς τύραννος (El. 4, Andr. 664, Ion. 1592 и др.).

Обращает на себя внимание то, что Фукидид, хотя и с самого начала устанавливает разницу между тираннией и царской властью (Thuc. I, 13, 1), само понимание тираннии как таковой сближает с властью царя. Во-первых, Фукидид ни разу не говорит о насильственном захвате власти, который характеризует тираннов у большинства предшествующих авторов, в этом он полностью согласуется с Софоклом и Еврипидом, которые тоже нигде о захвате власти не говорят. Во-вторых, у Фукидида не отрицается нигде наследственный характер тираннии. Правда, он подчеркивает, что βασιλεῖαι были наследственными, и говорит πρότερον δὲ ἦσαν ἐπὶ ῥητοῖς γέρασι πατρικαῖ βασιλεῖαι («ранее же были наследственные царствования на основе определенных привилегий»; I, 13, 1). В этой фразе однако подчеркивается в первую очередь не наследственный характер власти, а некоторая ее ограниченность (ἐπὶ ῥητοῖς γέρασι).

Попытаемся рассмотреть эти положения на основе текстов Софокла и Еврипида.

Софокл употребляет слова комплекса τύραννος 26 раз в сохранившихся трагедиях и 6 раз в имеющихся в нашем распоряжении фрагментах; отсутствуют они в одном лишь «Филоктете».

Как правило, слово τύραννος представляет собой синоним к βασιλεύς не только применительно к Эдипу (OT. 408, 922, 940) или к его сыновьям (OC. 450, 1340), но и к Лаю (ОТ. 128, 535, 800, 1095) и Эвриту (Thrach. 815), поэтому попытки связать слово «тиранн» с одним лишь Эдипом с самого начала неосновательны. На отождествление слов τύραννος и βασιλεύς указывает пассаж из «Аянта», где место, на котором восседают греческие вожди, названо τυραννικός κύκλος (А749). В целом здесь проявляется та же тенденция, что и у Фукидида, который склонен, безусловно, понимать тираннию как единоличную власть без привнесения особого оттенка. В поэтическом языке Софокла слово τύραννος просто-напросто приобретает значение, близкое к слову βασιλεύς. Показателен фрагмент № 85, где говорится εἶτα τῆς ὑπερτάτης τυραννίδος θακοῦσιν ἀγχίστην ἕδραν («и кроме того восседают на прекрасном седалище превосходящей всё тираннии»; 85, 3). Однако если мы обратимся к местам, в которых можно усмотреть высказывания политического характера, значение слова τύραννος несколько изменится. В «Аянте» Софокл замечает: τόν τοι τύραννον εὐσεβεῖν οὐ ῥάδιον («нелегко ведь быть праведным тиранну»; 1350). Креонт в «Эдипе» говорит, что никогда не стремился стать тиран-ном, поскольку именно так поступил бы каждый, наделенный благоразумием (σωφρονεῖν; ОТ. 587–589). Эта точка зрения базируется на противопоставлении таких понятии, как τυραννίς и ἀλυπὴ ἀρχή καὶ δυναστεῖα, «тиранния» и «неудручающая власть и владычество». Δυναστεῖα в политическом языке может быть и синонимом олигархии, что часто можно встретить у Фукидида и особенно – у Платона.

Таким образом, в руках тиранна, вероятно, концентрируется слишком большая власть для того, чтобы обладающий ею сохранил σωφροσύνη и не сделался несправедлив. Тиранн – это κράτιστος ἀνήρ (OT. 1525). Деньги и тиранния – орудия, превосходящие всё в исполненной соперничества жизни (ὦ πλοῦτε καὶ τυραννὶ καὶ τέχνη τέχνης ὑπερφέρουσα τῶ πολυζήλῳ βίῳ; ОТ. 380–381), они движут корыстолюбием (κέρδος) и порождают необыкновенную зависть (φθόνος). С этим весьма сходно утверждение Фукидида о том, что τυράννοι τε ὅσοι ἦσαν ἐν ταῖς Ἑλληνικαῖς πόλεσι, τὸ ἐφ' ἑαυτῶν μόνον προορώμενοι ἔς τε τὸ σῶμα καὶ ἐς τὸ τὸν ἴδιον οἶκον αὔξειν («все тиранны, которые были в городах эллинов, заботились только о самих себе в отношении личности и процветания хозяйства»; I, 17, 1). Обращение к таким заботам – следствие получения тираннии. Таким образом, под тираннией понимается власть, излишне сосредоточенная в руках одного человека. Аналогично утверждение Еврипида о том, что Μεγάλη τυραννίς ανδρί τέκνα καὶ γυνή (fr. 543).

Замечание Б.Нокса[15] о том, что Лай называется тиранном, потому что его власть, характер которой за давностью забылся, отождествляется с властью Эдипа, представляется в этом свете несколько натянутым. Софокл осуждает не тираннию как таковую, а последствия ее получения. Тем не менее, остается один пассаж, не укладывающийся в рамки разработанной схемы. Это знаменитый хор ὕβρις φυτεύει τύραννον (ОТ. 873). На основании его рассмотрения М.Эрл[16] утверждал, что здесь содержится осуждение единовластия Перикла, а вся трагедия посвящена проблеме положительного героя Эдипа-Перикла, совершающего ряд проступков вследствие сосредоточившейся в его руках необъятной власти. Он опирался при этом на сообщение Плутарха о том, что тиранном назвал Перикла комедиограф Кратин (Plut. Per. 3), а его учитель Дамон имел прозвище φιλοτύραννος (Ibidem. 4), наконец, что сторонников Перикла многие именовали «новыми Писистратидами» (Ibidem. 16) и т. д. Эта точка зрения, всецело базирующаяся на сообщениях Плутарха, представляется несколько натянутой. Во-первых, отождествление Эдипа и Перикла, безусловно, было бы отмечено античной традицией и в первую очередь Аристотелем, который вряд ли избрал бы «Эдипа» в этом случае, как образец совершенной драмы. Во-вторых, для обобщенно мыслящего Софокла было бы удивительным избрание такой темы, сходной, конечно, не по существу, а по форме с проблематикой Аристофана. Наконец, Плутарх, исходивший из самых противоречивых источников, не может служить единственным свидетелем, а, главное, само наименование Перикла в определенных кругах тиранном еще не говорит о том, что этому должен был следовать Софокл. Несколько более интересным представляется мнение Б.Нокса[17], который считает образ Эдипа своеобразным олицетворением афинского демоса и сближает таким образом проблему Οιδίπους τύραννος с проблемой πόλις τύραννος. Он ссылается на Аристофана, говорящего во «Всадниках»: ὦ Δῆμε, καλήν γ' ἔχεις ἀρχήν, ὅτε πάντες ἄνθρωποι δεδίασι σ' ὥσπερ ἄνδρα τύραννον (Arist. Equites. 1119–1122). «Демос, ты обладаешь прекрасной властью, вследствие чего тебя боятся все люди, словно мужа тиранна».

Сопоставлять этот пассаж с выражением πόλις τύραννος у Фукидида бессмысленно. Фукидид говорит о власти Афин над союзниками, а Аристофан – о той власти, которой обладает падкий на лесть демос в отношении индивида, в данном случае – Клеона. В одном случае власть города в целом, в другом – власть демоса над теми, кто пытаются противостоять или угождать ему. Отождествить демос этого пассажа с Эдипом, конечно, заманчиво. Отрицательные качества как Эдипа, так и афинского демоса – следствие их исключительного положения, однако, на наш взгляд, трудно предположить, что Софокл был столь конкретен в своем изобразительном мастерстве. Если между Эдипом и афинским демосом и можно провести какие-либо параллели, то не в концепции всей трагедии, а всего лишь в отдельных замечаниях или намеках, и, главное, не опираясь при этом на πόλις τύραννος у Фукидида.

Попробуем рассмотреть хор ὕβρις φυτεύει τύραννον в контексте и выяснить, какую психологическую нагрузку он несет.

Стасим второй (стихи 863–910)

Строфа 1. «О, если бы мне досталась судьба сосуществовать с чистотой слов и каждого дела, что установлена возвышенными законами, порожденными в небесном эфире, которые один лишь отец Олимп, а не смертная природа мужей, породил, чтобы никогда не усыпило их забвение; в них великий бог, и они не устареют».

Антистрофа 1. «Ярость образует тиранна, ярость, когда она, переполненная многим и не полезна и непереносима; поднявшись выше всего, она низвергается в крутую участь, откуда выбраться невозможно. Пускай божество никогда не сочтет нужным для города прекратить борьбу. И пускай никогда сдерживающее божество не оставит свою защиту».

Строфа 2. «Если некто, перешедший границы превосходства в действиях и слове, не боится справедливости и не почитает изображения божеств, то его постигнет плохая судьба, благодаря пагубной гордости, если он будет несправедливо извлекать выгоду, будет совершать нечестивые дела и приступать к неприкосновенному. Сколь же велик этот муж со всем этим, чтобы защитить свою душу от копья богов? Ибо, если такого рода поступки почитаются, зачем мне нужно продолжать хор?»

Антистрофа 2. «Я пока еще не поклонюсь в неприкосновенной середине земли, ни в храме в Абах, ни в Олимпии, если вот эти указания не будут согласовываться с делами всех смертных. Но, о владычествующий, если ты справедливо внимаешь, властвующий надо всем, то не скроется он от твоей бессмертной и вечной власти. Ибо уже отвергнуты забывающиеся предсказания о Лае, нигде не видно, чтобы воздавались почести Аполлону. Исчезает божественное».

Основное содержание стасима сосредоточено в противопоставлении вечных и божественных законов делам, которые совершает тиранн. Возникает рад вопросов: что же такое νόμοι ὑψίποδες, кто же этот τύραννος или τὶς ἀνήρ и какова направленность хора. Обращает на себя внимание, что стасим мало связан с развитием трагедии, что вообще характерно для Софокла. Конечно, ὕβρις может характеризовать Эдипа, но уже упреки, содержащиеся во второй строфе, к нему не могут иметь отношения, поскольку τὶς – ὑπέροπτα χερσὶν ἢ λόγῳ πορεύεται; 2. Δίκας ἀφόβητος; 3. οὐδὲ δαιμόνων ἕδη σέβων; 4. μὴ τὸ κέρδος κερδανεῖ δικαίως; 5. τῶν ἀσέπτων ἔρξεται; 6. τῶν ἀθίκτων ἕξεται ματᾴζων. Таким образом, остается сделать заключение, что не Эдип – герой этого стасима. Эти обвинения, а особенно указание на непочитание изображений божеств заставляет вспомнить совсем не о Перикле или афинском демосе, а об Алкивиаде[18]. Недаром Фукидид замечает, что многие боялись, что Алкивиад намеревается установить тираннию (VI, 15, 4) и что его ἐπιθυμίαι не соответствовали его возможностям (ταῖς ἐπιθυμίαις μείζοσιν ἢ κατὰ τὴν ὑπάρχουσαν οὐσίαν ἐχρῆτο; VI, 15, 3), что и погубило впоследствии афинское государство, и связывает рассказ о разбитии герм с экскурсом в историю Писистратидов (VI, 53 сл.).

В качестве параллельного места к разбираемому хору можно привести слова Фукидида по поводу деятельности Алкивиада: «Народ был знаком по слухам, сколь тяжелой стала в конце своем тиранния Писистрата и его сыновей, и сверх того, что она была низвергнута не ими самими и не Гармодием, а при помощи лакедемонян, и вечно пугался и всё принимал недоверчиво» (VI, 53, 3; ἐφοβεῖτο αἰεὶ καὶ πάντα ὑπόπτως ἐλάμβανεν). Γлавы 60 и 61 тоже богаты материалом для сравнения с настоящим хором. Всё это напоминает утверждение Аристофана о том, что на агоре только и говорят о тираннии такие лица, как ὁ πωλῶν τας μεμβράδας ἡ λαχανόπωλις, ἡ πόρνη (Vespae. 514, 517, 520), т. е. продавец рыбешки, торговка зеленью и распутница. Последняя, по словам раба Ксанфии, заявляет εἰ τὴν Ἱππίου καθίσαμαι τυραννίδα (Vespae. 522). Воспоминания о тираннии были живы, несмотря на то, что сам Аристофан там же замечает ἐγὼ οὐκ ἤκουσα τοὔνομ' οὐδὲ πεντήκοντ' ἐτῶν (Vespae. 510), а Алкивиад защищает себя от обвинений в стремлении к тираннии, ссылаясь на то, что Алкмеониды всегда были враждебно настроены по отношению к тираннам (VI, 89, 4). То есть, прибегая к старому аргументу, наконец сам Фукидид почерпнул, как это будет показано, рассказ об убийстве Гиппарха из устного источника, что говорит о сохранении прочной традиции о времени Писистратидов. Более того, всякое упоминание о тираннии упиралось именно в эту традицию, что весьма красноречиво показано Аристофаном в цитированном месте.

Хор выражает традиционные, бытующие в обществе взгляды; картина тираннии, нарисованная хором, вполне соответствует афинской демократической традиции, которой воззрения Софокла не соответствуют.

Следует обратить внимание на то, что общий характер высказываний поэта отражает не его собственные, а характерные для общества взгляды. Позицию самого Софокла, наоборот, можно усмотреть в соответствующей его взглядам терминологии. Этим, как нам представляется, следует объяснять некоторое расхождение в понимании слова τύραννος в разных пассажах Софокла. Во всяком случае, стасим ὕβρις φυτεύει τύραννον безусловно следует рассматривать не как осуждение тираннии, а как отражение тех смутных предчувствий и ожиданий афинян в то время, когда в связи с настоящей политической ситуацией в Афинах все, по свидетельствам Фукидида и Аристофана, вспомнили о тираннии. Во всяком случае, на основании сделанных наблюдений от отождествления тиранна в стасиме с афинским демосом приходится отказаться.

Несколько иную картину представляет собой словоупотребление у Еврипида. Во-первых, комплекс τύραννος употребляется им более 100 раз, т. е. приблизительно в четыре раза больше, чем у Софокла; даже если сделать скидку на количество сохранившихся строк, соотношение останется приблизительно два к одному.

Слово τύραννος принимает характер титула: τύραννα σκῆπτρα καὶ θρόνους λαβεῖν (Eur. Tr. 495, 20), выражение τύραννος τῆς γῆς становится формулой, как это было показано выше. Появляется устойчивое выражение δόμος τυράννων, которое обозначает царский дворец. В таком виде оно встречается Hipp. 870, Med. 1298, Or. 1456, Andr. 303. Другим его видоизменением является сочетание δόμος τυραννικός (Hec. 55, Med. 739–740, 1356, Or. 1355, Phoen. 157), дважды слово τύραννος употребляется со словом δόμος в качестве прилагательного (El. 516–517, 478). В «Финикиянках» хор радостно приветствует Поли-ника: ὦ συγγένεια τῶν Ἀγήνορος τέκνων ἐμῶν τυράννων. Адраст и Полиник сами себя называют тираннами (Sup. 166, Phoen. 483), наконец, в «Елене» слова τύραννος и βασιλεύς употребляются в соседних строках для того, чтобы избежать тавтологии.

Интересной чертой словоупотребления Еврипида следует счесть то, что слово τύραννος довольно широко применяется к женщинам, уже, безусловно, обозначая не их власть, а положение. В «Медее» Главка названа νύμφη τύραννος (Med. 1066), μακαρία τύραννος (Med. 957), Креуса в «Ионе» тоже называется τύραννος. Гекуба в «Троянках» произносит интересную фразу: ἦμεν τύραννος κἀς τύρανν΄ ἐγημάμην (Tr. 471). Tύραννος ἦ ποτ΄ ἀλλὰ νῦν δούλη («я была тиранном, а теперь я твоя рабыня»; Hec. 809). Τυραννίς здесь противопоставляется δουλοσύνη, но тоже не в смысле власти, а в отношении достоинства.

Несколько раз Еврипид сопоставляет слово τύραννος со словом ὄλβος. Тираннии присуще счастье (Her. 644, Med. 740, Alc. 286 et cet.).

Тиранн – εὐδαίμων (ἀνὴρ τύραννος εὐδαίμων; Sup. 166), тиранния тоже может быть εὐδαίμων (Phoen. 549, Her. 65), а сами тиранны блаженны (τυράννοι μακαρίοι; El. 708). Тиранния – это высшее благо, лучше которого может быть только φίλος σαφής (Or. 1155–1157), это μεγίστη θεῶν τυραννίς (Phoen. 506). Наконец, Гекуба, рыдающая над Астианактом, плачет о том, что он не получит ни счастья брака, ни ισόθεος τυραννίς (Tr. 1169). Конечно, здесь имеется в виду не только не тиранния в том виде, как мы привыкли ее воспринимать, но даже не идеализируемая царская власть.

Обращает на себя внимание то, что применительно к божеству термин τύραννος употреблен Еврипидом только однажды. Ἔρωτα δὲ τтν τύραννον ἀνδρῶν (Hipp. 538). Интересно, что Эсхил слово τύραννος по отношению к богам употребляет довольно часто (Pr. 222, 310, 357, 733, 759 и др.). В обращении к Аресу слово τύραννος употребляется в гомеровском Гимне VII (In Martem. 5), в Антологии (II, р. 137) и др.

Софокл применяет этот термин к богам трижды: в пеане в «Трахинянках» в обращении к Аполлону (Thrach. 216) и применительно к Зевсу (fr. 85, 3 и fr. 855, 15). Второй раз Еврипид называет Эрота тиранном в одном из фрагментов: κακίστε πάντων θεῶντε κανθρώπων (fr. 136), что заставляет предположить, что применительно к божеству слово τύραννος принимает у Еврипида значение, близкое к δεσπότης, столь для него не свойственное в других случаях.

В том, что Еврипид не употребляет слово τύραννος по отношению к богам, на наш взгляд, сказывается то, что оно становится синонимом к термину βασιλεύς, который, вероятно, в силу того, что с ним связывался строго определенный социальный смысл, применительно к богам никогда не употреблялся. Поэтому вполне закономерно то, что, называя тиранном Эрота, Еврипид следует не собственному пониманию этого слова, а как раз тому, которое бытовало на устах афинского зрителя (сравн. Arist. Vespae). Следует обратить внимание еще на одну черту: ярко отрицательными качествами наделен в «Елене» Феоклимен, он τύραννος (El. 552, 809, 817, 1058), но τύραννος был и его отец Протей (El. 4) и, конечно, терпящий от него Менелай. Таким образом, даже здесь в самом значении этого термина трудно найти оценочное звучание.

Менелай, как и другие греческие цари, τύραννος; ему же однако принадлежит следующая реплика, содержащаяся в «Елене»: τύραννος οὐδὲν πρтς βίαν στρατηλατῶν, ἑκοῦσι δ΄ ἄρξας Ἑλλάδος νεανίαις («не будучи тиранном для воинов по власти, я правил добровольно подчинившимися юношами Эллады»; El. 395–396). Πρтς βίαν (исходя из имеющейся власти), Менелай ничем не выделялся среди других, над ними он не был царем, следовательно не был тиранном, а поэтому подчинение ему было добровольным, основанным на его влиянии, а не на власти. Поэтому так именно следует понимать этот пассаж, а не противопоставлять хорошую власть Менелая плохой тираннии.

На наш взгляд, на основании рассмотренного материала можно сделать следующие выводы:

1. Как Софокл, так и Еврипид не вкладывают в само слово «тиранн» отрицательного значения и не связывают его с насильственным захватом власти[19];

2. То явление, которое обозначается ими словом τυραννίς, как правило, является изображением царской власти;

3. Слово «тиранн» приобретает объективное значение титула, носящего вполне наследственный характер;

4. Взгляды Софокла и Еврипида на тираннию не представляются традиционными или общепринятыми, поэтому в некоторых случаях можно заметить противоречия в значении слов τύραννος и τυραννίς, которые говорят о наличии нескольких традиций в понимании этого явления;

5. Необычайно широкое употребление слова τύραννος Еврипидом говорит о том, что к концу V века этот термин стал наиболее распространенным и нейтральным для обозначения единовластителя; это весьма интересно в том контексте, что материал Еврипида в значительной степени можно рассматривать как бытовой материал.

Фукидид как историк раннегреческой тираннии

Еще Маркеллин обратил внимание на то, что Фукидид понимал тираннию не так, как большинство авторов. Гермипп, по его свидетельству, утверждал (Marc. Vita Thuc. 18), что «его род происходил от тираннов Писистратидов, а поэтому он с ненавистью говорит в своем сочинении о Гармодии и Аристогитоне».

О нетрадиционном подходе говорит и сам Фукидид в начале своего рассказа о Гармодии и Аристогитоне (I, 20, 1): «люди ведь услышанное о событиях прошлого, даже по отношению к своим местам, точно так же усваивают, не проверяя (ὁμοίως ἀβασανίστος)». В заключение экскурса об убийстве Гиппарха он замечает: «я покажу в подробном рассказе, что ни все другие, ни сами Афиняне о своих тираннах и о делах прошлого ничего точного не рассказывают» (VI, 54, 1). Далее он говорит: εἰδὼς μὲν καὶ ἀκοῇ ἀκριβέστερον ἄλλων ἰσχυρίζωμαι («я утверждаю это, поскольку представлял себе и слышал достовернее других»; VI, 55, 1). Superlativus ἀκριβέστερον подчеркивает весьма ярко противопоставление точки зрения Фукидида его предшественникам и в первую очередь Геродоту, на несостоятельность воззрений которого на афинскую тираннию указывал, вероятно, Фукидид в предыдущем пассаже. Таким образом, следует поставить два вопроса:

1. Каким различным традициям следовали Фукидид и Геродот в рассказах о тиранноубийцах;

2. Каковы воззрения Фукидида на тираннию вообще, что можно понять на основе предшествующего рассмотрения политической терминологии.

Оба рассказа о тиранноубийцах у Геродота, безусловно, связаны с прославлением Алкмеонидов. Алкмеониды μισοτύραννοι (Her. V, 123), Ἀλκμαιωνίδαι δὲ ἐμφανέως ἐλευθέρωσαν… τὰς Ἀθήνας (Ibidem). Эта связь проявляется в том, что в обоих случаях эти рассказы примыкают к двум новеллам о тираннии в Сикионе, о которой говорится только в связи с выделением Алкмеонидов и которая, безусловно, изображается в качестве прообраза афинской демократии. В мероприятиях Клисфена Сикионского заложены акции и Клисфена Афинского и Перикла, которые происходили от него по прямой линии. Несмотря на единую установку, различные части этого рассказа почерпнуты из различных источников, ибо, как отмечал А.И.Доватур, «Геродот принимал традиционные рассказы вместе с заложенной в них философией»[20].

Фукидид обращается к этому же сюжету, комментируя общественное мнение в Афинах в связи с Сицилийской экспедицией. Проблема тираннии в это время, когда были поставлены «Всадники» и «Эдип» со стасимом о тиранне, была весьма популярна. Фукидид по этому поводу говорит: «народу было известно по слухам, сколь тяжелой пришла к концу тиранния Писистрата и его сыновей» (ἐπιστάμενος γὰρ ὁ δῆμος ἀκοῇ τὴν Πεισιστράτου καὶ τῶν παίδων τυραννίδα χαλεπὴν τελευτῶσαν; I, 53, 1–2), а поэтому ко всему относился недоверчиво. Таким образом, цель Фукидида – опровергнуть ходячее мнение о конце Писистратидов, следствием неправильности которого он считает распространившуюся аналогию. Можно с уверенностью сказать, что этот экскурс носит явно политический характер и строго определенное, отнюдь не академическое, направление. Это заставляет поставить вопрос о том, каков характер материала, которым пользовался Фукидид. Настоящая часть труда написана между 413 и 405 годами; но в начале работы над своим произведением Фукидид тоже обращался к этому вопросу и в конспективной форме изложил то, что потом составило содержание экскурса.

Фукидид пишет о событиях приблизительно столетней давности; недоверие к устной традиции было декларировано им дважды, и по сути дела ему необходимо опровергнуть именно эту традицию. Он достаточно пристально изучает материал. Так, по поводу надписи Писи-страта на жертвеннике Аполлона Пифийского Фукидид замечает, что ἔτι καὶ νῦν δῆλον ἐστιν ἀμυδροῖς γράμμασι λέγον («теперь еще заметно написанное неразборчивыми знаками»; VI, 54, 7). Это говорит о том, что автор сам обследовал описываемый треножник; им была списана надпись с гробницы Архедики в Лампсаке (VI, 59, 3), поскольку вряд ли можно предположить, что текст ее был популярен и легко доступен. В документальном стиле выдержано сообщение об архонтстве Писистрата, сына Гиппия (VI, 54, 6). Стела о вредности тираннов (VI, 55, 1), стоящая на Акрополе, подвергнута Фукидидом внимательнейшему анализу (ὡς ὅ τε βωμтς σημαίνει καὶ ἡ στήλη ἡ περὶ τῆς τῶν τυράννων ἀδικίας ή ἐν τῇ Ἀθηναίων ἀκροπόλει σταθεῖσα; VI, 55, 1). Таким образом, документальные источники о тираннии изучены достаточно основательно. Не ставя перед собой в качестве задачи сопоставление аналогичных сюжетов у Геродота, в «Афинской политии», псевдоплатоновском диалоге «Гиппарх» и у Диодора, мы постараемся использовать этот материал для уточнения вопроса об источниках Фукидида[21].

1. Фукидид, так же как и Геродот, считает, что после убийства Гиппарха «тиранния сделалась для Афин более тяжелой» (Thuc. VI, 59, 2 и Her. V, 55). Убийство Гиппарха и по Геродоту не было концом тираннии, а только лишь ожесточило Писистратидов (Her. VI, 123);

2. Геродот, как впоследствии и Фукидид, утверждал, что тиранно-убийцы убили только брата тиранна, а следовательно никакого зла не устранили (Her. V, 55 и Thuc. I, 20; VI, 51);

3. Гиппий был низложен Алкмеонидами и лакедемонянами, – утверждают и Геродот и Фукидид.

На этом однако общие черты в их изложении исчерпываются. Геродот пишет о том, что лакедемоняне были всего лишь орудием в руках Алкмеонидов (Her. V, 65), которым принадлежит главная роль в свержении Гиппия. Это афинская версия этого события (ὡς ὦν δὴ οἱ Ἀθηναῖοι λέγουσι; V, 63, 2). Следовательно, именно против этого положения (хотя нельзя утверждать, что в первую очередь) протестовал Фукидид, отводивший Алкмеонидам второстепенное место в уничтожении тираннии в Афинах. «Тиранны у афинян были ниспровергнуты лакедемонянами» (I, 18, 1), лакедемоняне освободили Элладу от тираннии (I, 122, 3), Гиппий был ниспровергнут лакедемонянами (VI, 59, 4). В это же время ненависть к тираннам, характерная для Алкмеонидов, в устах Фукидида принимает явно издевательский характер. На нее ссылается Алкивиад, обвиняемый в стремлении к единоличной власти (VI, 89, 4).

В нашем распоряжении, таким образом, имеются две точки зрения на падение тираннии в Афинах: одна, бытовавшая в городе во времена Геродота, и, возможно, через 20 лет, когда писал Фукидид, и, главное, всецело связанная с Алкмеонидами; другая, выдвигаемая Фукидидом. Геродот однако сам дает ключ к пониманию обеих традиций, поскольку, дважды указывая на недостоверность рассказа о подкупе пифии Алкмеонидами, их значение он по сути дела восхваляет чисто внешне (Her. V, 66 и VI, 123), а решение этого вопроса для внимательного читателя, следовательно, оставляет открытым. Об убийстве Гиппарха Геродот говорит очень сухо. За исключением вставной новеллы о происхождении тиранноубийц (Her. V, 57–61), повествование выдержано в документальном стиле. Ни о причинах, ни об обстоятельствах убийства Гиппарха он не сообщает.

Фукидид, наоборот, в данном случае не ограничивается использованием документального материала и широко использует устную традицию. В рассказах о зарождении ненависти Гармодия и Аристогитона к Гиппарху (VI, 54, 2–5), о сестре Гармодия и корзинке (VI, 56, 1) и о самом убийстве (VI, 57) ярко видны черты устного рассказа, почерпнутого Фукидидом от детей или же внуков очевидцев. Немногословность (в данном случае) Геродота и достаточно подробный, выдержанный в столь несвойственном Фукидиду стиле рассказ последнего дает интересный материал для размышлений. Геродот, будучи связанным задачей восхвалений Алкмеонидов, в данном вопросе, вероятно, мог говорить далеко не обо всём. Фукидид был свободен от таких обязательств, более того, Фукидид, поставивший себе задачу разрушить бытующие в Афинах и, конечно, связанные с алкмеонидовской традицией представления, одним из многих проводников которых в данном случае оказался Геродот, был вынужден обратиться к более старым и, конечно, устным источникам.

«Афинская полития» объединяет лакедемонскую и алкмеонидовскую версии и рассматривает внутреннюю и внешнюю причины падения Писистратидов (cap. 19). Сообщаемые ею материалы являются по существу компиляцией, большей частью механической, из сведений Геродота, Фукидида, диалога «Гиппарх»[22], написанного кем-то из учеников Платона, и свидетельств, заимствованных из народной поэзии. Несколько иную окраску у Аристотеля и, что главное, еще у Псевдоплатона получила деятельность Гиппарха. О его дружбе с орфиком Ономакритом, которого схолии называют редактором Гомера, писал еще Геродот (VIII, 6); и он и Фукидид считали Гиппарха организатором Панафиней (Her. V, 56 и Thuc. I, 20, 2). Больше о его деятельности эти авторы ничего не говорили. В диалоге «Гиппарх» он предстает инициатором записи поэм Гомера, друга Симонида и Анакреонта и просвещенного вождя культуры (Plato. Hipp. 228B–229).

То же самое повторяет Афинская полития» (cap. 18). Можно предположить, что литературная традиция, восхваляющая Гиппарха, основывается как раз на том утверждении Фукидида, что он не был тиранном (I, 20, 2; VI, 55, 3). Для Фукидида это было интересно только в том смысле, что не он был основным держателем власти и обладателем определенных прав, связанных с положением, но всё это совсем не отличало Гиппарха от Гиппия этически. Для писавших позднее автора «Гиппарха» и Аристотеля это свидетельство оправдывало Гиппарха, т. к. освобождало его от преступного обладания той властью, которую Платон назвал ἔσχατον πόλεως νόσημα (Resp. 544С). Таким образом, можно предположить, что традиция о Гиппархе «любителе муз» сложилась не во времена Геродота и Фукидида, а несколько позднее, когда слово «тиранн» снова приобрело резко отрицательное значение. Для Фукидида же ясно, что Гиппарх получил известность только благодаря своей гибели (VI, 55, 4).

Как было отмечено, Фукидид сообщает, что тиранном был не Гиппарх, а Гиппий: Ἀθηναίων γοῦν τὸ πλῆθος Ἵππαρχον οἴονται ὑφ΄ Ἁρμοδίου καὶ Ἀριστογείτονος τύραννον ὄντα ἀποθανεῖν, καὶ οὐκ ἴσασιν ὅτι Ἱππίας μὲν πρεσβύτατος ὢν ἦρχε τῶν Πεισιστράτου υἱέων, Ἵππαρχος δὲ καὶ Θεσσαλὸς ἀδελφοὶ ἦσαν αὐτοῦ («Большинство афинян, по-моему, думают, что Гиппарх, убитый Гармодием и Аристогитоном, был тиранном, и не знают, что властвовал Гиппий, бывший старшим из сыновей Писистрата, а сам Гиппарх и Фессал были только его братьями»; I, 20, 2).

Фукидид здесь считает нужным усугубить вину так называемых тиранноубийц тем, что они убили непричастного к власти Гиппарха. Интересно, что он воспринимает наименование τύραννος не только как определение характера власти данного лица, но как нечто, подобное титулу, и истолковывает тираннию как род монархической власти. Стелу, поставленную на Акрополе после падения тираннии, Фукидид комментирует следующим образом: «На нее не нанесены ни сын Фессала, ни Гиппарха, а пять сыновей Гиппия, бывшие у него от Мирсины, дочери Каллия, сына Гиперохида» (VI, 55, 1). Далее Фукидид замечает, что Гиппий «нанесен на этой стеле первым после отца» (ἐν τῇ αὐτῇ στήλῃ πρῶτος γέγραπται μετὰ τὸν πατέρα; VI, 55, 2). Он объясняет это тем, что, во-первых, он был старшим после Писистрата, а, главное, обладал тираннией, полученной от него (τε ἀπ΄ αὐτοῦ καὶ τυραννεῦσαι).

Таким образом, как было подчеркнуто в предыдущей главе, Фукидид придает тираннии наследственное понимание, и, что нам представляется главным, рассматривает ее не как фактическую власть, не закрепленную формальной основой, а как определенную формальную привилегию, которой обладает некоторое лицо, о чем ясно говорит анализ стелы о тираннах, ведь Гиппий получил власть οὐδὲ ἀπεικότως («не без оснований»; VI, 55, 2).

На основании текстов Фукидида можно сделать некоторые выводы о понимании им тираннии как социального явления. В самом начале «Истории Пелопоннесской войны» содержится следующее замечание:

«В связи с тем, что Эллада делалась более сильной и приобретала в себе богатства еще больше, чем раньше, по большей части в городах возникали тираннии по причине того, что доходы делались бульшими» (I, 13, 1). Тиранния определена здесь как некий этап в развитии государства, начинающийся в связи с увеличением силы и богатства полиса. Тиранния – не локальное, а характерное для всей Эллады явление (I, 17–18). Отсутствовала она только в Лакедемоне, что объясняется особенностями его развития (Ibidem. 18). Многие тираннии были установлены значительно раньше, чем в Афинах (I, 18). Тиранны стремились поддерживать друг друга: Килон, пытавшийся установить тираннию в Афинах, был зятем мегарского тиранна Феагена (I, 126, 5), Гиппий выдал свою дочь Архедику замуж за сына тиранна Лампсака Эанкида (VI, 59, 3). Одной из причин этого по Фукидиду является то, что тиранния – это новая форма власти (I, 13, 1).

Важной чертой тираннии для него является то, что она принесла развитие флота (I, 13, 1; Поликрат I, 13, 6; III, 104, 2). Писистратиды «город свой прекрасно привели в порядок» (πόλιν αὐτῶν καλῶς διεκόσμησαν; VI, 54, 5), переносили войны и приносили жертвы в святилищах (Ibidem). Самим Писистратом было осуществлено очищение Делоса (III, 104, 1; сравн. Her. I, 64), а Поликрат Самосский посвятил остров Ренею Аполлону Делосскому (III, 104, 2). Таким образом, у Фукидида тиранния совсем не ἔσχατον πόλεως νόσημα, как это будет у Платона, не худший государственный строй по Аристотелю, а свойственный историческому развитию этап, приносящий, по сравнению с предыдущим, нечто новое и полезное для государства. Однако в тираннии заложены и отрицательные черты: «Все тиранны, которые были в городах эллинов, заботились только о самих себе в отношении личности и процветания дома» (I, 17, 1). Что это значит? «В продолжительное время эти тиранны вели себя добродетельно и благоразумно… город был управляем ранее учрежденными законами, кроме того, что они всегда заботились о том, чтобы на государственных должностях был кто-либо из их родственников» (VI, 54, 5–6).

Можно сделать заключение, что тиранния законов не уничтожает, однако тиранн не подвластен им и, что весьма важно, не в силу своего особого правового соложения, а вследствие фактической власти (сравн. Ath. Pol., cap. 7–8). От разумного проявления этой власти он легко может перейти к суровому (χαλεπός), что приводит к торможению в развитии государства. Тиранны сосредотачивают внимание на своей персоне (I, 17; VI, 55,3; 59,2). Это делает тираннию невыносимой и в конце концов приводит к ее упразднению. Интересно, что именно так понимает отрицательные черты неограниченной власти Софокл, изображающий в «Антигоне» столкновения Креонта с определенными установлениями (νόμοι). Креонт ставит себя выше таких установлений, вследствие этого он становится наглым и бесчестным (ὑπέραυχος). Сущность этого столкновения формулируется в монологе Антигоны (450–460); его основу составляет опять-таки не само обладание властью, а ее неправильное использование, что сближает с Фукидидом другие, рассмотренные в предыдущей главе, пассажи Софокла.

Таким образом, Фукидид рассматривает раннегреческую тираннию как единое, присущее всей Греции явление, вполне закономерное и обладающее рядом как положительных, так и отрицательных черт. Терминологически слово τύραννος употребляется Фукидидом в значительно более широком смысле, чем Геродотом. Тираннии он придает черты абстрактного единовластия и не вкладывает в этот термин отрицательного содержания a priori.

Оценку Фукидида можно назвать первой целостной оценкой тираннии извне; с другой стороны, именно на его оценке базируются в значительной степени Аристотель и Диодор Сицилийский, исходившие однако из другого философского обоснования тираннии. Наконец, взгляды Фукидида на раннегреческую тираннию теснейшим образом связаны с тем пониманием единовластия, которое можно наблюдать не только у него, но и у Софокла и Еврипида.

Πόλις τύραννος у Фукидида

В Первой книге у Фукидида дважды встречается выражение πόλις τύραννος (I, 122, 3; 124, 3). Термин, употреблявшийся ранее исключительно применительно к человеку, прилагается к городу. Поэтому встает вопрос о том, как следует понимать это выражение. Решение его опять-таки обеспечивается сравнительным материалом Еврипида. Следует отметить, что последний иногда употребляет слово τύραννος в значении, близком к прилагательному τυραννικός (El. 478, 516–517 и др.), что значит однако «присущий тиранну», «свойственный тиран-ну», но никак не «обладающий качеством тиранна». Таким образом, перевод «тираннический город», предложенный С.А.Жебелёвым[23], мысль Фукидида отражает не совсем верно. Речь идет именно о городетиранне, а не о городе, подвластном или управляемом тиранном. Здесь, таким образом, мы усматриваем лишь классический пример персонификации города, который сам устанавливает тираннию.

Каковы аргументы «за» и «против» такого понимания этого термина и к каким выводам это приводит? Наиболее естественная интерпретация термина πόλις τύραννος сводится к тому, что в условиях кризиса афинской ἀρχή главенствующая роль Афин и эксплуатация ими союзников[24] стала рассматриваться как тиранния[25]. Такова точка зрения Ю.В.Откупщикова, который пишет (о трагедии «Беллерофонт»): «Вряд ли тиранния, о которой идет речь в данном отрывке, напоминала сидящим в театре афинянам о тираннии Писистрата и его сыновей, всё это было в далеком прошлом»[26].

Во-первых, это утверждение мало согласуется с рассуждением (правда, несколько более поздним) о тираннии в «Осах» Аристофана[27], которое мы рассматривали. Говорить в этом контексте о том, что тиранния Писистрата ушла в прошлое, не представляется возможным. О том, что тема тираннии, пускай в искаженном виде, была жива в народной традиции, говорит и то, что Фукидид почерпнул, как это было показано выше, рассказ об убийстве Гиппарха из устного источника. Во-вторых, сам термин «тиранн» ничего уничижительного в устах Фукидида или Еврипида не носил, а в Мелосском диалоге, резко отрицательно характеризующем власть Афин, употребляется исключительно общепринятое слово ἀρχή (V, 92 и др.).

Проблема эта, вероятно, несколько сложнее. В речи коринфян в первой книге содержится замечательная фраза: τύραννον δὲ ἐῶμεν ἐγκαθεστάναι πόλιν, τοὺς δ' ἐν μιᾷ μονάρχους ἀξιοῦμεν καταλύειν («мы позволяем утвердиться городу в качестве тиранна, а внутри городов считаем должным свергать монархов»; I, 122, 3). Эта фраза имеет, безусловно, глубоко иронический смысл: полис-тиранн – это как раз тот город, который так гордится свержением тираннии Писистрата и восхваляемой везде демократией. Предложение построено на противопоставлении первой части второй, в которой Фукидид использует весьма не характерное для него слово μόναρχος. Это несколько затемняет смысл, но вместе с тем это слово, как чрезвычайно редкое, заставляет обратить на себя внимание, и как раз с точки зрения сущности разницы в поведении первого и второго. Интересно в этом свете разобрать знаменитое место в «Просительницах» у Еврипида, где в виде софистического состязания[28] изображен спор между Тесеем и послом Креонта. Τὶς γῆς τύραννος (399), – провозглашает появляющийся гонец. Тесей ответствует на это следующим монологом: «Для начала ты слово ложно начал, чужестранец, ищущий тираннию здесь, потому что население здесь не управляется мужем, но город свободен. Народ правит через лиц, меняющихся в должности ежегодно, и не дается преимущества богатому, а бедность имеет то же самое» (403–408). Посол Креонта отвечает на это резкой критикой демократического строя, при котором город ὄχλῳ κρατύνεται (411), а Тесей в свою очередь критикует уже не только единовластие, но и олигархию с демократических позиций, далее в самых отрицательных красках изображается образ тиранна (444 сл.) и, наконец, формулируется следующее положение: οὐδὲν τυράννου δυσμενέστερον πόλει («нет ничего пагубнее тиранна для города»; 429). Однако уже в следующей монодии (465–510) роль обвинителя переходит к фиванскому послу. Афины, по его словам, виновны в войне; именно из-за них гибнет Эллада. Πολέμους ἀναιρούμεσθα καὶ τтν ἥσσονα δουλούμεθ' ἄνδρες ἄνδρα καὶ πόλις πόλιν («мы ведем войны и превращаем в рабов человек человека, а город – город»; 493–494). Город по отношению к другому городу совершает то же самое, что человек по отношению к другому человеку. По сути дела, это такая же персонификация города, о какой поставлен вопрос применительно к термину πόλις τύραννος у Фукидида. Более того, этим городом оказываются Афины, провозглашавшие в начале эписодия основы своей необычайной демократии. Возникает полная аналогия с разбираемым замечанием Фукидида.

В двух других местах (II, 63, 1–2; III, 37, 2) в речах Перикла и Клеона власть Афин над союзниками называется τυραννίς, причем на эту ἀρχή, которая, по словам Перикла, приняла вид тираннии, переносятся все отрицательные черты той тираннии, представление о которой бытовало в народной традиции. Это τυραννίς, которой так боятся герои Аристофана, тиранния, которую отрицательно обрисовывает Тесей в «Просительницах», выступающий по сути дела от имени афинской демократии, тиранния наконец та, о которой говорил Геродот. Интересно в этой связи сопоставить упоминавшийся монолог Тесея с речью Отана у Геродота (III, 80).

Внимание на сходство стихов 444–455 в «Просительницах» с этой речью обратил В.Нестле, а через несколько лет после него – С.А.Жебелёв; оба высказали предположение о заимствовании данных идей Еврипидом у Геродота, что, вероятно, не может вызвать сомнения в настоящее время. Возникает вопрос, зачем для высказывания весьма злободневных мыслей Еврипиду надо было воспользоваться таким старым источником, каким был к 424 году Геродот. В.Нестле[29], С.А.Жебелёв [30] и др. (сравн. Б.Б.Маргулес[31]) связывают это с софистической традицией. Нам представляется возможным дать несколько иную интерпретацию этому заимствованию. Власть Афин над союзниками, которая как Еврипидом, так и Фукидидом сопоставляется с тираннией, носила не тот характер, что вкладывался этими авторами в слово τυραννίς. Она отвечала тем представлениям о тираннии, которые бытовали в афинском обществе, но, по мнению Фукидида, были ошибочны (VI, 54, 1), тем представлениям, наконец, которые воспринял ранее Геродот, поэтому обращение к нему с точки зрения Еврипида могло подчеркнуть сочетание демократии внутри и тираннии вне, что Фукидидом было выражено словами: τύραννον δὲ ἐῶμεν ἐγκαθεστάναι πόλιν, τοὺς δ' ἐν μιᾷ μονάρχους ἀξιοῦμεν καταλύειν (I, 122, 3).

Проблеме взаимоотношений Афин со своими союзниками была посвящена, безусловно, и другая, более ранняя пьеса Еврипида «Беллерофонт», где говорится: πόλεις τε μικρὰς οἶδα τιμώσας θεούς, αἳ μειζόνων κλύουσι δυσσεβεστέρων λόγχης ἀριθμῷ πλείονος κρατούμεναι. («я знаю маленькие города, почитающие богов, которые слушаются больших и более бесчестных, подчиненные войском большей величины»; fr. 288). Направленность этого фрагмента представляется абсолютно ясной. В то же время в первой его части власть, о которой идет речь, называется словом τυραννίς.

К этой же проблеме возвращается Еврипид в «Троянках», которые иногда сопоставляются с Мелосским диалогом Фукидида. Смысл «Троянок», одной из наиболее ярких антивоенных пьес Еврипида, сводится к тому, что, несмотря на свою победу над Илионом, ахейцы не смогут наслаждаться радостью победителей: Μῶρος δὲ θνητῶν ὅστις ἐκπορθεῖ πόλεις, ναούς τε τύμβους θ΄, ἱερὰ τῶν κεκμηκότων, ἐρημίᾳ δοὺς αὐτὸς ὤλεθ΄ ὕστερον («глуп тот из смертных, кто разрушает города, храмы, могилы, святилища побежденных, а впоследствии, превращенный в пустыню, погибнет сам»; 95–97). В настоящем пассаже присутствует та же мысль: город властвует над городами; оформляется эта мысль именно путем персонификации такого понятия как город, проведением параллелей между людьми и городами. Μῶρος αὐτός, конечно, ἀνήρ, но слова ἐρημίᾳ δοὺς αὐτὸς ὤλεθ΄ говорят о том, что в виду имеется уже не один человек, а весь город. Именно таким образом становится возможным перенесение такого понятия; как тиранния, на город, когда носителем ее становится не человек, а полис в целом. Элемент непосредственной персонификации города мы находим и в двух других пассажах Фукидида (II, 63, 1; III, 37, 2). Перикл, обращаясь к афинянам, как бы вступает в диалог с воображаемым тиранном: ὥς τυραννίδα γὰρ ἤδη ἔχετε αὐτήν, ἣν λαβεῖν μὲν ἄδικον δοκεῖ εἶναι, ἀφεῖναι δὲ ἐπικίνδυνον («ибо вы уже обладаете ею (ἀρχήν) словно тираннией, захватить ее кажется беззаконно, а отказаться опасно»; II, 63, 2). Тираннией может обладать определенное лицо. Афинянам присуща ἀρχή над своими союзниками, но эта ἀρχή при определенных условиях рассматривается ὥς τυραννίς («как бы тиранния»). Οὐ σκοποῦντες ὅτι τυραννίδα ἔχετε τὴν ἀρχήν («вы не задумываетесь о том, что обладаете властью, как тираннией»; III, 37, 2), – говорит Клеон. Здесь употреблена та же самая фигура: афиняне не обладают тираннией, как таковой, но власть их принимает вид тираннии. Наконец, такое же сравнение города с тиранном содержится в речи Эвдема ἀνδρὶ δὲ τυράννῳ ἢ πόλει ἀρχὴν ἐχούσῃ (VI, 85, 1). Опять город здесь сопоставляется с человеком, которому свойственна тиранния, городу же свойственна власть (ἀρχή), хотя, безусловно, власть эта имеет вид тираннии, что должно подчеркнуть данное сравнение.

Таким образом, в языке Фукидида слово τύράννος применительно к Афинам употребляется только в переносном смысле; это образное выражение, причем метафоричность его обязательно подчеркивается автором в конструкции. Как самостоятельный термин выражение πόλις τύραννος у Фукидида не выступает, а в метафоре имеет то значение, которое бытовало в современных Фукидиду Афинах, но совсем не то, которое придавал тираннии он сам, что подчеркивает образность и, вероятно, иронический смысл данных слов нашего историка.

Заключение

Три аспекта, в которых нами был осуществлен анализ материала Фукидида и младших трагиков («тиранн» в политической терминологии; история раннегреческой тираннии; проблема города-тиранна) объединяются общей картиной сосуществования двух в значительной мере противоположных традиций: старой общепринятой и нашедшей непосредственное выражение у Аристофана и новой, характеризующей взгляды Фукидида, Софокла и Еврипида. Последние применительно к непосредственному объекту (истории раннегреческой тираннии, характеру власти тех или иных лиц, оценкам тираннии вообще) следуют собственной точке зрения, которой чуждо отрицательное отношение к тираннам a priori. В данном случае тиранния понимается как единовластие, причем в самом термине оценочный характер отсутствует. Наоборот, в образных выражениях и сравнениях, в которых авторы прибегают к языку аллегорий (стасим 2 в «Эдипе», город-тиранн и т. д.), термины τύραννος и τυραννίς употребляются в том значении, которое характерно для первой, общепринятой традиции, ибо это сразу воспринималось слушателем или читателем. Популярная, уходящая в прошлое, традиция, таким образом, используется этими авторами в целях усиления образности языка и выпуклости сравнения, в то время как собственные взгляды высказываются в более осторожной форме, что у трагиков выражается в соответствующем контексте, а у Фукидида – в дополнительных комментариях.

Следует отметить, что именно эти воззрения Фукидида, Софокла и Еврипида оказались базой для некоторых традиций IV века (Гиппарх и гомеровская политика; тиранния, как благо, у Ксенофонта и т. д.), а развитие аналогичной традиции в греческой лексике дало имя тираннии авторитарным режимам IV века.

* Документ представляет собой машинопись с рукописными вставками иноязычных текстов. Работе предпослан титульный лист: «Проблема тираннии в греческой историографии конца V в. до н. э. Курсовая работа студента IV курса кафедры истории Древнего мира Исторического факультета МГУ Г.П.Чистякова. Научный руководитель – О.И.Савостьянова. Москва, 1974 г.». Комментарии и примечания ко всем текстам первого раздела сборника – авторские, за исключением специально оговоренных. – Прим. ред.

Обзор источников и историография[32]

Проблема тираннии совсем не стоит в центре труда Фукидида, однако он обращается к ней целый ряд раз. Возникновение тираннии в Элладе и ее влияние на развитие греческих полисов рассматривается в «Археологии» (Thuc. I, 13, 18). В дальнейшем по ходу изложения непосредственного материала на тираннию в различных городах делается ряд ссылок. В этой связи дважды Фукидид обращается к проблеме афинской тираннии, которой посвящен небольшой экскурс в первой книге (I, 20, 1–3) и обширный рассказ, содержащийся в шестой книге (VI, 54–59). Эти экскурсы, богатые материалом, весьма отличающимся от данных Геродота, представляют собой значительный источник по истории раннегреческой тираннии и по истории понимания тираннии в классической историографии. Лексика Фукидида чрезвычайно богата, кроме прямых ссылок на тираннию в ней содержатся образные выражения, которые могут служить важным источником по истории общественной мысли. Таково выражение πόλις τύραννος (Thuc. I, 122, 3; II, 63, 1–2 и др.) и некоторые другие.

Большой интерес представляют характеристики Алкивиада, сопоставимые с некоторыми пассажами Софокла.

Другую группу источников составляет материал двух младших трагических поэтов – Софокла и Еврипида. Их словоупотребление, во-первых, дает возможность понимания оттенков значения слов, которыми обозначались представители власти, а, во-вторых, передает некоторые традиции, не только дополняющие историческую литературу, но и не зафиксированные ею.

Особенно богаты интересующим нас материалом трагедии Еврипида. Большое значение имеют те фрагменты несохранившихся трагедий, которые до сих пор продолжают публиковаться в Папирологическом Архиве. Там показательны фрагменты «Беллерофонта» и «Телефта» Еврипида. Наконец, определенную роль играют замечания, содержащиеся в некоторых комедиях Аристофана, среди которых наибольший интерес представляют Vespae.

Первым капитальным трудом, посвященным проблеме греческих тиранний, следует считать книгу Г.Г.Пласса «Die Tyrannis in ihren beiden Perioden bei den alten Griechen», T. 1–2, Bremen, 1852. К отличительным чертам его труда следует отнести то, что он сближал старшую и младшую тираннии и представлял их в некоторых случаях как чуть ли не идентичные явления. С другой стороны, коринфскую тираннию Кипсела и Периандра Г.Пласс рассматривал как вариант царской власти^1 и не подчеркивал существенной разницы между терминами βασιλεύς и τύραννος.

Большинство работ, в которых поднимается вопрос об интересующем нас термине, посвящены проблеме происхождения слова τύραννος^2 и эпохе вхождения слов его группы в греческий язык. Это объясняется прежде всего наличием материала Геродота, дающего возможность проникнуть в народную традицию. В капитальных трудах К.Ю.Белоха, Г.Бузольта и др. формируется взгляд на тираннию как на власть, не имеющую ничего общего с царской властью, а сам термин τύραννος понимается как нечто противоположное слову βασιλεύς^3.

В этой связи интересна точка зрения Эдварда Мейера, который считал, что слово τύραννος означает единовластителя, как и термины βασιλεύς и μόναρχος, которые в народной речи являлись его синонимами^4. В подтверждение он ссылался на известные места Геродота (Her. V, 44, V92εζ, III, 80), на основании чего он делает вывод о том, что о противоположности значений слов τύραννος и βασιλεύς говорить нельзя. Это мнение Э.Мейера не нашло большого количества сторонников, однако применительно к материалам Фукидида, Софокла и Еврипида оно звучит совсем не так одиозно, как по отношению к Геродоту, на которого, правда, опирался сам Э.Мейер.

П.Олива в своей книге «Ranб řeckб tyrannis», Praha, 1954 проблемы исторической терминологии почти не касается. Другие исследователи – Х.И.Диснер^5, К.Моссе 6 и др. следуют классической точке зрения.

Большой интерес представляет книга А.И.Доватура «Повествовательный и научный стиль Геродота»7, в которой ставится опрос о значении слова τύραννος в языке Геродота, пришедшем из документальной прозы и фольклорной новеллы. Термин τύραννος А.И.Доватур рассматривает как общепринятый и наиболее устойчивый для обозначения власти тиранна, в то же время слова μόναρχος и βασιλεύς употребляются в данном контексте Геродотом весьма редко. Та база, которую дает Геродот для понимания исторической терминологии более поздних авторов, выявлена в исследовании А.И.Доватура с предельной ясностью. Методология настоящей работы всецело основывается на принципах работы с источниками, характерных для А.И.Доватура. В этом же направлении выполнен ряд работ М.В.Скржинской^8, посвященных фольклорной традиции о тираннах.

Представляется наиболее правильным дать общую характеристику работ, касающихся проблем изучения творчества Фукидида, Софокла и Еврипида в интересующем нас направлении.

П.Олива в обширном обзоре источников, который он предпослал своей монографии, замечает, что Фукидид понимал тираннию как типичное для архаического общества явление^9. Он подчеркивает, что анализ тираннии у Фукидида во многом глубже, чем у Аристотеля^10.

Румынский исследователь К.Бальмус в своей книге «Tucidide. Concepţia şi metoda sa istorică»11 делает несколько замечаний о характере терминологии у Фукидида и подчеркивает ее софистический характер. Несомненный интерес представляет работа П.Юара «Le vocabulaire de l’analyse psychologique dans l’oeuvre de Thucydide»12. Эта огромная и снабженная обширным критическим аппаратом работа построена на основе анализа этической терминологии Фукидида. Большой интерес представляет третья глава (Savoire et opinion, p. 219–314), где автор анализирует термины, в которых Фукидид выражает свое отношение к материалу и его достоверности, а также отношение своих героев к тем или иным вопросам. В следующих главах разбирается этика взаимоотношений, в том числе – властвующего и подвластного, но исключительно с точки зрения морали. Хотя П.Юар не доходит до анализа политической терминологии, многое из его методики может быть заимствовано и принято на вооружение для внимательного чтения Фукидида.

На основе подобного метода построена работа А.Лонга «Language and thought in Sophocles»13. Автор разбирает здесь значение отвлеченных имен существительных у Софокла и на основании этого анализа делает выводы об этических и философских взглядах драматурга. А.Лонг^14 отмечает влияние на Софокла политической терминологии при анализе таких терминов как ἀναρχία, πειθαρχία, μοναρχία и τυραννίς. Ярким примером использования Софоклом политического языка он считает слова Креонта, защищающего себя от обвинений Эдипа (OT. 592–593)15. Вызывает, правда, сомнение вывод о том, что у Софокла слово ἀρχή противопоставляется τυραννίς. Делать такое заключение на основании одного пассажа было бы несвоевременным, тем более что сам А.Лонг утверждает, что анализ подобных имен должен базироваться на конкретном анализе политической терминологии.

Профессор Принстонского университета Сет Бенардет^16 отмечает, что тиранния у Софокла есть политическое и семейное преступление. Тиранны совершают отцеубийство и инцест. В этом он, безусловно, базируется не столько на анализе текста, сколько на априорных выводах. Однако С.Бенардет отмечает, что слова «тиранния» и «тиранн» употребляются в значении «kingship» и «king», в то время как само слово βασιλεύς употреблено лишь дважды, один раз по отношению к Лаю, другой – к Эдипу (OT. 257, 202)17.

Несколько по-другому построена книга Бернарда Нокса «Oedipus at Thebes»18, представляющая собой литературоведческий разбор трагедии. Б.Нокс принципиально стоит против того, что слово τύραννος может быть применимо не только к Эдипу. Признавая, что у Еврипида слово τύραννος имеет значение синонима к βασιλεύς, применительно к Софоклу Б.Нокс вкладывает в слово «тиранн» значение насилия, которое не позволяет именовать так Лая^19. Доказательство того, что перенесение на Лая титулатуры Эдипа (OT. 799, 1043) является своеобразной фигурой, говорящей о забывчивости последнего, вряд ли может быть убедительна. Большое значение автор придает термину πόλις τύραννος, который обнаруживается у Фукидида. Его анализ базируется на рассмотрении монолога ὕβρις τύραννου φυτεύει, в результате которого делается вывод о том, что Эдип представляет собой олицетворение афинского народа, тоже называемого у Фукидида тиранном. Именно поэтому, как полагает Нокс, и Эдип является тиранном особого рода, тиранном, который не насилует женщин, не предает смерти невинных, не грабит подданных и т. д. К этой точке зрения мы возвратимся ниже.

Максимальное, пожалуй, число работ посвящено политическим воззрениям Еврипида и отражению в его творчестве политических событий эпохи, предшествующей Пелопоннесской войне, и самой войне.

Гилберт Марри в монографии «Еврипид и его время»20 касается проблемы терминологии. Он сопоставляет взгляды Фукидида и Еврипида и приходит к выводу о том, что Еврипиду в той же мере как Фукидиду была близка мысль о «городе-тиранне» (стр. 106–107). Ему принадлежит смелое сопоставление некоторых пассажей «Троянок» с Мелосским диалогом, на основании чего в значительной мере и сделан вывод о близости политических воззрений двух этих авторов^21; между прочим, к сопоставлению «Троянок» с Мелосским диалогом обратился Жан-Поль Сартр^22, в предисловии к своему переводу «Троянок».

Определенный интерес представляет собой книга Эдуара Делебека^23 «Еврипид и Пелопоннесская война», в которой на большом материале текстов анализируется отношение Еврипида к афинской, в первую очередь, политике. Однако Делебек, на наш взгляд, абсолютизирует значение войны в творчестве Еврипида и находит ассоциации политического характера там, где усмотреть их трудно.

Проблеме политических воззрений Еврипида посвящена кандидатская диссертация Ю.В.Откупщикова^24 «Социально-политические идеи в творчестве Еврипида». В настоящей работе сосредоточено большое количество материала, пассажи Еврипида анализируются на широком историческом фоне, большое место уделено анализу датировки произведений. Рассматривая эволюцию политических воззрений, которые нашли отражение у Еврипида, Ю.В.Откупщиков сосредоточил в своей работе материал, интересный с точки зрения характера политической терминологии. Так, заслуживает внимания анализ фрагментов «Беллерофонта».

Большинство авторов, писавших на рассматриваемую нами тему, не ставили в центр внимания проблему тираннии, однако, разрешая смежные вопросы, затронули ряд интересующих нас аспектов в изучении как истории греческой общественной мысли, так и исторической терминологии.

Предыстория слова τύραννος в греческой политической терминологии[33]

Д ля изучения раннегреческой тираннии необходимо проследить эволюцию самого термина τύραννος, который не всегда служил обозначением власти так называемых старших тираннов и зачастую обозначал совершенно другие явления. Рассмотрению ранней истории этого слова в политической терминологии будет посвящен настоящий доклад.

Слово τύραννος вошло в греческий язык в период, следующий за оформлением поэм Гомера и Гесиода (у них оно не встречается), и уже к V веку обозначало целый ряд понятий:

1) Лирики: Феогнид (v 823; 1181; 1204), Алкей (79,8; 87,3) и Солон (23, 6, 9, 22) – и устная традиция V века этим словом обозначали не ограниченную законами власть одного лица, получившую название раннегреческой тираннии.

2) Гомеровские гимны (In Martem. VII, 5) и культовая поэзия, отражение чего мы находим у Софокла (Thrach. 216) и в Антологии (II, p. 137) обозначают этим термином власть Бога. В гимне Аресу говорится: ἀντιβίοισι τύραννε δικαιοτάτων ἀγὲ φωτῶν.

3) Эсхил употребляет это слово для обозначения всякой захваченной власти (Эгисфа – Ag. 1355, 1365, 1633; Ch. 359; 405; 761 и 973 и даже Зевса νέος γὰρ καὶ τύραννος ἐν θεοῖς Pr. 310; ὁ τῶν θεῶν τύραννος 222 и 733; 357; 759 и др.).

4) Софокл часто отождествляет слово τύραννος со словами κοίρανος, βασιλεύς, обозначая ими власть греческих царей героической эпохи (OT. 128, 535, 800, 922, 940, 1043, 1095; ОС. 450, 1340; Thrach. 815; Ai. 749).

У Фукидида, Ксенофонта, классических философов и самых разных греческих писателей и в римской историографии вплоть до христианских писателей слово τύραννος встречается в разных значениях, о которых не имеет смысла говорить в настоящей работе. Новоевропейская традиция очень ограничила наше разумение, полностью отождествив слово τυραννίς со словом dictatura, и привила неискушенному то отрицательное отношение ко всему обозначенному этим словом, от которого очень трудно абстрагироваться.

В данной работе ставится цель проследить этапы вхождение слов τύραννος и τυραννίς в греческий язык, т. е. воссоздать предысторию существования этого термина. Это не греческое по происхождению слово, как обычно отмечается, пришло из лидийского или фригийского языков. Гипотезу о лидийском его происхождении отстаивали Г.Гельцер (1880), С.Рейнах (1890); о фригийской родине этого слова писал В.Прелльвиц (1905). Все они приводили широко известные теперь параллели в топонимике, как то: τύῤῥα, τυῤῥανοί (названия этрусков) и т. д. Между прочим, сюда можно отнести и название албанской столицы Тирана.

В настоящее время обе эти гипотезы легли в основу обобщающей точки зрения о негреческом, малоазийском происхождении этого термина, дальнейшее развитие которой представляет задачу для специалиста по лидийской филологии, поскольку наша задача всего лишь проследить судьбу этого заимствования.

Классическим примером первого известного нам употребления слова τυραννίς в греческой литературе является 22 фрагмент Архилоха, где говорится:

Οὔ μοι τὰ Γύγεω τοῦ πολυχρύσου μέλει,

οὐδ΄ εἷλε πώ με ζῆλος͵ οὐδ΄ ἀγαίομαι

θεῶν ἔργα͵ μεγάλης δ΄ οὐκ ἐρέω τυραννίδος

ἀπόπροθεν γάρ ἐστιν ὀφθαλμῶν ἐμῶν

Не нужен мне ни Гигес, богатый золотом,

ни зависть не волнует, и не сетую

я на богов; огромной не нужно тираннии мне,

ведь всё это далёко от очей моих.

(Перевод наш)

Действительно, сопоставляя новеллы Геродота, посвященные Лидии, с фрагментами Ксанфа, можно сделать вывод о том, что наиболее архаичные варианты употребления слова τύραννος содержатся в преданиях о Мермнадах. Здесь слова τύραννος и τυραννίς употребляются в качестве синонимов слов βασιλεύς и βασιλεία (в их варварском смысле), но только применительно к власти лидийских царей. В формуле: Κροῖσος ἦν Λυδтς μὲν γένος παῖς δὲ Ἀλυάττεω, τύραννος δὲ ἐθνέων τῶν ἐντός Ἅλυος ποταμοῦ (I, 6) Геродот употребляет слово τύραννος именно в таком смысле (то же самое I, 7, 14, 15). При этом с насильственным захватом власти, как может быть хотелось бы думать a priori, наименования Гигеса или Мермнадов не связаны, т. к. в первую очередь тиранном назван Кандавл (I, 7). Тираннами здесь именуются Крёз (I, 6), Ардис (I, 15) и Мермнады вообще (I, 14).

Второй стадией распространения данного термина можно назвать употребление его для обозначения власти царей Мидии (I, 100; 96, 109), что превращает слово τύραννος в одно из обозначений восточного правителя. Так, в новелле о Крёзе и Кире (I, 86) и рассказе о военном совете персов (VIII, 67) тираннами называются правители вообще и правители, подвластные Киру. В другом месте словом τυραννίς обозначается власть самого Кира (VII, 52) и даже власть македонских племенных вождей (VII, 137 и VIII, 142). В новелле о македонском царе Пердикке имеются даже примечательные слова: ἔσαν δὲ τт πάλαι καὶ αἱ τυραννίδες τῶν ἀνθρώπων ἀσθενέες χρήμασι, οὐ μοῦνον ὁ δῆμος («это было в те древние времена, когда и αἱ τυραννίδες, а не только народ, жили бедно»; VII, 137). Примером употребления слова τύραννος в таком же значении могут служить fr. 7 (69v) Семонида Аморгского, который со свойственным ему «почтением» к женщинам говорит, что не любящую работу жену может иметь только ἢ τύραννος ἢ σκηπτοῦχος.

Свидетельством вхождения слова τύραννος в греческий язык является появление глагола τυραννεῦω, также встречающегося в тех частях труда Геродота, которые имеют фольклорное происхождение и повествуют о варварах, но отсутствующего в лидийском цикле (τυραννεῦω – I, 77, 163; V, 12; IX, 116). В результате этого стало возможным наименование тираннами наследственных царей Кипра (V, 109, 113), а следовательно – отождествление слова τύραννος с термином βασιλεύς уже не в варварском, а в эллинском смысле.

Таким образом, приходится думать, что вошедшее в греческий язык слово τύραννος первоначально не носило того отрицательного оттенка, который придала ему аристократическая традиция, и не было связано с обозначением власти раннегреческих тираннов, о чем также говорит его употребление в культовой поэзии; а это и породило то многообразие значений слов группы τύραννος и τυραννίς, которое характерно для словоупотребления классических и поздних писателей.

О трех группах топографических текстов у Павсания

Т ексты Павсания, содержащие описания маршрутов, городов и отдельных объектов (так называемых экскурсов мы здесь вообще не касаемся), целесообразно разделить на три группы. Первую составляют места, заимствованные из топографических источников, периодов и периплов, предназначенных для практических целей; вторую – тексты, восходящие к периэгетам и парадоксографам эллинистической эпохи; и наконец, третью – материалы, почерпнутые Павсанием из его собственных путешествий. Поскольку Павсаний ни разу не упоминает по имени писателей IIIII вв. до н. э., труды которых были близки по содержанию к «Описанию Эллады» (прежде всего Полемона), и учитывая то, что его сочинение состоит из плохо стыкующихся друг с другом элементов, У.Виламовиц и А.Калькман заключили, что основное место здесь занимают выписки из этих авторов, которые только иногда перемежаются отдельными воспоминаниями автора. К.Робертом эта теория не была ни поддержана, ни опровергнута. Дж. Фрэзер, М.Кэрролл, А.Тренделенбург, Ж.До, Ж.Ру и др. высказались за «аутопсию» Павсания, однако в сущности их исследования говорят только о том, что сведения, собранные Павсанием, соответствуют действительности, но не доказывают того, что автор «Описания Эллады» писал по собственным наблюдениям. Вместе с тем для полноценного использования этих сведений необходимо знать, к какой из трех групп относится каждое используемое сообщение, ибо прежде всего именно с этим связано его датирование.

В текстах первой группы говорится о характере дороги (ровная, идет в гору, становится крутой и т. д.), оговаривается, какова возможность провоза грузов (например, II, 11, 3), часто даются две дороги (краткая, но плохая и более удобная, но длинная – см. II, 15, 2; VIII, 6, 4; X, 35, 8), указываются расстояния между пунктами в стадиях, колодцы и источники с питьевой водой и т. д. Эти места довольно сильно отличаются от остального текста по языку, а потому легко выделяются из него. Павсаний перенес их в свое сочинение в готовом виде, поскольку здесь сообщаются факты, которые не мог собрать он сам.

Значительно сложнее обстоит дело с текстами второй и третьей групп, которые зачастую неотличимы одни от других. Единственным критерием для вычленения путевых заметок Павсания являются ремарки «при мне», «в мое время» (τὰ ἐπ' ἐμοῦ), «я видел» (ἑώρακα) и т. п. Но иногда такие ремарки встречаются и в текстах, содержащих прямые цитаты из его предшественников. Так, рассказывая о поющих рыбах в реке Ароании (VIII, 21, 2), Павсаний замечает, что сам видел этих рыб пойманными и простоял у реки до самого захода солнца, чтобы услышать издаваемые ими звуки. Мы, бесспорно, сочли бы весь этот рассказ оригинальным, если бы из Афинея (VIII, 331D) не было известно соответствующее место Филостефана (III в. до н. э.): первая половина рассказа Павсания – это довольно точная цитата, но слившаяся с оригинальным текстом, так как к ней прибавлена дневниковая запись. Выявить такую цитату, если нет (что и бывает чаще всего!) параллельной у какого-либо другого автора, невозможно. Однако оснований для того, чтобы принять выводы А.Калькмана, это не дает.

Дело в том, что Павсаний постоянно упоминает об изменениях, имевших место в тех или иных пунктах в I–II вв. н. э., то есть уже после того как появились его основные письменные источники. Именно это обстоятельство, а совсем не то, что сведения Павсания подтверждаются археологическими находками, свидетельствует о присутствии в «Описании Эллады» материала, собранного автором во время путешествий.

Публикуется по: Чистяков Г. О трех группах топографических текстов у Павсания // Античная балканистика: Карпатско-балканский регион в диахронии. Предварительные материалы к международному симпозиуму. М., 1984. С. 51–52.

К вопросу об интерпретации мифографических текстов логографов и периэгетов

И нтерпретировать миф с точки зрения отражения в нем общественного сознания имеет смысл только на основе текстов. По той причине, что историки классической эпохи (Геродот, Фукидид, Ксенофонт и др.) интересовались преимущественно историей своего времени или ближайшего прошлого, особенно интересно, что с появившимися в конце IV и, главным образом, III вв. до н. э. периэгетами (Диодор Периэгет, Анаксандрид, Сем, Гелиодор и Полемон) связана вторая после логографов попытка систематически изложить греческую мифологию. В отличие от логографов, которые излагали мифы в хронологическом порядке, Полемон и его современники строили повествование по топографическому принципу, то есть связывали каждый миф с определенным объектом: рощей, храмом, дорогой, источником и т. д. В виду того, что сочинения периэгетов не служили практическим целям, а были предназначены для чтения, встает вопрос: что подсказало периэгетам такую своеобразную композицию? Методологические указания на этот счет содержатся у Ф.Энгельса, который замечает, что характер ландшафта Эллады таков, что здесь «всякая река требует своих нимф, всякая роща – своих дриад»[34]. Анализ многочисленных текстов показывает, что именно эта особенность греческой мифологии вызвала к жизни периэгезу.

Не случаен хронологический принцип у логографов (Гекатея, Акусилая, Ксанфа, Харона, Гелланика и Ферекида), которые создавали свои сочинения в V в. до н. э., когда Эллада с каждым годом приближалась к эпохе наивысшего расцвета (победы при Марафоне, Салами-не и Микэле, становление античного полиса и, в частности, афинской демократии, фантастический рост могущества Архэ и т. д.). Внешний вид греческих городов изменялся на глазах (строительство на Акрополе и т. п.), и, следовательно, само историческое развитие наводило на мысль о том, что такое ход времени. Изложить мифы в хронологическом порядке и выкинуть из них чудеса логографам подсказала действительность.

Другое дело периэгеты. Они обратились к мифу в эпоху упадка, когда судьбы истории стали решаться в столицах и ставках эллинистических династов, а совсем не в Афинах и Спарте: в Элладе время как бы остановилось, а в результате всплыл на поверхность древнейший пласт в развитии мифа, где, как подчеркивал Ф.Энгельс, каждая мифологема связана с определенным местом – конкретным источником, горой, рекой, рощей и т. д. Поскольку миф представляет собой продукт устного народного творчества, работа с ним требует особых методов. В изложении Псевдо-Аполлодора, Диодора (4-я книга «Исторической библиотеки») и Овидия фактический материал дошел до нас с большим количеством позднейших напластований; не свободны от них и ранние тексты, содержащие изложения отдельных мифов (например, оды Пиндара и Бакхилида или античная драма), а поэтому, прежде чем приступить к осмысливанию какой бы то ни было мифологемы, следует докопаться до ее древнейшего пласта.

В этой связи тексты периэгетов являются источником первостепенной важности. Они, кроме всего прочего, дают возможность понять, что встречающиеся в мифологии на каждом шагу несообразности, которые так возмущали логографов, не являются следствием испорченности текстов: они объясняются тем, что отдельные саги, которые со временем слились воедино, первоначально сложились в различных местных мифологиях.

Публикуется по: Чистяков Г. К вопросу об интерпретации мифографических текстов логографов и периэгетов // Методологические и мировоззренческие проблемы истории античной и средневековой философии (материалы к всесоюзной конференции). Ч. 1. М., 1986. С. 84–86.

Эллинистический мусейон (Александрия, Пергам, Антиохия)

ВIII–II вв. до н. э. Александрия, Пергам, Антиохия и другие города эллинистического мира один за другим становились крупными культурными центрами. Местные монархи из престижных соображений, по примеру Александра, всячески подчеркивавшего, что он был учеником самого Аристотеля, приглашают к себе наиболее выдающихся писателей, художников и ученых. С другой стороны, в новых городах, где скопилось огромное население, съехавшееся сюда отовсюду, кипит жизнь, формируется новое общественное сознание, и общество остро нуждается в его выразителях.

Вот почему созданный в Александрии[35] Мусейон не стал царской библиотекой, где пылились драгоценные, но никому не нужные свитки, а превратился в реальный интеллектуальный центр, запрограммировавший развитие мировой культуры по меньшей мере на целое тысячелетие. Мусейон был задуман Птолемеем Сотером по образцу того комплекса вокруг святилища Муз, который Теофраст создал в Афинах при школе Аристотеля (в него входили портики и какие-то другие постройки), расширив ее еще за счет специально для этого купленных садов. Птолемей пытался пригласить в Египет самого Теофраста, но тот послал сюда вместо себя своего ученика Стратона из Лампсака. Он вместе с буколическим поэтом Филетом с Коса стал воспитателем Птолемея II Филадельфа. Стратон, в античной традиции обычно именуемый Физиком, известен прежде всего тем, что сблизил аристотелевскую философию с атомизмом; он полностью отрицал факт вмешательства богов в ход природных процессов («всё, что существует, создано самой природой») и много занимался естественными науками. В Александрии Стратон пробыл недолго[36] и в 286 г. после смерти Теофраста вернулся в Афины, где возглавил школу Аристотеля. В Египте остался другой ученик Теофраста – Деметрий Фалерский, появившийся здесь после 297 г. Деметрий занимается Мусейоном в течение примерно десяти лет. Затем, в 283 г. после смерти Птолемея Сотера он попал в немилость, так как был сторонником Керавна, и умер в ссылке.

В отличие от Стратона, извлекавшего материал из собственных наблюдений над живой природой, Деметрия интересовали тексты, он был образованным оратором и великолепным стилистом (о чем много говорит Цицерон), серьезным знатоком древних авторов, как об этом свидетельствует Плутарх. Именно с его помощью Теофраст организовал Мусейон в Афинах, поэтому можно предположить, что под его руководством начинают создаваться Мусейон и библиотека в Александрии. Деметрий, бесспорно, играл какую-то роль и в упрочении культа Сараписа, со святилищем которого будет в дальнейшем связана жизнь Мусейона. Диоген Лаэртский сообщает, что, уже находясь в Александрии, он якобы ослеп, а затем вновь стал зрячим по воле Сараписа и поэтому сочинил в его честь те самые пеаны, которые исполнялись в святилище вплоть до III в. н. э.

Интерес к Аристотелю и его школе характерен для Мусейона и в эпоху Птолемея II Филадельфа. Согласно сообщению Афинея (Athen. I, 3b), Филадельфу удалось купить всю библиотеку Аристотеля. Библиотеки у греков были и раньше: Ксенофонт упоминает о библиотеке афинянина Евтидема, а Диоген Лаэртский рассказывает, что когда Платон решил было сжечь все сочинения Демокрита, его друзья, пифагорейцы Амикл и Критий, отговорили его от этого шага, указав на то, что свитки с текстами Демокрита есть у многих. Однако только теперь собирание книг приобрело такие масштабы. Это объяснялось как тем, что в Египте папирус гораздо дешевле, чем в Греции, так и тем, что, покинув полисы, где греки жили, как им казалось, с тех самых времен, о которых рассказывает мифология, они поняли, что «времена, когда Эллада рождала героев», как скажет потом Павсаний, ушли в безвозвратное прошлое. Без сомнения, в эпоху Геродота, Фукидида и Эфора греки хорошо знали историю минувших эпох, но при этом кульминационной точкой исторического процесса им всегда представлялся сегодняшний день: Фукидид подчеркивает, что начал свой труд, «предвидя, что война эта будет важной и наиболее достопримечательной из всех, бывших дотоле», а Перикл в его изложении говорит: «На нас с удивлением будут взирать потомки» (Thuc. II, 41, 4). О далеком прошлом автор, живший в V–IV вв. до н. э., заговаривает лишь в тех случаях, когда обращение к истории может быть полезно для объяснения сути какого-либо явления, имеющего место в настоящем. По мнению Эфора (фр. 2), доверия заслуживает лишь тот историк, который подробно говорит о событиях, совершавшихся при нем, а прошлого касается вкратце. Тех, кто много рассуждает о древности, следует считать в высшей мере ненадежными авторами. В эллинистическую эпоху взгляд на историю меняется – прошлое начинает волновать писателя само по себе, вне его связи с настоящим. Прежде всего это объясняется тем, что осевшие в Александрии, Пергаме и других городах Востока греки стремились сохранить обычаи родины. Так, в «Причинах» у Каллимаха изображен некто Поллид, давно уже живущий в Александрии, но тщательно соблюдавший при этом обычаи, праздники и ритуалы, воспоминание о которых он привез из Афин.

Сохранять эти обычаи в родном полисе, где местные жители «обитали всегда, передавая их в наследие от поколения к поколению» (Thuc. II, 36, 1), было довольно просто: о них напоминали стоящие вокруг храмы, статуи и стелы, сама местность с ее реками, рельефом и ландшафтом – каждый миф был здесь теснейшим образом связан с местом. Здесь, как писал Ф.Энгельс, «…каждая река требует своих нимф, каждая роща – своих дриад»[37].

Другое дело – Египет; тут мифология, чтобы не быть забытой, должна была стать объектом изучения, причем изучения тщательного, а поэтому ученость становится обязательным и чуть ли не основным элементом культуры. Главным достоинством грека всегда считалась оригинальность: самое поразительное в Сократе, как утверждает Платон (Symp. 221d), – эго то, что он не похож ни на кого из людей. Теперь, в III в. до н. э., всё меняется: именно ученость, та самая πολυμαθίη, которую так резко осуждали Гераклит Эфесский (FHG. 22, В 40) и Демокрит (Лурье. № СХI – СХII), и начитанность, свидетельствовавшая, как в свое время казалось Аристофану (Aristoph. Ran. 943), о полном ничтожестве Еврипида, выступает как главное достоинство в характеристиках, которые даются Филету Косскому, Каллимаху, Евфориону или Полемону Периэгету современниками. Как известно, Деметрий Фалерский (об этом говорят и Цицерон и Диоген Лаэртский) не был оригинальным философом, выделялся же он и среди философов-перипатетиков, и между ораторов своей эпохи образованностью как eruditissimus horum omnium (Cic. Brut. 37). Поэт Каллимах (около 310–240 гг. до н. э.), который встал во главе Мусейона после Деметрия, как замечал Страбон, «был ученым больше, чем кто-либо другой» (Strab. VIII. Р. 438). Сочинения Каллимаха сохранились плохо. До нас дошли 64 эпиграммы, 6 гимнов, частично эпиллий «Гекала» (так называемые Венские отрывки – пятьдесят строк, написанных на деревянной табличке, найденной в Египте в конце XIX века), где разрабатывается малоизвестный сюжет из мифа о Тесее. В виде цитат из античных авторов, к которым теперь прибавилось довольно много папирусных фрагментов, сохранились отрывки из «Ямбов», написанных в подражание Гиппонакту, из большой поэмы «Причины» (Αἴτια), где в элегических дистихах излагались этиологические (то есть объясняющие причины, по которым возник тот или иной обычай или обряд) мифы. Так, например, поэт описывает здесь свою встречу с неким (точнее, неизвестным) Феогеном с Икоса, у которого он спрашивает, почему на его острове почитается отец Ахилла Пелей (Call. Fr. 178). В другом месте (Ibid. 3) выясняется, почему на Паросе праздник в честь харит совершается без флейт и венков. Оказывается, дело в том, что учредил этот праздник Минос, причем в то же самое время, когда он справлялся, Миносу сообщили о смерти сына, и тот велел замолчать флейтам и снял с головы венок, но жертвоприношения не прервал. Рассказ об аргонавтах (Ibid. 7–21) начинается с аналогичного вопроса:

Музы, как мне объяснить, почему это с грубой бранью

Фебу на Анафэ жертвы приносят, а Линд

Чествует ею Геракла…

Далее (фр. 43) поэт спрашивает:

День Феодесий в земле у Кадма, а не на Крите

Чтит почему Галиарт, что у Киссусы стоит.

Разумеется, за каждым κῶς (почему) следует пространный ответ. Читатель должен уяснить себе, что представляет собой праздник Феодесий, почему в древности он праздновался именно на Крите, где находится беотийский городок Галиарт и почему он носит это название, чту за источник Киссуса и т. п. Это только комментарий к вопросу, ответ на него еще впереди; и он тоже будет составлен из редких слов и выражений, необычных эпитетов богов, свидетельств о фактах, неизвестных даже в высшей степени искушенному читателю, и, конечно, цитат из самых разных авторов. Так, трогательная история об Аконтии и Кидиппе вводится в текст «Причин» под тем предлогом, что поэт должен упомянуть о Ксеномеде с Кеоса, «древнем» (он жил в V в. до н. э.) писателе, данные которого поражают автора «Причин» своею точностью.

Повествуя о событиях далекого прошлого, поэт не может не черпать материал из книг, и поэтому ему не раз приходится говорить о том, что было изложено кем-то из его предшественников. При этом, однако, Каллимах не ограничивается тем, что пересказывает в стихах какого-то одного историка – он становится историком сам. В каждой своей строчке поэт демонстрирует эрудицию поистине удивительную, и тем не менее нет никаких оснований утверждать, как это делает А.Боннар, что именно она заменила ему лиризм. Ученость – это основная особенность эллинистической культуры. Каллимах – сын своего века, и поэтому его поэзия не могла не быть ученой; личная же его заслуга заключается прежде всего в осознании того, что настоящий поэт должен в искусстве искать пути новые, именно об этом говорится в словах: «Не хочу дорогой идти проторенной». Поиски нового приводят его к поэзии малых форм: «Всего несколько капель, зато чистейшей воды» – вот что, по Каллимаху, должен привнести в поэзию художник. Большая поэма потому и кажется ему большим злом, что в ней поэт вынужден повторять тех, кто писал до него. Известно, что Каллимах дал резкую оценку «Фиваиде» Антимаха из Колофона, который, по сообщению Помпония Порфириона (Ad Hor. Ant. Pal. 146), до того растянул свой рассказ, что наполнил им двадцать четыре книги, но так и не довел до Фив семерых вождей. Аполлоний Родосский, начинавший как ученик Каллимаха, автор знаменитых «Аргонавтик», тоже вызвал к себе резко отрицательное отношение со стороны своего учителя, и, вероятно, именно по той причине, что создал произведение большое по объему, и вместо того, чтобы коснуться отдельных деталей мифа, изложил его от начала до конца.

Аполлоний воспринял критику болезненно и ответил на нее резкой эпиграммой (Ant. Pal. XI, 275): «Каллимах – дрянь». Сторонники Аполлония называют Каллимаха и поэтов его круга «высокоучеными червями», цель деятельности которых заключается в том, чтобы разузнать, были ли у киклопа Полифема собаки (Ant. Pal. XI, 321), и выяснять в своих стихах другие подобные этому вопросы; другими словами, они высмеивают ученый характер александрийской поэзии. Всё это слабо освещает позицию Аполлония в споре с писателями из Мусейона, ибо сам он, вводя в свою поэму целое море сведений по географии и этнологии, что особенно сближает его с автором «Причин», не в меньшей степени, чем Каллимах, выступает как ученый поэт. Отшлифовывает свои стихи Аполлоний опять-таки столь же тщательно, как и Каллимах: по свидетельству схолиаста, работу над «Аргонавтиками» он продолжал до конца жизни. Создается впечатление, что Аполлоний так и не понял, за что на него обрушился Каллимах. Для нас же представление о том, в чем именно заключались нападки Каллимаха и его сторонников на Аполлония, может быть составлено благодаря Феокриту (VII, 45–48), который говорит об авторе «Аргонавтик» следующим образом:

Мне тот строитель противен, что лезет из кожи с натугой,

Думая выстроить дом вышиною с огромную гору.

Жалки мне птенчики Муз, что, за старцем хиосским гоняясь,

Тщетно стараются петь, а выходит одно кукованье.

(перевод М.Е.Грабарь-Пассек)

Выходит, что подражать Гомеру недопустимо, а не подражать Гомеру нельзя – ведь мифы уже нашли отражение в эпической поэзии, поэтому даже сам Каллимах иной раз бывает вынужден вводить в повествование гомеровские образы. Однако при этом поэт не повторяет Гомера, а как бы отталкивается от него. Так, например, формулу (Homer. Il. XI, 1; Od. V, 1): «Эос, покинувши рано Тифона прекрасного ложе // На небо вышла…» (перевод В.А.Жуковского), – Каллимах («Причины», фр. 21) передает следующим образом:

Вот уже встала ярмо на волов возложить Титанида

Из объятий того, чей отец Лаомедонт.

Гомеровская Эос, поскольку она дочь титана Гипериона, становится здесь Титанидой, ее супруг Тифон по отцу называется Лаомедонтовым сыном, ложе заменяется на объятия, а глагол ὄρνυμι (вставать) – на близкий по значению ἐγείρω, таким образом, от Гомера не остается ни слова, и вместе с тем созданный у Гомера образ сохраняется. От необходимости повторить всем известную строчку Каллимаха спасает эрудиция, при этом для читателя она ни в какой мере не является обременительной (тот факт, что Тифон был сыном Лаомедонта, без сомнения, известен любому современнику поэта!). С другой стороны, в интерпретации Каллимаха гомеровская картина зари теряет эпический характер. Упоминание о том, как Эос освобождается от объятий Тифона, обращает на себя внимание не только тем, что оно вносит оттенок игривости, вообще чрезвычайно характерный для эллинистической эпохи; прежде всего оно интересно тем, что здесь, как и в эпиграмме (Посидипп, Гедил, Асклепиад), видно стремление зафиксировать ситуацию, длящуюся не более одного мгновения, не изобразить явление, а запечатлеть момент. У поэта появляется еще одна новая задача, заключающаяся в том, чтобы в стихах передать то, что можно увидеть только глазами. Именно так Каллимах «рисует» Латону в момент перед самым рождением Аполлона в гимне, обращенном к острову Делос (Call. 209–211):

Пояс расторгла она, а плечи свои прислонила

К дереву пальмы, вконец ослабев от натиска жгучих

Болей, и хладный пот по коже ее заструился.

(перевод С.С.Аверинцева)

Прямым продолжателем Каллимаха в этом отношении выступает Аполлоний Родосский. Вот как описывается в «Аргонавтиках» похищение Гиласа нимфами (I, 1234–1239):

Но когда Гил погрузил сосуд в светлоструйный источник,

На бок склонившись, и стала вода в изобилии с шумом

В звонкий медный кувшин наливаться, закинула нимфа

Левую руку свою за шею Гилу, желая

С уст его нежных сорвать поцелуй, а правой за локоть

Вдруг потянула его к себе, упал он в пучину.

(перевод Г.Ф.Церетели)

Зачастую такого рода описания были навеяны произведениями живописи. Мозаика II в. до н. э., хранящаяся в Государственном Эрмитаже, где изображен Гилас у самого источника с кувшином, по-видимому, представляет собой реплику с той картины, которую имел в виду Аполлоний. Можно привести и другие примеры того, насколько тщательно воспроизводились в поэзии живописные образы. Полемон (Polem. Fr. 63) дает описание хранившейся в его время в Афинах картины художника Гиппея «Свадьба Пирифоя»: «Гиппей изобразил ойнохою и каменную чашу, края у них выложены золотом; тут же ложа из пинии, украшенные пестрыми тканями, глиняные канфары для вина, а под потолком светильник из такой же глины, в котором поблескивает пламя». Поэтическое «повторение» этой картины содержится в «Метаморфозах» Овидия (Ovid. Met. XII, 210–530):

…и вот, зачиная сраженье,

Хрупкие чаши летят, и кривые лебеты, и кубки —

Прежняя утварь пиров – орудья войны и убийства.

Первый Амик Офионов дерзнул с домашней святыни

Нагло ограбить дары; решился он первым алтарный

Тяжкий светильник схватить, где блистал огонь многоцветный.

Все те предметы, о которых упоминал Полемон, присутствуют у Овидия. Римский поэт, считавший себя, как и его старший товарищ Проперций, учеником Каллимаха, мог дать описание битвы кентавров с лапифами по картине Гиппея (во II в. н. э. ее видел в Афинах Павсаний) или по одной из копий с нее, но, возможно, он опирался и на текст какого-то эллинистического поэта – Каллимаха или одного из его подражателей. Важно другое: Овидий, подобно любому из эллинистических авторов, блестяще владеет теми приемами «искусствоведческого» языка, который выработала александрийская и пергамская наука. Становится ясно, что широкое использование зрительных образов в поэзии Каллимаха и его школы – это одно из проявлений ее учености.

Особые требования предъявлял Каллимах и к стилю своих произведений. Вспомним, что огромное значение проблемам языка и стиля, как указывают Страбон, Диоген Лаэртский и Цицерон, придавал Теофраст, сладчайший, по словам Цицерона, из всех философов (quis Theophrasto dulcior?) (Cic. Brut. 121). Он специально занимался просодией прозаической речи, а само имя Теофраст («богоречивый») получил от Аристотеля, отметившего таким образом его интерес к красоте слова (первоначальное имя философа было Тиртам): Деметрий в трактате «О стиле» говорит о его интересе к красивым словам, которые радуют слух. Столь же большое значение придавали стилю перипатетик Ликон, которого многие называли Гликоном, то есть «Сладким», красивый и изящный Аристон (concinnus et elegans), наконец, первый руководитель александрийского Мусейона Деметрий Фалерский, слывший обладателем самого гладкого слова (omnium istorum politissimus). Подобно интересу к накоплению и систематизации фактов, обостренное внимание к языку и стилю как к специальному вопросу, столь типичное для Каллимаха, своими корнями уходит в перипатетическую доктрину. Важно отметить и то, что краткость (συντομία) является основой основ в поэтике Каллимаха – здесь тоже разумно видеть влияние Теофраста, для которого краткость была одним из четырех главных достоинств речи.

Учениками Каллимаха (традиция называет их Καλλιμάχειοι то есть «Каллимаховцы») были Филостефан из Кирены, Гермипп Смирнский, Истр и Эратосфен.

Филостефан запомнился позднейшим авторам преимущественно своей парадоксографией, то есть описанием чудесных явлений. Собиратель редких мифов и необычных фактов, главным образом естественнонаучного характера, он рассказывает о поющих рыбах-пеструшках, чей голос напоминает дрозда; о реке, которая не впадает в море, потому что ее вода впитывается в землю, об источниках с водою синего, красного и белого цветов и т. д. Попутно сообщаются сведения топонимического характера: река Арета получила название по имени жены царя Алкиноя, мимо чьей могилы она протекает; понтийский город Синопа – по имени дочери Асопа, похищенной Аполлоном и родившей от него Сира и т. п. Здесь же даются описания малоизвестных святилищ и обычаев в духе «Причин» Каллимаха и делаются попытки объяснить чудеса, о которых рассказывается в мифах. Так, миф о Пигмалионе и ожившей статуе интерпретируется следующим образом: живой она не стала, просто царь разделял ложе с нагой статуей, причем не просто девушки, а богини Афродиты (см. Clem. Al. Protr. IV, 57, 3), культ которой, как известно, играл на Кипре особую роль. В отличие от Овидия, который говорил, что Пигмалион сам сделал эту статую (Ovid. Met. X, 243 sq), Филостефан (см. Arnob. VI, 22) подчеркивает, что она у местных жителей древнейших времен считалась священной и пользовалась особым почитанием. В настоящее время установлено[38], что в основе этого мифа лежат отголоски ритуала священного брака царя с Афродитой или, вернее, с Астартой. Таким образом становится ясно, что Филостефан не просто пытался дать рационализированный вариант мифа, как это нередко делал Павсаний, но опирался при этом на какие-то источники, четко отражавшие древнюю традицию.

Гермипп в своих «Жизнеописаниях философов» сообщает следующие факты: Платон, будучи на Сицилии, купил свиток с текстом пифагорейца Филолая и списал оттуда своего «Тимея». Ксенократ без каких бы то ни было оснований занял место схоларха в Академии, когда Аристотель, стоявший во главе школы Платона, временно уехал из Афин в составе отправленного к Филиппу посольства. Гераклид Понтийский, воспользовавшись тем, что в Гераклее начался голод и жители отправили послов в Дельфы, подкупил пифию, и она сообщила, что голод кончится, если жители увенчают Гераклида золотым венком, а после смерти соорудят ему Героон. Менипп из Гадары занимался ремеслом ростовщика; Аркесилай слишком много пил неразбавленного вина, от этого лишился рассудка и умер. Стильпон, Хрисипп и Эпикур тоже умерли в состоянии опьянения. Менедем украл золотые сосуды из храма Амфиарая в Оропе и т. д.

Гермипп собирает о философах главным образом порочащие их сведения, но при этом концентрирует в своем труде огромный материал и использует надежные источники. В противовес представителям всех философских школ и направлений, перипатетики в неприглядном свете у него не выставляются, напротив, подчеркивается их трудолюбие и ученость. Если признать, что труд Гермиппа был одним из основных источников жившей во времена Нерона александрийской писательницы Памфилы, становится ясно, что пафос труда Гермиппа направлен на то, чтобы противопоставить философскому умозрению конкретное знание, накопление, анализ и систематизацию фактов, в первую очередь труда Аристотеля о животных и Теофраста – о растениях.

Истр, бывший вначале рабом и, скорее всего, личным секретарем Каллимаха, стал автором «Аттиды», написанной в качестве комментария к труду Андротиона. Это был действительно верный последователь своего учителя. Судя по фрагментам, он пытался на основании бытовавших в Аттике пословиц, присловий и идиоматических выражений реконструировать обычаи, ритуалы и мифы, восходящие к глубокой древности, представление о которых в дальнейшем было утрачено. Так, он рассказывал о древнем культе титанов и особенно Титения, того единственного титана, который не выступил против богов и почитался где-то близ Марафона, об обычае класть копье в могилу человека, погибшего от руки убийцы.

Самым известным ученым в ряду «каллимаховцев» был, конечно, Эратосфен (около 278–194 гг. до н. э.). В Александрии он сформировался как интерпретатор стихов древних авторов и поэт. Именно поэтому Эратосфен называл себя «Филологом». В дальнейшем он совершенствовался в философии в Афинах, где слушал стоиков Зенона и Аристона, а также главу Средней Академии Аркесилая. Эратосфен прошел серьезную философскую подготовку, сам оставил несколько сочинений философского характера, которые, однако, заслужили лишь снисходительное отношение у античных философов ввиду чрезмерного изящества их слога. Иного от Эратосфена ожидать было бы нелепо: как ученик Каллимаха он, разумеется, не был способен на стилистическую небрежность. После смерти учителя, то есть в 280 г., Птолемей Эвергет вернул его в Александрию и поставил во главе Мусейона. Здесь Эратосфен переходит к занятиям математикой, затем историей, а последний период своей жизни посвящает географии. Современная наука чрезвычайно высоко оценила его как географа[39], античные же авторы, с одной стороны, считали его «пятиборцем», то есть полагали, что вклад Эратосфена во все области знания одинаково велик, с другой – многие называли его «бэтой», то есть второй буквой алфавита, подчеркивая тем самым, что, несмотря на свой энциклопедизм, во всех науках он занимал второе место. Следует иметь в виду, что это прозвище вовсе не указывает на заурядность писателя, оно лишь подчеркивает позицию Эратосфена как представителя александрийской науки: ученый должен собирать и систематизировать факты, извлекать из небытия то, что было известно древним авторам, а затем забыто, и, наконец, исправлять ошибки своих предшественников в надежде на то, что в дальнейшем кто-то исправит его самого.

Для греческой историографии, начиная с Гекатея Милетского, который превратил мифического Кербера в ядовитую змею, жившую на Тенаре, и Гелланика, представившего нисхождение Тесея и Пирифоя в Аид как поход против царя молоссов Аидонея, типичен метод рационализации мифа, из которого извлекается, таким образом, историческое зерно. Эфор и Тимей, излагая историю мифологического времени, придерживались подобных принципов: берется миф, от него отсекается всё чудесное и после этого он осмысляется как исторический факт. В дальнейшем сторонником такого подхода к мифологии выступает Страбон (I, 27), не чужд ему будет и Павсаний.

В начале III в. до н. э. первым, кто попытался заменить этот подход к источникам чем-то новым, был, как мы показали выше, Каллимах: вместо метода рационализации мифа он предложил свою теорию реконструкции древнейшего прошлого по ритуалам, сохранившимся доныне в реальной жизни. Следующий шаг сделал Эратосфен. Он противопоставил историческую правду поэтическому вымыслу. Поэтами руководит их воображение, а потому Гомер, достаточно точно рассказывавший об областях, населенных эллинами, заставил Одиссея странствовать в вымышленных морях, поскольку рассказывал он совсем не о дальних странах, а об Одиссее. Как и другие поэты, Гомер имел право передавать вымыслы, так как писал не для того, чтобы научить чему-то, а с целью развлечь слушателя, а поэтому не следует интерпретировать поэмы Гомера с точки зрения географии. Реальные факты, а именно ими должен пользоваться историк или географ, ничего общего с тем, что зачастую рассказывают поэты, не имеют. Это, однако, не есть свидетельство того, что все поэты лжецы, как полагает ученик Эратосфена аттидограф Филохор, который, цитируя в начале своей «Аттиды» знаменитую строчку (обычно она приписывается Солону) «много лжи измышляют аэды», осознаёт свою задачу в противопоставлении лжи поэтов собственной «проверенной» информации. Позиция Эратосфена сложнее: поэта занимает не остров, а герой, попадающий на этот остров, не то, что там находится, а то, что увидел там его герой и т. д.

Особое место в истории александрийской науки занимают грамматики Зенодот, бывший старшим современником Каллимаха, Аристофан Византийский (250–180 гг. до н. э.) и Аристарх из Самофракии (217–145 гг. до н. э.). Зенодот был учеником Филета, занимался он исключительно Гомером и подготовил так называемую «диортозу», то есть критическое издание поэм, в котором на основании сопоставления различных рукописей были исправлены испорченные места, исключены отдельные стихи, попавшие в текст, как представлялось Геродоту, в позднейшее время. Кроме того, Зенодот, а также продолжившие его работу в области диортозы Аристофан и Аристарх занимались «эксегезой», то есть комментированием Гомера; успешно изучали они и особенности языка античных авторов. При сопоставлении свидетельств об их деятельности становится видно, насколько быстро развивалась в Александрии филология как наука[40].

Птолемеи, как было показано выше, старались поддерживать отношения с перипатетиками (Теофрастом, Деметрием Фалерским, Стратоном). Пергамские цари занимали иную позицию: они четко ориентировались на платоновскую Академию. Евмен I (263–241 гг. до н. э.) покровительствовал основателю Средней Академии Аркесилаю, причем философ весьма дорожил этой дружбой. По словам Диогена Лаэртского, свои книги из всех царей он посвящал одному только Евмену (IV, 38) и всячески уклонялся от встреч с Антигоном Гонатом. После смерти Аркесилая во главе Академии встал Лакид из Кирены. Аттал устроил для него при Академии новый сад и приглашал переехать в Пергам, от чего, правда, Лакид отказался. Связи Атталидов с Академией сохранялись и в более позднее время. Так, в середине II в. до н. э. одним из схолархов был специально приехавший из Пергама в Афины Гегесин. Трудно сказать, с чьим именно именем связаны первые шаги в истории Пергамской библиотеки, но при Аттале I (241–197 гг. до н. э.) здесь уже работали такие серьезные писатели и ученые, как Антигон из Кариста, Полемон и Неанф, геометр Аполлоний Пергский, сочинения которого частично сохранились на греческом языке и частью в арабском переводе, математик Эвдем (о нем упоминает Аполлоний) и др.[41]. С каким рвением относились к созданию библиотеки Атталиды, мы знаем от Страбона (XIII. Р. 609); пергамские цари не только скупали, но и силой отнимали библиотеки у частных лиц.

Первым по времени из известных авторов пергамской школы был Антигон из Кариста. Сам скульптор[42], он пишет главным образом о скульптурах и художниках, собирает тексты надписей. Как доказали Ф.Мюнцер и Э.Селлерс[43], именно его сочинения были одним из основных источников Плиния Старшего (для книг XXXIII–XXXVI). Другим трудом Антигона были «Жизнеописания философов», о которых нам известно по упоминаниям у Диогена Лаэртского.

Перипатетик Ликон, Пиррон, которого Антигон представляет не только как философа, но и как живописца, Тимон Силлограф, академик Полемон, Менедем из Эретрии, возможно, Стильпон и Бион Борисфенид, то есть философы первой половины III в. до н. э., которых Антигон, скорее всего, знал лично, – вот фигуры, чья деятельность нашла отражение в его книге. Судя по фрагментам, Антигон не ограничивался сообщением биографических сведений о том или ином философе, он стремился обратить внимание читателя на характерные, по его мнению, черты в философских воззрениях каждого. Причем задачу эту он реализовывал как скульптор: Ликона, который, как известно, прекрасно излагал свои взгляды в устной форме, но очень плохо писал, Антигон сравнивает с атлетом, у которого уши прибиты, а кожа намаслена; рассказывая о Полемоне, подчеркивает, что тот никогда не изменялся в лице; относительно Менедема замечает, что его натуру хорошо отражает статуя, поставленная ему в Эретрии на старом стадионе. В отличие от Гермиппа Антигон убежден в том, что философия нужна обществу: Полемон, пока не стал учеником Ксенократа, был на редкость распущенным и дурным человеком, философия же привела к тому, что он полностью переродился и нрав его обрел удивительную твердость.

Антигону обычно приписывается сборник удивительных историй, главным образом о животных и растениях. Книги такого рода, действительно, писали современники Антигона из Кариста, прежде всего Каллимах и Филостефан. Однако нам представляется заслуживающей внимания точка зрения Р.Неберта[44], который, ввиду того обстоятельства, что «Каристским» парадоксограф Антигон назван только у Стефана Византийского, идентифицировал автора этой книги с упоминаемым у Дионисия Галикарнасского, Плутарха и Феста историком Антигоном, автором истории Рима. Это тем более правдоподобно, что он демонстрирует серьезное знакомство с Сицилией, Италией и Иллирией, чего вряд ли можно ожидать от Антигона из Пергама. Кроме того, по стилю текст Антигона Парадоксографа никаких общих черт с фрагментами Антигона из Кариста не имеет.

Продолжателем Антигона был Неанф из Кизика. Он создал жизнеописание мудрецов и философов (Периандра, Тимона Мизантропа, Эмпедокла, Гераклита Эфесского, Платона и др.) и целый ряд других сочинений. В них говорилось о том, что мудрец Периандр это не известный, по Геродоту, тиран, а его тезка; сообщалось, что тригон изобретен Ивиком, а барбитон – Анакреонтом, давались описания могил Тимона и Эмпедокла, храма Афродиты (то есть египетской богини Нейт) в Абидосе, рассказываются местные малоизвестные мифы и т. д. Подобно Филостефану, Неанф разрабатывает критический метод в подходе к мифам: «Удивительно, – восклицает он в одном месте, – до чего доходит легковерие эллинов, ведь нет такой выдумки, у которой не нашлось бы свидетеля» (см.: Plin. Nat. Hist. VIII, 34). Использовавший это место Неанфа Павсаний (Paus. VIII, 2, 6) замечает, что люди зачастую примешивают всякие выдумки к рассказам, заслуживающим доверия, и таким образом портят последние. Становится ясно, что своей задачей Неанф считает поиск достоверных материалов о прошлом, прежде всего – надписей.

Такова была и позиция Полемона, крупнейшего, бесспорно, ученого в пергамском Мусейоне. Им были созданы подробнейшие описания Афин, Спарты, Сикиона, Троады и многих других городов и областей Греции. Периэгезы (от глагола περιηγέομαι – обводить), то есть «дорожники» Полемона, построены по топографическому принципу: указывается место, где находится тот или иной памятник, дается описание его внешнего вида, затем текст имеющейся на этом памятнике надписи и, наконец, излагается связанный с данной статуей, стелой или храмом доксографический материал. За исключительный интерес к надписям в Пергаме Полемона называли «Стелокопой», то есть «пожирателем стел»; чрезвычайно высокого мнения о нем был Плутарх (Plut. Quaest. Conv. 675b). От Полемона дошло довольно много фрагментов, что дает возможность выявить те основные установки, которыми он руководствовался в своем творчестве. Во-первых, Полемон считает, что о событии можно говорить как о действительно имевшем место только в том случае, если о нем сохранились такие свидетельства, как сооружения, вещи и надписи или особые ритуалы. Сообщениям своих предшественников при этом Полемон, по-видимому, не доверяет. Во-вторых, что вообще в высшей степени типично для историографии эпохи III–II вв. до н. э., он не видит разницы между фактами важными и второстепенными. Задача историка, по его мнению, заключается в том, чтобы точно зафиксировать всё обнаруженное[45].

В первой четверти II в. во главе пергамского Мусейона становится Кратет из Маллоса. Философ-стоик, он начинал, вероятно, как ученик Диогена из Вавилона, бывшего одно время схолархом в Древней Стое. Основные сведения о Кратете и его взглядах содержатся у Секста Эмпирика, в «Гомеровских аллегориях» Гераклита[46], у Страбона и в трактате Филодема «О стихах», известном по тексту папируса из Геркуланума, прочитанного в начале XX в. Христианом Иенсеном, вслед за Хрисиппом и Диогеном, для которых диалектика заключалась в учении о языке.

Как и Аристарх Самофракийский, Кратет занимается главным образом Гомером. За Аристархом с древности закрепилась слава ученого, отличавшегося вдумчивым и добросовестным подходом к тексту. Само его имя стало почти нарицательным для обозначения таких качеств филолога, как честность, трезвость суждений и добросовестность. В то же самое время Кратета нередко характеризуют исключительно через призму его отношений с Аристархом как его противника и антипода, доходившего в своей вражде к последнему почти до безумия. Считается, что в качестве «аномалиста» в области грамматики он пытался доказать отсутствие каких бы то ни было правил в склонении существительных и законов словообразования. Это не вполне верно: именно Кратет, критикуя Аристарха, считавшего, что существительные, имеющие одинаковую форму в номинативе, склоняются по одним и тем же законам, впервые указал на черты, отличающие третье склонение существительных от первого.

Противопоставляя себя и свои теории александрийским филологам, Кратет называет себя «критиком» и подчеркивает, что критик именно тем отличается от грамматиков (то есть от александрийских ученых, и прежде всего от Аристарха), что он должен быть сведущим в философии, тогда как грамматику достаточно уметь толковать глоссы и разбираться в просодии (Sext. Emp. Adv. gramm. I, 79). В противовес глоссографическому и метрическому анализу гомеровских текстов, которыми, по мнению Кратета, ограничивается александрийская наука, он считал необходимым давать комментарий, полностью разъясняющий содержание гомеровского текста, но при этом находил у Гомера сведения по географии, математике, астрономии и т. п., вполне соответствующие как современным для II в. до н. э. представлениям об этих дисциплинах, так и стоической доктрине. Так, например, в описании щита Агамемнона в «Илиаде» (XI, 32–35) Кратет видел своего рода модель вселенной (τт κόσμου μίμημα). В десяти медных ободах на этом щите он узнавал десять кругов мироздания, а изображенный в «Одиссее» (XII, 1–2) рукав Океана он понимал как море, которое тянется от тропика Козерога к Южному полюсу и т. п. Для того чтобы показать, по какому пути Менелай возвращался из-под Трои, он сконструировал глобус, на котором изобразил, как крестообразный Океан разделяет землю на четыре равные части. Европа и Ливия занимают на нем ј, остальные три континента населяют периэки, антиподы и антеки. Теория четырех частей света у Кратета основывается, без сомнения, не на известных к его времени географических фактах, а на сугубо логических построениях. При этом, однако, размеры Земли, из которых он исходит, и место, занимаемое на ней Европой, Азией, исключая Китай и Дальний Восток, и Африкой (приблизительно до истоков Нила) близки к реальным.

Тип мышления, отличающий Кратета, в высшей степени характерен для эллинистической эпохи: он излагает свою собственную географическую концепцию, сформировавшуюся на основе новейших географических открытий и достижений математики, но при этом ищет факты, подтверждающие ее истинность, в текстах далекого прошлого, прежде всего у Гомера, авторитетность мнения которого сомнений ни у кого вызвать не может. Занимаясь анализом поэтических произведений, Кратет, бесспорно, не ограничивался изложением своих космологических и географических теорий, но именно последние произвели максимальное впечатление на большинство античных авторов, писавших о Кратете. Поэтому его поэтика, которую он, как сказано выше, называл критикой, в дальнейшем просто-напросто перестала связываться с его именем. Вместе с тем и она небезынтересна.

Критика разделяется у него на три части: логическую, практическую и историческую. «Логическая касается речи и грамматических тропов, практическая – диалектов и различий в фигурах и образах, историческая же – исследования беспорядочных сведений» (Sext. Emp. Adv. gramm. I, 14, 249). Опираясь на труды Неанфа и Полемона, Кратет дополняет стоическую грамматику тем, что, собирая разнообразные и, конечно, противоречащие друг другу версии о каком-либо мифологическом факте, «находя материал у тех, кто сам по частям собирал его», сравнивает эти версии между собой.

О пергамской науке после Кратета сведений у нас мало. Известно, правда, что его ученики назывались «Кратетовцами». В I в. до н. э. пергамский Мусейон был, возможно, частично разграблен по приказанию Антония, который двести тысяч свитков, вывезенных оттуда, подарил Клеопатре. Плутарх, правда, рассказывая об этом со ссылкой на Гая Кальвизия Сабина (Plut. Ant. 58), отмечает возможность вымысла им этого и других фактов. С уверенностью можно сказать, что даже если Пергамская библиотека пострадала при Антонии, она не погибла, ибо во II в. н. э. здесь жили Гален и, по-видимому, Павсаний.

В Антиохии-на-Оронте расцвет культуры связан с эпохой Антиоха III Великого (223–187 гг. до н. э). С Евбеи сюда по приглашению царя приезжает поэт Евфорион. Он и встал во главе антиохийского Мусейона (по свидетельству Иоанна Малалы, библиотека здесь, действительно, находилась при храме Муз)[47]. «Друзьями» (φίλοι) царя были Гегесианакт из Троады, типичный представитель эллинистической учености, поэт, историк и грамматик (автор книг о языке Демокрита и поэтов). При Селевке IV (187–175 гг. до н. э) в Антиохии учил эпикуреец Филонид, а несколько позднее здесь работали историки Павсаний (его не следует путать с автором «Описания Эллады») и Протагорид. Известно, что антиохийский Мусейон сильно пострадал во время пожара в 23/22 г. до н. э., но во времена Цицерона здесь еще «было множество ученейших людей и процветали благороднейшие науки» (Cic. Pro Arch. poeta. 4). Вероятно, именно в эти годы здесь жили Мелеагр, Филодем и Антипатр из Сидона, крупнейшие греческие поэты-эпиграмматографы I в. до н. э.

Евфорион (род. в 276 г. до н. э.) известен прежде всего как автор эпиллиев на мифологические темы: о дочери Океана Мопсопии, Дионисе, Инахе, Гиакинфе, Гесиоде и т. п. Поскольку от текстов Евфориона дошли лишь незначительные фрагменты, характеристика его поэзии основывается обычно на двух весьма резких высказываниях Цицерона, который, подчеркивая простоту слога древних римских авторов, называл молодых поэтов своего времени (один из них, безусловно, был Корнелий Галл, переведший Евфориона на латинский язык и, главное, подражавший его стилю в собственной поэзии) «подголосками Евфориона» (Cic. Tusc. III, 19, 45), а в другом месте заметил, что Евфорион был поэтом чрезмерно темным (nimis obscurus) (Cic. De div. II, 64, 132). Разумеется, сложные места у него, как и у Каллимаха, Аполлония или любого другого ученого поэта, есть; это усугубляется и тем обстоятельством, что интерпретация многих текстов затруднительна ввиду их отрывочности, но главная черта поэта Евфориона заключается, конечно, не в намеренной темноте его стихов, а в типичном для эпохи Эллинизма единстве учености и простоты. Так, например, в эпиллии о последнем подвиге Геракла (текст сохранился в папирусном фрагменте[48]) о том, как Кербер появился на поверхности земли, он повествует следующим образом:

Если же сзади взглянуть на пса, то под брюхом косматым

Змйи (таков его хвост!) шевелят языками у ребер,

А из горящих очей искры сыплются, напоминая,

Как в мастерской кузнеца или где-нибудь на Мелигунде

Это бывает, когда молотки стучат о железо,

С легкостью к небу взлетая, и гул издает наковальня,

Или же Этну, где дым указует на дом Астеропа.

Так приведен был в Тиринф к отвратительному Эврисфею

Он из Аида живой (вот последний двенадцатый подвиг!),

Чтоб на скрещенье дорог на него взирали в Мидее

Женщины, малых детей к себе прижимая со страхом.

(перевод наш)

В текст ученого эпиллия, насыщенного собственными именами из редкостных мифов и грамматическими формами из Гомера и Гесиода, неожиданно вводится весьма яркая картина, изображающая кузнечную мастерскую. Заканчивается эпиллий живым описанием держащих на руках детей женщин, которые, собравшись у перекрестков, в ужасе смотрят на Кербера. Создается впечатление, что Геракл проводит пса не по какой-то мифологической Мидее, а по современной поэту Антиохии. Напомним, что именно так реагирует читатель на описание пробуждающихся Афин в «Гекале» Каллимаха, без труда узнавая в этой картине утро в Александрии. Другой текст (он сохранен у Стобея) показывает, что, подобно Аполлонию, Евфорион мастерски владеет искусством создания средствами слова чисто зрительных образов. В эпиллии, посвященном Филоктету, речь шла о гибели пастуха Фимарха, известного тем, что на Лемносе он ухаживал за раненым Филоктетом:

Всё же море его поглотило, хотя уповал он

Выжить: взметнулись не раз над волнами простертые длани.

Силился выплыть, но всё безуспешно; Долопиона

Сын злополучный, вздымал из воды еще руки он к небу,

А оскаленный рот уже скрыла соленая влага.

(перевод наш)

Т.Б.Вебстер[49] считает, что уяснить, в чем именно заключалось своеобразие поэзии Евфориона, невозможно. Здесь указывается лишь на то, что его стихи были учеными и сложными по языку и часто касались «темных» мифов. Все это можно сказать о любом эллинистическом поэте; что же касается Евфориона, то его оригинальность заключалась, по-видимому, в том, что в отличие от ироничного Каллимаха, привыкшего обращаться к умному читателю, он в большей степени ориентировался на чувственное восприятие и стремился «воспламенять» воображение своей аудитории.

Оставил Евфорион и сочинения в прозе, первое место среди которых занимали «Исторические записки». Среди прочего автор сообщал, что простую сирингу из одной дудочки изобрел Гермес, хотя многие называют ее изобретателями Сета и Ронака, а цевницу, состоящую из ряда дудочек, соединенных воском, – силйн Марсий (Athen. IV, 184a). Он напоминал, что такие инструменты, как барбитон, тригон и самбука, уже были в ходу во времена Сапфо и Анакреонта (Athen. IV, 182e) и дал описание паникадила, подаренного тарентинцам Дионисием Младшим для их Пританея: в нем можно было зажечь ровно столько светильников, сколько дней в году.

Анализ текстов Филостефана, Неанфа, Полемона, Евфориона и других авторов показывает, что в центре внимания у эллинистического историка-поэта оказываются вещи (посуда, музыкальные инструменты, светильники, одежда и т. п.), самые разные бытовые реалии прошлого, как мифологического, так и сравнительно недавнего. В результате повествование развертывается на выписанном в деталях фоне обстановки, соответствующей, по мнению эллинистического писателя, исторической действительности. Миф благодаря всему этому обрастает зримой плотью конкретной бытийности (ярче всего это видно на примере «Гекалы» Каллимаха). Поэт, отталкиваясь от такого понимания мифа, не пересказывает его сюжет, а воспроизводит из него лишь отдельные моменты, причем привлекают его здесь не столько действия героев (о них читатель и без него давно уже осведомлен!), сколько их психология, отдельные мысли и, главное, порывы, выхваченные из их жизни мгновения.

С другой стороны, проблема того порыва, который в состоянии отразить весь внутренний мир человека, больше всего занимает как художников (Лаокоон!), так и философов этой эпохи.

Публикуется по: Чистяков Г. Эллинистический мусейон (Александрия, Пергам, Антиохия) // Эллинизм: восток и запад / отв. ред. Е.С.Голубцова. М., 1992. С. 298–315.

О философских взглядах Горация

Г ораций, начиная свои «Послания», заявляет: «Я оставляю стихи и прочие забавы, думаю о том, что такое verum atque decens и занят только этим» (Epist. I, 1, 10–11). Разумеется, публичное заявление поэта о том, что он становится философом, не может служить достаточным основанием для того, чтобы включить имена Вергилия, Проперция и Горация в историю философии. Ведь не случайно проницательный Герод Аттик заметил одному из «философов», пришедших к нему за денежной помощью: «Я вижу плащ и бороду, но пока не вижу философа» (Aul. Gell. IX, 2). Быть может, этот афоризм применим и к Горацию, который то называет себя Epicuri e grege porcus, то есть «поросенком из стада Эпикура», то заявляет, что он «никому не давал присяги на верность учению» (Epist. I, 1, 14), то называет себя последователем Платона, но в сущности всегда был только поэтом?[50] Долгое время считалось именно так. Не следует, однако, забывать о том, что философский текст изучать тем сложнее, чем выше его достоинства как художественного произведения. Так, например, даже со сложнейшими текстами Аристотеля работать значительно легче, нежели с диалогами Платона именно потому, что в трудах Аристотеля отсутствует элемент художественности. Гораций – один из самых удивительных поэтов в истории мировой литературы. Мало с чем сравнимое поэтическое совершенство его стихов создает труднопреодолимый барьер для того, чтобы «поверить алгеброй гармонию» и подвергнуть его тексты детальному философскому анализу.

Уже в «Сатирах», написанных в то время, когда автору было тридцать с небольшим лет, он демонстрирует серьезное знакомство со стоицизмом (не только по философским диалогам Цицерона!) и с рядом представителей кинической философии. Во всяком случае, Гораций знаком с Керкидом и сочинениями того автора, который в дальнейшем послужил источником для философских трактатов Плутарха, в частности, для его раннего трактата «О том, почему не следует делать долги». Этим писателем был, вероятно, Бион Борисфенид. Широко известно, что в «Поэтике» Гораций опирался на сочинения стоика Неоптолема. Отмечу, что рассмотрением основных теоретических положений «Поэтики», как правило, и заканчивается анализ философских взглядов Горация.

В 45–43 гг… до н. э. Гораций учился в Афинах, где в это время, как сообщает Плутарх (Brut. 24), преподавали перипатетик Кратипп и академик Феомнест. Надо полагать, что Гораций постигал греческую философию под руководством последнего, так как сам он говорит, что учился inter silvas Academi. На знакомство с сочинением Платона указывает начало одной из его од (Carm. I, 22): «Integer vitae scelerisque purus // non eget…» = Plat. Pol. 496d – e: ἀγαπᾷ, εἴ πῃ αὐτὸς καθαρὸς ἀδικίας τε καὶ ἀνοσίων ἔργων τόν τε ἐνθάδε βίον βιώσεται, то есть «Он доволен, если проживет здешнюю жизнь чистым от неправды и нечестивых дел» (перевод А.Н.Егунова). Спорадические цитаты из Платона можно обнаружить и в других текстах Горация. Есть здесь и цитаты из Аристотеля. Так, знаменитая «золотая середина», aurea mediocritas (Carm. II, 10) есть не что иное, как μεσότες Аристотеля, который подробно разрабатывает вопрос о середине в «Никомаховой этике» (см. 1106 в27 – 1109 в2). В середине (по Аристотелю) заключается ἕξις προαιρετική, то есть сознательно избираемый склад души. Гораций (Carm. II, 10, 5–6) говорит о герое, который любит (diligit) середину, а может быть и избирает (de-ligit) ее. Того обстоятельства, что у Горация мог быть употреблен глагол «избирать», а не «любить», исключать нельзя и по той причине, что далее Аристотель замечает, что «делая середину целью, прежде всего нужно держаться подальше от того, что резче противостоит середине» (перевод Н.В.Брагинской) и цитирует гомеровский стих из «Одиссеи» (XII, 219), где и далее говорится о том, как пройти по опасному месту моря, чтобы не погибнуть в волнах или не разбиться о скалы.

Ода Горация начинается, как известно, с намека именно на этот гомеровский стих: «Правильнее жить ты, Лициний, будешь, // пролагая путь не в открытом море, // где опасен вихрь и не слишком близко // к скалам прибрежным» (перевод З.Н.Морозкиной). Здесь связь с текстом Аристотеля никаких сомнений не вызывает. Далее Гораций указывает на то, что человек, следующий принципу золотой середины, не знает ни хижин, грязных от нечистот, ни вызывающих зависть дворцов. Эта фраза смыкается с мыслью Аристотеля из «Политики» (1265, а, 33–34), где равно осуждаются как роскошь, так и жизнь в нищете; таким образом, содержание оды II, 10 с начала до конца носит перипатетический характер. Элементы философии, особенно этики Аристотеля, у Горация, бесспорно, нуждаются в специальном анализе. Однако отметим, что приведенный выше пример не столько свидетельствует о влиянии этики перипатетиков на Горация, сколько указывает на следы знакомства римского поэта с перипатетизмом, возможно, по текстам самого Аристотеля.

Об интересе Горация к стоицизму было сказано выше. Однако наиболее глубокое воздействие на поэта оказала философия Эпикура. В одах Горация мы находим целый ряд заимствований из Эпикура, самого непосредственного характера. Так, довольно большую цитату содержит ода II, 16 (9–12): «Non enim gazae, neque consularis // submovet lictor miseros tumultus // mentis et curas laqueata circum // tecta volantes» («Ибо никого не спасут богатства и высокий сан от томлений духа и забот ума, что и под роскошной кровлей витают»).

А вот апофтегма № 81 из «Ватиканского собрания эпикурейских изречений (Gnomologium Vaticanum Epicureum»): «Не уничтожает душевной тревоги и не рождает значительной радости ни обладание огромным богатством, ни почет и уважение со стороны толпы» (οὐ λύει [=non… submovet] τὴν τῆς ψυχῆς ταραχὴν [=tumultus mentis] οὔτε [non… neque], πλοῦτος ὑπάρχων ὁ μέγιστος [=gazae] οὔθ' ἡ παρὰ τοῖς πολλοῖς τιμὴ καὶ περίβλεψις [=consularis lector]).

В оде присутствует ряд других эпикурейских реминисценций:

1. Otium (покой) – основная тема оды; само это слово в первых пяти строках повторяется трижды. По сообщению Сенеки (Epist. 68) [оно] относится к словам, типичным для языка философов-эпикурейцев. Речь здесь идет, бесспорно, о слове ἀταραξία, которое в корпусе писем и фрагментов Эпикура встречается неоднократно.

2. Timor aut cupido sordidus («страх или постыдная страсть». Сравн. Ep. Fr. 485 Usener (Porph. ad Macr. 29): ἢ γὰρ διὰ φόβον τις κακοδαιμονεῖ ἢ δι' ἀόριστον καὶ κενὴν ἐπιθυμίαν, то есть «человек бывает несчастлив или вследствие страха, или вследствие безграничной и вздорной страсти» (φόβος=timor; ἀόριστος καὶ κενὴ ἐπιθυμία=cupido sordidus).

3. Amara lento // temperet risu… parva rura («горести смягчает тихим смехом… маленькое поле»). Сравн. Ep. Fr. 187 Usener: γελᾶν ἅμα δεῖ καὶ φιλοσοφεῖν καὶ οἰκονομεῖν, то есть «следует смеяться и философствовать и в то же время заниматься хозяйством».

4. Spernere vulgus («презрение к черни»). Сравн. Ep. Fr. 187 Usener: «Я никогда не стремился нравиться толпе (τοῖς πολλοῖς). Что им нравилось, то я не изучал; а что знал я, то было далеко от их чувства». В другом месте (Gnom. Vat. 29) Эпикур говорит о том, что он не хочет, «приспособляясь к людским мнениям, пожинать в обилии уделяемую от толпы хвалу».

Таким образом, ода II, 16 содержит, как минимум, пять положений Эпикура.

Изложенный материал дает все основания утверждать, что Гораций знал греческую философию не понаслышке, а был с нею основательно знаком по текстам. Серьезное изучение греческой философии послужило Горацию фундаментом для его собственных философских построений. Несмотря на утверждения учеников и последователей Эпикура о том, что их учитель избавил человечество от страха перед смертью, широкое распространение эпикурейского учения в I в. до н. э. в Риме, причем нередко изложенного крайне легковесно, привело к обратным результатам, и сделало танатофобию массовым явлением. Именно эта эпоха породила известную максиму: «Будем есть и пить, ибо завтра умрем». Причина этого, казалось бы, парадоксального явления кроется в том, что римские писатели-популяризаторы эпикурейства (Катий, Амафиний и др.) во-первых, ограничивались изложением этики Эпикура, отрывая ее от физики и каноники, а во-вторых, умалчивали о его взглядах на историю общества, поскольку последние противоречили типичной для римского стоицизма и в высшей степени популярной в Риме теории упадка нравов и «золотого века».

Гораций знаком с каноникой Эпикура, он не отрицает его физику и разделяет воззрения на ход истории: «В те времена, когда из земли поползло все живое, // между собою за все дрались бессловесные твари – // то за нору, то за горсть желудей, кулаками, ногтями, // палками бились…» (Carm. I, 3, 99–105; сравн. Lucr. V, 780).

Тем не менее, ввиду того обстоятельства, что философские рассуждения Горация обращены к читателю, отправной точкой их является проблема, более всего волнующая последнего: смерть. Смерти подвластно все (см. Sat. II, 6, 93–96). «Ни великому, ни малому не убежать от смерти». «Бледная ломится смерть одною и той же ногою // в лачуги бедных и в царей чертоги» (Carm. I, 4, 13–14). Одна земля (то есть могила) отверзается и для бедняка, и для царских детей (Carm. II, 18, 32). Ни знатность (genus), ни красноречие (facundia), ни благочестие (pietas) или жертвоприношения, даже самые обильные, то есть все те качества, которыми может гордиться римский гражданин, не спасут от неумолимой смерти (Carm. IV, 7; сравн. Carm. II, 14). Всем придется умереть – как царям, так и неимущим земледельцам. Беден человек, или происходит «от древнего Инаха», всё равно – он жертва ничего не щадящего Орка, рано или поздно (serius otius), но каждому выпадает жребий, обрекающий на вечное изгнание (in aeternum exilium) в небытие. Смерть по Горацию – ultima linea rerum, то есть «конец всего» (Epist. I, 16, 79). «Не надейся на бессмертие» (Carm. IV, 7, 7), – предупреждает поэт своего читателя. Это в высшей степени значительное замечание. Ведь единственной формой посмертного бытия, которую признает Гораций, является postera laus (Carm. III, или fama superstes – Carm. II, 2, 8), то есть посмертная слава, которая зарабатывается поэтическим дарованием[51]. Никто не может убежать от смерти. «Всех ждет одна и та же ночь, и каждому придется однажды пройти по дороге смерти» (Carm. I, 28, 15–16). Даже Тесей не в силах сорвать оковы смерти с Перифоя, а Диана не может освободить из потемок подземного царства стыдливого Ипполита (Carm. IV, 7, 25–29). Диана и ее любимец Ипполит упоминаются здесь не случайно. Это не просто мифологический пример, которыми изобилуют сочинения древних поэтов, а пассаж с довольно сложным подтекстом. Суть в том, что в Риме был распространен миф (Paus. II, 27, 4; Verg. Aen. VII, 761–780; Ovid. Met. XV, 437), согласно которому Диана с помощью Эскулапа воскресила своего любимца травами и затем тайно от богов поместила его под новым именем Вирбий (Virbius) в Арицинской роще, где он и обитает среди младших богов (то есть di minores).

Как известно, мифотворчество эпохи Принципата Августа привлекает в Рим, который должен стать своего рода центром Вселенной, лучших героев древних мифов: благочестивый Эней, благодаря Вергилию, оказывается основателем Рима и предком Юлия Цезаря, который в свою очередь становится прямым потомком самой Венеры; Геракл приходит на римский Форум (Prop. IV, 5); Ипполит поселяется в священной роще близ Рима и т. д. В оде IV, 7, написанной Горацием в последние годы жизни, но повторяющей по философскому материалу одну из ранних од (I, 4), Гораций подчеркивает свое отрицательное отношение к такого рода спекуляциям. Мифотворчество, бывшее одним из существенных элементов в идеологии Принципата, безусловно, чуждо его мировоззренческим установкам. Несмотря на то, что Гораций был «придворным» поэтом Принцепса, оно ни в какой мере не нашло отражения в его сочинениях. Он не раз отказывался воспевать Августа, сравнивать его с Ахиллом и т. п. под тем благовидным предлогом, что его поэзия носит слишком легкомысленный характер; хотя у Горация есть ряд од, посвященных прославлению Августа, в этих одах философская проблематика отсутствует начисто.

Известную оду к Постуму (II, 14) античный комментатор Горация Порфирион определяет как рассуждение о быстроте бегущей жизни. Жизнь по Горацию действительно бежит: «Бежит завистливое время» (Carm. I, 11, 7–8); «Бегущие… текут года» (Carm. II, 14, 1–2), а сама история есть не что иное, как fuga temporum, то есть «бег времен». Этот бег кончается смертью, а поэтому мысль о смерти для человека невыносима. Отсюда один шаг до так называемой Селеновой мудрости: «Лучшая доля для смертных – на свет никогда не родиться // и никогда не видать яркого света лучей, // если ж родился, войти поскорее в ворота Аида // и глубоко под землей в темной могиле лежать» (Феогнид, 425–428, перевод В.Вересаева). Гораций, однако, этого шага не делает, наоборот, он показывает читателю, как следует жить, чтобы, не веря в бессмертие, не бояться смерти: «Что будет завтра, бойся разгадывать, // и каждый день, судьбою нам посланный, // считай за благо» (Carm. I, 9, 13–15), «Весело пользуйся дарами сегодняшнего дня» (Carm. III, 8, 27) и т. д. Знаменитый принцип «carpe diem» зачастую возводится к древневосточному[52] и раннегреческому гедонизму, представленному в элегических стихах Феогнида и монологе Геракла в «Алкесте» Еврипида (782–798). Вряд ли следует протестовать против этого, но нельзя при этом упускать из ввиду, что используя гедонистические мотивы, Гораций ни в какой мере не призывает читателя забыться в вине и развлечениях; он учит (именно учит) преодолевать страх перед смертью и пользуется при этом, причем широко, не только основными положениями философии Эпикура, но и той терминологией[53], которую выработала школа Эпикура. В этом смысле он не останавливается там, где остановился Лукреций, а идет дальше.

Гораций сталкивает такие понятия, как spes longa (надежда на далекое будущее) и spatium breve (короткий промежуток времени) или просто «день из жизни» (dies carpenda). Мысли о будущем не должны простираться дальше сегодняшнего дня (см. также Carm. III, 29, 41–48). Основные идеи этой оды пересказывает Сенека в «Письмах» (12); при этом он широко пользуется терминологией, введенной в латинский язык Горацием. «Считай, что каждый день, который начинается, – это твой последний, – говорит Гораций, – и тогда час [смерти], о коем ты не будешь думать, придет неожиданно» (Epist. I, 4, 13–14). Это и есть punctum saliens всей философии Горация. Жизнь человека разбивается у него на «малые промежутки», каждый из которых мыслится как последний. Ввиду этого обстоятельства тот промежуток, который в действительности окажется последним, уже не будет восприниматься как что-то необычное и, следовательно, не приведет человека в ужас. Итак, знаменитое положение Эпикура о том, что смерти не следует бояться, раскрывается в блестящем парадоксе: считай последним днем каждый, и тогда он придет неожиданно. Тот, кто следовал этому принципу, бесспорно, скажет (Sat. I, 1, 118–119), что он прожил жизнь счастливым (se vixisse beatum) и уйдет из нее «как насыщенный гость уходит с пира».

Гораций нигде (ни в одах, ни в посланиях) не изложил свои взгляды систематически, однако отсутствие каких бы то ни было противоречий в его философских афоризмах, на первый взгляд беспорядочно рассеянных по всему корпусу его сочинений, ярко свидетельствует о том, что его философские воззрения были хорошо продуманы и представляли собой стройную систему.

Публикуется по: Чистяков Г. О философских взглядах Горация // Историко-философские исследования (препринты докладов участников методологического семинара по проблемам истории философии при Совете молодых ученых Института философии АН СССР). М., 1989. С. 2–9.

Из истории римской элегии

И стория римской элегии как жанра строится на противопоставлении Проперция Тибуллу. Тибулл – поэт идиллической мечты, Проперций – urbis amator, поэт города; Тибулл – поэт простой и небогатый мотивами, Проперций – типичный представитель «ученой поэзии» и т. д. Указывается и на то, что оба поэта резко отличаются друг от друга по темпераменту: Тибулл – меланхолик, Проперций – ярко выраженный холерик. Всё это находит отражение в их поэзии и делает двух поэтов такими непохожими друг на друга.

Проперцию однако отнюдь не чужды идиллические мотивы, а Тибулл (см. I, 2) с не меньшим основанием, чем Проперций, может быть назван поэтом ночного города. Много общего можно обнаружить и в их мировоззренческих установках. Таким образом, изложенная точка зрения нуждается в существенных коррективах. Тибулл и Проперций отличаются друг от друга прежде всего тем, что элегия каждого из них сложилась на основе разных исходных жанров, одних – для Тибулла, других – для Проперция.

Немалое место в элегиях Тибулла занимают Veneris praecepta (I, 2, 15–24; I, 5, 59–66; I, 8, 9–14).

Тибулл – magister влюбленных и в этом смысле прямой предшественник Овидия для Ars amandi. У Проперция мотив «любовной науки» отсутствует начисто. Образ Делии в высшей степени расплывчат, поэтому каждый читатель легко может увидеть в нем именно те черты, которые милы для него. (Здесь Тибулл опять-таки опережает Овидия, цель которого, по меткому замечанию Г.Френкеля, состояла в том, чтобы, игнорируя случайные моменты собственных переживаний, нарисовать правдивую картину любви практически любого своего современника – см., например, замечание Овидия в II, 1, 7–10.) Этого никак нельзя сказать о Проперции: образ Кинфии предельно индивидуализирован и конкретен. Есть все основания для того, чтобы возвратиться к конъектуре А.Маркса и видеть в Кинфии внучку Квинта Росция Галла – Росцию, а не Гостию, которая по возрасту никак не могла быть внучкой поэта Гостия.

Поэзия Тибулла тесно связана с эллинистической драмой. Здесь непременно присутствуют маски новой аттической комедии (ворожея, влюбленный старикашка, заботливая старушка-кормилица или злая сводня, бедный влюбленный, который всегда готов прийти на помощь своей подруге и т. д.). У Проперция этих героев нет, единственная маска – «сводня», появляется лишь в поздней элегии IV, 5. В любой из элегий Тибулла перед глазами читателя проходит длинный рад сцен, Проперцию подобная композиция глубоко чужда: в каждой элегии дается лишь одна сцена; в сущности это эпиграмма, разросшаяся до 40–60 строчек. Не случайно поэтому у него так много заимствований из Филодема, Мелеагра и других мастеров эллинистической эпиграммы, особенно I в. до н. э. Проперций идет по следам Корнелия Галла и Катулла, в творчестве которого элегия вырастает из эпиграммы и тесно переплетается с эпиграммой. Тибулл блестяще знаком с гомеровской поэзией и, подобно Горацию, не чужд интереса к философии; Проперций нигде не обнаруживает знакомства с философской литературой, зато в его элегиях нетрудно найти следы внимательного чтения писателей, дававших профессиональные описания храмов, картин и статуй (авторов круга Полемона).

Всё это показывает, что бездна, лежащая между Тибуллом и Проперцием и делающая их такими разными, в первую очередь заключается в том, что как на предшественников они ориентировались на совершенно разных авторов, стояли на абсолютно несхожих эстетических позициях, хотя, будучи представителями одного поколения, зачастую (что не следует преуменьшать) говорили об одних и тех же проблемах.

Публикуется по: Чистяков Г. Из истории римской элегии // X авторско-читательская конференция «Вестника древней истории» АН СССР. Тезисы докладов. М., 1987. С. 154–156.

Классическая филология как компонент высшего гуманитарного образования

К ак известно, в большинстве высших учебных заведений нашей страны часы, отводимые на латинский язык и другие дисциплины классической филологии, неуклонно сокращаются, экзамен заменяется зачетом, а затем снимается и зачет и т. д. Разумеется, наступление на классическую филологию и утеснение ее как учебной дисциплины началось далеко не вчера. Теория, согласно которой «латынь никому не нужна», имеет свои традиции. Ее истоки следует искать еще в русской действительности 40–80-х годов прошлого века, когда древние языки в гимназиях преподавали в большинстве своем выпускники не университетов, а духовных семинарий (иногда и академий), не получившие священнического сана, в то время как их однокашники давно уже стали протоиереями и даже епископами. Они из года в год читали с гимназистами Orbis Romanus Pictus и первые главы Цезаря и, чувствуя себя неудачниками, были не в меру строги, требовали безупречного знания парадигм, но ничего более своим ученикам не давали и не могли дать, так как сами не были филологами. Именно поэтому многие писатели и публицисты второй половины XIX века, в числе которых можно назвать имена Ф.М.Достоевского, В.М.Дорошевича, А.П.Чехова, классика эстонской литературы А.Таммсааре, к изучению древних языков относились резко отрицательно. Преподававшиеся на «беликовском» уровне латынь и греческий были начисто оторваны от остальных гуманитарных дисциплин. В то самое время, когда лекции по Средневековью блестяще читал Т.Н.Грановский, а историю философии права – П.Г.Редкин, давший весьма глубокий анализ текстов Платона, Аристотеля и других античных философов, в соседней аудитории бывший семинарист скучно, а зачастую и безграмотно, «анатомировал» Цезаря. Позднее М.В.Добужинский напишет в своих «Воспоминаниях»: «…труднее всего мне давались древние языки, а extemporalia (письменные переводы на латинский и греческий) были одно мучение. Мы зубрили как в Петербургской, так и в Кишинёвской гимназии этимологию и синтаксис обоих языков и засоряли память невероятным количеством исключений, причем эти исключения, изложенные в учебниках стихами, запоминались навсегда, а сами правила забывались!.. Из-за деревьев не было видно леса: классическая гимназия меньше всего знакомила с самим классическим миром, и о мифологии и об античном искусстве я несравненно больше знал из домашнего чтения»[54].

Реальное положение дел в преподавании древних языков в России стало резко меняться в начале 90-х годов XIX века. В гимназию пришли филологи-классики с университетским образованием, в их числе были С.И.Соболевский, Н.И.Новосадский, И.Ф.Анненский и другие. Огромную роль сыграл бывший министром народного просвещения Г.Э.Зенгер, серьезнейший знаток и исследователь поэтов Древнего Рима. В начале XX века подавляющее большинство гимназистов изучали древние языки с большим интересом. Об этом свидетельствует как художественная литература, так и многочисленные мемуарные источники, а также научное наследие ученых-негуманитариев; последнему, без сомнения, следует посвятить специальное исследование. Вместе с тем, отечественная публицистика, как правило, необычайно чуткая к малейшим веяниям в нашей общественной жизни, на этот раз оказалась не на высоте. Продолжая порицать бессмысленные и бесполезные, с их точки зрения, занятия древними языками, наши писатели и журналисты основывались, надо полагать, на впечатлениях, вынесенных из собственного детства, и не утруждали себя тем, чтобы заглянуть на урок в гимназию конца XIX века. Вот почему общественным сознанием так и не была усвоена мысль о том, что преподавание древних языков давно уже ушло от тех «бурсацких» методов, которые некогда были описаны Н.Г.Помяловским в «Очерках бурсы».

С другой стороны, процесс вытеснения древних языков из гимназии был связан с огромным скачком в сфере естественных и технических наук во второй половине XIX века. Классическая гимназия, без сомнения, слабо откликнулась на него: в ее учебных планах латинский и греческий языки занимали по сравнению с естественнонаучными дисциплинами необоснованно большое место. Это привело к обратной реакции: с 1864 года начали организовываться реальные училища, которые давали, как и гимназия, аттестат зрелости, но без латинского и греческого языков вообще. «Реалисты» были значительно лучше подготовлены по математике, физике и другим подобным дисциплинам, но обладали при этом несравненно более узким кругозором. Время упоения «успехами», достигнутыми средним образованием за счет отмены «бесполезной» латыни, ушло в прошлое довольно быстро, вместе с эпохой торжества позитивизма в науке. Целый ряд свидетельств крупных современных ученых в области точных наук служит тому доказательством. Сошлемся, например, на мнение академика А.Н.Туполева, постоянно подчеркивавшего, что, не зная ни одного иностранного языка, он без труда читал техническую литературу на всех европейских языках, так как в юности учил латинский. Известный московский ботаник профессор Н.Н.Каден (1914–1976) более тридцати лет занимался разработкой методов изучения и преподавания латинского языка, как одной из важнейших вспомогательных дисциплин для биолога, в первую очередь – для флориста. Его книги, бесспорно, представляют большой интерес и для филолога.

В последние годы о необходимости изучения латинского и греческого языков говорят очень много. Академик Д.С.Лихачёв ставит вопрос о введении преподавания классических языков в школе[55], однако полагать, что наступление на классическую филологию закончено, было бы легкомысленно. На наш взгляд, это не в последнюю очередь связано со следующим. Последовательно развивая тезис, согласно которому с Античностью связаны истоки европейской культуры, мы добились того, что практически любой гуманитарий, начиная свои занятия в высшей школе, сталкивается с одной из дисциплин классического цикла, если обозначить таким образом совокупность наших знаний об Античности. В настоящее время античная литература для студентов-филологов, древняя история на исторических факультетах, античная философия – на философских и т. д. читаются на первом курсе. Латинский язык на филологических, исторических и юридических (на последних – в непростительно малом объеме!) факультетах университетов, в институтах иностранных языков и на факультетах иностранных языков педагогических институтов тоже изучается лишь первокурсниками. На первый взгляд ситуация выглядит вполне благополучно, так как именно в ходе изучения латинского языка, античной литературы или философии и т. п. закладываются основы для изучения мирового культурного наследия, всех областей гуманитарного знания в их историческом развитии: от античной литературы или философии студент переходит к средневековой, затем к Возрождению, Новому времени и т. д. Что же получается в результате? В средней школе древняя история с элементами литературы и культуры в целом изучается в пятом классе одиннадцатилетними детьми, не усвоившими еще хода развития мировой истории и едва ознакомившимися с основными событиями прошлого своей родины. Впоследствии школьник к Античности не возвращается и в дальнейшем воспринимает всё, что относится к культуре древней Греции и Рима, либо как совершенно лишенную жизни информационную схему, либо как серию побасенок, в которых подвиги Геракла или Персея оказываются в одном ряду с событиями из эпохи греко-персидских войн, походами Александра и Цезаря. На уровне высшей школы повторяется то же самое: студенту, который изучал Софокла, Еврипида или Горация на первом курсе, будучи еще школьником как по своей психологии, так и по методам работы, а Г.Аполлинера и А.Рембо – на четвертом, представляется, что последние авторы значительно глубже, интереснее, содержательнее и, главное, нужнее современному человеку, чем первые. Тот, кто попытается доказать студенту-филологу (разумеется, если последний не специалист в области классической филологии), что творение Марка Аврелия не менее интересно, чем романы Г.Гессе, а философу – что Платон заслуживает не меньшего внимания, чем М.Хайдеггер, успеха не добьется. Сосредоточение всех дисциплин классического цикла на первом курсе неизбежно приводит к страшной примитивизации представления об Античности и античной культуре в среде неспециалистов.

Необходимо трезво оценить эту ситуацию и признать, что для нас типично именно такое отношение к Античности.

Выход из сложившегося положения видится нам в следующем: общий курс по соответствующей дисциплине классического цикла остается на первом курсе, при этом на одном из старших курсов вводится обязательный спецкурс или спецсеминар по изучению какого-либо античного автора или жанра античной литературы. Семинар такого рода может быть профилирован с учетом интересов студента. Так, студенты, изучающие французский язык и литературу, могут вернуться к античной лирике в связи с французской поэзией XVIII века, скажем, обратиться к сравнительному анализу творчества Альбия Тибулла и Эвариста Парни, – поэта, которого обычно называют inйgalable Tibulle des lettres franзaises[56]. Античные мотивы в поэзии Х.М.Эредиа, С.Малларме и А.Жида тоже нуждаются в выявлении их источников, а этим, без сомнения, можно заниматься лишь под руководством преподавателя, являющегося профессионалом в области классической филологии. Нельзя изучать неоклассическую драму во Франции, не прибегая к анализу античного театра. Блестящие возможности для возвращения к эллинистической литературе (в частности, – к творчеству Феокрита и Каллимаха) и к Овидию представляет творчество Луиса де Гонгоры и других представителей испанского барокко. Аналогичные примеры можно привести из английской, немецкой, итальянской и других литератур. Для многих будет полезен спецкурс по античной и средневековой поэтике, риторике и т. п. Студент-философ может вернуться к Платону в связи с изучением философии В.С.Соловьёва или европейского экзистенциализма и т. п. Что же касается занятий философской медиевистикой, как европейской, так и отечественной, то они просто немыслимы без постоянного обращения к античному философскому наследию.

Нельзя обойти молчанием и другую проблему, связанную с преподаванием классического цикла: в виду того, что в большинстве высших учебных заведений (за исключением Москвы, Ленинграда, Тбилиси и Киева) античную литературу, философию и т. п. ведут преподаватели, без сомнения, образованные и зачастую обладающие весьма высокой квалификацией, но не специализирующиеся по античной литературе и другим дисциплинам классического цикла (там античную литературу, как правило, читают «зарубежники»), их положение оказывается весьма нелегким. Читать этот курс они вынуждены по учебникам, методическим указаниям и другим материалам, подготовленным филологами-классиками, но не по собственным разработкам, ибо на составление таковых лектор образованный, но не знающий латинского и древнегреческого языков, никогда не отважится. Последнее исключает из педагогического процесса акт творчества, а без него работа со студентами в высшей школе просто немыслима. Предложить свою помощь мог бы Факультет повышения квалификации, но в виду того, что курс античной литературы составляет не более ⅛ или даже 1⁄10 части годовой нагрузки педагога, читающий этот курс преподаватель повышает свою квалификацию в области своих личных научных интересов, связанных с его собственной исследовательской работой, подготовкой диссертации и проч. Положение лекторов, читающих курс истории античной философии на философских факультетах, еще хуже, так как центров, где они могли бы пройти курс повышения квалификации по данной дисциплине, в стране вообще нет. Об этом неоднократно говорилось на Всесоюзных Аристотелевских чтениях, но конкретных шагов здесь пока не сделано.

Разумным выходом из создавшегося положения на филологических факультетах была бы передача курса истории античной литературы преподавателю, ведущему латинский язык, конечно, только в том случае, если этот преподаватель закончил университет по специальности «классическая филология» или прошел курс повышения квалификации на Факультете повышения квалификации по специальности «латинский язык», где читаются курсы по античной мифологии, культуре, литературе, а также изучаются в оригинале тексты ряда римских авторов (как прозаиков, так и поэтов). В каких-то случаях этому шагу препятствует наличие ведомственных барьеров между кафедрами истории зарубежной литературы и общего языкознания, или французского языка, к которым обычно прикреплены преподаватели-латинисты. Однако бывает и другое: нередко преподаватель латинского языка специализируется в области лингвистики и поэтому не может читать курс по истории литературы. Вот почему единственным реальным нововведением, которое помогло бы всем преподавателям, ведущим дисциплины классического цикла, явилось бы издание журнала, по своим задачам аналогичного издававшемуся в Петербурге в 1907–1918 годах «Гермесу» или современному французскому журналу Ο ΛΥΧΝΟΣ, который выпускает центр по непрерывному обучению и постоянному образованию (Centre de Formation Continue et d’Education Permanente) при университете Прованса (Экс-ан-Прованс). В этом журнале должны публиковаться статьи методического и обзорного характера, сообщения о новых открытиях (папирусах, надписях и других археологических памятниках, недавно введенных в научный оборот), а также рефераты, посвященные новым монографиям (как отечественным, так и вышедшим в других странах) и, особенно, – значительным научным статьям. Этот журнал, без сомнения, должен быть посвящен всем без исключения предметам классического цикла, а не одной литературе или археологии, латинскому языку или философии. Его издание даст возможность читателям быть в курсе последних достижений науки и вместе с тем поможет им преодолеть «ведомственную» ограниченность, приведшую к тому, что филолог мало что знает из истории, историк не разбирается в лингвистике и литературе той эпохи, которую изучает, а философу свойственно полное незнание языка и весьма фрагментарное знакомство с историей и культурой. Регулярно издаваемый журнал даст возможность преодолеть сугубо прагматический подход к подготовке специалистов, своего рода «лысенковщину», грубо разделяющую все гуманитарные дисциплины на «полезные» и «бесполезные» и приводящую к удивительной беспомощности, узости профессионального кругозора, а зачастую – и к безграмотности студентов-гуманитариев. Наконец, только такого рода периодическое издание может обеспечить преподавателя, который возьмется за ведение курса классического цикла на одном из старших курсов, альтернативными методическими разработками, целым рядом вариантов, из которых можно было бы выбрать вариант, соответствующий научным интересам и возможностям как преподавателя, так и его студентов. Необходимо подчеркнуть, что в настоящее время введение такого курса возможно в Москве, Ленинграде и Тбилиси, а в других городах – лишь в тех вузах, где есть специалисты. Вместе с тем именно внедрение этой практики может способствовать повышению научного интереса у преподавателя, так как подготовка к чтению спецкурса, без сомнения, полезного и нужного для студентов, неизбежно стимулирует научные интенции а, следовательно, придает обучению творческий характер.

Публикуется по: Чистяков Г. Классическая филология как компонент высшего гуманитарного образования // Научные труды Московского Государственного института иностранных языков им. Мориса Тореза. Вып. 347. М., 1989. С. 11–17.

О мифологии, авторе этой книги и ее вдохновителях

«Барбизонцы»

А втор этой книги, вышедшей в оригинале в 1878 году, Рене Жозеф Менар (1827–1887), не был ни историком, ни филологом-классиком, ни теоретиком искусства. Он был художником, учеником Теодора Руссо и Констана Труайона, пейзажистов, называемых обычно «барбизонцами», поскольку жили они и работали в деревне Барбизон. Здесь не было ни церкви, ни кладбища, ни почты, только природа, крестьяне, трудившиеся от зари до зари, их маленькие хижины в чаще леса, коровы, овцы, козы да пастушеские собаки.

Теодор Руссо (1812–1867) писал исключительно пейзажи. «Мерцающая поверхность болота, густо заросшего блестящей влажной травой и усеянного световыми бликами, корявый старый ствол, мшистая кровля хижины – словом, небольшой уголок природы превращается в его влюбленных глазах в полноценную и законченную картину», – так отзывается о полотнах этого художника известный французский поэт и критик Шарль Бодлер. Природа и только природа! «Пронизанные светом испарения искрятся и колеблются, смазывая контуры людей и животных»; последние, судя по всему, волновали Руссо в значительно меньшей степени. «Я люблю, – говорил живописец о себе, – музыку естественную… которая передает могучее дыхание ветра, шелест листьев, полную мелодиями, подобно воздуху, насыщенному светом и солнцем». Заканчивая картину, Руссо восклицает: «Вот теперь мой лес говорит!» И это действительно так.

Солнце нижет лучами в отвес,

И дрожат испарений струи

У окраины ярких небес;

Распахни мне объятья твои,

Густолистый, развесистый лес! [57]

Эти строки воскресают в памяти отнюдь не случайно: живописи Т.Руссо очень созвучна поэзия его русского современника Афанасия Фета.

В отличие от Т.Руссо, предпочитавшего музыку ветра и шелестящей листвы, Констан Труайон (1810–1865) непременно вводил в свои «барбизонские» пейзажи животных: на его картинах мычат коровы, раздается блеяние овец и лай собак, крестьянская жизнь кипит. Художник воспринимает ее идиллически – всё в ней прекрасно и достойно восхищения. Глядя на его картины, невольно вспоминаешь знаменитый роман Лонга о любви двух пастушков – Дафниса и Хлои. Этот античный сюжет послужил источником вдохновения для многих поколений живописцев и поэтов. Сколь чудные строки вышли, например, из-под пера Николая Гумилёва:

Вот идут по аллее, так странно нежны,

Гимназист с гимназисткой, как Дафнис и Хлоя.[58]

В те годы, когда Р.Менар еще не почувствовал себя писателем, в его пейзажах уже чувствовался интерес к Античности.

Новые язычники

Мифологией Р.Менар стал заниматься под влиянием своего старшего брата Луи. Луи Николя Менар (1822–1901) начал свою карьеру как ученый-химик. И хотя некоторые из его открытий были по-настоящему новым словом в науке, химию он тем не менее быстро оставил. Менара привлекала Античность. В 1843 году под псевдонимом Л. де Сенвиль он выпустил книгу переводов и подражаний греческим поэтам, но затем с головой окунулся в политику. Последовательный демократ, он активно участвует в революции 1848 года, позже эмигрирует, живет в Брюсселе и Лондоне, где публикует в журналах серию статей о театре. С 1852 года Л.Менар снова в Париже. Здесь он поддерживает тесные дружеские отношения с ярчайшими поэтами эпохи – Ш.Бодлером, Ш.Леконтом де Лилем и Т. де Банвилем. Друг поэтов, Луи сам пишет стихи: в 1855 году выходит его поэтический сборник. Но и поэзия не стала для старшего Менара делом жизни – он уходит в науку и в 1860 году получает докторскую степень в Сорбонне как специалист по истории античной религии и философии. В 1863 году выходит его книга «Политеизм у греков», затем еще несколько книг по истории древних культур. Не ограничиваясь Античностью, он занимается историей древнего Востока, пробует свои силы и как библеист. Затем – новый виток в его судьбе. Луи Менар поселяется в Барбизоне и в течение десяти лет занимается почти исключительно живописью. Среди его картин есть, как считают критики, неплохие, но настоящим художником он всё же не стал, так как серьезно живописи никогда не учился, хотя и увлекался ею под влиянием младшего брата. С Рене его связывали не только родственные узы, но и совместная работа. В период с 1866 по 1872 год они вдвоем выпускают несколько книг по истории изобразительного искусства. В 1876 году выходит новая книга Л.Менара – «Мечтания языческого мистика». В ней стихи соседствуют с размышлениями и этюдами в прозе, философскими диалогами. Язычество древних греков – вот главное богатство человечества, так считает Луи Менар, возвратившийся в последние годы своей жизни к переводу древнегреческих писателей.

Вместе со знаменитым Ш.Леконтом де Лилем (1818–1894) Л.Менара можно считать теоретиком нового язычества (неопаганизма). Оба они ненавидят христианство, одевшее в монашескую сутану мир, который во времена древних греков был ярким, красочным и полным жизненных соков. Боги древнегреческого Олимпа юны, прекрасны и жизнерадостны. Культ Аполлона, Венеры, Пана – это солнце и журчанье ручья, яркие цветы и смех сильных, загорелых юношей и девушек, купающихся в холодных водах горной речки. Но вот приходит Христос… И тут оказывается, что мир полон нищих, больных и слепых, вдов, сирот и бездомных. Это из-за Него люди не могут больше бездумно восхищаться великолепием бытия и воспевать солнце и красоту. Это из-за Него опустели и лежат ныне в развалинах храмы древней Эллады. Это из-за Него люди перестали поклоняться прекрасной Венере и ветреной Гебе. В основе антихристианства Луи Менара лежит, таким образом, обида за античное искусство, оказавшееся отвергнутым, за порицаемый христианством культ тела и разбитые статуи богов. Менар, как впоследствии и Фридрих Ницше, утверждает, что христианство погубило жатву античной культуры. Однако в отличие от суровой логики Ницше, обвинявшего Иисуса в том, что тот обратил внимание мира на нищих, слепых и убогих, в то время как они этого внимания не заслуживают, позиция Менара в высшей степени наивна и непоследовательна: до Христа все были здоровыми, зрячими и сильными, радовались жизни и загорали под южным солнцем Эллады; с Его приходом в мир вошли нищета, болезни и изнурительный труд за кусок хлеба. Впрочем, Менар был не одинок; подобные взгляды разделяли многие из его современников. Полному больных и нищих христианскому миру они противопоставляли мир языческий – здоровый, юный, прекрасный, полный жизни и силы, мир героев античной мифологии, запечатленный в статуях работы Мирона, Фидия и Поликлета. Не без влияния Л.Менара обратили свои взоры к Античности поэты Т.Готье, Х.-М.Эредиа и многие другие.

Наивность приведенных рассуждений совершенно очевидна, ибо слепые и нищие были всегда, да и античные авторы о них рассказывали немало. Библия, а потом Иисус заставили человека увидеть их и призвали людей «призирать на нища и убога», как говорит автор 40-го псалма, то есть помогать им. Всё это очевидно для нас, но не для Менара и его единомышленников, которым казалось: стоит ниспровергнуть христианство, разрушить церкви, отказавшись от евангельской веры и морали, восстановить поклонение античным героям, и… вернется «Золотой век», исчезнут нищета и болезни, все станут здоровыми и счастливыми. Вот почему обращается к Античности Луи Менар, революционер-радикал и поэт, стихи которого, призывавшие рабочих к кровавой расправе над буржуазией, печатал в своей «Новой Рейнской газете» Карл Маркс.

Леконт де Лиль и Луи Менар зовут своих читателей молиться греческим богам и сами склоняются в молитве перед античными статуями. «Мы свободны, ибо Венера – наша богиня, а она властвует над Вселенной». Примерно так восклицают ниспровергатели христианства. Но что будет, «когда наступит для вас день раскаяния, день бессилия, день агонии?.. неужели мраморные статуи обратятся в преданных сиделок?» – спрашивает у новообращенных язычников Шарль Бодлер. Великий поэт, на собственном опыте познавший, что такое «бездна греховная», человек, которого никак нельзя назвать ханжой или святошей (мало кто еще говорил так же откровенно о пороках и так поэтизировал их), будучи, казалось, как никто другой далеким от христианства, он одним из первых указал на ущербность нового язычества, заводящего своего адепта в психологический тупик. Это религия лишь для сильных, здоровых и счастливых. Это религия для безжалостных, ибо античные боги не знают сострадания. Кроме того, продолжает Бодлер, «неприятие христианских и философских достижений человечества равно самоубийству, отказу от возможностей и средств для совершенствования». Если следовать по языческому пути, то «мир будет явлен вам только в его материальной форме, а движущие им тайные пружины долго будут от вас сокрыты». Рене Менар, без сомнения, читавший Бодлера, в своей книге старается смягчить крайности проповедовавшегося его братом неопаганизма.

Не следует забывать о словах Ш.Бодлера и нам. Относясь к античным мифам с любовью и интересом, следует, однако, помнить, что в них нашла отражение жизнь той эпохи, когда еще не вполне сложились наши представления о нравственности, совести, добре и зле. Поэтому не стоит удивляться безнравственному поведению богов древнего Олимпа, которые мстят, крадут и обманывают. Причем обманывают не только людей, но и друг друга…

Рене Менар и Леконт де Лиль

Рене Менар, в отличие от своего брата, не был социальным мыслителем и на всё глядел глазами художника. «Барбизонец», поэт пейзажа, он не мог не обратить внимания на стихи Ш.Леконта де Лиля, одного из ближайших друзей брата, и прежде всего – на его вышедшие в 1852 году «Античные стихотворения». В них описываются мать Диониса Тиона, Елена, кентавр Несс и Деянира, Пан, Венера Милосская, Эолиды, заблудившийся в горах мальчик Гилас и похитившие его нимфы – всё это будущие герои книги Р.Менара. Но дело не только в этом. Почти каждое свое стихотворение Леконт де Лиль начинает с пейзажной зарисовки в духе художников-«барбизонцев». «В час, когда птица дремлет в густой листве и спит всё, боги и герои…» – говорит он во вступлении к своей миниатюре о Гиласе. Стихотворение «Источник» начинается с рассказа о том, как «сверкает вода в немом лесу, похитившем ее у полуденного зноя…

Сгибается тростник, а вокруг растут гиацинты и фиалки… Ни козы, которые объедают горькие ракиты на склонах ближних холмов, ни пастухи, играющие на божественных флейтах, не мутят воду прозрачного источника… а черные дубы, столь любимые верными пчелами, оберегают его покой… голуби спят в густой листве, спрятав головки под крыло». (Если не знать, что это начало стихотворения Леконта де Лиля, то можно вполне принять его за описание одной из картин Рене Менара.) Дальше ситуация меняется: из кустов появляется фавн и пытается напасть на спящую наяду; испуганная красавица просыпается и исчезает – на фоне «барбизонского» пейзажа разыгрывается мифологическая сцена из «Метаморфоз» Овидия, цитировать которого так любит Р.Менар. Вот как Леконт де Лиль изображает свою героиню: кожа ее сверкает, как снег, у нее белые руки и округлые плечи, ее длинные волосы струятся по серебристому песку. Поэт описывает наяду, пока она спит, неподвижная, как статуя, и описывает ее словно статую (это вообще типично для «Античных стихотворений»). Пейзаж, мифология и описание «статуй» – вот три составляющие в поэзии Леконта де Лиля, поэта, который называл свои стихи «научными» и постоянно подчеркивал, что «искусство и наука, в течение долгого времени разлученные друг с другом, должны наконец соединиться в единое целое благодаря объединяющим усилиям разума». Искусство приближается к науке, наука сливается с искусством. Здесь лишь один шаг до книги Р.Менара. Думается, что наряду с влиянием брата поэзия Леконта де Лиля была той силой, которая превратила художника-«барбизонца» в писателя-искусствоведа.

Художники, скульпторы, поэты

Рене Менар был не менее плодовитым автором, чем его брат. Кроме «Мифов в искусстве» ему принадлежат огромная (тысяча страниц) книга по художественной географии «Мир глазами художника» (Париж, 1881), ряд исследований по нумизматике и, главное, путеводитель по парижским музеям (прежде всего – по Лувру) «Художественные достопримечательности Парижа». Просто и непринужденно, словно беседуя со своим читателем, рассказывает Менар о жизни художников, особенностях их мастерства, о сюжетах, ими изображаемых. Читать его книги легко и интересно.

Разумеется, максимум внимания Р.Менар уделяет французскому искусству. Он описывает статуи Жана Гужона (1515–1572), Фр. Жирардона (1628–1715), известного нам лишь по надгробию кардинала Ришельё в Сорбонне, Пьера Лепотра (1659–1744), работы которого украшают сад Тюильри, и других, как правило, малоизвестных нам мастеров. Говоря о художниках, он опирается главным образом на картины из коллекции Лувра. Это Ф.-Э.Пико (1786–1868), Франсуа Жерар (1770–1836), творчество которого Р.Менар оценивает чрезвычайно высоко, и другие. Говоря о Венере, он описывает среди прочих картины таких почти неизвестных нам художников, как Пьер-Поль Прюдон (его, правда, называли в свое время «французским Корреджо») и Адольф Бугро, но ни словом не упоминает «Рождение Венеры» Сандро Боттичелли и «Венеру перед зеркалом» Диего Веласкеса.

Р.Менар часто ссылается на работы Джона Флаксмана (1755–1826), английского скульптора, художника и историка искусства, бывшего долгое время профессором истории скульптуры в Лондонской академии художеств. Флаксман прославился тем, что оставил несколько серий контурных рисунков к «Илиаде», «Одиссее» и трагедиям Эсхила. Его иллюстрации к гомеровским поэмам неоднократно воспроизводились в русских изданиях.

Греческих богов и богинь Р.Менар чаще всего называет римскими именами. Так, Афродита именуется Венерой, Зевс – Юпитером, Гера – Юноной (в XIX веке это было свойственно практически всем французским писателям). Цитаты из античных произведений даются им в прозаических переводах. Это не всегда удачно, так как лишенные своего ритма стихи, как правило, бледнеют и поэтому плохо воспринимаются читателем. Вместе с тем в ряде случаев прозаический перевод просто необходим, ибо он много точнее, чем стихотворный текст, передает оригинал. Держа в руках книгу Р.Менара, читателю хорошо было бы вооружиться современным изданием «Метаморфоз» Овидия в переводе С.В.Шервинского, дабы самому сравнить цитаты. Такая работа была бы в высшей степени полезна для каждого. Для сравнения приведем стихотворный перевод знаменитых строк из трагедии Луция Аннея Сенеки «Медея», сделанный С.М.Соловьёвым. У Р.Менара перевод этого фрагмента дан в прозе[59].

Над ширью морскою Тифий дерзнул

Развернуть паруса и новый закон

Предписать ветрам…

И морю удары терпеть приказал.

И к прежним страхам прибавился страх

Пред пучиной морской…

Промчатся года, и чрез много веков

Океан разрешит оковы вещей,

И огромная явится взорам земля,

И новый Тефида откроет свет,

И Фула не будет пределом земли…

Несколько слов о переводе

Перевод книги Р.Менара был выпущен анонимно. К сожалению, как и большинство других (за редким исключением) переводов, делавшихся в XIX – начале XX века, он оставляет желать лучшего.

Переводчик весьма непоследовательно передает имена собственные. Так, царь Ээт называется Айэтом, Гигиея – Гигеей, жена Геракла Деянира – Дайянейрой, а Пирифой – Пейрифоем. Возлюбленная Пана Сиринга в книге – Сиринкс. Такая передача имен хотя и соответствует их греческому правописанию, однако не принята в русском языке (так, например, драматурга Эсхила никто не называет Айсхилом). Позднеантичный поэт Нонн из Панополя, известный как автор огромной поэмы о Дионисе и переложения в гексаметрах Евангелия от Иоанна, в книге Р.Менара – Нонос. В то же время пес Аида Кербер здесь именуется по-латински Цербером, кентавры – центаврами, а Одиссей – Улиссом. Артемида однажды названа Артемизой (от франц. Artemis), а скульптор Поликлет – Поликлитом; наконец, богиня Илифия названа здесь Елифией. Непривычен для современного читателя и вид имен египетских богов: Гор у Р.Менара – Горус, Хатор – Гатор, Нейт – Нептиса, а Сохмет – Сехет.

Гермес в переводе оказывается изобретателем не лиры, а лютни. Гомеровские гимны называются «гомерическими», хотя по-русски слово «гомерический» употребляется лишь в одном случае – в словосочетании «гомерический хохот». Сад Тюильри в Париже назван переводчиком «Тюльерийским садом».

Перечисленные здесь ошибки и недочеты перевода, конечно же, книгу не украшают; впрочем, вдумчивый читатель, как нам кажется, вполне сможет преодолеть такого рода рифы. Хуже другое. Переводчик сделал в тексте немало сокращений, причем, как правило, именно в тех местах, где Р.Менар оригинален, то есть в описаниях скульптур и картин мастеров Нового времени. Так, например, в русском издании говорится: «Из новейших художников группа Ж.Пилона считается шедевром; его Грации покрыты длинными туниками, но позы их совершенно не согласуются с традициями греческого искусства». Сравним это место с оригиналом: «Среди произведений Нового времени выделяется группа Жермена Пилона в Лувре, где Грации изображены одетыми. Объясняется это тем, что они здесь отождествляются с христианскими добродетелями (Верой, Надеждой и Любовью. – Г.Ч.), но, по мысли художника, это, без сомнения, Грации, хотя стоят они спина к спине, как их никогда не изображали в Античности. На голове у них урна, в которой должны были покоиться сердца короля Генриха II и его супруги».

В книге немало опечаток. Так, Гилас назван Гилласом, остров Фула называется Фуллой, а брат Зета Калаид – Киландом, Гиппокрена фигурирует с одним «п» и, наконец, ладья солнечного бога Амона называется «бадьей».

Эти и некоторые другие недочеты русского издания книги читатель должен иметь в виду.

Что такое миф?

Как воспринимал мир грек той эпохи, которая описана в поэмах Гомера, и в предшествующие ей времена? Камень, упавший с неба, то есть метеорит, и просто лежащий на дороге камень, всякое дерево, ручей, источник, скала над источником, ветер, поднимающий бурю на море или вырывающий с корнем вековые дубы, – всё это для него было одушевлено и полно силы. Причем в сравнении с силой ветра, реки или камня, который может быть сдвинут с места лишь усилиями нескольких взрослых мужчин, физическая слабость человека обнаруживалась особенно отчетливо. Итак, в природе всё одушевлено, всё живет своей жизнью: звезды смотрят на землю, дождь оплодотворяет ее, а земля, в свою очередь, рождает травы и цветы. Но этого мало: всё в природе персонифицировано, то есть обладает человеческим лицом: у ручья или источника есть голос, у одного – глухой, у другого – звонкий; у дерева есть стройный девичий стан (не случайно Одиссей, увидев на острове феаков царевну Навсикаю, сравнивает ее с юной и стройно-высокою пальмой), есть руки-ветви и зеленые кудри. В жилах у деревьев, как и у людей, течет кровь – древесный сок, выступающий на обломанной ветке; дерево, когда его рубят, стонет, следовательно, просит пощады. Как и люди, деревья умирают, хотя жизнь их исчисляется столетиями, а иногда они доживают до тысячи лет. Известно, что маслину сажает дед, ухаживает за ней его сын, и лишь внук начинает собирать плоды. Разумеется, в сравнении с такой жизнью та, которую влачат люди, кажется лишь прозябанием жалких существ, подобных кишащим в плесени пещер муравьям, как говорит Прометей в знаменитой эсхиловской драме. Деревья, ручьи, ветер во всех отношениях превосходят людей, они – боги. Позже, в начале VI века до н. э., философ Фалес воскликнет: «Всё полно богов!» Боги эти окружают человека повсюду и поэтому, естественно, становятся главными героями тех «слов» (миф – по-гречески «слово»), которые слагаются людьми. Вопрос о том, существует ли Зевс в действительности, в эту эпоху не возникает и, более того, возникнуть не может, как не встает вопрос о существовании неба, молнии, грома. Ведь это и есть Зевс! Точно так же как Посейдон, с точки зрения грека, жившего на рубеже второго и первого тысячелетий до н. э., вовсе не покровитель моря, а само бушующее море. Гефест – не бог огня, а тот самый огонь, что горит в очаге. Выражение «жарить на Гефесте» встречается у Гомера вовсе не случайно. Вспомним соответствующие строки «Илиады», повествующие о том, как греки приносят в жертву теленка:

Выю загнули тельцу и заклали, и жир обнажили,

Бедра немедля отсекли, обрезанным жиром покрыли

Вдвое кругом и на них распростерли части сырые.

Всё сожигали они на сухих безлиственных ветвях

И, утробу пронзив, над пылавшим Гефестом вращали.

Внешне миф напоминает сказку, и мы зачастую путаем их сегодня, полагая, что у греков были мифы, у русских – сказки, в сущности, мол, одно и то же. Однако это далеко не так. Сказка вполне сознательно придумывается, причем как рассказчик, так и слушатель прекрасно понимают, что она выдумана, и «верят» ей, по выражению А.А.Тахо-Годи, известной исследовательницы греческой мифологии, «условно, в рамках своеобразной игры». Другое дело – миф; он так же реален, как реальна сама жизнь; в нем, с точки зрения грека древнейшего времени, ничего не придумано, а лишь обнажено и выражено в слове то, что существует на самом деле. Вот что об этом писал знаменитый русский философ А.Ф.Лосев: «Когда поэты говорят, что солнце поднимается и опускается, что утренняя и вечерняя заря есть какое-то горение, пламя, пожар и т. д., до тех пор им достаточно употребляемых метафор или символов. Но когда древний грек думал, что солнце есть определенного рода живое существо, а именно бог Гелиос, который на своей огненной колеснице поднимается на востоке, царит в зените, опускается на западе и ночью совершает свое тоже круговое движение под землей, с тем чтобы на другой день опять появиться на востоке, то это была уже не аллегория, не метафора и не просто символ, но то, что мы сейчас должны назвать особым термином, а именно это был миф»[60].

Откуда мы черпаем сведения о мифах

Мифы в том виде, в котором их знали греки (а им они были известны в устной форме), до нас не дошли. Не дошли по двум причинам: во-первых, письменности в Греции вплоть до VIII века до н. э. не было; во-вторых, и много позднее у греков не возникало необходимости записывать мифы, так как их знал каждый (казалось, что забыться они вообще не могут). Такова особенность древних культур (а быть может, культуры вообще), что записывается, фиксируется обычно лишь то, чему угрожает опасность забвения. Сохранились, таким образом, не мифы, а литературные произведения античных писателей и поэтов, написанные на мифологические сюжеты. Излагая греческую мифологию, современный исследователь вынужден по крупицам собирать материал, рассеянный в бесконечном числе эпических (Гомер и Гесиод), лирических (Алкей и Сапфо), драматургических (Эсхил, Софокл и Еврипид), исторических (Геродот и Фукидид), географических (Страбон) сочинений. Ценные сведения содержатся в стихах римских поэтов, особенно у Вергилия и Овидия, а также у христианских писателей первых веков н. э., которые приводили немало фактов из области мифологии, дабы показать несостоятельность язычества. Наконец, в то время, когда античная цивилизация уже уходила в прошлое и угроза забвения мифов стала вполне реальной, появились систематические руководства по мифологии. Таковы «Мифологическая библиотека», приписываемая Аполлодору из Афин, басни Гигина, «Историческая библиотека» Диодора Сицилийского (одну из книг своего огромного труда этот историк посвятил исключительно мифологии). Большой интерес представляют так называемые «Ватиканские мифографы» – сборник мифов, относящийся к VII веку н. э. (рукопись сборника была обнаружена в библиотеке Ватикана – отсюда и его название).

Р.Менар не был профессиональным ученым и поэтому далеко не всегда ссылается на античные источники, из которых почерпнуты те или иные сведения. При этом из греческих поэтов он любит цитировать Гомера, Гесиода, Софокла и Еврипида, из римских – Вергилия и Овидия, упоминает Плутарха, а также «Описание Эллады» Павсания и «Естественную историю» Плиния. Труды двух последних авторов – неоценимый источник по истории изобразительного искусства Греции и Рима. Плиний Старший (23–79 гг. н. э.) на латинском языке и Павсаний (II век н. э.) на греческом языке собрали огромный материал о том, где, в каком городе, храме, портике находилась статуя или картина такого-то мастера, чем отличалось его творчество по сравнению с работами его предшественников или современников, чту именно более всего поражало зрителя в этом шедевре и т. п. Так, например, благодаря описанию Павсания удалось установить, что статуя Гермеса, найденная в 1877 году во время раскопок в Олимпии, является подлинной работой Праксителя. Эта скульптура – единственный мраморный оригинал, дошедший до нас от великих мастеров греческой классики: Мирона, Фидия, Поликлета, Праксителя, Скопаса; остальные приписываемые им статуи сохранились лишь в римских копиях. Гермес Праксителя прекрасен, но Менар о нем не упоминает, хотя в 1878 году, когда книга выходила в свет, слава об этой скульптуре гремела по всему миру.

Миф о Медее

Разумеется, античный писатель не ставил целью лишь пересказ мифа, он использовал мифологический сюжет, как правило, для того, чтобы поведать своему читателю или слушателю о времени и о себе. По этой причине миф, рассказанный одним писателем, в изложении другого автора часто изменяется до неузнаваемости. Возьмем в качестве примера широко известный миф о Медее, аргонавтах и золотом руне. Его пересказывают многие античные авторы: Пиндар (522–446), Еврипид (485–406) в трагедии «Медея», Аполлоний Родосский (III век до н. э.) в поэме «Аргонавтика», римский поэт Валерий Флакк (вторая половина I века) и неизвестный автор, живший в IV веке, поэму которого, написанную от имени мифического певца Орфея, называют обычно орфической «Аргонавтикой». У Пиндара Ясон выступает как светлый эпический герой, а Медея – как «божественная пророчица»; о том, что она убила собственных детей, он не упоминает и, похоже, вообще не знает об этом. Ясон Еврипида – человек лживый, вызывающий чувство омерзения, Медея – роковая женщина, которую душат ревность и жажда мщения. Вероятно, именно Еврипид первым ввел в эту историю рассказ об убийстве детей. У Аполлония Ясон изображен бледным и бесстрастным, за золотым руном он отправляется лишь потому, что это необходимо, и с самого начала похода думает о возвращении домой; Медея в поэме Аполлония – юная, нежная девушка, переживающая свою первую любовь. В поэме Валерия Флакка Ясон предстает перед читателем храбрым и надменным воином, смелым завоевателем; выше всего на свете он ценит славу и честь, поэтому сознательно идет на любое рискованное предприятие, одним словом, это – типичный римлянин; под стать ему и Медея: гордая и вспыльчивая, она очень напоминает Кинфию, подругу римского поэта Проперция и героиню его элегий. Наконец, в орфической «Аргонавтике» Ясон и Медея предстают покорною судьбе четою влюбленных; в этой поэме аргонавтов спасает не колдовство Медеи и не мужество Ясона, а Орфей, его мудрость и всесильное искусство певца. Образы Ясона и Медеи принадлежат, таким образом, в произведениях каждого из пяти поэтов не столько мифу, сколько той эпохе, в которой жил и творил тот или иной автор.

Миф глазами ученого

Одно дело – пересказать читателю содержание трагедии Софокла или Еврипида, поэмы Гомера, Аполлония или Вергилия; совсем другое – попытаться воссоздать древний миф. Задача исследователя состоит в сопоставлении всех деталей, содержащихся в разных источниках, с тем чтобы выявить на основе сравнительно-исторического анализа наиболее древний пласт мифа. При этом следует иметь в виду, что древнейшие детали мифа далеко не всегда содержатся в древнейших текстах. Напротив, поэты-лирики (VII–VI века до н. э.) и трагики (V век до н. э.), как правило, используют миф, сюжет которого их читатель, а вернее, слушатель и без того прекрасно знает; они стремятся рассказать о времени, в котором живут, тогда как более поздние авторы (писатели эпохи Эллинизма и первых веков христианства), как это ни удивительно, нередко доносят до нас древнейшие черты многих мифов. Этот парадокс имеет свое объяснение.

В III–II веках до н. э., когда центром греческой (эллинистической) культуры стала знаменитая Александрия в устье Нила, греки, жившие в Египте, вдали от исторической родины, начинают испытывать острый интерес к своему далекому прошлому – возможно, это был единственный способ остаться греком вне Греции, ведь большинство александрийских греков никогда не бывало на Балканах. Сохранение памяти о земле своих предков и о мельчайших деталях их истории, языка, традиций, древних ритуалов и верований становится главной задачей для ряда писателей этого времени, таких как, скажем, Каллимах.

Писатели-христиане (Климент Александрийский, Арнобий, Тертуллиан и другие) собрали весьма интересный материал; их цель очевидна: показать нелепость древних верований и при этом найти как можно больше свидетельств о всякого рода мерзостях и грязи, которыми, по их мнению, изобиловали мифы. Действительно, фактов каннибализма, человеческих жертвоприношений, всевозможных кровавых ритуалов в мифах встречается немало. Это и понятно, ведь в мифологии отразился взгляд на мир древнейшего человека, вчерашнего дикаря. Античные авторы стремились по мере возможности облагородить мифы, приблизить их к мировоззрению своего времени; христианские писатели, напротив, акцентируют внимание на отталкивающих деталях; при этом вымысел вовсе не входит в планы Климента и авторов его круга; их современники знали мифологию и могли в этом случае достаточно легко уличить проповедников нового учения во лжи – последнее было бы лучшим аргументом в полемике против христиан.

Так, например, благодаря Клименту Александрийскому и Арнобию мы можем реконструировать миф о Пигмалионе. Из «Метаморфоз» Овидия известно, что художник Пигмалион изваял статую прекрасной девушки и сам влюбился в свое создание. Он обратился с молитвой к Афродите, главной богине на Кипре, умоляя ее оживить статую, что и было исполнено. Ожившая девушка стала женой Пигмалиона. Из стихов Овидия нашему современнику нетрудно сделать собственный вывод: такова сила любви, что и в мертвый камень она может вдохнуть жизнь! Но что же имелось в виду в древнейшем мифе? Вот как рассказан он у Климента: Пигмалион был царем на Кипре; словно живую женщину, он полюбил древнюю и весьма почитаемую на острове статую богини Афродиты. Статуя, согласно этому варианту мифа, конечно же, не ожила и не стала настоящей женой Пигмалиона. Оба автора (и Климент, и Арнобий) подчеркивают, что это была не просто прекрасная статуя, но именно статуя Афродиты, главной богини острова, причем статуя древняя и весьма почитаемая. Благодаря этой информации исследователю сразу становится ясно, что речь здесь идет о так называемом священном браке – ритуале, суть которого состояла в символическом супружестве царя с богиней, считавшейся подлинной царицей в той или иной стране. На Кипре, разумеется, такой богиней была Афродита.

Миф о Пигмалионе, без сомнения, родился из описанного выше ритуала. Но далеко не все мифы имеют такое историческое ядро. Размышляя об их происхождении, важно иметь в виду, что в мифологии находит отражение то въдение мира, которое некогда, в «догомеровские» времена, было присуще грекам. Осваивая окружающий мир, человек выражал в мифе то, из чего потом возникнут религия и философия, наука и право, а также и практическая мораль. Причем считать миф синтезом названных элементов было бы неправильно, так как в ту эпоху, когда он возник, ни науки, ни права еще не было. Зачатки философии, науки, права присутствовали в древнейшем мифе в неотделимом друг от друга виде. Так, Икар погиб, как известно, взлетев слишком высоко в небо (миф об Икаре пересказан у Овидия в «Метаморфозах»). Но почему погиб несчастный сын Дедала? Оттого, что не послушался своего отца, или, быть может, он оказался слишком близко от раскаленного солнца? На этот вопрос миф ответа не дает, ибо, что такое практическая мораль («слушайся отца»), а равным образом и что такое натурфилософия, согласно которой солнце – раскаленная глыба (так будет учить в V веке до н. э. афинский философ Анаксагор), он еще не знает. Более того, когда человек противопоставит одно другому, выделив тезис «слушайся отца» как моральный принцип, и начнет задумываться над тем, что такое солнце, вне связи с падением Икара, в это самое время миф как нечто живое умрет и превратится в сюжет для литературного произведения.

Древнейшие пласты в мифологии

Древний человек, испытывая естественный страх перед природой, воспринимал ее как нечто дисгармоничное и чудовищное, сама Земля казалась ему великаншей и матерью чудовищ; именно она порождает их и вскармливает. Так, детьми Земли (Геи) были круглоглазые исполины, так называемые циклопы, «несказанно ужасные», по словам Гесиода, сторукие и пятидесятиголовые Котт, Бриарей и Гиес.

Многие из чудовищ, рожденные воображением древнего грека, обладают смешанной природой человека и зверя; таковы кентавры (человек и конь), Эхидна (человек и змея) и Сфинкс (человеческое лицо и грудь, крылья грифона и туловище льва).

Каково происхождение этих чудовищ? Исследователи полагают, что такого рода образы возникли в человеческом сознании в ту эпоху, когда наши предки были еще не в состоянии противопоставить себя природе, не осознавали, что можно не просто собирать выросшие на земле плоды, но воздействовать на мир, их окружающий: строить жилища, плотины, возделывать почву. Мысля себя частью природы и не видя существенной разницы между собой и зверем, человек с легкостью допускал такое явление, как оборотничество, то есть превращение человека в зверя или птицу, в реку или дерево. Так возникли мифы о превращениях; позже они легли в основу «Метаморфоз» римского поэта Публия Овидия На-зона, который использовал их структуру как чисто литературный прием.

Сам Зевс превращается то в быка (похищение Европы), то в лебедя (история Леды, матери Диоскуров и Елены), он же превращает Ио в корову. Всё это происходит совсем не по прихоти поэта, которому хочется нарисовать для читателя забавную картинку. Мы имеем здесь дело с весьма архаичными мифами. Лишь столетия спустя после своего возникновения они превратились в такие изящные поэтические произведения, как «Европа» Мосха (II век до н. э.).

Как и египетские боги, в основе почитания которых почти всегда лежал культ того или иного животного (Тот – павиан, Сохмет – львица, Гор – сокол, Себек – крокодил, Баст – кошка и т. д.), греческие боги тоже имеют зооморфное прошлое. Так, культ Аполлона связан с почитанием волка. Как рассказывает миф, его мать Латона, будучи беременной, скиталась по земле в образе волчицы; не случайно в святилище Аполлона в Дельфах находилась весьма почитаемая статуя волка. Афину Гомер называет «совоокой», а Геру – «волоокой», таким образом, культ этих богинь развивается из почитания совы и коровы; с Зевсом тесно связан культ орла, с Посейдоном – коня, и таких примеров более чем достаточно.

Переосмысление мифов в эпоху героики

Проходят века. И вот появляются мифы о том, как Зевс сражается с гигантами, Аполлон убивает змея Пифона, Гермес – стоглазого Аргуса. Вслед за богами освободителями Земли от чудовищ становятся смертные дети богов – Персей, Геракл, Беллерофонт, а затем и люди, например Эдип. Персей убивает сначала Горгону Медузу, а потом морское чудовище, в жертву которому была назначена Андромеда, будущая жена Персея. Геракл побеждает Немейского льва, Лернейскую гидру, Стимфалийских птиц… – двенадцать его подвигов известны всем, хотя первоначально греческие писатели говорили просто о подвигах Геракла, не называя их числа. Тесей начинает с того, что одолевает исполина Синиса, Кроммионскую свинью и Прокруста, а Беллерофонт – огнедышащую Химеру, представлявшую собой спереди – льва, в середине – козу, а сзади – змею. Наконец, Эдип разгадывает загадку Сфинкса (вернее, Сфинги, так как существо это было женского пола; Р.Менар ошибочно превращает ее в сына Эхидны и Тифона), после чего чудовище погибает.

Р.Менар полагает, что «греческий мифологический Сфинкс есть воспоминание о египетском Сфинксе». Это не так. Миф о Сфинксе (от греч. σφίγγω – сжимать, сдавливать), крылатой полудеве-полульвице, возник скорее всего в Малой Азии и затем укоренился в греческой мифологии в сказаниях Фиванского цикла, где речь шла о царе Эдипе. Из этих сказаний сама Сфинга и ее внешний вид (дева и львица) были знакомы каждому греку, поэтому, когда они, впервые попав в Египет, а было это в V веке до н. э. (времена «отца истории» Геродота) или даже раньше, увидели статуи с телом льва и головою человека, то сразу же вспомнили о мифологической Сфинге и по-гречески назвали эти статуи сфинксами. По-египетски, разумеется, их так никто не называл.

Замечательная у загадки Сфинкса разгадка – человек. Человек, который побеждает чудовищ! Пожалуй, это ключ не только к загадке сфинксов, но и ко всей греческой культуре, ибо действительно главным действующим лицом ее становится человек. Вот истоки греческой культуры, которая сначала (Мирон и Поликлет) была занята главным образом воспроизведением идеальных пропорций человеческого тела, его мускулатуры, то есть внешней красоты, но позднее нашла средства для передачи психологии, настроения своих героев (Фидий и, в еще большей степени, Пракситель и Лисипп). Вот истоки мудрости Сократа, который, по словам Цицерона, «свел философию с неба и поселил ее в города, а главное, ввел в дома и заставил размышлять о жизни и нравах», то есть сделал человека главным объектом своей философии.

От Аполлона четырехрукого до Аполлона Бельведерского

Для нас Аполлон – бог света и красоты, победитель змея Пифона и предводитель Муз, кифаред – то есть бог искусства, великолепно играющий на своей кифаре. Кто не помнит статуи Аполлона Бельведерского! Копии, снятые с хранящейся в Ватиканском музее знаменитой статуи, украшают чуть ли не все оперные театры и огромное число музеев. Вечную весну, обаятельную мужественность, красоту юности, нежность и гордость – вот что, по мнению знаменитого историка искусств И.Винкельмана (1717–1768), олицетворяет этот юный бог. Но греку эпохи «Илиады» и «Одиссеи» Аполлон казался совсем другим. Это был бог-убийца, «ночи подобный», жестокий и безжалостный «друг нечестивцев, всегда вероломный» – так говорится у Гомера. Само имя Аполлон, негреческое по своему происхождению и поэтому для грека непонятное, ассоциировалось с греческим глаголом ἀπόλλυμι, что означает «губить», и это в еще большей степени делало Аполлона богом-губителем. Да и внешне он представлялся совсем не таким, как изобразит его потом Леохар, автор Аполлона Бельведерского. Вот что сообщает на этот счет спартанский историк Сосибий (IV век до н. э.): «Никакой Аполлон не является истиннее того, которого лакедемоняне соорудили: с четырьмя руками и четырьмя ушами, поскольку таким он явился для тех, кто сражался при Амиклах».

Древнейшие пласты в мифологии, как правило, заслонены от нас и литературой, возникшей позднее на базе мифов, и памятниками греческой пластики (работы Фидия, Праксителя и других мастеров). Тем не менее, занимаясь античной культурой, мы должны помнить, что между временем Гомера и эпохой поздней Античности лежит дистанция в полторы тысячи лет. За эти пятнадцать столетий неоднократно менялись религиозные представления, равно как и представления о красоте, нравственности; менялись представления о жизни, рождались и умирали философские системы. Вот почему каждый Аполлон интересен по-своему. Четырехрукий бог-губитель принадлежит далекой архаике (X–IX века до н. э.). Аполлон из гомеровского гимна, победитель Пифона, который бряцает на кифаре,

Дивно, высоко шагая.

Вокруг него блещет сиянье,

Быстрые ноги мелькают, и пышные вьются одежды, – это современник мраморных храмов, например, Геры в Олимпии или Аполлона в Коринфе. Боги, изваянные Фидием, – свидетели эпохи Перикла, ровесники строительных работ на афинском Акрополе и трагедий Софокла. Дух того времени прекрасно запечатлен в Софокловой «Антигоне»:

Много в природе дивных сил,

Но сильней человека – нет.

Он под вьюги мятежный вой

Смело за море держит путь…

И беззаботных стаи птиц,

И породы зверей лесных,

И подводное племя рыб

Власти он подчинил своей…[61]

Наконец, Аполлон Бельведерский. И Винкельман, и большинство поэтов и писателей XIX века (в их числе Р.Менар) восхищаются этой статуей и считают ее едва ли не вершиной того, что оставила для нас античная культура. Нам, людям XX столетия, однако, кажется, что в Аполлоне Лeoxapa слишком много «элегантной манерности и показной парадности… которая, – как пишет А.Ф.Лосев, – заставляет нас видеть в нем не классику, а классицизм»[62]. Это естественно, ибо в IV веке до н. э., когда работал Леохар, каждый грек уже остро чувствовал, что эпоха расцвета для Эллады осталась позади. Искусство по этой причине питалось не чувствами дня сегодняшнего, как то было при Фидии, а, напротив, пыталось законсервировать идеалы того ушедшего времени, когда «Эллада рождала героев» (подразумевается именно эпоха Фидия). Поэтому Аполлон Бельведерский выглядит не столько живым цветком, сколько засушенным экспонатом из гербария. Зачастую такое же впечатление остается и от стихов, написанных поэтами IV века до н. э., сегодняшнему читателю почти неизвестных, причем именно по этой причине.

Мифы у позднеантичных авторов

Выше уже говорилось о том, что в эпоху Эллинизма (III–II века до н. э.) жившие в Александрии греки, поэт Каллимах (прибл. 300–240 гг.) и многочисленные ученые из Александрийского Мусейона, стремились как можно точнее воспроизвести в своих сочинениях сведения о далеком прошлом Эллады. Каллимах был вынужден даже прилагать к своим написанным на мифологические темы стихам обширные примечания и словарь устаревших слов, значение которых было непонятно читателю.

Огромное внимание мифам, их необычным и малоизвестным вариантам уделяли также поэты и ученые, работавшие в Пергаме и Антиохии – малоазийских центрах науки и культуры, соперничавших с Александрией. Среди них непременно должен быть упомянут Полемон из Илиона (III век до н. э.): его многочисленные, но дошедшие до нас лишь в отрывках труды (периэгезы) напоминали современные путеводители[63].

Полемон рассказывал в них о достопримечательностях, находившихся в разных областях Эллады; причем, описывая храм, статую или картину, он всегда сообщал о мифах, легендах и ритуалах, связанных с описываемым объектом. Для Полемона и его современников представляют значительный интерес вещи, унаследованные от прошлого: оружие, разнообразные сосуды (амфоры, гидрии, килики, пифосы), музыкальные инструменты, украшения, ювелирные изделия, одежда и мебель. С точки зрения писателей поздней Античности, без этих немых свидетелей минувшего вообще невозможно восстановить прошлое, в том числе и мифологическое. Вот почему эллинистические авторы постоянно подчеркивают, что Аполлон изобрел кифару, а Гермес – лиру, участник Троянской войны Паламед был первым, кто придумал игру в кости, и т. п.

Следует отметить также серьезные сдвиги, происшедшие в сфере общественного сознания: культура эллинистической эпохи как бы перемещается с площади во дворик частного дома. Мир, в котором центральное место принадлежало агоре, народному собранию, интересам полиса, уходит в безвозвратное прошлое. На смену ему приходят иной мир, иные ценности… Человек эллинистической эпохи открывает для себя особенную прелесть домашней обстановки, воспитания детей, дружеских связей; писатель начинает воспевать в своем творчестве маленький, уютный мир, ничего общего не имеющий с шумом агоры. Простые жанровые сценки, элементарные житейские ситуации, дети с их интересами, играми и забавами – всё это наполняется новым смыслом и играет важную роль, чего никогда не было раньше. Появляются рассказы о том, как нимфы на Крите воспитывали Зевса, о детстве Геракла, о кентавре Хироне – мудром воспитателе Ахилла… Художник этой эпохи, избрав тот или иной мифологический сюжет, непременно изобразит на своей картине не только древних героев, но и те предметы, что их окружают. Поэт, воспроизводя в стихах картину художника (как правило, именно этим путем идут многие авторы III века до н. э. и более позднего времени; типичный пример – Овидий и его «Метаморфозы»), тоже обязательно расскажет обо всех этих предметах. Такова поэтика эллинистической литературы, в совершенстве освоенная учениками александрийских поэтов – римскими авторами. Так, например, Полемон, описывая картину художника Гиппея, посвященную свадьбе Пирифоя и Гипподамии, рассказывает, что на ней изображены чаши и сосуды, а также большой светильник, причем видно, подчеркивает Полемон, как в нем поблескивает пламя. Свадьба эта, как известно, закончилась страшной битвой между ее участниками – лапифами, из племени которых происходила Гипподамия, и кентаврами, родственниками Пирифоя. Описывая эту битву, Овидий рассказывает, как превращались в оружие чаши (как раз те, о каких упоминал Полемон, говоря о картине из храма Тесея в Афинах), сообщает, как один из кентавров «тяжкий светильник схватил, где блистал огонь разноцветный» (без сомнения, именно тот – с картины Гиппея, о которой мы знаем благодаря Полемону; сама картина, увы, до нас не дошла). Чисто зрительные, навеянные живописью образы встречаются в поэме Овидия на каждой странице; поэт рассказывает, в какой позе стоит герой, как он одет, как причесаны волосы богини и т. п. Картины античных мастеров, к сожалению, в большинстве своем не сохранились, зато художники Нового времени, заметившие, разумеется, сколь много полезной для живописца информации содержится в стихах у Овидия, широко использовали его сюжеты. Не случайно поэтому многие мифы Р.Менар излагает именно по Овидию.

Что читать по мифологии?

Книг о греческой мифологии – бездна. О том, что такое миф как явление в истории мировой культуры, лучше всего говорят М.И.Стеблин-Каменский в небольшой книжке «Миф» (Л., 1976) и Е.М.Мелетинский в своей «Поэтике мифа» (М., 1976). Именно по этим исследованиям лучше всего составить себе представление о современном состоянии науки. Целый ряд трудов посвятил греческой мифологии А.Ф.Лосев – замечательный русский философ, филолог и историк мировой культуры. В книге «Античная мифология в ее историческом развитии» (М., 1957) он дает анализ мифов о Зевсе и Аполлоне. Кроме того, в этой книге им собраны многочисленные тексты античных авторов, сопоставление которых поможет вдумчивому читателю научиться самостоятельно находить в рассказе каждого из них материал, относящийся собственно к мифу (то есть к его древнейшей основе), и отделять его от позднейших наслоений. Этот труд является серьезнейшим научным исследованием и в то же время читается необыкновенно увлекательно. А.Ф.Лосевым написано по мифологии множество статей для различного рода энциклопедий (философской, литературной, «Мифы народов мира»). Прекрасная книга «Греческая мифология» принадлежит перу А.А.Тахо-Годи – ученицы, друга и жены А.Ф.Лосева, которая многие годы читала лекции по мифологии в Московском государственном университете (ее книга представляет собой изложение этих лекций). Нельзя пройти мимо «Мифологического словаря» (М., 1990) под редакцией Е.М.Мелетинского.

В сравнении с названными книгами, отвечающими нынешнему уровню развития науки, книга Рене Менара, а также неоднократно переиздававшиеся «Легенды и мифы Древней Греции» Н.А.Куна, без сомнения, покажутся во многом наивными, а отчасти и просто устаревшими. Было бы глупо и бессмысленно утверждать, что книга, написанная сто с лишним лет назад, ни в чем не устарела. Так стоило ли в таком случае переиздавать «Мифы в искусстве старом и новом»? Вероятно, да. Во-первых, у нас пока чрезвычайно мало литературы для первого знакомства с мифологией, во-вторых, Р.Менар, который, как помнит читатель, не был ни историком, ни филологом, ни профессиональным искусствоведом, говорит о мифологии не как ученый – и в этом есть своя прелесть. Обратившись к его книге, мы погружаемся в атмосферу музея, бродим вместе с автором по Лувру, разглядываем статуи античных ваятелей и полотна живописцев Нового времени (в основном – французских), вспоминаем мифологические сюжеты, послужившие источником вдохновения для мастеров старого и нового искусства. Такого рода «прогулки» порождают, как правило, много новых вопросов; возникает желание непременно обратиться к современной литературе, серьезным трудам, написанным учеными-специалистами.

Публикуется по: Чистяков Г. О мифологии, авторе этой книги и ее вдохновителях // Менар Р. Мифы в искусстве старом и новом. М., 1992. С. 257–273.

Библиография

Аверинцев С.С. К истолкованию символики мифа об Эдипе // Античность и современность: К 80-летию Ф.А.Петровского. М.: Наука, 1972. С. 90–102.

Боннар А. Греческая цивилизация. Т. 3: От Еврипида до Александрии / пер. О.В.Волкова. М.: Иностранная литература, 1962.

Борухович В.Г. В мире античных свитков. Саратов: Саратовский университет, 1976.

Бузескул В.П. Афинская полития Аристотеля как источник для истории государственного строя Афин до конца V в. Харьков: Тип. Зильберберга, 1895.

Дитмар А.Б. Рубежи ойкумены: Эволюция представлений античных ученых об обитаемой земле и природной широтной зональности. М.: Мысль, 1973.

Добужинский М.В. Воспоминания. М.: Наука, 1987.

Доватур А.И. Повествовательный и научный стиль Геродота. Л.: ЛГУ, 1957.

Жебелёв С.А. Греческая политическая литература и «Политика» Аристотеля. СПб.: Тип. М.А.Александрова, 1911.

Зельин К.К. Борьба политических группировок в Аттике в VI в. до н. э. М.: Наука, 1964.

Лихачёв Д.С. Школа духовности // Правда. 13 мая 1988 г.

Лосев А.Ф. Античная мифология в ее историческом развитии. М.: Учпедгиз, 1957.

Лосев А.Ф. Знак. Символ. Миф: Труды по языкознанию. М.: МГУ, 1982.

Лосев А.Ф. О специфике эстетического отношения античности к искусству // Эстетика и жизнь. Вып. 3. М.: Искусство, 1974. С. 376–421.

Лурье С.Я. Демокрит: Тексты. Перевод. Исследования. Л.: Наука, 1970.

Лурье С.Я. История античной общественной мысли. М.; Л.: Государственное издательство, 1929.

Маргулес Б.Б. Геродот (III, 80–82) и софистическая литература // Вестник древней истории. 1960. № 1. С. 21–34.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 41. М.: Политиздат, 1970..

Мелетинский Е.М. Поэтика мифа. М.: Наука, 1976.

Менар Р. Мифы в искусстве старом и новом. М.: Молодая гвардия, 1992.

Мифологический словарь / гл. ред. Е.М.Мелетинский. М.: Советская энциклопедия, 1990.

Откупщиков Ю.В. «Андромаха» Еврипида и Архидамова война // Вестник древней истории. 1960. № 3. С. 43–60.

Откупщиков Ю.В. Внешняя политика Афин 438–431 гг. в свете трагедий Еврипида // Вестник древней истории. 1958. № 1. С. 35–51.

Откупщиков Ю.В. О датировке трагедии Еврипида «Ифигения в Тавриде» // Язык и стиль античных писателей. Л.: ЛГУ, 1966. С. 134–143.

Откупщиков Ю.В. Социально-политические идеи в творчестве Еврипида. Ч. 1–2. Л., 1953.

Полемон Периэгет. Фрагменты / пер. Г.П.Чистякова // Вестник древней истории. 1983. № 3. С. 207–221.

Скржинская М.В. Образ коринфского тирана Периандра в устной традиции и в древней литературе // Античность и современность: К 80-летию Ф.А.Петровского. М.: Наука, 1972. С. 103–113.

Скржинская М.В. Тема тирании в поэзии Феогнида // Вестник древней истории. 1971. № 4. С. 150–156.

Скржинская М.В. Устная традиция о Писистрате // Вестник древней истории. 1969. № 4. С. 83–96.

Скржинская М.В. Фольклорные мотивы в традиции о коринфском тиране Кипселе // Вестник древней истории. 1967. № 3. С. 65–74.

Стеблин-Каменский М.И. Миф. Л.: Наука, 1976.

Тахо-Годи А.А. Греческая мифология. М.: Искусство, 1989.

Фрейберг Л.А. Литературная критика в эпоху Александрийской образованности // Древнегреческая литературная критика. М., 1975. С. 185–216.

Фрэзер Дж. Золотая ветвь: Исследования магии и религии. М.: Политиздат, 1980.

Фукидид. История / пер. Ф.Г.Мищенко в перераб., с прим. и вступ. очерком С.А.Жебелёва. Т. 1–2. М.: М. и С. Сабашниковы, 1915.

Abramowicz S. Etudes sur le hymnes Homerique. Wilno: S.Wojciech, 1937.

Balmuş C.I. Tucidide: Concepţia şi metoda sa istorică. Bucureşti, 1956.

Delebeque E. Euripide et la Guerre du Pйloponnиse. Paris: C.Klincksieck, 1951.

Downey G. A History of Antioch in Syria from Seleucus to the Arab Conquest. Princeton; New Jersey, 1961.

Earle M.L. The Oedipus Tyrannus of Sophocles. New York: American Book Co., 1901.

Euripide: A collection of critical essays / ed. by Erich Segal. Englewood: Prentice-Hall, 1968.

Finley J.H. Euripides and Thucydides // Harvard Studies on Classical Philology. № 49. 1938. P. 23–68.

Hansen E.V. The Attalids of Pergamon. Ithaca; New York: Cornell University Press, 1947.

Hйraclite. Allйgories d’Homиre / texte йtabli et traduit par F.Bufёиre. Paris: Les belles lettres, 1962.

Huart P. Le vocabulaire de l’analyse psychologique dans l’њuvre de Thucydide. Paris: C.Klincksieck, 1968.

Jex-Blake K., Sellers E. The Elder Pliny’s chapters on the history of art. London: Macmillan, 1895.

Knox B.M.W. Oedipus at Thebes: Sophocles’ tragic hero and his time. New Haven: Yale University Press, 1957.

Lachiиze-Rey P. Les idйes morales, sociales et politiques de Platon. Paris: Boivin & Cie, 1938.

Lebek W.D. Horaz und die Philosophie: die «Oden» // Aufstieg und Niedergang der Rцmischen Welt. 1981. N 31 (3). S. 2031–2092.

Lefиvre E. Epikur und der Wolf im Sabinerwald: Gedanken zu Horaz «Carm.» I, 22 // Giornale Italiano di Filologia. 1977. N 29. S. 156–171.

Long A.A. Language and thought in Sophocles: A study of abstract nouns and poetic technique. London: Athlone Press, 1968.

Mьnzer F. Zur Kunstgeschichte der Plinius // Hermes. 1895. Bd. 30. S. 499–547.

Murray G. Euripides and his age. New York; London: Oxford University Press, 1965.

Nebert R. Studien zu Antigonos von Karystos // Jahrbьcher fьr classische Philologie. 1895. N 151. S. 363–375; 1896. N 153. S. 773–780.

Nestle W. Euripides, der Dichter der griechischen Aufklдrung. Stuttgart: W.Kohlhammer, 1901.

Oliva P. Ranб řeckб tyrannis: Studie k otбzce vzniku stбtu. Praha, 1954.

Parsons E.A. The Alexandrian library: Glory of the Hellenic world. London: Clever-Hume Press, 1952.

Plass H.G. Die Tyrannis in ihren beiden Perioden bei den alten Griechen. Teil. 1–2. Bremen, 1852.

Romilly J. de. Thucydide et l’impйrialisme athиnien: La pensйe de l’historien et la genиse de l’њuvre. Paris: Les Belles Lettres, 1947.

Sarton G. A History of science: Hellenistic science and culture in the last three centuries B. C. Cambridge: Harvard University Press, 1959.

Sartre J.-P. Pourquoi les Troyennes? // Euripide. Les Troyennes / tr. par Jean-Paul Sartre. Paris, 1965.

Selected Papyri in four volumes. Vol. 3: Literary papyri. Poetry / texts, translations and notes by D.L.Page. Cambridge: Harvard University Press, 1970.

Thucydides. Histoire de la Guerre du Peloponnиse. V. 1–2 / tr. par Ch.Zйvort. Paris: Charpentier, 1869.

Thucydides. The History of the Peloponnesian War / tr. by R.W.Livingstone. Oxford: University Press, 1943.

Treu M. Von Homer zur Lyrik. Mьnchen: C.H.Beck, 1955.

Webster T.B.L. Hellenistic poetry and art. New York: Barnes & Noble, 1964.

Westermann W.L. The Library of ancient Alexandria. Alexandria, 1954.

Young D. Borrowing and self-adaptations in Theognis // Miscellanea critica. Teil I. Leipzig, 1964. P. 307–390.

Условные обозначения источников

Ad Hor. – Помпоний Порфирион. Комментарий к Горацию

Ag. – Эсхил. Агамемнон

Ai. – Софокл. Аякс (Аянт)

Alc. – Еврипид. Алкеста

Andr. – Еврипид. Андромаха

Ant. Pal. – Палатинская антология

Aristoph. Ran. – Аристофан. Лягушки

Arnob. – Арнобий. Против язычников

Ath. Pol. – Аристотель. Афинская полития

Athen. – Афиней. Пирующие софисты

Aul. Hell. – Авл Геллий. Аттические ночи

Call. Fr. – Каллимах. Фрагмент

Ch. – Эсхил. Хоэфоры

Cic. Brut. – Цицерон. Брут

Cic. De div. – Цицерон. О дивинации

Cic. Pro Arch. poeta. – Цицерон. О старых поэтах

Cic. Tusc. disp. – Цицерон. Тускуланские беседы

Clem. Alex. Protr. – Климент Александрийский. Протрептик

Clem. Alex. Strom. – Климент Александрийский. Строматы

El. – Еврипид. Елена

Ep. Fr. – Эпикур. Фрагмент

Epist. – Сенека. Письма к Луцилию

Equites. – Аристофан. Всадники

FHG. – Fragmenta Historicorum Graecorum. Vol. I–IV. Paris, 1848–1853.

Gnom. Vat. – Ватиканское собрание эпикурейских изречений

Hec. – Еврипид. Гекуба

Her. – Геродот. История

Her. – Еврипид. Гераклиды

Hipp. – Еврипид. Ипполит

Hor. Carm. – Гораций. Оды

Hor. Epist. – Гораций. Послания

Hor. Sat. – Гораций. Сатиры

Il. – Гомер. Илиада

Ion. – Еврипид. Ион

Lucr. – Лукреций. О природе вещей

Marc. Vita Thuc. – Маркеллин. Жизнь Фукидида

Med. – Еврипид. Медея

OC. – Софокл. Эдип в Колоне

Od. – Гомер. Одиссея

Or. – Еврипид. Орестея

OT. – Софокл. Царь Эдип

Ovid. Met. – Овидий. Метаморфозы

Paus. – Павсаний. Описание Эллады

Phoen. – Еврипид. Финикиянки

Plato. Hipp. – Платон. Гиппий Больший

Plin. Nat. Hist. – Плиний. Естественная история

Plut. Ant. – Плутарх. Антоний

Plut. Per. – Плутарх. Перикл

Plut. Quest. Conv. – Плутарх. Застольные вопросы

Polem. – Полемон. Фрагменты

Pr. – Эсхил. Прометей прикованный

Resp. – Платон. Государство

Sext. Emp. Adv. gramm. – Секст Эмпирик. Против грамматиков

Strab. – Страбон. География

Sup. – Еврипид. Просительницы

Symp. – Платон. Пир

Thrach. – Софокл. Трахинянки

Thuc. – Фукидид. История

Tr. – Еврипид. Троянки

Verg. Aen. – Вергилий. Энеида

Vespae. – Аристофан. Осы

Из архива Г.П.Чистякова

Стихотворения разных лет[64]

Quasi una fantasia

Н аши соседи из каменного дома не раз обращались куда-то с тем, чтобы наш дом сломали… Они называли его лачугой, и даже трущобой. Но я-то знал, что их роскошный дом построен в начале века евреем-миллионером, а наш – с лесенкою в три ступеньки – уцелел при Наполеоне, во время пожара. В нашем доме, быть может, бывал и Пушкин, ведь он жил по соседству с нами…

А потом еще на книжном шкафу у дедушки стоял деревянный монашек… Это было, пожалуй, важнее всего остального. Привезла его к нам, как говорили, какая-то старушка, возвращавшаяся с дальнего богомолья, чуть ли не из Иерусалима… Кто была она такая и почему его подарила деду, никто не помнил: дед был в то время ребенком и сам знал об этом только по рассказам родителей. Я же монашка никогда не видел, хотя представлял себе его предельно ясно, так как почти каждый день расспрашивал о нем старших.

Шли годы. Дом наш все-таки сломали, а на его месте ничего не построили, даже сквер не разбили. Давно уже нет нашего дома… И сам я давно не ребенок… И все-таки мне иногда по ночам снится деревянный монашек.

1982

* * *

Мы в юности не замечаем природы. Разве что горы и водопады.

Но во всяком случае не липовая аллея в окрестностях Ясенева. Она нас не манит. Погода нас тоже волнует мало. Хорошо, когда спины можно подставить солнцу, но и по лужам бежать за амандой во время весеннего ливня не менее упоительно.

Проходят годы. Мы открываем, что подмосковные леса и даже та самая липовая аллея – чудесны. Мы восхищаемся теперь каждым деревом, промелькнувшим в окне электрички, радуемся каждому солнечному лучу и грустим, когда бывает пасмурно.

Жизнь идет и уходит:

И вот в больнице ранним утром

Мы обращаем, умирая,

Глаза на вянущий в стакане

Букет нарциссов…

30–31 мая 1985 года

* * *

Я писал для себя, запирая на ключ

Свое каждое стихотворение…

Я писал для тебя,

Но, быть может, когда-то в архиве,

Разбирая листы диссертаций

И скучных отчетов,

Молодой аспирант обнаружит

Эти стихи,

Быть может…

Из сборника «Крыши над городом» (1973)

* * *

Классическая нега. Пестрых красок

Сверкающие пятна и отливы.

В цветах скрывается безумство масок,

Играющих комедию лениво.

И щебетанье птиц, от зноя пьяных,

И медленно текущая река:

Встают в уме слова Аристофана

И музыка узорного стиха.

И как-то странно кажется, что ныне

Она звучит всё так же безызъянно

И веселит молчащую поляну,

Представившись теперь еще невинней;

Ведь так бывает только в этом мире —

Не в нашем, недосказанном и сером, —

А здесь и горизонты стали шире,

И солнце разливается без меры.

Сиверская

* * *

Я сегодня особенно рад,

Потому что прожитые годы

Возвратились сегодня назад,

Как случается лишь у природы.

Ведь сегодня особенный день:

Я не знаю, как это случилось,

Но вернулась далекая сень,

Как душе возвращается милость.

На узорном ковре мостовых

Я читаю давно прожитое…

И стихи, от которых отвык,

Разливаются в сердце мечтою.

июль 1973, Ленинград

На островах

Темнота сгущается лениво.

Берег – мир гуляющих людей.

Тускнут воды Финского залива

В откровенно мрачной красоте.

Умолкают лодки у причалов.

Девушки садятся у воды

И поют мечтательно и вяло,

Словно сыплют белые цветы.

У скамеек сплетницы застыли,

Продолжая вечный разговор,

И мелькает матовый от пыли,

Навсегда заброшенный собор.

Всё еще мечтают рыболовы,

Преданные темным берегам.

Но уже повыползали снова

Пары, посвященные мечтам.

Только я остался вне веселья,

Только я остался вне дорог

И отдался горькому безделью,

Потому что вымок и продрог.

Всё равно – здесь пусто и тоскливо,

Всё равно – на сердце пустота.

Только в грустной пустоте залива

Плещутся далекие года.

22 июля 1973 года

Сюжеты

Яркая экзотика сюжетов:

Тропики, слоны и корабли,

В небе засверкавшие кометы

И земля, исчезшая вдали.

Вы так долго бродите по свету,

Чтоб пугать несмелые умы,

И от вешних сказок недопетых

По ночам так часто плачем мы.

Мы грустим о небывалых странах,

Смотрим в небо вслед гусиным стаям

И невольно окна закрываем,

Чтобы не довериться обману.

Чтобы недоступного героя

Не пустить в улыбчивую душу,

Ибо он, конечно, не откроет,

Что трезвонят пузыри на лужах.

1973, июль, Сиверская

Deutsche Elegien (1973)

Доминиканский монастырь

Опять готические стены.

Доминиканский монастырь.

Века стоит без перемены

Его нетронутый скелет,

И ярко заливает свет

Укрытый мусором пустырь…

Молитв не слышно в переходах,

Латынь умолкнула, увы,

Но кто тут ходит год от года,

Не поднимая головы?..

Какие мысли и страданья

Скрывает гулкость этих плит,

Кто незнакомке «До свиданья»

В ряду соседнем говорит?

И кто диктует ночью каждой,

Там, на последнем этаже,

Томясь от той, давнишней жажды:

«Я философию уже

Прочел, и право всех народов»…

Кто это ходит в переходах?

* * *

Я в маленькой кирхе укрылся,

Испуганный шумной грозой.

Свет, гаснущий и косой,

Сквозь узкие окна струился.

Я был там совсем один,

А всё как-то странно молчало,

Замученный лишь и усталый

Привратник бесцельно бродил.

Шаги застучали в проходах,

Безмолвно дрожало стекло,

И медленно время текло,

Как будто в далекие годы.

Часы проходили, а я

Сидел за последней скамьею,

И камни следили за мною,

В молчании что-то тая.

Казалось, задвижутся своды,

Казалось, проснется орган…

Я был одурманен и пьян

От старогерманской свободы.

* * *

Отрекаясь от атрибутов,

Забывая знаки привычные,

Отрясать коварные путы

Бормотания неприличного.

Находить в корявом шипении

Звуки светлые и светящие

И услышать горнее пение

В утомительном храпе спящего —

Не проснувшегося с рассветом,

А молчащего и сурового.

Может быть им будет согрета

И замерзшая сущность нового?..

* * *

В храме никого. Служитель

Важно бродит с бубенцом.

Входит в светлую обитель

Пастор с ханжеским лицом.

Утро. Службу начинают

В пустоте немых скамей…

Я теперь уже не знаю,

Может быть, и прав был Змей.

(Отчего я здесь, в этой бессмысленной обстановке,

рядом с ханжой, плохо бормочущим по латыни?

Все грезы исчезают, и я убегаю

по улице, идущей в гору к Развалинам…)

Стихотворения 1970-х годов

Воспоминанья о старом доме

К галатам 4: 9

I

Душа идет по старому паркету,

А на плечи садится мокрый снег.

II

Как плачет об ушедших сказках лета

К гипербореям занесенный грек,

Так плачет и печалится в тумане

Моя непросветленная душа.

III

По улицам забывшихся преданий

Я ухожу, сбиваясь и спеша

Туда, где некогда… туда, где я когда-то…

По улице, где помнил старый дом,

Как открывалось из «Послания к галатам»,

Чту называют люди божеством.

А истина мешалась с глупой ложью

В идеях полудетского ума.

IV

И вот теперь идет по бездорожью,

И вот опять юродствует зима.

V

Всё это – капли ливня древних лет,

Шумевшего над крышами Эллады.

Сверкающий, как зеркало, паркет

Ведет меня сквозь наши «анфилады».

1973

Nocturno

Когда случайный крик прорежет тьму

И явятся смущающие тени

В мерцаньи, непонятном никому,

То как избавиться, никак я не пойму,

От омертвляющей конкретности мышленья.

Ночь – время суток, – скажет практик серый, —

Асфальт, фонарь, закрытое окно.

Но между прочим, это всё равно:

Понять язык деревьев не дано

Лопочущим без разума и веры.

По мне мелькнет случайный луч Луны,

Я вспомню об обманутом Орфее,

Звонки трамваев больше не слышны,

И я туда свои направлю сны,

Где плачет очарованная фея…

* * *

Петроградские каналы

С помутневшею водой…

Я один бреду домой

От Московского вокзала.

От вокзала до Расстанной,

До забытого села,

Ты меня дорогой странной,

Мостовая, привела.

Здесь осталось мне стучаться

В дверь, прогнившую совсем,

А трамваи мимо мчатся,

Город стал и слеп, и нем…

* * *

На Поварской виденья новы.

Свисти, метель… Пурга, рычи.

Врывайся в вечные основы,

Скрести порывы, как мечи…

На Поварской… Прервались звуки…

На Поварской… На Поварской…

Предай опять меня науке,

Плачь о Тесее, день-деньской.

А здесь открылся смысл искомый.

Знакомый путь. Знакомый дом.

Часы на башне – всё знакомо,

Но я – в безмолвии пустом.

А этот час? Он был иль не был?

И трансцендентное метро

Меня уносит прочь от неба,

А в тучах – ярко и пестро.

Крепчай, мороз… Я снова solo.

Я только мысль, а тела нет,

Я не могу возвысить голос

На бег непризнанных комет.

Умолкни, скрипка! Спи, Бетховен…

На Поварской искрится лед.

В Кузьминках спят. Мой шаг неровен.

А ночь микстуры жадно пьет.

* * *

Я влюблен в Хатшепсут.

Тонкий профиль царицы

И века не сотрут,

Ибо жизнь струится

Из таинственных уст.

Полн несбыточных чувств,

Я в смущенье застыл.

А внизу – мутный Нил.

Твои бездонные очи

Я вижу всегда пред собой,

Ибо твой взгляд непорочен,

Полный крылатой мечтой.

У подножия трона века

Я готов пред тобою склоняться,

Чтоб была, чтоб была ты близка,

Чтоб могла надо мной издеваться.

Или, как сокол Гор,

Охранять твою жизнь, царица.

Мне ответил божественный взор

Иль это только мнится?

Пусть ругают тебя —

Я не слышу Тутмоса.

Ты, как лотос, чиста,

А в глазах твоих слёзы.

«О, царица моя,

Оживи на портрете», —

Век молюсь тебе я.

Ты одна в Та-Кемете.

* * *

Мне сегодня голос Энкиду

Утром ясно слышался в саду.

И толпилось множество зверей

У реки на утренней заре.

Эхом отзывался звук копыт.

Он сейчас еще в ушах звенит.

Гомон птиц наполнил тихий сад,

Мне напоминая про Аккад.

И потом мелькала целый день

Энкиду задумчивая тень.

* * *

Пустое любопытство или нет?

Содом горел, а Лот бежал с семьею.

Да, Ангел вывел их на свет.

Что стало с Лотовой женою?

«Мой дом остался позади,

Мой кров, мой хлеб, мой угол милый.

Но Бог сказал: “О, Лот, иди!”

Зачем же город стал могилой?

Я там жила. А впереди

Лишь грозный крик: “Иди! Иди!”

Мой дом горит! Мой дом горит!

Содом сожжен, Гоморр убит!

Что там осталось за стеной?

Где дом, очаг мой, кров родной?

Но, Лот, мой милый, за тобой

Готова я идти вперед.

И я иду, раз муж идет».

Остановилась. Навсегда…

Прошли года. Прошли года.

Поставлен страшный столб навечно.

О, почему ты так беспечна

Была, о, Лотова жена?

За что, за что ты сражена?

Навек оставлен твой старик.

Без матери остались дети.

Но в эту тайну не проник

Еще никто на этом свете.

* * *

Кабалистические доски —

Маген Давид, Алеф, Гимел —

Он духов вызывать умел.

В коморке душной пахло воском.

Свеча дрожала, догорала,

И быстро капелька стекала

Всё ниже, ниже по свече.

Казалось, блеск его очей

То призывал, то чаровал,

То зажигал лица овал,

То тух, то гас, пугая нас.

Дрожали руки каббалиста,

В реторте дьявол закипал.

Какие муки! И нечистый

Уже, как пламя, расцветал.

Я слышал восклик: «Вельзевул!» —

И звук глухой сорвался с губ.

И снова тьма. Опять огонь.

В каморке гарь, в каморке вонь.

Во тьме дрожа, я ждал. И вдруг

Реторта, выскользнув из рук,

Разбилась. И горя искристо,

Разбилось счастье каббалиста.

Басни

Мышь в травмпункте

В Перове был травмпункт. Туда однажды

Забралась мышь… Вот ужас, вот беда,

Такой беды не знала никогда

История. Признает это каждый.

И вот в шкафу, где были заперты

Йод, вата, стрептоцид, салфетки и бинты,

Она себе устроила кровать

И стала там дневать и ночевать.

Что было дальше? Угадай-ка!

Об этом узнаёт сестра-хозяйка,

И сразу же донос

Сует под нос

Она в тревоге главному врачу.

Тот отвечает: «Я больных лечу!

А мышек, как известно, очень ловко

Лишает жизни мышеловка».

Теперь, читатель, выслушай меня.

Мышей боялась как огня

Сестра-хозяйка, вот и вся мораль.

Тебе сестру-хозяйку жаль,

А мне – не жаль.

Август 1985 года

* * *

В одном монастыре жил черный кот,

И так его любил честной народ,

Что называл кота архимандритом

И почитал его всемирно знаменитым…

И вот в сей монастырь спешит

Владыка – сам седой архимандрит…

Он о коте, конечно же, всё знал

И, увидав игумена, сказал

Со скорбью в голосе, смиренно и печально:

«Скажи мне, о ученый иноков начальник,

Как же ты мог, отец, благословенье дать

Народу так кота именовать?»

Отец игумен говорит в ответ на это тихо:

«Не мы в том виноваты, о Владыко,

Но мыши, ибо не дают они монахам

Заснуть, охваченным невероятным страхом.

И столько развелось мышей, что только кот

Способен защитить от них народ

И просфоры спасти от оскверненья,

Уже готовые для приношенья…»

Владыка на игумена с любовью

Взглянул и молвил с бесконечной болью:

«Ну что же, называй кота архимандритом,

Но только не зови его… митрополитом!»

Август 1995 года

Евгений Ламзин[65]

Меандры

(фантастическая поэма)

Посвящается Елене Александровне Яновской

Je ne sais pourquoi

Mon esprit amer

D’une aile inquiète et folle vole…[66]

P.Verlaine

Вступление

О днообразный шум города редко нарушает пронзительный крик. А потом снова нарастает страшный гул, который невозможно разделить на отдельные звуки. Ни вопли радио, ни звон трамваев, постепенно изгоняемых из города, ни грохот подъемных кранов не в силах разбить эту стену, не стихающую и огромную. А она – растет и растет…

Когда же конец? – крикнул кто-то, но и крик этот не был никем услышан. Хотя почему-то всем показалось, что кто-то раздельно произнес: «Нет конца!»

И в это время, как бы назло этому неприятному голосу, над домами пролетела Сиринга[67], меандрами рассыпая следы над городом.

Мало кто разобрался в том, что это была нимфа. Искушенные жители Великого города говорили об атмосферных явлениях и космических спутниках. Бредили они автоматическим регулированием и парапсихологией, обсуждали выборы во Франции, писали об экономической реформе. Поэтому появление феи не произвело сенсации, не было замечено публикой и не вызвало интереса отучившейся говорить прессы. Мало кто понял, что это была нимфа[68].

Но те, кто поняли это, услыхали тихий звук лютни и благоговейно следили за гаснувшими в закоулках меандрами…

Стена рухнула…

I

Рассыпблись над Чистыми Прудами меандры. Там, в месте когда-то известном и теперь забытом, за мертвыми щитами каменных домов доживало свой век сооружение, названное бумагами строением № 3 и бывшее последним в Великом городе деревянным домом с всего лишь одной квартирой[69]. Лица сменялись в ней как стекляшки в калейдоскопе, успевали только кивнуть головами и оказывались в новых домах, стоящих далёко-далёко и безнадежно друг на друга похожих.

Сменялись в ней лица, но все-таки в одной комнате оставались одни и те же.

В этой комнате днем оставался один Рыжий кот, самый старый и мудрый из всех котов, живущих на свете.

Величественно он сидел на спинке кресла и смотрел в окно, потом вздыхал, как часто вздыхают старики, отправлялся вглубь комнаты и ложился на диванные подушки. Мрачно смотрели книги в кожаных, картонных, лидериновых переплетах и просто без переплетов, брошенные бумаги создавали невообразимый беспорядок, повсюду валялись папки, тетради, конверты, а с портрета, висевшего в углу, смотрела какая-то вовсе коту неизвестная старуха. Обои свисали клочьями, на потолке виднелась паутина[70].

Всё это показалось бы непосвященному очень мрачным и отвратительным даже, но кот привык к такой обстановке и, наверное, испугался бы, оказавшись в квартире с полированной мебелью и трехногими табуретками[71].

В полной тишине проходил день. А когда наступал вечер, совершенно другая жизнь врывалась в комнату. Сначала, шумный и возбужденный, в комнату влетал Молодой поэт, бормочущий нечто никому не понятное; был он в красных пятнах, с горящими глазами. Он бросал портфель в угол, хватал то одну, то другую книгу, начинал искать какие-то бумаги, обязательно погребенные ниже всех в чудовищной пирамиде папок и различных других нагромождений, потом бессильно падал на диван, опять что-то шептал себе, писал пляшущими буквами, вскрикивая и приплясывая, а потом, чем-то озаренный, впадал в беспамятство, мгновенно, словно душа его покидала тело.

В это время снова открывалась дверь, и спокойно и даже медлительно в комнату входило Бесполое существо. Оно ходило неслышными шагами, не зажигая света, а потом погружалось в кресло и молча ждало, когда очнется Молодой поэт.

Кот садился к нему на колени, потом вытягивался столбиком и клал лапки на плечи; и тут начинал что-то нашептывать и красноречиво доказывать молчавшему Бесполому существу, и это что-то было весьма важным и философским, потому что всецело отдавалось Бесполое существо этому разговору.

А потом очень быстро просыпался поэт. Сначала не замечая пришедшего, он вскакивал, воздевая руки к небу и восклицал: Θεοὶ Ἀθανάτοι! Зачем дали жизнь вы этому телу? Для чего послан я в этот мир, для чего я скитаюсь в бескрайней пустыне? Откуда…

Тут замечал он сидящее в кресле Бесполое существо, смолкал для того, чтобы снова начать уже через минуту декламировать, безумно размахивая руками.

Раскрасневшись, бросался он к окну и вскрикивал, призывая судьбу. Потом, одумавшись, отходил с проклятиями и становился мрачен.

Тут вырисовывалось из кресла Бесполое существо, приносило закипевший чайник и напоминало про непрочитанного Пиндара.

Чай просачивался по всему телу, и оба, воспрянувшие и успокоенные, начинали обсуждать случившееся за день. Мало новостей было у Бесполого существа. А кроме того не интересны ведь никому академические проблемы, которыми жило оно, в которых душа трепыхалась и даже порой вылетала в неведомое.

Поэт наоборот кипел от событий, его распирающих, и языком непонятным начинал излагать их. Мешались с асклепиадовым метром хореи, гексаметры всё заглушали, а проза звучала надменной средь этого бреда.

В водовороте проносились и люди, и вещи, враги и приятели, женщины, звери и здания. И розы на самом отвратительном расцветали пустыре, и гас опороченный разом Эдем.

Вот чай остывает, всё затихает вокруг, в чтение погружается комната, и только ночью открывает Бесполое существо Платона: ὃς γὰρ ἂν μέχρι ἐνταῦθα πρὸς τὰ ἐρωτικὰ παιδαγωγηθῇ, θεώμενος ἐφεξῆς τε καὶ ὀρθῶς τὰ καλά, πρὸς τέλος ἤδη ἰὼν τῶν ἐρωτικῶν ἐξαίφνης κατόψεταί τι θαυμαστὸν τὴν φύσιν καλόν.

Кто, наставляемый на пути любви, будет в правильном порядке созерцать прекрасное, тот, достигнув конца этого пути, вдруг увидит нечто удивительно прекрасное по природе[72].

Тогда наступала темнота. Сразу ли засыпало Бесполое существо или порою без сна лежало на диване с выскочившими пружинами, но без конца ворочался Молодой поэт, вскакивал, зажигал свет, вскрикивал, писал, разбрызгивая чернила, а над домом уже склонялась голова Артемиды.

Последний раз погашена лампа, и вспыхнуло, потухая в ней, что-то рассыпавшимися меандрами.

А потом только ночные вопли кошек и звон трамваев нарушали тишину. Но и кошки кричали протяжно, и трамваи звенели отчаянно.

А бывало, кто-нибудь третий приходил по вечерам в комнату. Чаще всего был это модный, но умный юноша с немыслимым галстуком и реалистическими суждениями, с которым начинались бесконечные споры. Спорили они о безбрежности и говорили, что близится время безбрежности, и призывали его. И чем дольше говорили они, тем свирепей в щели смотрела ночь, а в стенку начинали стучать соседи.

На прощанье читал поэт какую-то бессмыслицу, всхлипывая от восторга и маша руками. И стихало всё, как в обычные дни.

А еще бывало, приходил Молодой философ и долго, заикаясь, говорил о феноменологии, пытаясь обратить в нее поэта, чья не была к философским категориям приспособлена голова, а потому безуспешными оставались старания друга. Всё больше с бурлящими стихами мешалась строгая терминология и, вскакивая, начинал выкрикивать Молодой поэт чудовищную неразбериху.

А потом заговаривали о безбрежности, но уже не принимали ее медлительность близко к сердцу и не смотрели на ее отсутствие, как на нечто роковое, потому что в эти часы, казалось, сама бесконечность мелькала прямо за окнами, но мелькали это глаза Артемиды.

А бывало, склоняла богиня по вечерам свои очи над последним деревянным домом Великого города и заставляла судорожно биться сердце Молодого поэта, смущала Бесполое существо, отчего всё стихало. Только кошки орали и звонили трамваи, а солнце уже плыло к Востоку. Продолжалось так изо дня в день, из года в год, и казалось, что заведено это Бессмертными навечно, и никто не сомневается в этом.

II

День начинался с того, что Бесполое существо ехало в метро, зажатое в вагоне, как сардинка в бочке[73]. Людей каждый день становилось всё больше и больше, и только непонятно оставалось, как не разрывался распираемый ими вагон.

Куда стремились эти мириады, не всегда понимало Бесполое существо, между тем казалось, что всё новые и новые лица проносились в этом калейдоскопе, и только оно одно осуждено кружиться в нем постоянно, изо дня в день.

Но это только казалось, потому что было двое влюбленных, почти детей еще, которые встречались чуть ли не каждый день. Она – черненькая и бледная, а он – нескладный блондин, вечно были заняты друг другом и не замечали, вероятно, всей этой пляски[74]. Были еще безносый старик и дама в черном, поражавшая алыми губами. Они-то и показывали, что не одно Бесполое существо, а все жители Великого города вовлечены в этот безумный хоровод, длящийся с раннего утра до конца ночи, беспорядочный и грандиозный.

В это же время Молодой поэт выходил из своей комнаты и поднимался на чердак соседнего дома. Оттуда, перешагивая с крыши на крышу, убегал он куда-то на другой конец города, а потом устремлялся еще куда-то по бульварам, хватаясь за верхушки деревьев и мелькая где-то над головами прохожих[75].

Размахивал он руками и кричал в небо какую-то неразбериху, которой вторили вороны иногда радостно, но чаще всего – с раздражением и злобой. И это тоже продолжалось изо дня в день, пока однажды не мелькнула перед его глазами какая-то тень и не рассыпались чернью по желтым стенам домов гаснувшие меандры и сразу исчезли.

«Меандры?!» – воскликнул Молодой поэт, ступив на башенку Моссельпрома и, закачавшись над Арбатской площадью: «Меандры», – повторил он рассеянно и сиганул куда-то к Консерватории…[76]

Бесполое существо слушало в тот день, как юная филологесса читала переводы Катулла своим ученым коллегам. И очень ее разругало неизвестно за что в силу скверности своего характера и плохой погоды.

А потом: представлялась Дашенькой на крыльце. «Я из Анненского только лишь восемь строчек люблю», – сказала и заскользила по подтаявшему льду. А наверху, моргая белесыми веками, шел философ, признавший Гегеля четвертым пророком истины, но забывший, как моют руки, потом – кинед[77], собиравший толпы восторженных женщин, и поток разнообразных и безликих фигур, стремившихся куда-то против ветра и совсем не глядящих на крыши.

Поэтому один поэт увидел пробегающую крышами Сирингу. «Си-ринга, Сиринга!» – это загромыхало и рассыпалось меандрами, а меж двух домов сверкнуло лицо Аполлона[78].

Сверкнуло лицо Аполлона, а Бесполое существо рассуждало о переводах Анненского и весьма прозаическим языком восхваляло эвфонию[79]. Но вот упало, поскользнувшись посреди тротуара, а поэт, цепляясь вершинами деревьев, декламировал «Трилистник победный».

И осталось в эфире одно

Безнадежное пламя любви[80].

В сгустившихся сумерках лицо Далёкоразящего бога снова сверкнуло, побежал поэт, выкликивая неразбериху, и раз пять сверкало оно опять среди домов. По Анархистской[81] бежал поэт улице, и когда одна нога ступала на Дом ученых над Чистым переулком, заносил другую, выбежал Плющихой к Девичьему полю, промелькнул где-то над монастырем уже за рекой, и мимо нового Университета, вовсе переставшего быть новым, оставив его под холмом, оказался у подножья дворца, никогда не виденного прежде[82].

Оторопь взяла родившегося в Москве поэта; удивленно смотрел он на коринфские колонны, не зная, чту думать…

Во дворце этом жила фея, обернувшаяся Сирингой. Выпорхнула она, шлейфом взмахнув, и исчезла.

«Сиринга», – подумал опять поэт, но только след ее заискрился меандрами, а поэт, растерянный, отправился на Чистые пруды, куда возвращалось в то время и Бесполое существо.

Опять мелькнул Аполлон над Мясницкой, черты его исказились гневом.

Разъяренный, вбежал поэт и бросился на Бесполое существо с кулаками; называя его чурбаном и сухарем, восклицал он громко: «Сиринга!»

В кресло падал, вскакивал снова и вопил, что он встретил Сирингу. Кричал он, что отправится к Прекрасному замку и бросится с крыши в пропасть, чтобы разбиться, и что не место рядом с ним не понимающему его.

Моргало Бесполое существо и, не зная, что сказать, смотрело устало, а поэт, двери распахнувши, воскликнул: никогда не увидят меня эти стены! – и, не прощаясь, выбежал во двор.

Вслед ему посмотрело Бесполое существо и вспомнило, как росли они бок о бок, как открылась им бездна, в которую ринулись оба, и как впервые открыли они грамматику Соболевского[83].

Вспомнило, как давно, очень давно, распахнулись перед ними двери Консерватории, и как ослепило их великолепие Большого зала, как играл в тот день Исаак Михновский[84] и как, бывало, звучал собственный их старый Бехштейн, которого давно уже не было с ними[85].

Вспомнило, как бормотали они вместе:

И, может быть, рукою мертвеца

Я лилию добуду голубую[86], —

и как думали, что добыли эту лилию.

Вспомнило, как, усталые, уехали она из Великого города для того, чтобы вдвоем скрыться в величественных горах, и как жили вместе они в шалаше, среди людей, не говоривших по-русски.

Как выкрикивал поэт, глядя на горы, неразбериху, а оно сравнивало их существование с жизнью Маклая[87]. Как, забравшись на вершину, сидели они и молча смотрели в ущелье, где иногда появлялись люди, и как каждый день в пропасть стремился броситься Молодой поэт. И не верило ему Бесполое существо, которому тоже не всегда было легко. Теми днями больше всего они спорили и иногда бывали готовы убить друг друга, чтоб через минуту стать как никогда близкими снова.

Вспомнило оно всё и открыло Платона: μανίαν γάρ τινα ἐφήσαμεν εἶναι τὸν ἔρωτα[88], а потом углубилось в чтение бессмертного «Федра».

III

Выбежал Молодой поэт, устремился куда-то, не зная куда, устремился еще выше, чем обычно в голову ему приходило, и другое почувствовал небо над собою.

Шел он, не узнавая улиц Великого города, и казалось, что вовсе не в нем теперь он.

Другие пути открылись перед глазами, по-другому сверкали крыши, по-другому смеялся ветер.

«Где я?» – не приходило в голову подумать поэту, потому что сверкали его очи, а руками размахивал он особенно сильно.

И вдруг увидел: побежала легко и совсем близко Сиринга. Узнал он уже виденные черты, завопил: «Дриада!» – но уже не услышала его быстрая дева, и меандрами рассыпались ее следы.

Мелькнет на перешейке шлейф,

Сноп искр рассыплется блестящих,

Луна становится бледней,

Трамвай звенит гораздо чаще.

Мелькнет за переулком шлейф,

Меандры на снегу растают.

Душе становится светлей,

Но что случилось – я не знаю.

Потом останутся следы.

Как их понять? Что делать с ними?

Как разгадать, откуда ты

С глазами тайно огневыми…

На перекрестке шлейф мелькнет,

В глаза посмотрят эти очи,

Уйдет тоска, растает лед,

И минет время сна и ночи[89].

Так, путешествуя долго, без цели, достиг он Зеркальной залы, его приглашавшей внутрь.

Войдя, возгласил, что здесь будет жить он отныне. Возгласил, и себя ощутил среди множества разных людей. Обступило его долгожданное общество, то, о котором мечтал он на Чистых прудах, там, где грустило в одиночестве Бесполое существо.

Но все в этом обществе размахивали руками, били кулаками себя в голову и разъяренно кричали о Сиринге.

Это в зеркалах отражалась фигура Молодого поэта, мечущегося в исступленности, декламирующего непонятное, ищущего небывшее.

Всё это повторялось ежедневно, пока не выходил поэт на лунную дорогу, где встречал бегущую Сирингу и устремлялся за ней. Обменивались несколькими взглядами, и бормотал поэт несуразицу.

А потом, как только исчезала Сиринга, появлялось лицо Аполлона, которое преследовало его до возвращения в Зеркальную залу или до новой встречи с нимфой.

Гонится Аполлон за поэтом, свистят его стрелы, быстрее бежит поэт и рассыпается под его ногами лунная дорога. Сверкают вдалеке зарницы, озаряя подчас полнеба, и неожиданно там, где разорваны облака, замелькают знакомые очертания. Сверкнет на мгновение устье Яузы и зубы высотного дома, где, кажется, обитают варварские божества, беленький монастырь на холме и купол последней оставшейся в Великом городе церкви, и снова исчезнет. Далеко позади остались все эти дороги, по которым Бесполое существо каждый вечер возвращалось в чистопрудный дом, где встречал его, мяукая, Рыжий кот, и пустое кресло отливало печалью.

Закутавшись в плэд, открывало оно Платона и читало не раз вдохновлявшие строки. Продолжалось это изо дня в день, но всё равно казалось, что пополам раскололась старая комната, еще темнее стали отрывающиеся обои, и уже не маячила за окнами бесконечность, а Бесполое существо всё чаще и чаще лежало без сна до утра на своем диване, а потом опять ехало в метро, зажатое немыслимо в вагоне, и каждый день становилось всё больше и больше людей, и снова мелькали юные влюбленные и сверкавшая алыми губами в черном дама. А потом скользило по заполненной людьми дорожке. Догоняла его девушка, спрашивая:

– А правда, Вам не понравились мои стихи?

– Нет, почему же, qui sedens adversus[90]. Я помню прекрасно: dulce ridentem[91], я наслаждался, я понял Вас…

И Дашенька в ответ начинала читать новые, написанные над текстом латинским, стихи или поэму об Аргусе[92]. О стоглазом городе, вновь породившем Сирингу, и в эти моменты меандрами рассыпблась улица.

А потом опять догоняло медленно ползущее Бесполое существо маленькая фигурка, и всё чаще продолжались эти мимолетные беседы.

Длинней стали короткие черные кудри, в которых рассыпалось неизреченное, и уста, декламирующие убитого поэта[93].

Теплым веяло на скользкой дорожке, а по лунной дороге почти летели Сиринга с Молодым поэтом, летели вместе какое-то мгновение, а когда расставались, начинало мелькать поэту грозное лицо Аполлона.

Над городом бродит усталая мгла

И грустный искусственный свет.

Сиринга, Сиринга, куда ты ушла?

Но разве я жду ответ…

И грязью забрызган и пылен бульвар,

Вороны коварны и злы,

Откуда ж мне послан божественный дар

Среди этих каменных глыб?[94]

Сколь давно всё это началось, уже трудно было сказать, но всё так же плакало о Молодом поэте Бесполое существо у Александровских[95] и мрачнее становилось с каждым разом.

Но всё так же разливался крепкий чай в тонкие чашки, и так же мирно текли долгие разговоры, и мелькал за окнами остов разрушенной церкви.

Всё так же раскрывалась в первом часу ночи дверь, чтобы не опоздало на последний поезд метро Бесполое существо, и всё так же обещало оно исправиться, но не исправлялось.

Опустевшее к ночи метро превращалось в еще не описанный в сказках замок, и незнакомые стены Зеркальной залы возникали в душе уезжавшего в неизвестность Бесполого существа, и меандрами светились огни подземного тоннеля.

Вершинами проносился Молодой поэт, выкликая неразбериху.

По тому и другому[96] звучало:

Она! Везде она! О ней лишь говорят

Все голоса тоскующей природы[97].

Это возникала тень Великого философа, открывшего смысл любви, открывшего снова, что значит Das ewig Weibliche[98], умершего накануне пришествия двадцатого века и провидевшего тайны будущего.

Полночь выползала из подворотен старого города с погашенными фонарями, трамваи звенели и орали кошки. В сон погружались и Чистые пруды, и Зеркальная зала, а над городом пробегала Сиринга…

IV

Ночью шел дождь и стучали колеса, хотя песенка их была значительно проще той, которую слышала Анна Каренина. А утро было встречено Бесполым существом в городе на берегах Леты.

Сколько раз уезжало оно сюда и увозило сюда Молодого поэта… Сколько минуло здесь самых разных событий, а потому он казался таким же родным, как и Великий город, в котором они родились.

Снова сюда поспешило Бесполое существо, потому что звал его Старый учитель, потому что звала его грязная вода каналов и крошащиеся камни домов. Потому что грохотал о нем что-то трамвай на Литейном и шептались деревья на Фурштатской и во дворе Инженерного замка[99].

В комнате Старого учителя, где были навалены везде книги, а старая бумага заменяла занавески, казалось, снова обрело Бесполое существо спокойствие, потому что, когда склонялась над ним лысая голова с близорукими глазами, как прежде начинало цитировать оно Геродота, ионийской речью комментируя случайно купленную ветчину. Говорили они обо всём, и чем дальше, тем всё больше и больше возвращался Бесполому существу его старый облик, начинало понимать оно ту силу, которой владеет, и что-то бесконечное открывалось глазам. Целуя, провожал его Старый учитель словами:

– Σοὶ μὲν ἐγὼ πτέρ' ἔδωκα…[100]

Поэтому, когда ночью оно увидело свою собственную тень между колонн Казанского собора, почудилось вдруг, что ничего ужасного не случилось.

Но только на минуту! Это блаженное состояние тут же прошло, потому что в это время в разорвавшихся облаках над Домом книги показалась фигура Молодого поэта. Черной тенью в мареве лунного неба вычертились вычурные черты и сразу скрылись, исчезнув в незнаемое, хотя и напомнили Бесполому существу о страшном разрыве и заставили содрогаться его сердце и снова плакать в опустевшей комнате на Чистых прудах.

Каждое утро выходило Бесполое существо из этой комнаты, чтобы рисковать быть раздавленным в мясорубке эскалаторов и увидеть те же примелькавшиеся лица в желтом и бездушном освещении. Те же юные влюбленные и дама с алыми губами, да еще два или три лица, проносились перед его глазами. Те же станции, роскошные, но, как правило, бездарные, и та же скользкая дорожка, где чуть ли не каждый день встречало оно Дашеньку.

– Если говорить не дают, писать буду только правду, – говорила она. И читала стихи о Пане и Сиринге, а в памяти Бесполого существа застывали стройные сонеты, песенка нимфы и городские пейзажи, по каплям разбивались и блестели бриллиантами переводы стихов Верлена, и постепенно проникали внутрь непонятные строки Аполлинера.

Почему-то спешила всегда Дашенька, и летела ее маленькая фигурка по скользкой дорожке, а Бесполое существо едва поспевало сзади. И это уже не Дашенька, а Сиринга, бегущая и трепетная нимфа.

Расстались у поворота, отстало Бесполое существо, задыхаясь, и увезло его со скрежетанием метро, а чернокудрая фея стремительно пролетала по улицам.

Вот она – победительница Немейских игр, – нет для нее препятствий, а потому всё быстрее бежит Сиринга, и шлейф ее чернью сыплет меандры по желто окрашенным зданиям.

Столкнется вдруг она с Молодым поэтом, мелькнут на какое-то мгновение тени их вместе и разлетятся, что-то крича друг другу, а, может быть, просто кивая.

Кто знает, где проходят их дороги? Что можно увидеть там, в царстве лунного света?

Но кто не видит, что над городом повисли облака, скрывшие верхушки высотных зданий, и только изредка в просветах между этими облаками промелькнут черные кудри, будто рассыпавшиеся по небу, а может, вовсе не кудри это, а пятна в лунном мареве и результат игры белого луча.

Мало кто понимал, что творилось там, под крышами домов, а лицо Аполлона появлялось чуть ли не ежедневно.

Бесполое существо не замечало его, но в ужас приводил взор бога Молодого поэта, а потому всё чаще скрывался он в Зеркальной зале и выкрикивал свои стихотворения размахивающим руками двойникам.

Теперь уже даже они, его бесчисленные отражения, не могли понять смысла его произведений, и только исступленно метались по стенам.

Не мог здесь пробыть долгое время Молодой поэт, потому что мысли о Сиринге постоянно терзали его сердце, рассыпаясь нескончаемыми меандрами. Глаголющий бессмысленные фразы, выбегал он на лунную дорожку, чтобы встретить там нимфу, но далеко не всегда сталкивались их пути.

Тем временем становилось похоже на весну. Но только нечто подобное весне начиналось, а сама она была далёко у северных берегов Африки, о чем стало известно из писем.

Однажды встретилось Бесполое существо с Дашенькой в Большом зале[101]. Непонятно было, условились они заранее или получилось это случайно, но оказались рядом в концерте, где и заколдовал их старый кудесник, наверно, уже последний из племени магов, потому что все остальные были много моложе и потеряли волшебную силу. Он же, с огромной, в седых кудрях, головой, всесильный и величественный, еще умел проникать в души представших ему.

Заколдовал Одиссей Димитриади[102] Дашеньку и Бесполое существо.

De la musique avant toute chose[103].

Они долго после этого молчали. Потом:

– Я б не смогла узнать все эти портреты[104], а вот в Исторической библиотеке узнаю всех.

Смотрели в зал Бородин, Вагнер, Римский, Даргомыжский, его-то и играли в тот вечер. Бесполое существо могло сказать обратное (в Историчке бывало оно не часто), но промолчало…

– Вспомнила вдруг об экземпляре «Поэмы без героя», правленом Ахматовой. De la musique encore et toujours[105]… Я ничего не понимаю в музыке, – сказала, – но сегодня было очень хорошо.

И стала Дашенька говорить о своих переводах и о том, что хотелось бы ей перевести трагедию. «Как они плохо переведены!» – воскликнула. Бесполое существо промолчало, улыбнувшись.

Вышли: вечером Никитская превращалась в фантастическую дорогу, по которой проходили сказочные существа. Вот и Сиринга летела по ней, рассыпая меандры, а с карниза Зоологического корпуса старого Университета[106], казалось, глядел Молодой поэт, – впрочем, только казалось.

Плакало Бесполое существо. А Молодой поэт сидел на ступенях храма Аристея. Старый бог положил на свои колени голову с взлохмаченными волосами и гладил по плечам поэта сморщенными руками.

– Вы всегда должны помнить, что никто не знает, где его ждут и гибель, и слава! А потом: Курциус[107], умирая, воскликнул: «Какие колонны!» У нас с Вами есть эта возможность, поэтому мы должны чувствовать себя бесконечно счастливыми, – говорил Старый учитель, бог Аристей. – Σοὶ μὲν ἐγὼ πτέρ' ἔδωκα…[108]

V

Грозные взоры метал Аполлон всё чаще и чаще. Не было спасения уже от его стрел Молодому поэту, где б ни блуждал он.

И только покидала его, возвращаясь в прекрасный замок, Сиринга, настигал поэта гнев Великого бога.

Только скрывалась на горй маленькая фея, начиналась страшная погоня, и мелькало, мелькало в глазах Молодого поэта незнакомое, новые открывались перед ним пейзажи, но совсем не радовали они его, а только наполняли ужасом сердце.

Громче и громче вскрикивал поэт, как никогда размахивал руками и колотил себя в голову. Не видел он уже теперь Сиринги, и не мелькали в облаках знакомые очертания. Блеснуло вдруг что-то похожее на Чистые пруды. «Что это?» – подумал Молодой поэт, не узнавая…

Но опять скрылось, и в этом пустом пространстве кричал только поэт: «Сиринга! Сиринга!», – хотя никто не отвечал на эти возгласы.

А в это время неожиданно, открывая скучнейшую книгу, подумало Бесполое существо, что нужно Дашеньке штудировать Геродота, чему она, по его мнению, сопротивлялась. А кроме того, классику необходимо знать Рошера[109], – и наполнило комнату ворчанием по поводу несовершенства комплектования библиотек.

Что-то еще пробормотало о Дашеньке и закашлялось от хронической простуды предчувствием нехорошего.

Всё так же каждый вечер открывался Платон и всё так же звучали его слова: ἰδεῖν δὲ τήν ψυχὴν Θαμύρου ἀηδόνος ἑλομένην[110]. От этого плакало Бесполое существо, и бесконечно текли тихие слёзы.

А потом, утрами, выползало оно по скользкой дорожке, встречая странного философа, признавшего Гегеля пророком истины, стареющую мудрую даму и других знакомых и незнакомых людей. Неожиданно появлялась Дашенька и, сказав два или три слова, исчезала.

Ничего не менялось в этой жизни, только душу соловья не могло избрать Бесполое существо и без слёз смотреть на рассыпавшиеся меандры.

Нигде не мог скрыться теперь Молодой поэт от гнева Аполлона. Грозный лик мелькал всё чаще и чаще, всё ближе и ближе свистели стрелы Далёкоразящего бога, и всё сильнее колотилось сердце поэта.

Не мог он теперь думать ни о чем, кроме Сиринги, и только это имя ежеминутно шептали его уста.

Страшный кифаред настигал везде. Когда скрылся поэт в Зеркальной зале и оказался в привычном обществе двойников, то вызвали они только ярость и горе в душе его, не мог он ни говорить с ними, ни смотреть на них и, бросившись посреди залы на пол, закрыл лицо руками и, воскликнув: «Сиринга!» – потерял сознание.

Темнотой подернулись зеркала. Не отражались в них взметаемые руки и растрепанные волосы поэта, не звучала привычная неразбериха, и долго длилась глубокая тишина.

Вдруг с грохотом раздвинулись зеркальные стены: боги предстали перед поверженным поэтом.

– В мир! – возгласила Артемида.

– Отправляйся на землю! – ответствовали Бессмертные.

Только один дряхлеющий Аристей промолчал, а по потухшим щекам покатилось что-то похожее на слёзы. Он слишком хорошо знал, чту должно случиться наутро.

– Pensez y, mon cher jeune ami, et vous allez voir que la question a vraiment quelque importance[111], – пробормотал он по привычке и сгорбился еще больше.

– Боги! – воскликнул очнувшийся поэт, – блаженные боги! Солнце ослепит и убьет меня[112]. Как же я возвращусь на землю?

Но остались неподвижными лица Бессмертных, и темнота распространилась повсюду.

А наутро, когда поднялось солнце и зазвонил колокол последней оставшейся в Великом городе церкви, потухли огненные буквы метро, а спешащие на работу люди затоптали уже в последний раз рассыпавшиеся по тротуарам меандры, посреди Зеркальной залы был поставлен не обтянутый тканью гроб, у которого сидело Бесполое существо. И не от апостола Павла[113], а плач над Патроклом[114] шептали беззвучно уста, и глубокая печаль залегла над бровями.

Не успело еще подняться высоко солнце, как в залу ворвались с шумом, заглушающим грохот Великого города, вбежали вестники Бессмертных.

Они разорвали на части тело поэта и извлекли не остывшее почти сердце, которое было отнесено ими на гору, к самому подножию прекрасного дворца и оставлено там на дорожке.

Плакало Бесполое существо…

А потом маленькая фея, возвращаясь домой, наступила ножкой своей где-то совсем рядом, ничего не заметив.

Кровью испачкалась замша туфли, а потому пришлось бросить ее в угол и сесть за машинку переписывать новые стихи в одном экземпляре.

В это время Бесполое существо возвратилось в чистопрудный дом и, как всегда, открыло Платона: ὃς γὰρ ἂν μέχρι ἐνταῦθα πρὸς τὰ ἐρωτικὰ παιδαγωγηθῇ, θεώμενος ἐφεξῆς τε καὶ ὀρθῶς τὰ καλά, πρὸς τέλος ἤδη ἰὼν τῶν ἐρωτικῶν ἐξαίφνης κατόψεταί τι θαυμαστὸν τὴν φύσιν καλόν

Кто, наставляемый на пути любви, будет в правильном порядке созерцать прекрасное, тот, достигнув конца этого пути, вдруг увидит нечто удивительно прекрасное по природе[115]…

А над городом пробегала Сиринга…

Мартом 73 года

[Записки пилигрима][116]

Ж арким летом 1972 года, когда под Москвою горели леса и болота, а строго говоря – за месяц до этого, в начале июня, я отправился в Ярославль. Туда, где жила поэтесса Ю.В.Жадовская. В поезде: читаю Лескова. Старого. Седая дама напротив:

– Это у Вас Лесков. А у нас все книги сгорели в усадьбе.

Приехал часов в 11 вечера. Надо было, конечно, искать по адресу квартиру, а я отправился на набережную. Волга!

«Волга, Волга, мать родная,

Волга, русская река…»[117]

И поздно вечером, почти ночью, после жаркого-жаркого дня. Действительно – хорошо. Публики много. Набережная живет. Но я остался без ночлега. «Волга, Волга, мать родная». Пришлось возвратиться на вокзал. До половины третьего просидел там, в сквере на лавочке, а когда начало светать, пошел через весь город к реке. Вскоре стало светло как днем, а на улице – ни души. Впечатление такое, что все жители куда-то исчезли. Среди бела дня город абсолютно пуст, как в детской книжке про одного немецкого мальчика[118]. К половине пятого добрался до набережной. Лег на лавочку, положил под голову портфель, укрылся пиджаком и заснул совсем как Максим Горький.

Проснулся около семи. Какой-то чудак делает зарядку после купанья, да еще двое «молодых людей», натянув на себя брезентовый тент, своим поведением иллюстрируют стих «да лобжет мя он от лобзаний»[119]. Из-под тента то нога покажется, то рука. То мужская, то женская. А еще дальше какая-то собака купается. Видно, раньше других проснулась.

Ярославль – город почти столичный, и даже с бульваром. В центре – кафэ «Европа». Лепные потолки и котлеты из тухлого мяса. Театр etc. На набережной (здесь все дороги ведут на набережную), на лавочке рядом со мною уселись «дама просто прекрасная» и «дама прекрасная во всех отношениях»[120]. С гоголевских времен они изрядно постарели.

– А Вы слушали сегодня по радио?..

Больше из их разговора я ничего не запомнил.

Спасо-Преображенский монастырь отлакирован под музей. Где теперь почивают святые мощи блаженных князей Федора, Давыда и Константина? «Явистеся святильницы всесветлии во плоти яко ангели и яко жизни древеса райская»[121]… Так, кажется, поется им 2-го октября по новому. Молитесь за нас, угодники Божии.

Картинная галерея. В одном из залов висит портрет какого-то типа по фамилии «Критский». Написан в начале века. И однако NB: это мой двойник. Поезжайте в Ярославль, и вы увидите это сами.

Чтобы что-то узнать о Жадовской, надо ехать в Кострому. «Кострома и Кострубонька», – острю я, вспоминая об известном языческом ритуале[122].

А что? Кострома – это сердце язычества? Неужели?

Кострома гораздо провинциальнее Ярославля. Всё здесь и меньше, и проще. Мне посоветовали встретиться с NN, библиографом, а вернее, «главным библиографом» научной библиотеки. Сижу в библиотеке и жду. Жара отчаянная. Вот он возвратился с пляжа. Жмет мне руку, жалуется на «атмосферу», людей, нравы. Но кто это? Еще один гоголевский тип[123].

В местной прессе есть несколько статей о Жадовской, но все они состоят из одних только «штампов». В Костроме жила Готовцева, тетка Жадовской. Я видел ее дом, даже заходил в него, но увы, в московских библиотеках о ней можно узнать гораздо больше, чем на месте. Да здравствуют библиотеки!

Спрашиваю на улице, как добраться до какого-то там места.

– На автобусе. Только на шестом. У нас город большой. У автобусов маршруты разные. Не сядьте на третий.

Итак – меня приняли за приезжего из района. Ура!

Жарко. Я купаюсь под стенами Ипатьевского монастыря. Святитель Ипатий из города Гангры – вот покровитель этого места. Следующий пункт на моей карте – это Галич.

Галич. Здесь 400 лет тому назад родился преподобный Лукиан, подвижник из Александровской слободы, о котором мало кто теперь знает.

«Преподобный отче Лукиане,

Помолись о грешнике Егорке…»

Приехал сюда поздно вечером. Тьма кромешная. От автобуса через какую-то большую площадь добрался до гостиницы. В прихожей вместе со мною ждет номера какая-то женщина с девочкой. Это, оказывается, учительница из деревни.

– Я здесь сама училась в педагогическом училище, а вот теперь дочку привезла, – сказала она мне, причем с такой гордостью, с какою у нас сказали бы: «Я сам учился в Сорбонне, а теперь туда сына отправил».

Для этой учительницы Галич – это Афины. Слава Богу! Не все, оказывается, бегут отсюда. Но так ли будет рассуждать ее дочка? Сегодня она в восторге от того, что приехала в город, но завтра ей захочется в Кострому, а через неделю – в Москву.

Русь уходящая…

Галич – это поистине город петухов. Проснулся рано от такого петушиного крика по стогнам града сего, какого прежде я никогда не слыхал. За время XX века за пределы средневекового Балчуга (вала) город не распространился. Стоит он на берегу огромного озера. Сижу на высоченном берегу и смотрю на воду. Того берега не видать. В камышах у воды несколько лодок. А сама она синяя-синяя. Неужели это вода? Таким, наверное, было Боденское озеро во времена Дезидерия Эразма. И я, как Эразм, сижу над берегом. Вероятно, и он так сиживал над водою.

Иду делать визиты. Краевед Белов встречает меня во дворе своего дома. Он – учитель истории, «увлекается археологией», а литературой не занимается. Я лепечу что-то про архив Жадовской. Что-то невразумительное…

В.В.Касторский[124]. Слепой старик, на вид чрезвычайно величественный. Похож на пророка Елисея. Живет он в Галиче всю жизнь и написал книгу «Писатели-костромичи» (Островский, Трефолев, Жадовская и др.). Всё списано у Белинского и, особенно, у Скабичевского. Узнаю запятые. Но Бог с ним…

Пора мне обедать. На площади нашлась малюсенькая забегаловка под названием «Кафэ». Внутри ни единого человека: все жители Галича обедают дома. Здесь проблемы расстояний нету. Всё – рядом. Вхожу. Из угла тут же поднимается какая-то старуха и бежит накрыть стол скатертью. Я прошу обед, и он подается незамедлительно. Суп, котлеты, компот. Причем, пока я ем, толстуха стоит рядом и смотрит мне в рот. Плачэ и собираюсь уходить – передо мной распахивают дверь. Вот вам последняя сценка из Гоголя. Прощай, Галич.

Город Буй. Недалёко от этого райцентра находится село Воскресение, где Жадовская похоронена, и ее имение Толстикуво.

Спрашиваю на вокзале, какой автобус ходит в село Воскресение.

– Какой автобус? Никакого.

– А как же туда добраться?

– Пешком.

Но оказывается, можно на местном поезде доехать до станции Корёга, а там пешком всего восемь километров.

У меня трое попутчиков. Молодые муж с женою и еще какая-то девочка. С ними мне идти до полпути. По дороге заходим в какой-то двор напиться. Жара. Не просто жара, а тропическая. Но я не пью – если напьюсь, не смогу идти дальше. Как Ливингстон в экваториальной Африке.

У моих попутчиков хорошее настроение. Мужичок гоняется за своею женой, а она отвечает ему ласково, но никоим образом не печатно. Однако звучит это, действительно, ласково. Я не шучу.

В какой-то момент они обращаются ко мне.

– Вы ведь фининспектор?

– Нет.

– Как это так нет? Конечно, Вы фининспектор.

А сами, наверное, думают: в очках и с портфелем – конечно, фининспектор. И зачем это «ваньку валяет»… Да кому это еще кроме фининспектора нужен этот колхоз-заморыш?

Продолжаю путь в одиночестве. Прохожу Семёнково и Хвбстово, наполовину вымершие деревни. В первой – семь дворов, а во второй – три.

На пути у меня остался один только мост через речку. За мостом – село Воскресение. Но вот беда: моста, в сущности, нет. От него сохранилось одно только бревно с вбитыми в него гвоздищами. Правда, речка не Волга, но чтобы подойти к воде, надо продраться через заросли высокой крапивы. А сама речка заболочена, вброд ее не перейдешь – провалишься. Поэтому мне приходится ползти по этому бревну на пузе, тихонько подвигая портфель перед собою, а в бревне – гвозди…

Но, как видите, переполз.

Смотришь на село, и кажется, что жители ушли отсюда несколько лет назад. Всё здесь, кажется, брошено.

Некогда на погосте было два храма. Один – приходский, а второй – построенный Жадовской на свои средства. Теперь здесь остался только один, первый. Он стоит высоко над речкою, поэтому я увидел его издалёка, еще с того берега. Он, почти разрушившийся, чернел над старыми деревьями. Многие из них уже высохли. Издали видно два цвета: черный и белый, как на гравюре. В алтаре сохранились остатки росписи: «И Дух в виде голубине извествоваша Словеси утверждение». И я бормочу про себя: «Святым Духом всяка душа живется, и чистотою возвышается»[125]…

Рядом, за алтарем, могила Жадовской. Лет пятнадцать назад над нею был сооружен памятник (конечно, бюст), но теперь он уже почти развалился. Вокруг бурьян… Постоял над могилкою: «Со святыми упокой, Христе, душу рабы Твоея Юлии»…

Надо двигаться дальше.

Прохожу через село. Половина домов пустует. Вот прекрасный домик. Когда-то сам он был покрашен белой краской, а наличники и ставни – голубой. Домик этот уже почти развалился.

Но жители здесь всё-таки есть. Прошу у какой-то бабенки водички напиться. Она в ответ:

– Кипяченой у меня нету, а сырую я Вам не дам. Сами ее-то мы пьем, а чужие от нее болеют. А Вы-то сам на машине?

– Нет.

– Так как же Вы к нам попали?

– Пешком.

Моя собеседница помолчала – и наконец:

– А к нам обычно никто не заходит.

Иду в Толстиково. В этой деревне, если я правильно запомнил, девять дворов. Но теперь остались одни старики.

Осмотрелся кругом: поодаль от деревни – какая-то рощица. Наверное, место барского дома. Гляжу, у одной из изб на завалинке – какой-то дед.

– Что Вы смотрите, – спрашивает.

Я в ответ мнусь. Правда, Жадовская – известная поэтесса, но для местных она все-таки барыня, «кровопийца», что называется. Наконец, говорю нерешительно:

– Да видите, тут жила одна писательница…

– Юлия Аверьяновна, – радостно откликается мой собеседник, и у нас начинается длинный разговор.

Зовут его Семен Михайлович Разгуляев. Около часа рассказывал он мне о барыне, работником у которой был его отец. «Милостивая она была, Юлия Аверьяновна… Не любила, чтоб бедняки в деревне были. Всем жилось богато, всем она помогала. Бывало, посмотрит, напишет записочку управляющему, и он выдает скот, семена, муку. Всем помогала». Семен Михайлович рассказывает что-то еще и замечает: «Да, много она за нас радела, много сделала для нашего брата».

Отрывки (1974)

Между прочим

Не год и не два тому назад (гораздо раньше) я собрал целый ворох отрывков из разных тетрадок и превратил его в «Отрывки». Теперь пересмотрел всё это заново: что-то выкинул, кое-что прибавил – получились «Эфемериды» или заметки из дневника, книжка под названием «Между прочим».

Е.А.Яновской

Много раз Вы мне говорили: «Пишите! Пишите каждый день!» Говорили и показывали свою толстую тетрадь, записи в которой Вы делаете ежедневно. «Пишите»… Когда? – это во-первых, а во-вторых – зачем? Я не был настроен писать. Бог наделил меня тяжелым слогом, а потом ведь: «Мысль изреченная есть ложь»[126], да и это лишь в лучшем случае. Иной раз и лжи не будет.

Но тем не менее вот я пишу…

* * *

Писать, наверное, необходимо и, надо полагать, необыкновенно важно. Но главное здесь – другое: чтобы писать, дулжно избавиться от раздражения, избавить себя от этого спутника, поселившегося под каждой крышей. А это – одна из сложнейших задач, поскольку оно подкарауливает вас повсюду, без стука входит в вашу комнату, подслушивает ваши телефонные разговоры и, как хозяин, расхаживает по всему дому. И лишь старый испытанный путь может быть способом избавления от этого спутника – подняться на башню. С башни взирать и чувствовать, что раздражение уже не властно над вами. Вот тогда-то и можно браться за перо.

* * *

Было время, когда под видом жизни простых людей повествовали о жизни королей. Это было время Гюго и Пушкина, Бальзака и Толстого. Было и то время, когда под видом жизни королей описывали жизнь простых смертных – это было время Метерлинка и Андрея Белого. Какое же время настало теперь? Какое же…

* * *

Полезно иногда наугад открыть давно знакомую книгу. Нечто, известное с детства, воспринимается вновь как неведомое… В тех образах, которые нам так давно знакомы, оно возрождается снова и сообщает нам больше нового, чем то, что мы действительно читаем впервые. Не случайно поэтому, когда в первый раз открываешь книжку, которую ты потом полюбишь, кажется, что когда-то уже читал ее, а когда – не помнишь. Тогда-то и начинаешь думать, что родились мы, зная уже очень многое. Вот потому-то мы так любим Андерсена.

* * *

Перешагнуть через барьер обыдённости, подняться над ординаром, пригубить из чаши элитарности… «И жало мудрыя змеи»[127] и так далее. Без конца можно перечислять и без конца можно слушать. Например, можно (правда, может быть лучше сказать «приходится») слушать о том, как следует подняться над «проклятою обыдённостью»…

И мы – поднимаемся. Мы совершаем грандиозные восхождения на вырастающие всё более Эвересты и, действительно, чувствуем себя вконец запыхавшимися альпинистами. На высоте мы огромной, спору нет, но силы все ушли на то, чтобы взобраться сюда, – где уж там вещать изумленному миру. Но вновь мы взбираемся на вершину нового ледника. Какое же это великолепие! Мировая культура досталась нам в наследство. Но только вот где же те силы, которые нужны для того, чтоб не карабкаться, а осмотреться, просто-напросто оглядеться вокруг? Они-то и вышли все. И сидит печальный альпинист с языком, высунутым как у собаки, да с выпученными глазами. Не понимает, где он и зачем это он сюда забрался, знает одно: на высоте он огромной. И вот – сидит в недосягаемой гордости. Не так ли перешагиваем через обыдённость и мы? Не следует ли искать путей в совсем другом направлении?..

* * *

Шестьдесят шесть лет назад в Художественном театре была поставлена «Синяя птица»[128]. Это значит, что уже шестьдесят шесть лет водят московских детей на сие мистическое представление. В воде, хлебе и сахаре[129] пробуждаются их души. В Царстве душ неродившихся мы встретим великого ученого и мыслителя, художника, философа и поэта. А вот в детях, приведённых сюда, пробуждается тоже нечто необычайное.

Появились призраки. Огромные. Страшные. И тогда раздались два детских крика: «Не надо!» – воскликнул один, «Не верю!» – заорал другой.

Вот и всё. Кто же будет отрицать, что в первом проснулся Сведенборг, а во втором – Декарт…

* * *

Малые искушения… Это те, которые преследуют нас с детства до могилы, от колыбели до гроба, от детского сада до дома престарелых (последний теперь тоже называют интернатом). Привет вам, малые искушения… Малые искушения – это выглянуть из окна трамвая на повороте, если вам шесть или восемь лет; это пойти на кинофильм «детям до шестнадцати», если вам четырнадцать. Малые искушения (мы пропустим их великое множество) – это выкурить сигарету, если у вас астма, выпить рюмку водки, если вы только что встали после инфаркта. Привет вам, малые искушения…

Под этим знаком, быть может, проходит большинство наших жизней, и более того – именно под этим знаком, как правило, совершаются великие дела. Смотрят на них люди и поражаются величию чьего-то духа, а ведь породили-то всё это одни лишь малые искушения. Привет вам, малые искушения…

Съесть яблоко – а ведь это тоже малое искушение. Вот вам и всемирная история от сотворения мира. Привет вам, малые искушения…

* * *

«Уподобихся неясыти пустынней,

бых яко нощный вран на нырищи» [130];

«Углебох в тимении глубины и несть постояния,

приидох во глубины морския, и буря потопи мя» [131];

«Утрудихся воздыханием моим,

Измыю на всяку нощь ложе мое,

Слезами моими постелю мою омочу» [132];

«Спаси мя, Боже, яко внидоша воды до души моея» [133].

* * *

Для того чтобы думать, нужно время. Большое количество свободного, кощунственно тратимого нами времени. А поэтому и приходит в голову мысль о том, как хорошо было думать в прежние времена. Хорошо было думать Сократу или его «велемудрому» ученику[134]… Действительно, неплохо. И находились они в несколько ином положении, чем мы. Мы думаем преимущественно в метро, в калейдоскопе немыслимой толчеи. Мы думаем, конечно, в метро. Но ведь Сократ думал на агоре. Наверное, это было что-то похожее…

* * *

Элегия

В метро я каждый день,

наверное, в течение месяца

встречал вас, Мальчика и Девочку.

Как мне казалось, студентов первого курса.

Она – беспомощная брюнеточка

с какими-то конспектами и тетрадками.

Он – типичный мальчишка,

белобрысый и грубый, в школе

имевший, конечно, по физкультуре пятерку.

Вот и всё. Встречал я вас и радовался:

есть еще любовь между смертными.

Бегай, брате мой, и уподобися

серне или юнцем еленим

на горах Ароматских [135].

* * *

Я часто задаю себе вопрос: как я отношусь к философии? И не решаюсь на него ответить…

Надо сознаться, что для собственного удовольствия я не прочел ни одной философской книги. Кант мгновенно превращает меня в полного тупицу, а гносеология вызывает приступы неописуемой тошноты. Быть может, это плохо. Но, может быть, всё-таки еще существует деление на философов и поэтов, что может меня несколько оправдать…

Но суть, наверное, заключается в том, что философия, используя методику позитивных наук и ставя перед собою позитивные задачи, имеет дело с мистическим объектом. Умничанье же перед Богом бессмысленно.

В литературе всё наоборот. Любая позитивная задача ей бесповоротно чужда. Разрешать, объяснять, обобщать, ставить в пример и т. д. литература не в состоянии. Ее единственная цель – наблюдение над поминутно совершающимся мистическим актом.

* * *

Можно ли писать без раздражения? Мой дед говорил: «Один дурак может задать столько вопросов, что сорок умных не ответят».

На этот раз больше сказать нечего.

* * *

Не правда ли, что высшая избранность содержится лишь в обыдённости, а лучшие цветы раскрываются лишь в серой каждодневности. Перефразируем Гейне: Aus die Berge will ich steigen[136]. Пусть это звучит несколько коряво. Смысл от этого не пострадает нисколько.

Спускаясь с гор, я ухожу на башню.

«Куда же ты идешь? Быть может, всё же вниз?»

Или опять дорогою вчерашней

Уходишь прямо в горы… Берегись!

* * *

Меня чрезвычайно занимает метро; метро – как мировая проблема. Ибо ведь метро в нашей жизни играет несравнимо бульшую роль, чем Церковь во времена Возрождения. Во-первых, в нем мы находим те архитектурные сооружения, которые волей-неволей заменили храмы и палаццо. А потом: в метро мы любим, читаем, предаемся бурной радости и черной меланхолии, да и вообще проводим массу времени. Вряд ли кто сомневается в том, что Ромео и Джульетта, живи они сейчас, назначили бы свиданье именно в метро.

Служба, дом и метро – вот та триада, в которой замыкается бытие индивида. Невольно поэтому на метро начинаешь смотреть с благоговением, а Каганович[137], его зиждитель, представляется своего рода апостолом Петром со старинного немецкого горельефа.

* * *

Ничто не обнажает Истину так полно,

как Уродство.

Взгляни, как далека она

от Рафаэля и Буонарроти,

как глубоко

она внутри великолепной формы

скрывается у них в произведеньях.

А после посмотри, как откровенно

показывает Истина себя

в беспомощных готических уродцах,

в убогих статуях Средневековья.

Вот почему уродливая наша

эпоха открывает нам так много

Истины, как правило, печальной,

но иногда действительно прекрасной.

* * *

Город – дрянь. Но я необычайно люблю город. Делайте что хотите, но променять его на «небесные апельсины»[138] нет никакого желания.

* * *

Перечитал старую тетрадь, где было много писанины о сущности литературного произведения и психологии художественного творчества. Ерунда. Какая тут может быть сущность! Каждый пишет то, что у него получается. «Выше головы не прыгнешь» – вот и вся психология.

Когда дело касается творчества, пожалуйста, никаких теорий. Это – из области прописных истин.

* * *

На Невском

из окна дежурной аптеки

мне улыбнулась девочка,

готовившая медикаменты.

Я шел по проспекту и думал:

какое синее нынче небо.

* * *

Соразмерность – вот они, путы, сковывающие Истину.

* * *

Предаваться одиночеству лучше всего в самых людных местах. Я чувствую себя наедине с самим собою именно в толпе.

* * *

Как выйдешь из храма после Обедни, и небо какое-то другое, и воздух, и люди… И кажется, сегодня великий праздник. И вправду – сегодня…

* * *

Город, вырастающий из-под неба, удивителен тем, что он сер и материален. Вот оно – Средневековье, столько раз воспетое («Прошел патруль, стуча мечами, дурной монах прокрался к милой, над островерхими домами…»[139]), Средневековье, которое, оставшись в наследство двадцатому веку, давит на душу своей бесполезной значительностью. Средневековье…

* * *

Удачное выражение (бесспорно, удачное) «достояние навеки» принадлежит Фукидиду, увесистый труд которого вряд ли что-либо может сказать сегодня читателю, даже самому любознательному. А выражение хорошее… Я читал Фукидида в Гурзуфе зимою темно-зеленого года. Именно там были написаны первые страницы моей работы об истоках его стиля и метода[140]. Окно смотрит прямо на море. Слева – гора Медведь. Читать Фукидида по-гречески скучно, а по-русски вообще невозможно. Море зимою синйе, чем летом.

* * *

Раньше я увлекался Данте

и каждый день читал «Илиаду»,

стихов по пятнадцать перед едою,

читал и считался умным.

А теперь сижу у окошка,

о любви стихи сочиняю

или просто гуляю по паркам,

но, как ни странно,

не стал глупее…

* * *

Прекрасно лишь то, что нам нравится. Так называемая абсолютная ценность здесь не играет никакой роли. Анна Ахматова, наверное, сказала бы, что ее (абсолютную ценность) придумал какой-то бездельник[141].

* * *

Воспевать уродливость там, где столько прекрасного, было бы по меньшей мере неразумно. В самом деле, вряд ли она несет в себе нечто действительное… Но она – это как раз и есть та рука, которая приподнимает занавес до начала представления, когда свет еще не потушен, и нарочито прячется за сценой. Бархатный и расшитый золотом, он снова скрывает приоткрывшееся…

* * *

Автобусы меня утомляют. Общение с людьми – тоже. Но хуже всего и всего утомительнее так называемые достопримечательности. Вот – враг человека, а еще – враг культуры. Больше всего я люблю ходить по улицам. В самых неожиданных местах там запросто совершается то, что может только сниться гениям, и только раз в жизни.

* * *

Ночь… (Что за странная причуда – обращаться именно к ночным сюжетам…) Пусто на улицах. Голо в переулках. (И зачем это обязательно должно быть безлюдно и пусто…) Не проще ли: ярким днем, на людной улице… И вообще, как следует относиться ко всем общим местам в разнообразных текстах?..

* * *

Сквер на Спасопесковской площади, Пречистенский бульвар, Садик на Большой Никитской да Чистые Пруды – вот мои кабинеты…

* * *

Как-то раз в Преображенском соборе (было это перед Вечерней) подошел ко мне какой-то бородатый дядька: «Не Вас ли это я видел в Почаеве?» – «Нет, не меня». – «А не с Вами ли встречался в Печорах?» – «Нет, не со мною». – «А не одолжите ли Вы мне пятерочку? Вы в Лавре на Николин день будете?» – «Нет, не буду». – «Вот и хорошо, там я Вам и верну ее».

Минут через пять оборачиваюсь, дядьки моего как не бывало. Интересно, куда же это он исчез так быстро: в Лавру пешком ушел или побежал за водкой? И вообще, кто это был, Божий человек или проходимец? Хочется верить… И это всю жизнь такая история.

* * *

Владимир Соловьёв как никто другой умел смеяться над самыми любимыми своими мыслями. Может быть именно поэтому он и был Владимиром Соловьёвым.

* * *

В жаркий день на опушке леса

иной раз такой тебя восторг охватит,

что хотел бы его выразить стихами.

Но как только захочешь, так увидишь,

что слова ничтожны и бессильны.

Ничего не вышло б с этим даже у Гомера

или Данте, потому что всё, что надо,

уже было сказано:

«Господь воцарися» [142].

Из старых тетрадей

Еще не наступил рассвет,

Ни ночи нет, ни утра нет…

Ник. Г. [143]

Книга возникла гораздо позднее, чем слово. Она наступала, наступала и наступала на последнее, пока окончательно не узурпировала его права. И слово заменено книгой (сначала это было просто ясно, теперь это стало трагично). Слово – книгой, живое – мертвой! Слово исчезло за книгой, а ведь книга – это только инструмент, только средство, а совсем не нечто самостоятельное. Книга – недавний (как говорят, Пятикнижие было записано только при Ездре), а исходя из этого, вероятно, недолгий гость человека…

* * *

Выражение почтенной дамы: «Библиоман – человек, влюбленный не в женщину, а в платье».

* * *

Коллекционирование. Не форма ли вандализма это?

* * *

Мой учитель физики сравнивал наблюдение броуновского движения с наблюдением игры в мяч за высоким забором: мы видим полет мяча, а игроки остаются вне поля зрения. Изречение это удачно, если учесть, что всё, что мы видим – есть результат. Причина же для глаза остается недоступною.

* * *

Когда-то я отрицал идеалы… Могло ли такое быть? Я отрицал то, что называли идеалами другие. Идеалы – их я не умел тогда видеть. Я считал себя мистиком и был чистой воды реалистом.

* * *

«В дюнах под Сестрорецком, говорят, расплодились нудисты». – «Давно пора, – заметил NN, известный как строгий аскет, – ханжество надоело до смерти».

* * *

Вы только подумайте, все действительно замечательные литературные произведения написаны на первый попавшийся сюжет. Иногда даже думаешь, а нельзя ли было выбрать что-либо значительнее? А вероятно, нельзя…

* * *

Язык былины – русский, а читать их лучше на каком-то другом наречии. По-английски они зазвучат как «Илиада».

* * *

А вот афоризм, действительно, интересный: «Как правило, маленькие дети учатся в школе, иногда – в хедере». Прочел это снова и подумал: хедеров, конечно, сейчас уже нет – очередь за школой…

* * *

Пьяная нищенка рассказывает на паперти что-то невразумительное. Поверить ей или нет? Подавать или нет? Пьяная нищенка…

* * *

Предмет в произведении искусства не играет никакой роли. Правда, иногда (и даже довольно часто) ему отводится характерная роль извиняющегося: написано, конечно, плохо, но зато каков предмет!

* * *

Город пьян с утра и до ночи

Миллионы лет подряд,

Что уходят, горько стонучи,

В сочлененья мириад,

Что огромными афишами

Шлют приветствия судьбе

И рекламами над крышами

Возвещают о себе.

Знаменитыми артистами

Стали пьяные года,

Только им, давно освистанным,

Не подняться никогда.

От Никитской – до Пречистенки,

С Якиманки – на Арбат:

Город пьян, как будто нищенка,

Миллионы лет подряд.

* * *

Фукидида принято считать очень мудрым. Он отменно скучен, но я его полюбил. Вот только как донести его мудрость до читателя? И нужно ли… «Достояние навеки»…

* * *

Раньше уставали от жизни. Активность и разнообразная, более или менее полезная, деятельность были от этого лекарствами. Теперь же устают именно от запланированной и регламентированной заранее деятельности, а лекарством от этого [является] как раз усталость от жизни.

Эфемериды

Никто не написал отрицательной рецензии на ту чушь, которую Ч.

выдал за историко-философское исследование. Я посетовал по этому поводу и даже огрызнулся на нашу пассивность, а С.М. разумно заметил: «Хочется писать рецензии на хорошие книги, плохие надо считать несуществующими, оставлять вне поля зрения». Необходимо иной раз следовать этому принципу, ведь он вносит в мысли удивительный порядок, но часто – не в силах, берет верх раздражение…

* * *

Спешим в концерт. На Пречистенском бульваре – пьянчуга: «Маэстро, простите. Я абсолютно пьян. У меня нет пятачка, чтобы добраться домой». Дал великодушно, а ведь никогда не даю. Это за «маэстро», наверное.

Случай глуп необычайно, а в памяти застрял. Я, надо полагать, мог быть неплохим капельмейстером во времена Монтеверди, но они б все пьянствовали у меня как черти…

* * *

За туманом грязных окон

Колют лед – последний лед.

Скоро странница с Востока

Мне гостинцы принесет.

Но пока темно и сыро,

Только злая лихорадка

Забралась в мою квартиру,

Чтобы там смеяться гадко.

Ладно, смейся. Я добрею

С каждым днем, я гостью жду.

И уже идет Астрея[144]

По растопленному льду.

1973. Немецкая [145]

* * *

Низкие потолки, бесспорно, оказывают необычайно гнетущее действие на человеческие умы. Это те же сводчатые каморки Средневековья, и поэтому тут и там просыпаются в них Лютер и Джордано Бруно, Ян Гус и Франциск из Ассизи. Кое-кто из них [современных человеческих умов] замечателен, но куда им до перечисленных мною.

Вряд ли есть смысл ждать теперь возрожденческого размаха. Правда, последний опустился с высот готических храмов, поэтому теперь он может подняться из бесконечной глубины метро…

* * *

Генрих Густавович Нейгауз любил говорить об изрядной доле легкомысленности, которая необходима в каждом предприятии. Слушаешь Благого[146]: всё хорошо, а легкомысленность как раз и вынута… У меня зато ее всегда хватает. Ничего другого, однако, может быть, и нет.

* * *

Иногда хочется, чтобы слова были выбиты на меди. А зря ведь…

* * *

На еврейском кладбище в Праге

Каждой ночью в двенадцать часов

Собираются мудрые маги

Из двенадцати древних родов. [147]

1969

* * *

Вылил я поток иеремиад публично на одного нашего композитора. Потом удивлялся даже, как это не рухнули стены Большого зала от этакого грохота. А зачем?

Обвинительное всегда неприятно. Лучше от этого всё равно не станет, а ничтожество само когда-то да себя обвинит. Вот только когда?

Правда, иеремиады могут иметь смысл педагогический, смысл, которым, наверное, пренебрегать не следует. Вот поэтому необходимо брать с собою в концерт тухлые яйца.

* * *

Всякая игра хороша только тогда, когда играющий убежден в том, что это всё происходит всерьез. В иных случаях – она необычайно противна и действует отталкивающе.

* * *

Игра в уродливость. Как любят многие прикрывать ею свою бессодержательную соразмерность!

* * *

Dolce far niente (прекрасное ничегонеделанье) – это было раньше. Теперь, по-моему, иначе. Во всяком случае, у меня: Amaro far niente (горькое ничегонеделанье)[148]. Устал, причем чисто физически. Хочу отдохнуть и не могу, потому что берусь за работу (привычка). Работаю, а результатов и на грош нет, потому что устал. Беда, да и только: «Яко вода излияхся, и рассыпашася вся кости моя: бысть сердце мое яко воск таяй посреде чрева моего»[149].

* * *

Во всём меня больше всего пугает значительность. Невольно под нею начинаешь искать пустоту; сразу вспоминается еврейская лавчонка в Нижнем Новгороде (Бог знает, какими судьбами сохранившаяся), которая представляла собой низенький сарайчик с высоченной передней стеною. С улицы она казалась двухэтажной.

* * *

NN необычайно важен и надут. Даже когда он говорит чудовищные глупости, многие предполагают: «А вдруг это оригинальная постановка вопроса». Разгадка здесь проще пареной репы: при всей своей глупости NN интеллигентен. Интеллигентность спасительна…

* * *

«Забрать все книги бы да сжечь»[150], – как остро звучит это выражение нынче. Надоели ж библиоманы…

* * *

Иконы – вовсе не произведения искусства и с последними ничего общего не имеют. Рассматривать их с точки зрения искусствознания – бессмысленно. Да и вообще, может ли быть подход к ним рациональным? Повторяю: икона глубоко интимна, а поэтому не может быть объектом эстетического наслаждения. Точно так же не может быть его объектом сама жизнь: любовь, горе, смерть, деторождение. Обыдённость, да и вся человеческая жизнь в целом – это миракль, чудо, мистерия, нечто сугубо внутреннее. Эстетическое же чувство возникает лишь из стороннести, от наблюдения извне. Оно направлено не на саму жизнь и с чудом уже не связывается. «Иверская» – это жизнь, это чудо (поезжайте в Сокольники и Вы это увидите). От Мадонны Бенуа[151] чуда мы ждать не можем, представьте это хотя бы на минуту – ничего не выйдет. Художник превратил прихожанина в наблюдателя, а ее таким образом – в произведение искусства, в объект для эстетического чувства, но чуда-то в ней уже нет…

* * *

Прекрасное совсем не обязательно должно быть красивым. Иной раз оно уродливо (только это бывает крайне редко).

* * *

«Небеса поведают славу Божию, творение же руку Его возвещает твердь. День дни отрыгает глагол, и нощь нощи возвещает разум»[152].

* * *

Когда мне было пять лет или немного больше, бабушка уже вела со мною самые серьезные разговоры. Безусловно, сначала я почти всё забывал. Потом всё это стало постепенно всплывать в памяти. И длится это до сих пор. Поэтому наш разговор продолжается…

* * *

Поражаешься удивительной несоразмерности у Бетховена, особенно в последних сонатах: ор. 106, ор. 109 и (тут уже забываешь о том, что с законами Ньютона всё же приходится считаться) ор. 111…

* * *

Город действует необычайно очищающе. Отдаться в его власть, ощутить его в себе, потеряться и вовсе в нем раствориться – великий и освобождающий акт. Неоднородным он кажется лишь сначала, далее – в нем поражает именно нерасчленяемое. Тогда-то и начинается переход на самый интимный лад. И это как раз страшнее всего…

* * *

Как однако страшна роль аксессуаров! К чему угодно могут привить они отвращение! Идея ими оформляется и ими же самими вслед за этим пожирается. Пример тому – наши былины.

* * *

Язык Теренция и других писателей его времени представляется иногда очень забавным: какие отступления от классических норм! Цицерон сказал бы совсем не так и т. д. А ведь никаких отступлений у него нет. Просто язык другой: ведь если бы вообще существовали эти отступления, смешным бы казался язык всех русских писателей, кроме Тургенева.

* * *

Былины оформляются в стиле расписного пряника. Конечно, от обилия аксессуаров былина стала поистине худшим памятником стиля russe. А почему? Видимо, мы противопоставляем себя былине, но недостаточно. А надо либо не противопоставлять вовсе, либо уж – полностью. С «Илиадой» всё обстоит гораздо проще, а поэтому она нам ближе.

* * *

Смысл исповеди – в ее тайне. Человек исповедуется Богу, священник (если это в церкви) – только посредник. Как человек он, безусловно, не знает, не должен знать того, чту вы сказали. Тем более что вы не ему говорили. Во время исповеди слышит вас только лишь «Видяй

втайне»[153].

Вот почему литературная исповедь представляется мне необычайно надуманным, претенциозным и даже лживым жанром. Там, где начинается исповедь, книга должна закрываться, смысл ее – только в приуготовлении…

* * *

«И совсем не в мире мы, а где-то…»[154]

Там, где обыдённость становится чудом…

* * *

Книги – не люди. Не в книгах мудрость, а в людях.

Но как обойтись без книг?..

* * *

О том, что на ночь не закрыли печку,

О том, что утром холодно вставать…

Вчера купить забыли хлеб, на вечер

Остался недоеденный творог.

Всё это жизнь. Я промочил ботинки.

Всё это чудо… Только где стихи?

Pensées

Назначение этой книги – доставить своеобразное удовольствие моей родне и друзьям: потеряв меня (а это произойдет в близком будущем), они смогут разыскать в ней кое-какие следы моего характера и моих мыслей и благодаря этому восполнить и оживить то представление, которое у них создалось обо мне. Если бы я писал эту книгу, чтобы снискать благоволение Света, я бы принарядился и показал себя в полном параде. Но я хочу, чтобы меня видели в моем простом, естественном и обыдённом виде, непринужденным и безыскусственным, ибо я рисую не кого-либо иного, а себя самого.

Мишель Монтень

NB. Здесь 59 отрывков[155]; некоторые (40–44) очень неудачны, но в целом эта тетрадка представляет собой неплохой автопортрет.

Г.Чистяков

1. Тарту (в письмах я называл его, конечно, Dorpat) – город вполне современный и отнюдь не немецкий, но для меня это был как бы второй Гейдельберг, разумеется, не сегодняшний, а «город-университет» времен Новалиса и Л.Тика. Быть может, я действительно застал в Тарту нечто романтическое, хотя виной всему скорее было только лишь собственное мое «гейдельбергское» настроение, ибо всё, что здесь напоминает Гейдельберг, – это не больше чем бутафория. Когда я это понял, то, чтобы не сделаться нигилистом, решил убежать из Тарту и, поселившись на эстонском хуторе, стал сочинять стихи в духе немецких романтиков. Стихи были удивительно плохи, но солнце светило, а всё окружающее сияло. Эстонский пастор, ныне умерший, с которым я познакомился там и почти подружился, называл мои элегии «замешательными», хотя признал он меня, безусловно, не за стихи, а за латинский язык и классическое образование. «Attollo oculus meus in montes, unde veniet auxilium mihi. Auxilium meum a Dominum, qui fecit coelum et terram[156]. Это не Новалис, это настоящая поэзия.

Новалис родился всего двести лет назад, а его стихи уже умерли. Propheta[157] жил на целых три тысячи лет раньше, но его стихи, мой дорогой, не умерли и никогда не умрут. Carmina morte carent[158], – так, кажется, пишет Ovidius. В Тарту Вы не нашли того, что искали. Вы искали девятнадцатый век, а теперь двадцатый, и тот кончается. Мы не должны горевать о прошлом, наше дело – думать о будущем». 20.V.1978

2. В субботу перед Троицей я возвращался домой в половине десятого вечера: было очень тепло и удивительно тихо. Я шел и с наслаждением, которое невозможно выразить на бумаге, вдыхал воздух, полный запахом сирени. Ее огромные букеты несли чуть ли не все попадавшиеся мне навстречу люди. На небе ни облачка; освещенное солнцем, только что скрывшимся за горизонтом, оно кажется невероятно глубоким. В ушах звучат слова из завтрашнего Акафиста: «Прииди, Великий и в малом цветке, и в небесной звезде»[159]. Прииди, равно чудный и в пении птиц, и в гласе Архангелов. Спадает дневная жара. Так хорошо бывает лишь в храме. Если бы не надо было [идти] домой, я бы сел на скамейку и долго не уходил отсюда. То умиротворение, что вечером, а более всего после жаркого летнего дня нисходит на природу, то состояние природы, когда благодать особенно явственно чувствуется во всём, что нас окружает, не изобразил, пожалуй, ни один поэт. Но в напеве древнего гимна оно выражается предельно полно: «Пришедше на запад солнца, видевше свет вечерний…»[160] 5.VI.1982

3. Что ж поделаешь… Если бы у меня был герб, то на нем пришлось бы написать девиз: «Что ж поделаешь…» [Июнь 1982 года]

4. Все мои силы и, к несчастью, вся нервная энергия, а не только физические силы давно уже уходят на борьбу за существование, а попросту говоря – на быт. В начале мая я, увы, не заметил даже того, что на деревьях распустились листья, а теперь с удивлением увидел, что весна уступила место лету. 14.VI.1982

5. Даже по-старому уже июнь. Первое июня. К тому же, первый день поста Св. Апостолов. Уже неделя как в Москве стоит холод, неделя, то есть с самого Духова дня. Но время всё равно идет. Сирень отцвела. Что ж поделаешь… Москва полна сирени. Троицын день. Сладкие воспоминания детства… [14.VI.1982]

6. Тоска как болотные травы, увы, Опять овладела душою, Но могут ли выразить эту тоску Слова… Что же это со мною? Ведь слов назначение именно в том, Чтоб мысль надлежащую форму В словах обретала, а ужас тоски Неизобразим на бумаге.

7. Ты представляешь себе, как тоскуют звери в зоопарке?.. Ужас их тоски невыразим. А ведь разум человеческий может справиться только с тем, чту поддается выражению…

8. Что твои горести? Пусть от них разрывается сердце, но от этого ничто не меняется: твои сетования никому не интересны. Зачем их излагать на бумаге? Кому нужны твои ламентации?.. Душу излить, выплакаться и, быть может, кто-то заплачет вместе со мною…

9. Не мысли, одни только обрывки мыслей, и всё тут. Это не jucundum, a amarum nil agere[161]. И больше сказать нечего… 26.III.1973

10. У меня начинался туберкулез. Когда еще не был поставлен этот диагноз, а чахотка только еще подкрадывалась ко мне неслышными шагами, приступы беспричинной тоски начали как тряпку выкручивать мне душу, и это почти каждый день. «Огарёвская тоска», – острил я по ее поводу, причина же всему была, оказывается, в болезни. А записи, сделанные в то время? Как с ними быть: приклеить к истории болезни или оставить в этой тетрадке?.. Прошла «огарёвская» тоска, осталась tristitia sublimis – возвышенная грусть…

11. Nil desperandum. Не надо отчаиваться. Да, я действительно эпикуреец, ибо утешает меня Horatius. Nil desperandum[162].

12. Из улицы в улицу, из переулка в переулок брожу я по городу. Сладчайшие иероглифы… Вот Бабьегородский рынок (правда, рынка давно уже нет, осталось одно название), ц[ерковь] Ивана Воина, Якиманка, а дальше ц. Пустынника Марона и Голутвинский переулок… За рекой ц. Ильи Пророка, Третий Обыденский. По Лесному, минуя Савёловский, два шага до Первого Зачатьевского. Монастырские стены. Остоженка. Лопухинский. Вот и Мёртвый, а за ним ц. Успения на Могильцах. Малый Могильцевский, Зачатьевский, Большой Власьевский, ц. Власия Севастийского. По Сивцеву Вражку можно спуститься к ц. Афанасия и Кирилла, а оттуда рукой подать до Иерусалимского подворья. Сладчайшие иероглифы… 23.VI.1983

13. Если ты встанешь на Калужской площади перед старым зданием метро, то увидишь перед собой Якиманку и церковь Ивана Воина, а в самом конце улицы – золотые купола Успенского собора. Дух захватывает: сердце России. Это – сердце России. Смотришь на эти купола и видишь, что смысл есть и в нашей трудной жизни.

14. В неделю св. отец О московские пейзажи! Если б только я был живописцем! О московские переулки, закоулки, дворы и скверы!.. «Чудеса святых Твоих мученик…» На дворе еще тьма и холод, холод страшный: градусов тридцать. Служится ранняя Литургия у Иоанна Воина на Якиманке. «Авиуд родил Елиакима; Елиаким родил Азора»[163]. Начало Евангелия от Матфея ежегодно читается за обедней в этот день, но какой же холод! Домой я бегу, потому что страшно боюсь замерзнуть. Родословие предков Иисуса имеет замысловатую форму, но в память оно врезалось крепко с самого раннего детства. А ведь для очень многих этот список всякого смысла лишен и кажется просто набором пышных иероглифов. О московские закоулки… В вас таится смысла не меньше, чем в евангельском тексте, ибо всю Москву в дырявой одежде исходил Иисус из Назарета…

15. Первая веточка сирени… Первая ласточка… И даже у нас уже зеленеет трава… 17.IV.1983

16. Пусть форма будет корявой, два-три слова «из глубины души» лучше безупречных, но вымученных элегий.

17. Tristitia sublimis… Сама эпоха вызывает эту грусть. Все песни уже спеты, и звёзды открыты все до единой. Ни Колумбу, ни Гейне, ни Канту теперь не родиться; а нам что остается? Неужели лишь только мечтанья о прошлом: Glasperlenspiel[164]… Нет. Знаю, что нет. Вглядись душою в писанья рыбаков с Галилейского моря, и ты поймешь, что главное не потеряно. «Се, стою при дверех и толку…»[165] Ecce sto ad ostium et pulso…

18. Я всё больше убеждаюсь в том, что каждому человеку, какую бы жизнь он ни прожил, следовало бы оставить после себя жизнеописание, ибо жизнь, в том числе самая обыкновенная жизнь ничем себя не прославившего человека, во много раз интереснее самого занимательного романа. Про любой роман можно сказать: «Сказка – ложь». Конечно, в нем есть «намек» и «добрым молодцам урок», но из жизни-то извлекается урок не меньший, причем если в романе «всё как в жизни», то в самой жизни это «всё» есть, и притом без «как»…

19. У меня постоянно спрашивают: «Вот ты веришь в Бога. Скажи тогда, почему же Он терпит злодеяния, творящиеся в мире, не пресекает эти злодеяния?»[166] Ответить мне нечего. Я не философ. Я никогда не задаюсь вопросами «как» и «почему». Я просто люблю Спасителя и поэтому верю, если хотите – слепо верю Ему во всём.

Поэтому знаю: пресекает и пресечет, нас и защищает, и защитит «как кокошь птенцы своя»[167].

20. На чем зиждется наша вера? Совсем не на том, что мы знаем какие-то тайны или обладаем какими-то особенными познаниями. Нет, мы не гностики. Зиждется она только на том, что мы любим нашего Учителя, а поэтому верим Ему. Верим Ему как человеку и отсюда – верим в Него как в Бога.

21. Лежа в больнице, я было подумал переложить Предначинательный псалом[168] стихами. Размышлял над ним не один день, часами сидел над греческим текстом и понял лишь одно: любой перевод псалма, как в смысле отражения глубин его содержания, так и с точки зрения поэзии как искусства, будет хуже славянского текста. Для того чтобы понять, что это удивительные по своей красоте стихи, этот текст нужно всего лишь разбить на ритмические единицы. Октябрь 1981 года. Павловская больница

22. «“Весна!” – читаешь в каждом взоре»[169]. Но зачем писать о весне, ты всё равно не переплюнешь А.К.Толстого, Плещеева, Сурикова и Фета. А если всё же «невольно просится певучий из сердца стих»[170]… Но это опять-таки А.К.Толстой.

23. «О нимфы, о наяды», – восклицает чахоточный поэт[171]. Да, это они, быстроногие спутницы Артемиды. О нимфы… Промелькнули и скрылись. И вновь воцарилось молчание. Играй себе, поэт, на свирели, пока светит тебе летнее солнце. Доколе не увяли полевые крины… 20.VI.1983

24. У литераторов прошлого века было что сказать, хотя форма нередко была весьма далекой от идеала. У меня – владение техникой безупречно, но кроме этого – ничего. На дворе май. Мы с сыном гуляем по лесу, а в голове фетовское «Солнце нижет лучами в отвес». Прочтите. Сегодня мне больше сказать нечего. 15.V.1983

25. Зачем коряво пересказывать то, что так прекрасно было высказано раньше?.. Есть хорошее слово «незачем». И в самом деле, лучше читать хорошие стихи, чем сочинять плохие.

26. Сокольники. Иверская икона. В церкви почти темно и пока еще пусто. Уходящая осень. В парке – золото на дорожках. И тоже пусто. Шестнадцать лет за плечами и двойка по математике. В этом нет, однако, ничего особенно печального: о том, что я не Коперник, родители пока еще не догадываются, но сам я об этом давно уже знаю. Но я, увы, не Ферруччо Бузони и не Рихтер. Это гораздо хуже. Быть может, я всё-таки Фет или Майков?.. Сокольники. Осень. За плечами вторые шестнадцать. Я знаю, что я не Майков, но не только это я знаю. Мне известно, что Гораций именно для меня сказал: Nil desperandum[172].

27. Детские годы. О, детские годы… Всё то, из чего складывается мое «Я» – это только то, что запало мне в душу в первые годы жизни… Остальное – не больше чем шелуха. «Не троньте детей и не возбраняйте им приходить ко Мне, таковых бо есть Царство Небесное»[173] (Мф 19: 14), – говорит Спаситель. Дорогие братья и сестры! Не забывайте этих слов, не забывайте их ни на минуту. Не коверкайте детские души.

28. Мне было лет семь или восемь, а может быть, даже меньше. В гости к нам приехали родные и взяли меня с собой прокатиться на автомобиле. Заехав довольно далёко по бездорожью, мы увидели на высоком берегу небольшой речки утонувшую в зелени церковь. Остановились. У западных дверей храма на скамейке сидел старичок-священник и читал какую-то книгу. Я спросил благословения; родные позвали меня к машине, и мы поехали дальше. С тех пор прошло много лет, но и сегодня стоит у меня перед глазами эта деревня, сельская церковь и старый священник с толстой книгою на коленях. Стоит эта картина у меня перед глазами непрестанно, потому что именно с нею я связываю представление о Родине [174].

29. Берег Тивериадского озера. Раннее утро. У самой воды – фигура в белой одежде. Это Иисус, который всего несколько дней как восстал из гроба…

Озеро в окрестностях Коврова. Утренний туман. День предстоит такой же тяжелый, как все остальные. «Господи, Ты вся веси, Ты веси, яко люблю Тя»[175]. Да, это – я. Стойкий оловянный солдатик. Июль 1974 года. Лагерь

30. Есть церковное правило (Карф[агенского] собора 116-е): не использовать неизвестно кем составленные молитвы, а совершать только те, что собраны и одобрены св. отцами. У многих, а особенно у интеллигентных людей оно вызывает недоумение и даже протест: мне, мол, хочется выразить в молитве свое собственное и неповторимое «Я», и поэтому повторять чужие молитвы, как дьячок на клиросе, я не могу. Часослов нужен для простых людей, мне он незачем и т. д. И всё-таки это правило имеет необыкновенно глубокий смысл, ибо только через смиренномудрие лежит путь к настоящей мудрости. А ты и есть тот простой человек, которому и необходим часослов, потому что в нем, как в зеркале, отражается душа каждого, кто его открывает.

31. Словесная молитва не обладает, конечно, какой-либо магической силой (это не заклинание), в ней высказывается только то, чту есть у нас внутри (τὰ εντός μου. Пс 102: 1). Всё то, что говорится в молитве, – мое, все чувства, которые в ней выражаются, – мои, но высказать их самостоятельно у меня нет сил. Словесная молитва (псаломская или святоотеческая) собирает эти чувства в один поток и зовет их к Богу подобно колоколу, призывающему в храм богомольцев.

32. Читая так называемый Параклисис, канон Божией Матери, начинающийся со слов «Многими содержимь напастьми, к Тебе прибегаю, спасения иский», я забываю о том, что он сочинен то ли иноком Феостириктом, жившим неизвестно когда и где, то ли преп. Феофаном Исповедником. Открывая Акафист Спасителя с припевом «Господи, мой Господи, радосте моя, даруй ми, да возрадуюся о милости Твоей», совсем не помню того, что составил его Св. Тихон Задонский, а вместе с тем я очень люблю этого угодника. Дело в том, что в молитве я обращаюсь к Богу от себя, читая слова канона, выражаю свои собственные чувства, те чувства, которые переполняют не чью-то другую, а мою грудь, и поэтому, как это ни удивительно, воспринимаю молитвословия, давным-давно составленные самыми разными подвижниками и песнописцами, как свои собственные[176].

33. «Жена егда раждает, скорбь имать, яко прииде год ея; егда же родит отроча, ктому не помнит скорби за радость, яко родися человек в мир» (Ин 16: 21). В день рождения сына. 2.X.1980

34. Учение евангельское, изложенное языком гегелевской или какой угодно другой философии, не потеряет, безусловно, ничего от своего содержания, но силу свою, разумеется, утратит и превратится в обычную моральную доктрину социалистического толка, ибо вся особенная сила учения Христова таится в самом Спасителе, в Его личности. Ecce sto ad ostium et pulso[177]…

35. Несколько лет назад, в самую ночь Рождества Христова, по-моему, еще до начала службы, одна старушка жаловалась мне примерно в таких словах: «Я и смысл праздника понимаю, и службу люблю, и красоту ее вижу, и как она для нас важна чувствую, а родным пересказать не могу. Ведь если бы они только знали, что это такое, то, конечно, не пришли бы, а прибежали в храм. Да вот беда: как передать им всё это?..» Чаще и чаще задумываюсь я последнее время над этими словами, ибо и сам иногда чувствую, что, несмотря на всю мою ученость, нет у меня слов для того, чтобы объяснить всё то, чего не могла рассказать своим близким моя собеседница… Но бывают и такие минуты, когда я утешаюсь и вспоминаю, что не мудрость века сего преходящая открывает нам глаза на истину: «Аще не обратитеся и будите яко дети…»[178]

36. Vigilavi et factus sum sicut passer solitarius in tecto[179]. Грустный стих, но как нельзя лучше он передает мое состояние.

37. «Дар напрасный, дар случайный»[180], – говорит о жизни А.С.Пушкин. «Случайно мы рождены и по сем будем якоже не бывшее… Приидите убо и насладимся настоящих благих»[181], – восклицает царь Соломон. У египтян была «Песнь арфиста»[182], где философия «следуй желаниям сердца, доколе ты жив и не умер», иными словами – ede, bibe, lude: post mortem nulla voluptas[183], – была сформулирована впервые (ср. Гильгамеш. 10. 3: 1–14). Нечто подобное скажет Horatius: Carpe diem[184]; rapiamus, amici, occasionem de die [185] etc., ведь omnibus… visendus ater Cocytos[186], а его греческие предшественники Мимнерм и Феогнид неоднократно советовали: «Радуйся жизни, душа, другие появятся скоро люди, а вместо меня черная будет земля»[187]. Март 1983 года

38. Жизнь, выходит, – одно мгновение («Пройдет наша жизнь яко тень от облака»[188], – говорится у Соломона), а затем что? Nox est perpetua, una dormienda[189] (Catullus. 5: 6). «Плывем. Куда ж нам плыть?» [190] – восклицает Пушкин. И в самом деле, что же нам делать? Manducemus et bibamus cras enim moriemur[191] (1 Cor 15: 32). Ответ готов, предельно прост и очень удобен: «Будем срывать цветы удовольствия», – говорит Хлестаков у Гоголя[192]. А дальше? Увы, эпикуреизм терпит полный крах, ибо даже не смерть, а тоска и «отвращение от жизни» приходят ему на смену. «Часто встречаются люди, – писал В.С.Соловьёв, – полагающие единственную цель своего существования в материальных наслаждениях, но это всегда и неизбежно оказывается иллюзией, ибо как только достигается это мнимое счастье, …так необходимо является пресыщение, скука, внутренняя пустота, а за нею отвращение к жизни, taedium vitae».

39. Taedium vitae. Что же избавит нас от этого состояния? «Се, стою при дверех и толку», – говорит Спаситель. «Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные и Аз успокою вы»[193]. И последнее: «Будете яко дети…» – efёciamini sicut parvuli[194]…

40. Plato изгнал (NB!) поэтов из своего государства за то, что поэзия изображает как правило то, что связано с аффектами (τт ἀγανακτητικόν), а поэтому пробуждает, питает и укрепляет худшую сторону души и губит в ней разумное начало (Resp. 605b), но, что страшнее всего, поэзия портит (иными словами: уродует, обезображивает) людей. «Вот в чем весь ужас». Платон говорил главным образом о греческой трагедии, но у нас есть все основания воскликнуть вместе с ним «вот в чем весь ужас», ибо и наше искусство не столько облагораживает, сколько уродует человека.

41. Доказывая, что художественная литература имеет право на жизнь, мы обыкновенно утверждаем: она пробуждает в людях добрые чувства. Хорошо. Но что следует за этим? «Над вымыслом слезами обольюсь»[195], – говорит Пушкин. Над вымыслом, это верно, мы охотно

обливаемся слезами, но того простого факта, что всё, над чем мы рыдаем, читая книги, есть в жизни, по-прежнему не замечаем. На это литература глаз нам не открывает. Когда по телевидению показывают какой-нибудь фильм, пользующийся успехом, народ исчезает с улиц, тысячи и десятки тысяч людей забывают обо всём, кроме его героев, т. е. людей, которых нет и никогда не было, никогда на белом свете не существовало, болеют за них душой, а иной раз настолько близко к сердцу принимают их беды, что и спать перестают. И вот что страшно: чем больше волнует зрителя, а равно и читателя, судьба героя, тем меньше занимает его судьба соседа и вообще всякого, кто нуждается в помощи, ведь этот «всякий» – не герой. Литература, может быть, и пробуждает добрые чувства, но на ближнего она эти чувства не направляет, а, наоборот, уводит человека из мира, нас окружающего, в мир вымышленный, причем иной раз уводит так далеко, что всё происходящее в книгах начинает казаться этому человеку во много раз более реальным, чем то, что в действительности совершается вокруг нас.

42. Поэзия губит в душе человека разумное начало (ἀπόλλυσι τт λογιστικόν). Для Платона, да и вообще для любого представителя античной цивилизации, обвинение страшнее этого найти нельзя. В древности все были рационалистами: раз поэзия губит разумное, значит, она должна быть упразднена. Поэзия возбуждает чувства: всякое чувство – страсть, а страсть – это болезнь, от которой исцелить может только рассудительность, поэтому главная нравственная добродетель – умеренность. Наше отношение к рационализму иное: мы знаем, что главное в человеке – не рассудок, а сердце. «Если я всё знаю… любви же не имею, то я – ничто»[196] (1 Кор 13: 2). А ведь любовь-то – это чувство. Значит, не всякое чувство – болезнь. От страстей нас исцеляет совсем не умеренность и не рассудительность, а покаяние. Покаяние же – это слёзы: «Слезы, Спасе, очию моею и из глубины воздыхания, чисте приношу, вопиющу сердцу: Боже, согреших Ти, очисти мя»[197]. Значит, и покаяние – чувство. Следовательно, поэзия заслуживает высшей похвалы, если она возбуждает покаянные чувства.

43. Древних поэтов, хотя они были язычниками, я решительно предпочитаю новым. Когда читаешь Цицерона или Горация (даже Горация!), поражаешься каждому проблеску истины, у них встречающемуся. Они жили до Спасителя (Hor[atius] умер, когда Господь был еще ребенком) и ничего не слышали о Евангелии. Они жили в те исторические эпохи, когда над человеческими умами властвовали разнообразные и самые нелепые суеверия, и всё-таки в их душах пробуждались иногда христианские чувства. Открываешь какого вам угодно нового поэта, и везде бросается в глаза возврат к язычеству. Я говорю не о том, что у любого из них на каждом шагу встречаются хариты и купидоны. Я говорю не о том даже, что поэты в своих стихах то и дело уверяют, что они молятся Венере. Всё это в конце концов можно понимать символически. Что же касается до купидонов, то они относятся главным образом к форме выражения мыслей в новой поэзии. Не в форме дело: преп. Иоанн Дамаскин не гнушался языческой формой в своих творениях, а в них, несмотря на это, нет ничего языческого (я имею в виду прежде всего 2-й канон Рождества Христова). Главная беда новой поэзии в том, что само содержание в ней языческое. [Июнь 1982 года]

44. Русская поэзия в XVIII веке возникла как слепок с французской (Ломоносов сразу занял место Франсуа Малерба, Княжнин – Корнеля и Расина, Карамзин – аббата Делиля, а Батюшков – Эвариста Парни). Французская поэзия, в свою очередь, была вскормлена римской, а современная русская поэзия выросла исключительно на том фундаменте, который был заложен в XVIII веке, вот откуда ее языческая природа. Беда, таким образом, заключается в том, что поэзия пришла к нам из языческого Рима, а не из православной Эллады. Гораций, а не преп. Ефрем или Андрей Критский стояли у ее колыбели. Можно утешать себя только тем, что Пушкин к концу жизни, возможно, понял это и по этой причине, не случайно, написал «Отцов-пустынников». 16.VI.1982

45. Хотелось бы думать, что Ломоносов, Херасков, Державин и другие поэты XVIII века пытались примирить французскую Музу с православною верой и поэтому сочиняли парафразы Псалмов Давидовых, но, увы, они делали это, опять-таки подражая Малербу и Буало. [Июнь 1982 года]

46. В.С.Соловьёв называл село Мишенское, где В.А.Жуковским была написана элегия «Сельское кладбище» – «Уже бледнеет день, скрываясь за горою», родиной русской поэзии. Пожалуй, и в самом деле в

этих стихах, хотя они заимствованы у Томаса Грея, впервые в русской поэзии наметился возврат к тому, с чего она начиналась в древности – «Слову о погибели земли Русской»: «О светло светлая и украсно украшена земля Руськая! И многыми красотами удивлена еси…» Возврат этот до конца невозможен в силу самой природы поэзии как искусства, пришедшего из Античности, но, если ты вспомнишь некоторые стихи Хомякова, А.Майкова и К.Р., то увидишь, что Жуковский, к счастью, не одинок, и не случайно не Петербург и не Москва, а сельское кладбище в русской глубинке вызвало эти чувства в душе поэта. Вспомни об этом, когда случится тебе оказаться на деревенском погосте.

47. С детства я терпеть не могу очередей; но нет правила без исключения: как же радует сердце очередь к свечному ящику, к святой плащанице, к мощам преподобного Сергия… Июнь 1986 года

48. Церкви почти не видно: она утопает в зелени кленов. Столетние клены… Кто их посадил? Увы, старожилы не помнят. «Яко тысяща лет пред очима Твоима…»[198] Вросшие в землю кресты над могилами и колокольчики белые и голубые. «Яко день вчерашний, иже мимоиде, и стража нощная…»[199] В траве кое-где саркофаги из белого камня. У Бога все живы. Обедня уже отошла. Идет панихида: Христос моя сила… А над могилами щебечут птицы. Господи, упокой усопших… Дым от кадила мешается с запахом луга. Служба кончается. Я дочитываю благодарственные молитвы: «И сподоби мя до последнего издыхания…»[200] Тишина. Элегическое настроение. Поневоле тут заговоришь стихами.

49. «Скрип шагов вдоль улиц белых…»[201] Это из Фета. Рождественская ночь. Пять часов утра. Я возвращаюсь домой после первой Обедни «вдоль улиц белых». Мороз сегодня не страшен: «Христос на земли – возноситеся!»[202] Христос на земли… Я спешу домой с просфорою за пазухой. На земли… Христос…

50. Ложь всегда одевается в платье истины, иначе ее узнбют сразу, истине же никакой одежды не нужно. Nuda veritas… голая истина (это Гораций). Credo, quia absurdum[203]. Это нелепо, а ложь нелепой быть не может. Главная особенность лжи – ее правдоподобие. Вот на чем зиждется credo Тертуллиана. Natus est Dei ёlius, non pudet, quia pudendum est – «Родился Сын Божий, это не стыдно, ибо должно быть постыдно». Для того, кто изображает из себя Бога, это действительно было бы позорно, земного Бога это бы унизило, но Царя Небесного ничто унизить не может. Sepultus resurrexit. Certum est, quia impossibile – «Погребенный воскрес. Это верно, ибо невозможно»[204]. Ложь всегда правдоподобна, а veritas… nuda…

51. Не знаю, были ли у нас вообще такие поэты, которые не писали стихов на евангельские сюжеты. Вероятно, что не было. Перебираю в памяти стихи Мея, Хомякова, Гумилёва, Надсона, Пастернака и других, но останавливаюсь на А.Полежаеве (Христос и грешница[205]). Но ведь Полежаев был плохим христианином. А мы – хорошие? «Лицемере! Изми первее бревно из очесе своего…»[206] Грешник был царь Давид, а сочинил «Помилуй мя Боже»[207]…

52. В одной очень старой книжке я читал про аббата Капмартена де Шопи[208]. В жизни он был почти аскетом, но общества не избегал, хотя, погруженный в свои размышления, оставался к тому, чту творилось вокруг, равнодушным. Но только лишь разговор касался Горация, аббат тут же преображался: Horatius был для него не просто поэтом отдаленной эпохи, а живым человеком, с которым он был на короткую ногу. Казалось, будто аббат только что возвратился с прогулки из Тибура[209], где он долго и много беседовал со своим приятелем. Однажды за большим обедом сосед его заговорил о сидевшей неподалеку девушке, и между прочим заметил, что она кажется слишком уж легкомысленной. Аббат пристально посмотрел на нее и задумался, а затем серьезно добавил: «Действительно, в ней есть что-то, напоминающее Лалагэ[210]». Увы, я немного похож на этого аббата.

53. Герман Гессе в «Игре в бисер» изобразил интеллигентов, которые, начисто отказавшись от всякого творчества, заменили его тончайшим и упоительным анализом того, чту было создано прежде. Я давно не пишу стихов, а читаю поэтов минувшего (А.К.Толстого, Майкова, К.Р., Никитина, Сурикова и Дрожжина) и у них нахожу то, что мог написать сам, если б только имел дарование.

54. Всю жизнь надо встречать восходы и закаты, взирать на небо и вглядываться туда, где оно смыкается с горами («Возведох очи мои в горы…»[211]), для того, чтобы научиться тому видению мира, которое выражено в Псалмах Давидовых. На Кавказе, в горах Карачая бродил я в полном одиночестве целые дни и, вглядываясь в далекие вершины, мысленно повторял слова Псалмопевца: «Странник аз есмь на земли, не скрый от мене заповеди Твоя»[212]. Вдумайтесь в 103-й псалом. Здесь перед глазами читателя как на ладони лежит весь мир. Вспоминается история о том, как один греческий философ спросил Антония Великого, какие книги тот обычно читает, а святой ответил: «Книга моя, о философе, есть вся видимая тварь от Бога созданная…»[213]

55. Вдумайтесь только в смысл слова «воистину». Удивительное слово, ведь в нем заключено всё наше богословие. Не нужно писать никаких трактатов, ничего к этому слову не прибавишь, а иначе сказать – не скажешь, да и не выразят иные слова пасхальной радости. «Воистину воскресе», мои дорогие. В пасхальные дни мы приветствуем друг друга этими словами, но ведь это не просто приветствие. Это всё наше Credo. Никогда не забывайте поэтому о том, чту значит слово «воистину». 8.V.1983

56. «О, как давно то было». В детстве, когда мы жили неподалеку от Собора[214], по воскресеньям я просыпался под колокольный звон. Звон – «яко роса Аермонская, сходящая на горы Сионския»[215]. Идти в Собор лучше всего не по улице, а через Плетешковский переулок: это значит пробираться мимо одноэтажных домов через дворы и палисадники по косогорам, где когда-то протекал ручей Кукуй. «О, как давно то было». Теперь нет ни дворов, ни одноэтажных домов, ни палисадников. Но и тогда это была всего лишь только иллюзия того, что живешь во времена Поленова и «Московского дворика», одна лишь иллюзия… Переулки и палисадники – в самом деле иллюзия, но звон?.. Я просыпаюсь, и «яко роса Аермонская» он нисходит на мою душу. Всякий день начинается с этого звона…

57. Палисадники с яркими астрами, На окошках белые ставенки, За окошком – кошка с котятами… Переулки, травою заросшие, И дворы с веселыми собачками.

58. Астры и палисадники, дворы и закоулки старой Москвы – это удивительно емкая форма, невероятно удобный сосуд для вина, но только сосуд, только форма. Она, эта форма, страшно много значит, иногда почти всё, а для кого-то больше чем всё, но дело не в форме, не в рушниках и кокошниках, слава Богу, не в форме, а в том, что «сия есть победа, победившая мир, вера наша» (1 Ин 5: 4).

59. Встретил однажды авва Арсений в пустыне идущего из Иерусалима путника, который со слезами рассказал ему, что в городе разрушены все до единого храмы. «Вино, – ответил на это авва Арсений, – если сосуд разобьется, ты сохранишь в любом черепке, можно сохранить его даже в ладонях, трудно, конечно, но можно. А сосуд, каким прекрасным он ни будет, если в нем нет вина, жажды не утолит. Ты вот устал с дороги, во рту у тебя много дней уже не было ни капли, и если я покажу тебе такой сосуд, прекрасный, но пустой, ты, пожалуй, еще прибьешь меня за это».

60. Luceat eis[216] Кто на Ваганькове, кто в Новодевичьем, спите вы мирно, мои прабабушки, бабушки, тетушки[217]. А где-то рядом лежат ваши гимназические подружки. Молва назвала вас «арбатскими старушками». Что ж, не буду с молвою спорить, светлой памяти вашей посвящая свои невеселые размышления… Весна 1987 года

61. Москва

Москва одноэтажная, с переулками и заросшими травой дворами… Есть две Москвы, и об этом теперь, наверное, знает каждый.

Одна – по ней водили меня ребенком. Другая – 1986 года.

62. Mater dolorosa[218]

В июле 1969 года я впервые пришел на Калитниковское кладбище, что у самого Птичьего рынка, рядом с церковью Всех Скорбящих. Здесь похоронен мой дед, но могилы его, разумеется, нет и не было [219]. Была тут лишь кладбищенская ограда, и только теперь появилась на ней краткая надпись, всего лишь два слова, выведенные масляной краской: МОИ ЗДЕСЬ. Придет время, и люди поставят тут памятник; чту напишут на нем, не знаю, но хотелось бы видеть на нем именно эту надпись: МОИ ЗДЕСЬ. 6.IX.1988

[Воспоминание]

Б абушка заваривает чай, я строю замок из кубиков, отец работает: пляшущие цифры на лежащем перед ним листе бумаги выстраиваются в какие-то формулы, смысла которых мне всё равно не понять. Мама – в Университете. Варя – ей сейчас еще только два или три года, – по-моему, спит.

Звонок. Это к нам, потому что один раз звонят только к нам; у Натальи Николаевны два звонка, у Виноградовых – три, а у Котовых – четыре. Это к нам, и поэтому я опрометью по всем трем коридорам бегу к входной двери и там обнаруживаю Елену Степановну Фотиеву, бабушкину подругу со времен Первой Мировой войны – они были сестрами милосердия в госпитале, который помещался на Коровьем броде (теперь эта улица называется 2-й Бауманской). Елена Степановна удивительно подвижна, экспансивна и рассеянна. Она пришла из церкви Ильи Обыденного и принесла для бабушки просфору.

Чай готов.

– Котишка! – кричит мне отец из кабинета. – Чаем меня поить собираются?

А чай, действительно, замечательный – смесь индийского с китайским, а, может быть, и что-то другое. Помню только, что бабушка всегда покупала три или четыре сорта и как-то особенно их смешивала.

– Отец Александр[220] рассказывал, что священники начали возвращаться из лагерей после реабилитации, – говорит Елена Степановна.

Реабилитация… Это какое-то новое слово. Я его услышал недавно и смысла пока не понял; знаю только, что все: бабушка, мама и папа, да и все, кто приходит к нам в дом, очень часто говорят о реабилитации. Джон Миллер[221], приятель моего деда, после реабилитации вернулся домой. Он страшно худ и всё время кашляет, но всё равно веселится как ребенок. Отец маминой подруги Татьяны Федоровны тоже был реабилитирован, но после реабилитации оказалось, что его уже десять лет нет в живых. «Умер в тюрьме», – сказал кто-то из старших.

– Почему отец тети Тани оказался в тюрьме? – спросил я у мамы.

И что же?

– Вырастешь, Саша, узнаешь[222], – ответила мама.

Слова эти из Некрасова, их я, конечно, знаю, и речь там идет о возвратившемся домой декабристе. А те, кто приходит после реабилитации, думаю я, и в самом деле похожи на декабристов. Александр Иванович Путилов, друг моего деда, авиаконструктор и теперь снова помощник Туполева, тоже реабилитирован. Александр Иванович удивительно остроумен, его я могу слушать часами, хотя о чем именно он говорит, понимаю плохо. В 1930-е годы (это сказал мне тогда отец) его самолетом «Сталь» восхитились все, и не только у нас, но и за границей. Реабилитирован и дядя Мидхат[223], лучший товарищ отца. На груди его я не раз видел солдатский орден «Славы», и он тоже напоминает мне декабриста. В детстве он пережил нищету, был в детском доме, затем сумел стать ученым, попал на фронт рядовым. Кто его репрессировал и за что? И почему вчера на дворе я так хорошо расслышал сказанную одной из соседок фразу: «Репрессированные! Враги народа это! Всех их в каталажку надо обратно. Сталин умер, и мразь повылезала отовсюду».

Сейчас, пока все пьют чай, самое время выяснить, чту хотела сказать эта тетка, которую во дворе за громкий голос прозвали «Граммофоншей». Правда, самое время вмешаться в разговор взрослых.

– А кто такие враги народа? – громко спрашиваю я у бабушки.

– Сталин, – отвечает она, – был ужасно труслив и поэтому всех умных людей боялся и ненавидел.

– А те люди, Котька, – перебивает бабушку отец, – которые всё привыкли повторять с чужого слуха и ни о чем своей головой не думать, те и говорят: враги народа, враги народа…

1988

Дневниковые записи[224]

31 /I 1981 года. Неделя 36. Глас 3. Всенощная в ц. св. Илии Обыденного. Видел Олега, Леночку и Лид. Ан.[225]. Ушел во время Канона (до службы был в Брюсовом пер., приложился к чудотворной иконе Божией Матери).

31/II-81. Ранняя у Положения Ризы[226]. Служится в приделе вмц. Екатерины. Сегодня память преп. Саввы Звенигородского. Вечером у нас были Виссарий с Леной и Станислав[227] с женой.

3/II-81. С работы забежал к Е.А.[228]. Был в Кратове. Познакомился с Марией Михайловной (преподаватель пчеловодства из города Буя).

У них служит отец Аркадий, очень старательный батюшка. Перед всенощной читается 9-й час. За это на него многие ропщут, а тем не менее это необходимо, т. к. когда бдение начинается с того, что неожиданно открываются врата, люди бывают как правило не готовы. Много рассказывал о своем городе.

4/II-81. Двадцать лет тому назад скончался Георгий Петрович[229].

<…>

8/II-81. Неделя о Закхее. Ранняя обедня у Положения Ризы. NB: Бог не творит насилия над человеком и поэтому спасает только тех, кто сам того желает. Сегодня память преп. Ксенофонта и Марии. День Ангела Марии Прокопьевны – это регент и чтица в ц. Положения Ризы. Поздравления и «многая лета».

9/II-81. Недоброжелательность – в наше время один из наиболее распространенных человеческих недостатков. На незнакомого человека a priori глядят как на недруга. В транспорте лица не то что мрачные, а именно недоброжелательные.

Мрачность или замкнутость имеют как правило свои причины. Злоба – явление страшное, недоброжелательность же таких причин, как замкнутость и мрачность, не имеет; она не так зримо опасна, как злоба, но в сущности не менее страшна. М. б. она даже страшнее, т. к. даже от злобы есть лекарство, а тех, кто «ни холоден, ни горяч», ничем не вылечишь.

Был у Е.А. У нее была Ел. Вас., но долго я быть там не мог, т. к. в 6 ч. начинались занятия вместо В.Чемберджи. Сегодня купил рыбий жир для сына – это невероятная редкость. Кончил в 22. Вот уже шестой год, как я работаю в институте[230].

10/II-81. «Образ» и «подобие». Первый дается каждому с рождением. Второе приобретается в течение жизни (об этом хорошо говорил о. Сергий после всенощной в храме пророка Илии в день памяти преп. Серафима).

Странный сон: приснилось, что купил где-то книжку с акафистом Божией Матери «споручнице грешных». В минувшую субботу я был в Хамовниках, м. б. отсюда сон. В этом храме я бывал двадцать с лишним лет тому назад с бабушкой. NB: образок Матерь Божия споручница грешных я подарил Виссарию в день рождения Лизы[231] (12/VI-79 года).

12/II-81. Из воспоминаний детства. Вспоминаю церковь Николы Чудотворца в Хамовниках. Там мы бывали вечером по будням. Начинается вечерня. На клиросе читается псалом 103. Я жду «зайцев», т. е. стиха: «Горы высокия еленем, камень прибежище заяцем». Упоминание о зайцах, которых я, как все дети, очень любил, во время службы, было для меня особенно важным. Оно мои детские переживания выводило на уровень того, что соприкасается с самым серьезным.

Вспоминаю утро св. Пасхи. Бабушка входит в детскую со словами: «Христос воскресе!» и говорит мне: «А ты отвечай: воистину». В ее комнате накрыт стол, на рояле блюдо с крашеными яйцами, а на ломберном столике у окна, где обычно размещаюсь я, стоят накрытые полотенцами куличи. То самое светлое, что есть в нашей жизни, совершилось. И дело, конечно, не в куличах, т. к. торты, кексы и т. п. бывали у нас довольно часто. И не в творожной пасхе, т. к. сырковую массу покупали у нас дома почти каждый день, а в чем-то другом, в том, что всё, что есть в душе, ликует и радуется, в том, что действительно Христос воскресе.

Вспоминаю и след. случай. Как-то раз, мне было лет пять, не больше, я с родителями и с бабушкой был на кладбище. Родители пошли на чью-то могилу, взяли меня с собой (с нами был кто-то еще, кто именно, не помню), я шел за остальными, а потом понял, что потерялся; смотрю – никого из знакомых вокруг нет; куда они ушли, не знаю. На какое-то мгновение я страшно испугался, но потом довольно быстро сообразил, что надо выйти на главную дорожку и идти на дедушкину могилу. Хорошо помню, что это я впервые шел куда бы то ни было один. Могилу свою я нашел быстро (помню, что очень спешил, шел решительным шагом, но не без страха), прошел мимо могилы морского офицера с якорем и образком Воскресения Христова и вышел на нужную дорогу. Смотрю: на скамейке сидит бабушка, увидев которую я, кажется, разревелся, ибо почувствовал, что опасность миновала.

В соборе я бывал с Ел. Степ. [Фотиевой]. Ясно помню след. эпизод. Прикладываться к образам самостоятельно я еще не мог, для этого меня поднимали на руках, и вот однажды идем мы по собору, и я вижу, что одна икона снята со своего места и положена на двух табуретах. Я подбежал к ней и приложился без помощи Е.С. Позднее я узнал эту икону, которая оказалась образом св. Феодосия Углицкого.

Особенно почитала бабушка след. святых: св. Николая Угодника, вмк. Георгия и Варвару и преп. Тихона Калужского.

Вспоминаю, как на Страстной неделе она рассказывала мне о страданиях и крестной смерти Спасителя. Особенно запомнились мне слова о том, как завеса в храме раздрася надвое сверху донизу, и рассказ о Симоне Киринеянине. Всё это вспоминается сейчас, когда я думаю о сыне и его будущем. Помоги нам, Господи Иисусе, помилуй нас, всемилостиве Спасе!

13/II-81. День Ангела о. Виктора[232]. Обедня у него в обновленном храме. До службы я прочитал акафист преп. Серафиму. Молились Лид. А., Мария Мих., а затем пришла Евд. Ник. Час читала Паша, а потом М.Б.[233], она же регентовала. После службы хорошо сказал несколько слов о. Александр: «Церковь – Церковь мучеников. Она стоит не только на крови Спасителя, но и на крови тех, кто последовал за Ним». Спор о славянском и русском языках (о. диакон Александр, конечно, восставал на славянский и т. д.)[234]. <…>

14/II-81. Память преп. Петра Галатийского и св. муч. Трифона. Чтимый образ есть и в храме св. Николая в Кузнецах.

Сегодня работал с раннего утра до вечера. В перерыве был у Е.А. Она страшно хромает: вчера возвращалась из магазина, и неожиданно страшно заболела нога. Читал акафист Господу Иисусу сладчайшему. Как мог, готовился к празднику.

15/II-81. Сретенье Господне. (Неделя о мытаре и фарисее – начало пения Триоди постной.) На ранней обедне был в храме Положения Ризы. Праздничный молебен. <…>

16/II-81. Был у Е.А. Нога в том же виде, Е.А. ходит, передвигая перед собою стул.

На днях узнал, что скончался о. Александр Чарский, служивший в ц. села Малышева (близ ж/д станции Бронницы). Отпевал его о. Сергий Хохлов.

17/II-81. О. Петр Деревянко, прослуживший десять лет в ц. села Ванилова (пос. Цюрупы близ ст. Конобеева), теперь настоятель Свято-Троицкого собора в Подольске.

Поехал в ц. Ризоположения (там чтимая икона «Взыскание погибших»). Всенощная здесь кроме суббот начинается в 5 ч. вечера. Народу было не очень много, стоять было поэтому хорошо. После службы поехал в Брюсов переулок – вошел в храм во время Канона и сразу увидел о. Алексия Царенкова со свитой. Стоял до конца, а ушел вместе с Л.А.[235], так как о. Алексий разговаривал то с тем, то с другим – ждать его было невозможно. <…>

19/II-81. Был у Е.А., а затем в Кратове. <…>

20/II-81. Первая лекция для стажеров в этом семестре. Виделся с Виссариком, который увлечен домашними делами.

<…>

22/II-81. Неделя о блудном сыне. Триоди: гласа, Сретенья, вмц. Слава: «Со святыми упокой» и ныне: кондак Сретению. Ранняя обедня в ц. Положения Ризы.

Комментарий Златоуста: отец даже не дает закончить сыну его исповедь, а сразу принимает его в свои объятия, ибо его покаяние следовало за раскаянием. NB: но бывает и раскаяние, за которым не следует покаяния. Человек раскаивается, но от раскаяния не идет к покаянию (для нашего века очень распространенное явление).

Μεταμελεία (Μετάμελος) – раскаяние.

Μετάνοια – покаяние.

Господи, в покаянии прими мя.

23/II-81. Был у Е.А. Виделся с Чемберджи.

24/II-81. Утром были с Наташей на выставке прикладного искусства из Лувра и Клюни. Очень много гобеленов и шпалер (XV в.). Статуи со стен Нотр-Дама, сброшенные во времена французской революции и найденные только в 1977 г. Обращают на себя внимание предметы IXXII вв.: олифант из слоновой кости (вырезанные на нем иконки ничем не отличаются от русских), кадило, потир и дискос аббата Сугерия, напрестольные кресты и т. д.

<…>

1/III-81. Неделя о страшном суде. Вечером был в Кратове. Договорился, что о. Виктор даст Федору[236] всё необходимое [237]. За ужином батюшка стал вспоминать о том, какие были в Ленинграде некогда храмы. До 1934 года их было 77. Храм Пекинского подворья близ Царскосельского вокзала (там было всё резное – работа православных китайцев). Когда он из Архангельска приехал в Ленинград, то три месяца не работал, а ходил по храмам утром и вечером и только затем поступил на завод Марти. В детстве о. Виктор у себя в Архангельске был ризничим. Вспоминает, что в Александро-Невской лавре было столько облачений, что в течение года каждый день служили в новом и, тем не менее, многие комплекты оставались на след. год. NB: Со времени работы на заводе у о. Виктора осталась привычка быстро есть, т. к. в столовой за спиной у обедающего стоял следующий, который ждал своей очереди.

3/III-81. В 16 ч. к нам приехали Л.А. и о. Федор. О. Федор привез с собою св. миро и облачение (даже фелонь), а за Требником специально ездил в редакцию (т. о. купил для своего храма новое издание). Вслед за ними пришла Н. Мих.[238]. О. Федор крестил нашего сына и сам, как было решено с самого начала, был восприемником. Вокруг купели нес его он сам, а держала Л.А., которая заменяла отсутствующую Марию Бор. Младенец вел себя довольно плохо – орал, но в сущности пока это простительно. Я читал Псалтырь «Блажени, ихже оставишася беззакония»[239] и Апостол и пел, яко мог. Затем, когда мы сели за стол, новопросвещенный удивительно крепко уснул. В Ольшанку о. Федор уезжает в пятницу вечером.

<…>

7/III-81. Утром был у Е.А., а до этого на кладбище. Сегодня три года со дня кончины Евгении Ал. [Яновской].

Всенощная. Отпустил студентов пораньше и успел к «Ныне отпущаеши»[240] в ц. Ризоположения.

8/III-81. Прощеное воскресение. Ранняя обедня в ц. Ризоположения. Сегодня за литургией поминался болящий младенец Петр. Днем у нас были Н. Шаб. с Леной и Юнц[241].

9/III-81. Был в Заозерье на Каноне[242]. Т. о. пост начал хорошо. О. Виктор читал песни 1–6, а о. Евгений – 7–9. В это время о. Виктор стоял на клиросе, пел и регентовал. Какой уже раз слышу Канон из его уст и всё поражаюсь, как дивно он читает. После Канона обедал с батюшками и Марьей. До службы не ел, так что первый день провел неплохо.

10/III-81. На Каноне был в ц. Ризоположения. Успел туда с трудом, т. к. задержался у Е.А. Была там и Ел. Вас.

11/III-81. Среда. Был у Е.А. Канон прочитал сам. В ц. не был, т. к. работал до 21 ч.

12/III-81. На Каноне был в соборе. Читал влад. Илиан. К сожалению, пропускал кое-какие тропари. После службы виделся с Марией Бор. и Линой[243]. Хором управлял новый регент.

13/III-81. Лекция о театре. До Эсхила не добрался. Был у Е.А.

14/III-81. Был у Е.А.

15/III-81. Неделя православия. Был в Наташине. Приехал к концу ранней обедни. О. Сергий[244] давал крест. После службы довольно долго говорили. В пятницу он поедет крестить Лизу. Позднюю служил о. благочинный. О. Сергий вышел на молебен. Читал Апостол: «Бог же мира да сокрушит сатану под ноги ваша вскоре»[245]. О. диакон.

16/III-81. Был у Е.А. По дороге к метро у ОВЦС[246] встретил гуляющих влад. Ювеналия и Хризостома. Достал лампадного масла.

17/III-81. Лекция. Эсхил, Софокл и философы. Был у Е.А.

18/III-81. Был у Е.А. Занятия в Ростокине[247].

19/III-81. Готовился к лекции о Сократе. Был у Е.А. Довольно много времени потратил на магазины.

20/III-81. Сегодня крещена раба Божия Елизавета, моя пятая крестница. (Галина[248], Виссарион, Анна [249], Екатерина [250], Елизавета.)

О. Сергий пришел вовремя. Сначала мы долго служили молебен с водоосвящением, а только затем было совершено таинство крещения. До купели Лиза вела себя замечательно (сидела у меня на руках тихо и безмолвно), а в купели заорала. Т. о. квартира освящена, Лиза крещена.

Пете сегодня дали яблоко. Диатез сразу усилился. Вероятно, надо пригласить Н.Ив. Знаменскую. Его нельзя оставить с открытыми руками ни на минуту – он сразу начинает драть лицо ногтями, а ногти у него очень острые.

Устал. Болит зуб, а заниматься им времени нет. NB: о. Александр Чарский умер после какой-то операции в октябре минувшего года.

21/III-81. Был у Е.А. Хозяйственные дела. На всенощной был в соборе. Пришел с работы во время Канона. Хорошо, хоть успел приложиться к св. Евангелию. Помазывал св. елеем еп. Илиан; Святейший[251] вышел по отпусте на утрени, благословил и сказал несколько слов. <…>

22/III-81. Неделя св. Георгия Паламы. День памяти сорока мучеников. Ранняя в ц. Ризоположения. Был в Наташине, консультировал диакона по латинскому языку. Виделся с о. Сергием, а затем у Алявдиных. «Жаворонки». Там были Виссарий, Лена и Лиза.

23/III-81. Был у Е.А. Виделся там с Ел. Вас.

24/III-81. Был у Е.А. вместе с Наташей. В 13^00 лекция о Еврипиде. Беседовал с Юлией Арзамасцевой. Альес сегодня спросил у меня, не хотел бы я прочитать цикл лекций в Таллинне.

25/III-81. Сегодня были в детской поликлинике. Обстановка ужасная! Хорошо, что погода была теплая и солнечная, и я с Петей ждал очереди на улице. Рук врачи не моют вообще. Ребенка, в сущности, не смотрели, а времени затратили 2,5 часа.

26/III-81. Заседание кафедры. До этого был у Е.А. <…>

27/III-81. Лекция о Платоне. Был в Наташине у диакона. Виделся с о. Сергием и его дочкой Олей. По дороге домой зашел к Е.А.

28/III-81. Всенощная под крестопоклонную неделю в ц. Ризоположения. Пришел во время третьей песни Канона. Стоял хорошо.

29/III-81. Крестопоклонная неделя. Утром ходил за кефиром (помогал вносить ящики), а затем был на обедне в Донском. Хором здесь управляет диакон Иоанн Сергеевич, удивительно теплой веры человек. Он был послушником Даниловского монастыря, а диаконом стал недавно, года три назад. Здесь только управляет хором, а служит часто вместе с Патриархом. Видно, Святейший его ценит.

<…>

2/IV-81. Наконец получил пылесос из ремонта. Был в Исторической библиотеке, а затем у Е.А.

3/IV-81. Лекция de Alexandro Magno[252]. Потом у Е.А. Когда вернулся домой, встретил Наташу с коляской и А.Бодэ, который, конечно, начал свои обычные нападки на Православную Ц. в России и православие как таковое.

4/IV-81. Утром был у Е.А. Виделся с Ел. Вас. <…> Оказывается, о. Федора переводят на новый приход, как говорят, лучший, но и он сам, и Люба, и прихожане горюют. <…> Новый приход у о. Федора: п/о Муром (Белгородской обл.), а дом прямо в ограде. Это 30 км автобусом от города.

5/IV-81. Неделя четвертая, преп. Иоанна Лествичника. Ц. Ризоположения. Ранняя. Вошел во время пения Херувимской.

6/IV-81. На всенощной был в Новодевичьем. Вошел только во время пения полиелейных стихов. Митрополита не было.

7/IV-81. На поздней обедне был в ц. Ризоположения. Служил митрополит Алексий (Ридигер). По кинонике[253] проповедовал о. Василий[254], а владыка сказал несколько слов по отпусте. Вышел из храма без десяти час, а в 13 – лекция. Хорошо, что подвернулось такси, и я успел за 1 рубль денег.

9/IV-81. Был в Кратове. Отвозил туда продукты, которые сумел купить. Проводил о. Виктора на почту.

10/IV-81. Акафист. Был на утрени в ц. Ризоположения. Молящихся было не очень много, но служба, доходящая до глубины души.

11/IV-81. У Е.А. бываю каждый день.

12/IV-81. Пятая неделя преп. Марии Египетской. Утром ходил на кухню[255]. Затем поехал в Антиохийское подворье, где первая литургия начинается позже, чем в других храмах, в 8 часов утра. Затем молебен с водосвятием. Приложился к чудотворной иконе «Нечаянной радости».

Встречал на вокзале Т.М.[256], возвратившуюся из Калитвы [257].

Днем у нас был Юнц, который в 11^00 был с Бодэ в костеле. NB: ненависть к православию привела Бодэ в костел. Нечто подобное бывало в дворянской среде в XIX веке. В общем, любопытное, но довольно типичное явление. <…>

14/IV-81. Память преп. Марии Египтяныни. Был в Кратове на именинах у М.Б. Рука у нее лучше. Евд. Ник. была. Молебен. О. Виктор и М.Б. сделали нам подарки: Наташе – ткань на платье, а мне – портфель.

<…>

18/IV-81. На всенощной был в ц. Ризоположения. Отпустил студентов раньше положенного[258] и поэтому успел к концу вечерни.

19/IV-81. Вход Господень в Иерусалим. Обедня в Донском монастыре. Исповедовался и приобщался св. Тайн.

21/IV-81. Великий Вторник. Был в Кратове. Отвозил продукты, которые сумел купить, в частности несоленое масло. В настоящее время это редкость.

В ОВЦС вместо митрополита Ювеналия назначен влад. Филарет (Вахромеев). Предполагают, что вскоре Ювеналий будет переведен в Одессу, Филарет – в Ленинград, а Антоний – на покой. Владыка Сергий из Одессы станет Крутицким.

23/IV-81. Великий Четверг. Был на обедне в ц. Ризоположения. Затем – на заседании кафедры, а в 18 ч. – в Донском на утрени с чтением 12-ти евангелий св. Страстей Христовых. Собирался, правда, в Ризоположенский храм, но т. к. там столкнулся с В. (бывшим мужем Оли Колокольцовой), чтобы с ним не разговаривать, пошел в Донской и не пожалел. Народу там было не очень много. Служба не парадная, но благодатная. Приложился к гробнице Святейшего[259].

24/IV-81. Утром – лекция, поэтому на часах не был. 14^00. Вечерня с выносом св. плащаницы (в Донском эта служба началась в 12^00 и к двум уже закончилась). 18^00. Утреня Великой Субботы. Погребение – обе службы в ц. Ризоположения. Между служб был у Е.А. Там была Ел. Вас., в слезах (у них погиб попугай Рокко – mortuus est passer[260] etc.). <…>

25/IV-81. На обедне не был. Освящал куличи (о. Василий). Затем был у Е.А. Оттуда поспешил на работу. Из института вышел в 19^30.

28/IV-81. Был в Кратове.

30/IV-81. Вышел из дому за кефиром для младенца очень рано, т. к. собирался в храм, но по дороге почувствовал себя плохо, вернулся домой, лег и пролежал до трех часов дня аки труп.

11/IV-1988 года. Сделав эту запись, я действительно заболел и мучился как minimum три года. Многое изменилось за эти годы. Петя, которому 30.IV.81 было полгода, учится в первом классе, Елена Александровна умерла 16.X.85 года в 10^07 утра, а 18.IV.87 в Страстную Субботу приблизительно в 12^45 дня скончался от рака поджелудочной железы отец. Почти год прошел с этого дня. Семь лет не делал я, как теперь вижу, дневниковых записей. Многое изменилось. Fugaces labuntur anni[261] и всё больше дает знать о себе invida aetas [262]. Нет времени так часто посещать церковные службы, как это я делал ранее, но зато гораздо чаще бывает в церкви мама. Об отце, его жизни и смерти рассказ будет особый, а здесь – просто дневник, в котором м. б. хоть сколько-нибудь отразится fuga temporum[263].

Что было в последние дни…

6/IV. Вчера отдал в ОВИР[264] документы для поездки во Францию летом этого года. Сегодня утром был в Фонде культуры (долгий разговор о том, чту надо бы делать). Потом поехал к отцу на могилу, где надо было укрепить ограду из камней, собранных мною в переулках Остоженки, где прошло его детство. Потом был в Кузьминках у мамы и после обеда поехал на вечерние занятия. <…>

7/IV. Утром был в ГМИИ[265] по делам Фонда культуры. Потом сел в 16-й троллейбус, доехал до Калитниковского кладбища, оттуда вернулся в институт, после занятий опять на Калитниковское кладбище. Слушал 12 Евангелий. Здесь же была мама.

8/IV. Утром был дома. Звонил по поводу Тита Ливия[266] редактору. Работа сделана, ее хвалят, а договор до сих пор не заключен. Боюсь, что книга выйдет под именем Н.Боданской, которая отказалась от работы. Договор был заключен с ней (на I–X, XXI–XXX кн.) и до сих пор не расторгнут, а я прокомментировал VI–X, работая ночами etc. Мне говорят: «Вы совершили научный подвиг». Лучше бы уладили дела с договором.

Вечером был в ц. Всех Скорбящих на Калитниковском кладбище – на выносе плащаницы и погребении Спасителя. Нес хоругвь во время крестного хода. Мама была тоже.

9/IV. Петя сильно кашлял и поэтому не пошел в школу. К 12^30 мы поехали с ним в Калитники, святить куличи, встретили по дороге на Нижегородской улице Нину Мих. Пашаеву. С ней дошли до отцовской могилы, а потом подошли к могиле ее мужа. Тем временем приехала мама. Я пошел, встал в очередь в храм, т. к. боялись дождя и святили куличи в храме, очередь тянулась через всё кладбище. В это время мама с Петей сажали бархатцы на могиле. Петя был в голубой куртке и красной шапочке. Пришел Алешка[267] (для Пети – дядя Алеша), мой троюродный брат. Вместе все были в храме, прикладывались к плащанице, оттуда они все поехали в Кузьминки, а я – в институт.

Пете к Пасхе был обещан подарок: кляссер для марок, а их нигде нет (дефицит! У нас всегда что-то бывает в дефиците: гречневая крупа, женские колготки etc.). С трудом купил три маленьких кляссера.

<…>

[10/IV.] Мы с мамой ушли в церковь к 10^30 вечера. Во время крестного хода я, как обычно, нес хоругвь, мама шла с певчими, т. к. хором здесь управляет Ник. Мышкин (сын Ли Ши, переводчика, работавшего в «Прогрессе»). Колю я знаю давно, с тех пор, когда он был студентом, и я в их училище переводил латинские тексты исполняемых студентами произведений для того, чтобы они поняли, о чем говорится в исполняемых ими сочинениях[268].

Пасхальная ночь – всегда нечто неповторимое. Об этом написано много, м. б. когда-нибудь напишу об этом и я[269]. После службы пошли к отцу на могилу, где долго стояли в темноте у березы; домой (в Кузьминки) приехали на такси, нас встретила Наташа, с которой мы разговелись, и я тут же лег спать, т. к. страшно устал, последние дни почти ничего не ел и к тому же плохо себя чувствовал.

Утром поехали в Калитники – Наташа, Варя, Петя и я. Петя бывал здесь не раз, а Наташа была сегодня впервые.

Папа. Папа. В прошлом году, в самый день твоей смерти, когда ты в своем синем мундире лежал у себя на кровати, я, христосуясь с мамой на паперти ц. Успения в Вешняках, сказал: «Сегодня я потерял не отца, а друга». Когда мне бывает плохо, я всегда спешу сюда, на твою могилу и плачу и стою на коленях, сколько хочу. Сейчас ее украшает обычный металлический крест, и нет для тебя украшения лучше. Но об отце, о его жизни, смерти и похоронах я напишу особо.

Из Калитников поехали в Новодевичий. Здесь пусто, т. к. пускают только по пропускам. Лишь у входа множество милиционеров и небольшая толпа желающих попасть на кладбище, по которому водят за 1 р. с человека экскурсантов, которых очень мало, т. к. экскурсии эти заказываются заранее. Пусто здесь и потому, что теперь хоронить тут запрещено; я хочу сказать, что запрещено хоронить детей в родительские могилы et voilа родители нынешнего поколения похоронены уже на других кладбищах, – на могилы дедов и прадедов ходят люди редко, а к телам Суслова, Алиева, Тихонова и других членов Политбюро эпохи Л.И.Брежнева вообще никто не ходит. Это же можно сказать о бывших министрах и других не вошедших в историю персонажах, которые некогда были фигурами.

Обидно, что бабушка, дед Ник. Ив., дядя Тиша, Лена, тетя Маруся, Дедя с Бадей[270] и все Чистяковы, т. е. Петр Егорович с Евдокией Семеновной, Георгий Петрович с бабой Катей и Вера Петровна похоронены здесь.

Обедали в Кузьминках. Были: Алявдины (кроме Лизы, которую Виссарий привозил сюда вчера, в Страстную Субботу; они играли с Петей), Тат. Гребенникова и Галя Чаленко, мамина ученица, ставшая на днях ее крестницей. Это первая мамина крестница и поэтому мама ею очень гордится. Вечером мы уехали в Ясенево.

11/IV. Из вчерашних разговоров вспомнилось, что в пасхальную ночь на TV показали патриарха Пимена прямо из Богоявленского собора и его «Христос воскресе!» могли слышать те, у кого был включен телевизор. Беседа с патриархом (почти на всю страницу) была опубликована в «Известиях» два дня назад. Отношение властей к религии и Церкви за годы, прошедшие после смерти Брежнева, Андропова и Черненко, изменилось, но не знаю, насколько это серьезно и боюсь, что после того, как 1000-летие крещения Руси будет отпраздновано с помпой в Большом театре, отношения с властями снова станут такими, как были в предшествующий период. Боюсь, но, дай Бог, зря.

Сегодня Петя с одноклассниками и я вместе с ними, и мама были в Музее палеонтологии, который открыт почему-то только для экскурсий. Петя сказал: «Экспонатов настолько много, что всё как-то плохо запомнилось». Те музеи, где он бывал раньше, такого впечатления не производили на него. Про этот же музей надо сказать, что он не только богат своими коллекциями, но, главное, роскошно выстроен.

12/IV. Был на кладбище. Принес на могилу довольно много земли и засыпал канавку слева от могилы. Вечером – у Нины Мих. Вечер по поводу пасхальных дней.

15/IV. Вчера провел на кладбище несколько часов, сегодня – просто хандрю. Трудно собраться с силами и взяться за работу. С того момента, как я сдал Ливия, прошел почти месяц; за это время я не написал ни строчки, работаю только со студентами: с одной группой читаю Тибулла и Проперция по своей книжке[271], с другой – Овидия (Daedalus interea…)[272] по учебнику Козаржевского [273]. C’est tout. А надо бы поработать над записками о детстве: я застал то поколение, сформировавшееся и ставшее взрослым до 1917 года, которое теперь уже полностью ушло в прошлое. Это были совсем другие, нежели мы, люди. Тетя Оля, Борис Эдуардович Шпринк, Анна Петровна Фёдорова и др.

Что отличало их как от нас, так и от тех поколений, представителей которых надо, наверное, назвать детьми семнадцатого года (Анна Ал-дровна и Як. Ал. Фёдоровы, сестры Яновские и др.)? Думаю, что прежде всего щедрость: все они, не задумываясь о том, что надо что-то оставить для себя «про запас» на черный день, дарили всё, что у них было: вещи, деньги, силы, знания… Это было поколение христиан вне зависимости от того, верующими считали они себя сами или неверующими. Так, например, Б.Э.Шпринк всегда подчеркивал то, что он придерживается атеистических убеждений, но при этом во всех своих поступках он был подлинным христианином. Не случайно же апостол Иаков говорит об оправдании делами[274]. Мне кажется, что представителям этого поколения, выросшим в эпоху бурного расцвета как естественных наук, так и техники, самой историей было уготовано по-возрожденчески негативно относиться к любым формам традиционного мышления, а в том числе и к вере в Бога – она казалась им архаической и уже отжившей свое формой философии. Именно так говорил о религии Б.Э.Шпринк. При этом все они были воспитаны верующими родителями и дедами, а поэтому сами «по делам их» были христианами, причем в лучшем смысле этого слова[275].

После записи, сделанной 30.IV.81, прошло семь лет. Брежнев, про которого в последние годы его жизни говорили «Брежнев умер, но тело его живет», в конце концов скончался. По TV вся страна видела, как его гроб не опустили, а с грохотом уронили в могилу. Его сменил Андропов, ставший вначале наводить железную дисциплину: людей среди бела дня хватали на улицах, в магазинах и даже в кино прямо во время сеансов и проверяли, почему они не на работе. Это продолжалось до конца января 83 г., когда «сам» вдруг понял, насколько смешно выглядит эта охота, и осудил ее лично.

До августа Андропов появлялся на людях, хотя было видно, что с каждым днем он дряхлеет, затем он стал управлять нами, как тогда говорили, «из-за занавески» подобно тому, как делал это Гудвин великий и ужасный из сказки А.Волкова[276]. В начале февраля мы с мамой встретились у тети Маруси[277]; мама, пришедшая, кажется, из университета, сказала, что говорят, будто Андропов в реанимации. Дня через два примерно, в полдень мы заметили, что по радио вместо обычных программ передают одну классическую музыку и поняли, что слух подтвердился. Затем (ближе к вечеру) последовало официальное сообщение, повсюду вывесили траурные флаги, и был повторен, причем в деталях, «чин погребения вождя», уже известный нам по похоронам Брежнева. Начался год правления К.У.Черненко, который сначала выступал с речами, потом исчез, появился во время выборов, поддерживаемый с обеих сторон санитарами, и вскоре умер. Иностранное радио назвало его «веселым полутрупом», а Горбачёв, выступая на каком-то собрании, недели за две до его смерти, сказал про своего предшественника, что тот является «подлинной душой Политбюро». По этому поводу отец, не дожидаясь встречи со мною, прямо по телефону, заметил: «еле-еле душа в теле».

Ритуал похорон был всё тот же, но в скомканном виде. Через месяц состоялся апрельский пленум ЦК, на котором, как теперь говорят, был определен новый курс, но тогда это было как-то незаметно. Я задумался об этом только через год, когда после публикаций в «Литературной России» и в «Огоньке» в апреле 1986 г. были напечатаны стихи Н.С.Гумилёва. Сначала, правда, мы думали, что это лишь дань юбилею (100-летию со дня рождения), но потом стало ясно, что Гумилёв, действительно, разрешен. Тем не менее, лекцию о его творчестве, которую я читал у нас в институте 21.XI.86 г., партком пытался было запретить, однако через три месяца тот же Спромолот, который испугался моей лекции, назвал ее на заседании ректората образцовой.

После этого события, которое опять-таки было понято сначала так, что Раиса Горбачёва любит Гумилёва и поэтому потребовала его напечатать, стали печататься В.Ходасевич, В.Набоков, Платонов, Замятин и др. Были напечатаны «Собачье сердце» и «Багровый остров» Булгакова. Началась либерализация, но даже теперь, в апреле 1988 г., какова будет ее судьба, пока неясно. Среди моих знакомых больше пессимистов: как кончилась «оттепель» после XX съезда, так кончится и нынешняя, – говорят они. Но я все-таки надеюсь на лучшее, несмотря на то, что темные силы еще очень сильны.

16/IV. Вчера вечером был на утрени (это последняя пасхальная утреня в нынешнем году!) в ц. Всех Скорбящих на Калитниковском кладбище, потом – у отца на могиле.

Интересно было бы проследить, как изменилось отношение газет к 1000-летию крещения Руси, которое будет отмечаться летом сего года. Во времена Андропова и Черненко там можно было найти только бранные слова в адрес 1000-летия и призывы усилить в связи с этим атеистическую пропаганду, бдительность etc. Затем пресса перестала интересоваться этим событием, хотя кто-то из «атеистов» и тявкнул на Д.С.Лихачёва, призвавшего общественность страны отметить эту дату как 1000-летие русской культуры и письменности. Появилось несколько статей о том, что на Руси и до крещения была культура, более того, крещение нанесло удар по древнерусской языческой культуре, которая будто бы имела и письменность, и эпос и что-то еще, но всё это погибло в результате христианизации. Все эти публикации были крайне примитивны.

С лета минувшего года настал, если можно так выразиться, третий этап в отношении властей к тысячелетию. Стали печататься интервью с архиереями, статьи о том, как восстанавливается Даниловский монастырь; Церкви были отданы Оптина пустынь и Толга; наконец теперь, в апреле, дня за два до Пасхи в «Известиях» было опубликовано большое интервью с Патриархом, снабженное его портретом в клобуке и с панагией.

<…>

19/IV. Вчера исполнился год со дня смерти отца. В церкви: мама, тетя Марина, Наташа, Т.В.Голубцова и я. Спасибо певчим, Ник. Мышкину с его хором и братии, мальчикам-алтарникам, которые относятся к нам как к родным. На кладбище у могилы собрались Ир. Павл. [Кочемарова], Ек. Зампелова, А.В.Елинер, Ветровы, Д.Н.Морозов, А.Я.Иванов, Гуревич, Лернер и Нат. Ник. Луцкая, которая вообще удивительно много помогла нам. Дома было в течение дня 30 человек (Ямпольский, Шиуков, Штода и др.). Штода высказал свои мысли о пользе изучения древних языков в классической гимназии. Здраво. Отмечу, что даже странно слышать такие речи из уст деревенского мужика, которым он всё же остался, несмотря на погоны генерал-лейтенанта. В целом, очень тяжелый день во всех отношениях. Сегодня – Радоница, еду к обедне в Калитники.

Были с мамой у поздней обедни и на панихиде. Цветы, которые вчера принесли те, кто был не на кладбище, а у нас дома, мама передала в алтарь. Потом выпили кофе в кафэ универсама «Таганский». Народу было как в храме, так и на кладбище – много, но не так, как на Пасху. Радоницу сейчас знают главным образом старые люди, а потом у большинства это – рабочий день.

Вчера В.М.Лернер принес несколько фотографий школьного времени. На двух или трех отец есть, но там, где снят Союз воинствующих безбожников, его нет.

20/IV. Разговаривал по телефону с Е. Серг. Голубцовой. Она предлагает мне на три года идти к ним в докторантуру. Не знаю, во-первых, отпустят ли меня из института, а, во-вторых, боюсь, что «свобода» приведет к тому, что я буду слишком много заниматься домашними делами и т. п., а работу всякий раз откладывать на завтра. В 16^00 читал (во второй раз после перерыва) лекцию в Консерватории, вечером – на анг/веч. Со второй группой больше говорил, чем читал «Пигмалиона»[278].

21/IV. Утром в Кузьминках занимался с О. Ник. Маминой, аспиранткой из Свердловска, которая написала работу о Сидонии Апполинарии. Потом – в институте продолжил чтение «Икара», начал Tu ne quaesieris[279], но этой группе, как я уже писал, плохо даются стихи. Вечером немного погулял с Петей и Наташей по роще в Ясеневе и очень рано лег спать, устал. Усталость чисто физическая и сплин (депрессия, как говорит Любовь Юрьевна) составляют сейчас мое «я». Это ужасно, т. к. ни энергичности, т. е. желания что-то делать, ни сил (возможности делать это) нет.

«Вот, живу и ничего не делаю»[280], – как говорит Гумилёв. Т. е. делаю только самое необходимое – занимаюсь со студентами.

Последние дни дают знать о себе и головные боли, которых я давно не испытывал.

22/IV-88. В ноябре 87 года сняли Ельцина, причем в газете опубликовали выступления всех, кто его ругал (а были это исключительно люди брежневской генерации), а того выступления на пленуме ЦК, за которое его сняли, так и не напечатали. По рукам стал ходить текст, но, как говорят, апокрифический. Главным противником Ельцина был Лигачёв, который считается защитником командного стиля в руководстве. На этом, как решили многие, Перестройка закончилась. Затем, в феврале-марте в самых разных газетах (а до этого – в большинстве журналов) стали появляться резко направленные против Сталина публикации, были напечатаны две или три большие статьи о Берии, вышел фильм «Холодное лето 53 года».

В ответ на всё это 13.III в «Советской России» в форме письма в редакцию была напечатана на всю страницу статья, подписанная именем какой-то Нины Андреевой; она содержала апологию Сталина и громила всех тех, кто говорит о Сталине правду, ибо этим он оплевывает историю своей родины. Статья, как говорят, до напечатания прошла через секретариат Е.К.Лигачёва и была им рекомендована к печати, а затем представлена редакторам периферийных газет со словами: «Вот как надо писать!» Прошло недели две, «Правда» ответила Н.Андреевой в академическом стиле, другие газеты, особенно Г.Попов и А.Гельман в «Советской культуре», – очень резко, но чрезвычайно серьезно и, как говорят, Лигачёв получил выговор; сейчас он не появляется в газетах и по TV.

Относительно этой истории рассказывают и следующее: статья Н.Андреевой и последовавшее за ней выступление Лигачёва перед редакторами имели место, пока М.С.[Горбачёв] был в Югославии; когда же он вернулся, то Политбюро осудило Лигачёва, но в отсутствие последнего: он в это время был в Вологде и знакомился с народными промыслами.

Лигачёв – типичный работник аппарата, главный метод работы которого – окрик. Рассказывают, что в школе он был двоечником, а в 60-е годы зарекомендовал себя как поклонник Сталина. Свою миссию он понимает примерно так: ни слова правды не должно просачиваться в печать, все решения должны приниматься наверху и в глубокой тайне, затем «спускаться» по инстанциям и т. д. Гумилёв, Платонов, Набоков и Пастернак – народу не нужны; тот, кто печатает их, – враг. Главная же его задача заключается в том, чтобы сохранить бюрократический аппарат и административно-командные методы управления. Он гораздо грамотнее Суслова, и м. б. почти грамотен, но не выглядит, как жрец. Суслов же был «верховным жрецом» той системы, в которой он варился.

25/IV. Вчера у нас был А.Ю.Бодэ, чьи посещения всегда очень утомительны. Наташа наказала Петю за плохое поведение и спрятала всё Lego и марки, в том числе тот альбом, который я подарил ему накануне.

Надо написать две статьи: первую – о значении классического образования для современной высшей школы, вторую (о которой я уже давно заявил) – о языке философской поэзии[281]. Кроме того, в мае надо прочитать лекцию «Античная поэзия и человек XX века» и совместно с Фондом культуры и ГМИИ провести круглый стол «Наука об эстетическом воспитании школьника»… Вот какие научные и общественные занятия я должен завершить до конца года.

26/IV. Сегодня l’esprit poйtique[282] овладел мною, и я в письме к Ginette[283] подробно описал холод, дождь и снег, в последние дни так испортившие le temps d’avril[284]. Написал, как я жду le printemps vrai avec son soleil et sa brise chaude et caressante[285] и закончил цитатой из собств. стихов: «Смелей подбрасывай, мой друг…» etc.

27/IV. Были с мамой на даче. Стоит холодная погода, то и дело начинается снег.

28/IV. Заметил, что стал чувствовать себя гораздо лучше, чем всё это время. Петя получил «5» за русский язык, и поэтому Наташа вернула ему марки, отобранные несколько дней назад за беспорядок в комнате. Я же не могу назвать себя ревнителем строгих мер в воспитании.

29/IV. Утром был в издательстве. Получил XXII–XXX кн. Ливия в переводе М.Е.Сергеенко. Сдать готовую работу надо к началу сентября. Что же касается договора на VI–X кн., то он до сих пор не заключен. Затем был в СФК[286] по поводу того круглого стола, который состоится 20.V: «Ученые об эстетическом воспитании в школе». Когда я был школьником, классный час у нас в классе проходил в тот самый день, когда бывали занятия в музее. Директор его И.А.Антонова написала письмо в школу, где просила о том, чтобы меня отпускали на занятия, а Л.А.Лясковская взяла это письмо и порвала. Вот как смотрели на эстетическое воспитание в 60-е годы.

30/IV-88. Сегодня утром читал со студентами «Метаморфозы», у каждой ученицы был свой текст (Pyramus, Pigmalion, Orpheus, Aurea aetas и превращение ликийцев в лягушек)[287], а у Нат. Васильевой [288] – гибель Лаокоонта из второй песни «Энеиды». Такие занятия чрезвычайно полезны; что же касается грамматики, то она на этом материале великолепно повторяется.

Потом поехал в Калитники. Убрал могилу. Какая-то старушка отдала мне остатки серебряной краски, которой я покрасил заржавевшие кресты на тех соседних могилах, куда никто не приходит. Заехал за чемоданом в Кузьминки и теперь еду на дачу, где мама и Варя находятся со вчерашнего дня, а Наташа с Петей должны приехать из Ясенева после третьего урока.

Вчера Горбачёв принял патриарха Пимена и членов Синода (обоих Филаретов, Ювеналия, Алексия и Сергия с Владимиром; почему-то не было Питирима). Подобного этому событию за семьдесят лет истории не было; но что это: поворот или spectaculum? О встрече этой сообщено во всех газетах, что же касается самой речи Горбачёва, то она звучит вполне по-европейски. Вчера в «Правде», которую раскупили во всех киосках мгновенно, была статья о Тухачевском и др., где говорилась главным образом не о том, что они невиновны, а о том, каков был характер обвинений, о чем раньше старались умалчивать.

Чешский социолог, с которым последние дни работала Наташа, сказал: «Такие статьи у нас были возможны только двадцать лет назад, id est in 1968 AD». NB!

3/V. Три дня провели на даче с мамой, Петей, Наташей и Варей.

6/V. У меня день Ангела. Дома вечером никого не было, кроме мамы. Утром мы с ней были в Калитниках на литургии, молебне и панихиде, вечером она приехала в Ясенево. На папиной могиле посадили примулы и немного привели в порядок могилку, которая находится рядом с нашей. Служба была очень хороша. Причт поднес мне в подарок книгу о памятниках архитектуры Украины и Молдавии, все подходили ко мне с поздравлениями etc.

9/V. Что меня очень огорчает, так это характер Пети. Его избалованность и нервозность. Нервозность естественна, т. к. для своих семи с половиной лет он очень высок ростом и развит психически: он уже прочитал «Детей капитана Гранта» и «Таинственный остров», а теперь читает «Остров сокровищ» Стивенсона. Страшно то, что со временем нервозность может и не пройти, а усугубиться. <…>

За последнее время я сильно похудел, и очень болит сустав в локте правой руки. Всё это не может не беспокоить.

25/V. Вчера утром (в 6 ч.) умер А.Ф.Лосев. Накануне я виделся с Азой Алибековной[289], и ничто не предвещало конца. 24-го весь день был в СФК и поэтому узнал о его смерти только поздно вечером от Наташи, когда вернулся домой.

Утром 26-го приехал на Арбат. А.Ф. лежал в гробу в большой комнате под иконами. А.А. дала мне псалтырь и сказала: «Егор, почитай». Так, сменяя друг друга, все мы читали псалтырь вплоть до выноса. Вечером в 21 ч. началось отпевание; служил о. Владимир Воробьёв, какой-то знакомый мне (но не знаю его имени) батюшка и о. диакон Валентин Асмус. Служба продолжалась долее двух часов. Я ушел от Лосевых после 12 ночи, а рано утром снова был у них. Часов в 10 пришел о. Александр Салтыков, мы прервали чтение псалтыри и стали служить панихиду. Затем в 11 с пением «Святый Боже» А.Ф. вынесли из квартиры и понесли в машину.

На Ваганьковском ждало довольно много народа, о. Владимир Воробьёв и Асмус. Литию служили близ могилы. Затем довольно долго пришлось держать гроб на руках, т. к. куда-то ушли могильщики. А.А. по просьбе А.Ф. хотела, чтобы над его гробом не было речей, но все-таки И.Нахов, Ю.Давыдов, Н.Чистякова (из Ленинграда) и Зелинский стали говорить. После похорон поехали в ресторан «Арбатский», т. к. квартира не могла вместить всех. Я ушел с поминок довольно быстро на занятия.

28/V. Сегодня Троицкая родительская суббота. Утром был в Калит-никах, в ц. и на папиной могиле. Затем поехал к Азе Алибековне. Отвез ей просфору, березовые ветки. Она вспомнила, что в последние дни жизни А.Ф. всё подсчитывал, скоро ли будет Духов день, который он особенно почитал. С Арбата пошел на работу, а вечером поехал на дачу.

29/V. Троица. У нас на даче Гриша, Нина, Кирюша[290] и тетя Таня Гребенникова.

1/VI. Девятый день со дня кончины А.Ф. В 2 ч. дня панихида на могиле, служили о. Владимир Воробьёв, Александр Салтыков и Асмус. Виделся с Лид. Анат. Фрейберг. После панихиды – на Арбате, поминки…

2/VI. Был у А.А. Сегодня утром в ИМЛИ[291] было заседание, посвященное 1000-летию крещения Руси. Я там не был. Аза Алибековна прочитала слово Алексея Фед. о св. Кирилле и Мефодии и затем сама сказала о месте веры в жизни ученого. Как выразился выступавший потом здесь митрополит Филарет (Вахромеев), «после той проповеди, которую сказала Аза Алибековна, мне трудно говорить»[292]…

2/V-92. Опять не делал записей несколько лет[293].

Приложение 1

[Бокщаниниана]

1. Молодежь, вот Виппер![294]

2. Сократ сам виноват, что его приговорили к смертной казни. Он себя так нагло вел. Когда у него спросили, какого наказания он заслуживает, он ответил: «Обеда в Ареопаге». Это всё равно, что у нас судили бы преступника, и он сказал бы, что заслуживает ордена Ленина. Ну, конечно, ему бы еще пять лет подкинули.

3. Ареопаг – это вроде Президиума Верховного Совета.

4. Кто такие Гармодий и Аристогитон?[295]

– Не знаю.

– Как, Вы не помните, кто такие Гармодий и Аристогитон? Он не помнит, кто такие Гармодий и Аристогитон! Идите читать Коровкина![296]

5. Вы устроили с подружкой на моей лекции возню. Ваша фамилия!

– Гей.

– Как?

– Григорий, Елена, И краткое.

– Что?

– «Гей, славяне» без славян.

– Я Вас не про славян спрашиваю!

6. Не употребляйте выражение «блат», ибо оно означает: «ближние люди администрации тюрьмы».[297]

7. Не употребляйте выражение «служить на флоте». Флот – это сумма кораблей, а служить на сумме не представляется возможным.

8. [Виктор Чистяков, якобы являющийся родственником Е.Ч., был приглашен к нему домой вместе с Ан. Георг. и пародировал его лекцию.]

Молодой человек! Ваш родственник вел себя некорректно.

9. [Корсунский сдает экзамен.]

Молодой человек! Что Вы всё о генезисе да о генезисе. Я Вас о доминате спрашиваю[298].

10. [На столе в коридоре сидит студент.]

Молодой человек! Даже будучи и. о. заведующего кафедрой я не позволяю себе сидеть на столе, даже в своем кабинете.

11. [Из выступления на митинге, посвященном XXIV съезду КПСС: ][299]

Студенты позволяют себе сидеть в метро, в то время как почтенные старые люди стоят рядом с ними.

12. Ирина Федоровна![300] Бойтесь ангины, она тяжело отражается на здоровье.

13. Молодые люди! Есть всего три произведения, которые можно читать сколько угодно раз: «Война и мир» Льва Толстого, «Тихий Дон» и трилогия Симонова[301].

14. [Путешествие в Индию, в город Махабалипурам. В храме Шивы, указуя на лингам статуи Шивы: ] ὁ φαλλός!

15. О спутник, возвести Лакедемону,

Что здесь лежим мы, верные закону[302].

16. Почему здесь нет писсуаров? Пойдите в учебную часть к Ие Леонидовне Маяк[303] и скажите, что здесь нет писсуаров.

17. Роулинсон[304] был направлен на Восток с миссией резко враждебной нашему государству: он был английским разведчиком и делал там то, что творят теперь во Вьетнаме «зеленые береты» и агенты ЦРУ.

18. Тамара Михайловна[305], кто это шуршит книгами?

– Это A.R.D.[306].

– Да, это человек надежный.

19. [Редактируя книгу Куна «Древнегреческие мифы»:]

Я не могу передавать многие мифы текстуально. У меня, например, две внучки, они должны воспитываться целомудренными. Я сам, молодежь, был воспитан целомудренным мальчиком и потерял невинность только в постели с законной супругой, и то сопротивляясь при этом.

20. [Перед автопортретом К.Брюллова:]

Илья Ефимович Репин![307]

21. Молодые люди! Я читаю газеты с 1911 года. [Смех.] Не смейтесь, молодежь! Я никогда не говорю неправды.

22. [Ольга Ивановна[308], Ия Леонидовна и Анатолий Георгиевич экзаменуют на комиссии студента-классика.]

И.Л. Кого из киников Вы знаете?

Студ. Диогена.

Бокщ. Диоген Лаэртский![309]

23. Ольга Ив. А если мы обратимся к сочинениям Плотина…

Ан. Георг. Не Плотина, а Пла-то-на!!

24. Диоген занимался онанизмом, чем безвозвратно подорвал свою потенцию.

25. Молодежь! Вы страдаете мастурбациями? Мастурбации вредно влияют на здоровье. Прочтите «Исповедь» Руссо и вы поймете тогда весь вред этого порока.

26. Произносить слово Тацит с ударением на последнем слоге – это всё равно, что писать мою фамилию с маленькой буквы.

27. [Студенты сидят на семинаре Ольги Ивановны, а в дверях стоит Ан. Георг.:]

Картина «Не ждали».

28. [На экзамене.]

Пакистан основан в 1947 году, и до этой даты я ничего не хочу слышать об этом государстве[310].

29. [А.И.Широков[311] о выступлении Ан. Георг.:]

Хорошо говорил доцент в сером костюме!

30. [На субботнике:]

Молодежь! Дайте мне лом, я буду работать ломом!

31. Молодые люди! Цицерон в Древнем Риме не всегда писался Cicero: «Литературные памятники» дают нам иное чтение – Ciceronis![312]

32. Никогда, молодежь, не употребляйте выражение «правду-матку»: здесь намек на половые органы женщины.

33. [По приезде в Рим, находясь в соборе св. Петра перед статуей Микеланджело «Пиэта», обращаясь к собравшимся туристам:]

Мадонна подестб![313]

34. Плютарх!

35. Знаете ли вы, молодежь, как мою жену обманули в Александрии? Она пошла купить картофель, а ей в кошелку наложили апельсинов, а сверху – всего несколько картофелин[314].

36. [О Пикусе[315]:]

Откуда у этого еврея такая звучная латинская фамилия?[316]

37. Понимаете ли, молодые люди, Грабарь-Пассек перевел всего Пиндбра[317].

38. Между устрицами и остръцами, молодежь, существует значительная разница. Употреблять в пищу острицы не представляется возможным[318].

39. Rex, Regis, femininum[319].

40. [Из-за болезни проф. Сапрыкина[320] экзамен по истории Средних веков принимает проф. Бокщанин. Билет: 1. Гугенотские войны; 2. Развитие естествознания в XV веке.]

– Молодой человек, по первому вопросу скажите мне только, какая разница между гугенотами и готтентотами.

– …

– Кого Вы знаете из астрономов XV века?

– Коперника.

– Никогда не путайте, молодой человек, Николая Коперника и Щепкину-Куперник.

41. Американский суд подтвердил невинность[321] Анджелы Дэвис.

42. Молодой человек! Аристотель ничего не писал о феодализме.

43. [Читая «Физику» Аристотеля:]

Как греки могли рассуждать о двигателе, не зная бензина?

44. Анатолий Георгиевич, смотрите, какое судно!

– Подкладное судно!

45. Μῆνιν ἄειδε, θεά, πολύτροπον, ὃς μάλα πολλὰ…

Так начинается «Илиада», молодые люди[322].

46. Это сказано у Аппиана Марцеллина[323] в жизнеописании Фукидида[324].

47. Лейбниц, молодежь, подменил философию менадологией[325], в то время как вакханалии в Риме были запрещены в 185 году до н. э.[326].

48. Никогда не говорите «Лейбниц» – это идиш[327].

49. Ну, вы сами понимаете, когда эти Лурье[328] из Могилёва начинают учить греческий язык…[329]

50. Гомосенсуализм![330]

51. «Турецкий детектив». В дни пребывания в Стамбуле делегации истфака МГУ вечерняя стамбульская газета опубликовала следующее сообщение: «Сегодня в 4 часа утра на старом городском кладбище был задержан грузный седой человек в сером костюме. На допросе в полицейском участке он назвался профессором МГУ и заявил: “Не морочьте мне голову, молодые люди, я всю жизнь мечтал разыскать могилу Ханжи Насреддина”»[331].

52. Здесь надо поставить облегченное ударение![332]

53. Елена Вас. Фёдорова[333]. Простите, Вы не знаете, как называется наука, изучающая камни? Петрография?

Бокщ. Не петрография, а порнография! Как Вам не стыдно упоминать о ней в присутствии студентов!

54. [Das ist sсhon meine StraЯe[334] (предл. из учебника нем. языка).]

Молодые люди, это был великий географ!

[Не StraЯe, а Straβo.][335]

55. [Светлана Семеновна[336] рассказывает о зачете по источникам.]

А.Г. А какую тему избрал Столяров?!

Св. Сем. Сведения Аммиана Марцеллина о Востоке.

А.Г. Да, это хорошо![337]

56. Студент. Каутилья не писал применительно к Северо-Западной Индии.

А.Г. Видите ли, молодой человек, каудильо родился в Толедо[338].

57. Видите ли, молодые люди, хетты говорили на луйском[339] языке. Луйский язык очень близок к латыни. Mevas, tuvas, susas. Узнаёте? Meus, tuus, suus; equas – equus. А vadar – узнаёте, что это такое? Вода!

58. Антиалкидов мир, молодежь! Да, именно Антиалкидов, а не Анталкидов[340], как принято было говорить раньше! 1937-й. Мы сидим и пьем чай с Н.А.Машкиным[341], приходит покойный академик С.А.Жебелёв[342] и сообщает нам, что нашли надпись с именем Антиалкида, которая ведет за собой изменение названия Анталкидова мира.

59. На прошлой неделе я участвовал в парад-алле всех московских древних историков и медиевистов – в похоронах Сергея Даниловича Сказкина[343]. Не было там только одного человека!.. Всеволода Игоревича Авдиева[344].

60. Видите ли, молодые люди, несколько лет назад в канализационных системах под Нью-Йорком развелось множество крокодилов. Богатые янки покупали в Африке крокодилов, а потом, когда они вырастали, выпускали их в канализационную систему[345].

61. Ксения Михайловна Колобова[346] – живой мертвец! Она не узнаёт даже членов своей семьи.

62. Мне всё равно, на каком языке читать: по-французски или по-польски!

63. Что вы смеетесь?

[Надо выходить из пикового положения.]

– Да, я не могу еще пережить памятник Виктору Эммануилу[347].

– Видите ли, дорогие мои, грандиозные памятники бездарным личностям ставились не только в фашистской Италии. Если мы возьмемте[348] царскую Россию, то вспомним огромный памятник бездарному Александру III у Московского вокзала в Ленинграде[349] и памятник Николаю Николаевичу[350], о котором сам царь писал: «Ники у нас Бог разумом обидел»[351].

64. Лурье был яростным семитом; поэтому оценки, данные в его работах, субъективны. Он выступил против своего учителя С.А.Жебелёва и был изгнан за это из Ленинградского университета[352]. Все коллеги отвернулись от него.

65. Элла Исааковна Соломоник[353] распространяла ложные сведения о поведении Лурье в Марровской дискуссии о способе производства на Крите. Он никогда не высказывался против Марра[354]; рассказы о его принципиальности – ложь!

66. Я вам не советую обращаться к работам Соломона Лурье![355]

67. Немировский[356] пользуется недостоверными источниками; я не рекомендую вам его последнюю книгу [ «Нить Ариадны»].

68. [Обсуждение работы Е.Ч. о Фукидиде.][357]

– Молодой человек, я советую Вам все-таки обратиться к переводу Мищенко[358] под редакцией академика Жебелёва!

– Но я пользуюсь греческим текстом.

– Вернее использовать жебелёвский!

69. Цицерон был убит в своем поместье фашиствующими молодчиками Антония[359].

70. Ханженство!

71. В своих лекциях я сообщаю вам о новейших открытиях в области римской истории, поэтому, если вы не будете их слушать, вам придется изучить два тома моей монографии «Парфия и Рим»[360].

72. Мое имя широко известно за границей! Я пользуюсь большим авторитетом среди своих коллег в разных странах, поэтому вы возмутительно ведете себя, сомневаясь в точности сообщаемых вам фактов.

73. Русскому языку я учился у старых москвичей в 7-й московской гимназии, поэтому вы задаете мне наглый вопрос. Ученого учить – только портить!

74. Я требую, чтобы вы посмотрели фильм «Ватерлоо»[361]. Его можно сравнить по значимости только с «1812 годом» у Бондарчука[362].

75. Я советую вам обратиться к некоторым схемам «Атласа офицера». Это надежное издание. Схемы по римской военной истории там составлял я! Видите ли, они просили меня быть редактором этих схем, но предложенные варианты были безграмотны, поэтому мне пришлось составить их заново на основе своей диссертации.

76. Аполлон – это хеттский бог. Культ этот заимствован греками у этрусков, принесших его из Малой Азии. А этруски – потомки хеттов. У хеттов был бог Аплун! Узнаёте, молодежь?!

77. Лурье помещал свои статьи в белогвардейском журнале «Меандр»[363].

78. Дионисий Галикарнасский доказывал автохтонное происхождение этрусков, потому что хотел втереться в доверие к Меценату, а Меценат, молодые люди, был этруск.

79. Идем мы с профессором Коровкиным по Каиру. Идет женщина. «Смотрите, – говорит профессор Коровкин, – убежала с египетской фрески».

80. «Смотрите, – говорит профессор Коровкин, – сколько богов Горов».

81. [Тит Ливий в курсе римского источниковедения занял 5 минут.][364]

82. Видите ли, молодежь, в Германии до Первой мировой войны надписи «По газонам не ходить» и «Траву не мять» писались только на русском языке.

83. Вот замок Святого Ангела, помните, какая с ним связана история? Историю Флории Тоски? Знаете вы такую оперу?[365] Если вы хотите узнать ее сюжет, можете найти его в 13 томе «Истории» Вебера, страница вторая, петитом.

84. Аппиан, конечно, был вынужден пользоваться трудами только тех авторов, которые жили до него.

85. Асвагоша[366].

86. Записки о Гражданской войне, несомненно, не принадлежат Цезарю[367].

87. Видите ли, молодежь, и эта схема Константинополя сделана на потребу буржуазной публики, требующей похабщины и порнографии.

88. На Золотом базаре в Стамбуле мой сын прельстился и купил своей жене, моей невестке, турецкие туфли с острыми носами.

89. Мы с Василием Ивановичем Кузищиным[368] купили во Флоренции фуфайку моей невестке.

90. У Ольги Ивановны, возможно, развилась глаукома. Повышено давление в глазу, от которого нельзя видеть. Но Ольга Ивановна, конечно, уже в том возрасте, когда болезни неудивительны.

91. У академика Толстова[369] случился инсульт в глаза, отчего он ослеп.

92. Жена Николая Николаевича Пикуса скончалась от кровоизлияния в почку.

93. Forum boarum[370].

94. Мертвый мальчик на водостоке. [ «Спящий Эрот»[371].] [372]

95. Надпись на Lapis nigre[373].

96. Двадцать восьмого мая я буду «под домашним арестом» в своей квартире, потому что моя жена уйдет на Ученый совет, а сын с невесткой – на работу. Леночка – моя внучка – остается одна, а оставлять детей семилетнего возраста небезопасно.

97. Знаете, молодежь, откуда происходят легенды о людях с собачьими головами? Древние мореплаватели плавали вокруг Африки и видели собакоголовых обезьян – гиббонов, которые, будучи очень любопытными, стадами выбегали на берег, но при приближении человека скрывались. [В другой раз говорил о гамадрилах.]

98. Клад греческих монет в Венесуэле и финикийская надпись во Флориде, которая может быть прочитана только методом Рас-Шамра, говорят о контактах между Старым и Новым Светом в античную эпоху[374].

99. У нас были три наиболее солидных знатока греческого языка: Сергей Петрович Кондратьев, Сергей Иванович Соболев[375] и Сергей Иванович Радциг.

100. Лев – животное не африканское, а евроазиатское. В древности львы водились на территории всей Европы и даже Германии.

101. Соломон Яковлевич Лурье родился в Могилёве: от этого происходит множество его отрицательных черт. Видите ли, до революции допуск евреев в столицы был затруднен, поэтому, чтобы проникнуть в Петербургский университет, Лурье принял христианство. Это было отрицательное явление в нашей историографии.

102. Лурье было чуждо чувство патриотизма, вследствие чего он в своих трудах ссылался только на работы зарубежных ученых.

103. Ксенофонт писал на койне![376]

104. Катон Старший – типичный, кулацкого типа, хозяин.

Приложение 2

[Из бесед с Аристидом Доватуром][377]

«Откупщиков[378] на кафедру не обращает внимания, т. к. рвется в членкоры. Занимается общим языкознанием и не говорит ни на одном языке».

* * *

«Тронский[379] был сыном раввина и всегда писал в анкетах, что отец его был народным учителем[380]. Альтман тоже [381]».

* * *

«Лурье[382], чтобы попасть в университет, принял христианство по лютеранскому обряду, а после революции вернулся в лоно синагоги[383], для чего в минской синагоге была совершена следующая церемония: Лурье лежал на полу, в него плевали и били ногами, а потом произнесли формулу прощения».

* * *

Фед. Ал. Петровский[384] сказал А.И.: «Аверинцеву [385] можно многое прощать, ибо он ὀλιγόχρονος – долго он не проживет».

* * *

«Московские пророки»[386].

* * *

«Позитивная наука, а не ветхозаветные пророчества».

* * *

А.И. поступил в Московский университет, где какой-то студент остерегал его от записи в группу С.П.Гвоздева[387]. Он перевелся в Саратов сразу, т. к. в это время там открылся университет, контингент которого составила бежавшая от голода ленинградская профессура.

Два года занимался египтологией у профессора Баллода[388], который позднее перебрался в Латвию, а оттуда бежал с немцами[389]. Будучи в Риге, А.И. решил о нем навести справки, но сразу ему выкрикнули: белогвардеец et cet.

* * *

Отец описан у Солженицына [в романе] «Август четырнадцатого» – полковник Доватур, сдающий Найденбург немцам[390].

Вследствие этого 2 года А.И. находился в ссылке в Саратове, 10 лет – в заключении и 8 лет жил в Луге, без права приезда в Ленинград[391]. Ему говорили, что его отец служит у Гитлера, хотя на самом деле он давно умер.

* * *

Несколько лет А.И. проработал в Публичной библиотеке в Отделе рукописей[392].

* * *

«Не так давно, когда приезжали немецкие классики, кто-то из них заметил, что хотя Вильгельм[393] и Гитлер очень не любили древние языки и стремились истребить классическую филологию, классическое образование не упало. На это Яков Маркович Боровский[394] заметил, что то, что не удалось Гитлеру и Вильгельму, удалось доблестному советскому народу, руководимому коммунистической партией.

Вслед за этим со стороны администрации последовали выговоры Откупщикову и другим партийным деятелям и изгнание Якова Марковича из университета».

* * *

Я.М.Боровский: «Высокие идеалы советского правительства выражаются такими низменными символами, как серп и молот».

* * *

«Ларин долго был деканом филологического факультета[395]. В своих трех специальностях – русской филологии, общего языкознания и литовской филологии – он был равно образован.

В 1953 году, выступая на собрании окончивших факультет, он заметил, что им выпала большая удача кончать университет, когда пала кровавая диктатура Сталина, что привело в ужас факультетских партийных деятелей. Потом он сказал, что у ныне выпущенных, как и у всех следующих, будут враги, что неминуемо. Это привело в ужас уже не партийную организацию, а чопорного Проппа[396]».

* * *

«Жена Ларина после войны стала страдать странным психозом – она не могла проходить под подворотнями, поскольку во время войны они рушились».

* * *

Вчера, 29 июля 1975 года, А.И. проводил беседу с поступающими на кафедру классической филологии и говорил о том, что знать язык и говорить, скажем, по-английски, как англичане, еще совсем не значит быть филологом.

В этом году А.И. будет читать географию Греции и вести греческий язык на 1-м курсе.

* * *

На одну из лекций по географии Греции А.И. приносит баночку маслин и заставляет каждого съесть по 3 штуки, а относительно тех, на чьем лице замечает гримасы или удовольствие, сообщает в деканат, чтоб они были исключены.

Когда дома, говорит он, покупали маслины, то уже не обедали, а ели только их с прованским маслом.

* * *

Мать А.И. была полу-гречанка, полу-румынка, дед происходил из Фессалии.

* * *

Дома, когда не хотели, чтоб понимали слуги, говорили по-французски; когда не хотели, чтоб понимали слуги и дети, – по-гречески. Греческому языку их не учили. Румынскому – с превеликим удовольствием, поэтому по-румынски А.И. говорил свободно. Таким образом, когда А.И. кончил классическое отделение, родители сказали: «Ну, теперь от Аристида нельзя ничего скрыть!»

* * *

А.И. накормил меня до отвала (даже севрюгой) в маленьком ресторанчике «Балтика» на Сенной, а в довершение кутежа упоил Гымзой.

* * *

А.И. любит рыбу и сухие вина, которые с водой с детства в Бессарабии[397] дают каждый день.

* * *

Доклады Альтмана всегда опирались на положения, которые он собирался высказать в следующем докладе. Греческой грамматики он почти не знал и переводил по наитию.

* * *

Егунов[398] обладал незаурядным литературным талантом и писал под псевдонимом Николев.

Егунов исследовал характер занятий Льва Толстого греческим языком и пришел к выводу, что [писатель] действительно освоил его за год, т. к. абсолютно не знал ни грамматики, ни характерных особенностей.

* * *

Отец А.И. хотел сначала, чтоб он был строительным инженером, потом математиком, и классическое отделение для семьи было неожиданностью. Тетка его Лукреция до самой смерти говорила: «Аристид кончил митологический факультет». Кузен его астроном[399].

* * *

Экскурсы в историю физики и естественных наук.

Гарвей и открытие кровообращения. На статье Гарвея президент Медицинской академии написал: «Всё это чепуха»[400].

* * *

Коперник был немец, во всяком случае, наполовину[401].

* * *

А.И. в гимназии учился в Варшаве. Математик его обладал прекрасным голосом и, если ученик ошибался, начинал петь на всю гимназию.

А.И. больше любил алгебру, чем геометрию.

* * *

В Варшаве А.И. заметил, что у него развилась близорукость, т. к. он потерял возможность различать номера на трамваях, которые писались не так, как у нас, а большими черными знаками на стекле.

* * *

Дм. Павл. Каллистов[402] был большим шутником и очень любил двусмысленности.

* * *

Ив. Ив. Толстой[403] – большой барин.

Толстого, Зелинского[404], Жебелёва, Малеина [405] А.Ф.Лосев называл «заядлыми немарксистами».

* * *

Свой первый доклад Альтман посвятил доказательству того, что «Илиада» – конская поэма, а все ее действующие лица – не люди, а лошади[406]. По этому поводу А.И. сочинил следующую пародию. Он объявил тираннию Писистрата конской тираннией, на основании того, что отца Писистрата звали Ἱπποκράτης, сыновей Ἱππίας и Ἵππαρχος, а сам он всегда побеждал в конных состязаниях. В довершение всего в броуронском святилище Нелеидов[407] почиталась конская голова.

* * *

Марина Скржинская[408] очень тяготилась своими тираннами [409] и говорила, что ее все называют Скржинская-тиранническая.

* * *

М.Е.Сергеенко[410] – ученица Меликовой-Толстой, которая училась у Виламовица[411].

* * *

А.И. только вчера, 20 июля 1973 года, отправил в ВАК отзыв на работу Е.В.Фёдоровой[412], которая была прислана к нему как к «черному оппоненту»[413].

* * *

В заключении многие выговаривали А.И. за то, что он даже к 14-летним воришкам обращался на «вы».

* * *

Восемь лет А.И. прожил в Луге, где работал над сочинениями Ломоносова[414].

* * *

А.И. любит Мандельштама[415].

* * *

За книгу об Аристотеле[416] А.И. получил 1-ю премию Ленинградского университета.

* * *

Мысль о рождении греческой художественной прозы из прозы документальной, составляющая одну из главных особенностей книги о Геродоте[417], родилась, как говорит А.И., в значительной мере в беседах с Лариным, при сопоставлении с германской прозой, выкристаллизовавшейся из лютеровой Библии, а та, в свою очередь, из канцелярской документации и русской прозы, появление которой связано с приказами.

* * *

М.Е.Грабарь-Пассек получила образование в Дерпте.

* * *

Откупщиков: «А.И., Вы совсем не потеряли суверенных прав на кафедру[418]. Если Вы захотите ими воспользоваться – пожалуйста, в любую минуту».

* * *

В сентябре будет доклад А.И. об изучении скифского логоса Геродота в иностранной науке.

* * *

– Жоржик, Вы мне напишете из Дерпта?[419]

– Конечно.

– Какое у Вас хорошее московское «конешно».

* * *

А.И.: «Я боюсь, что в Вашей жизни и работе женщины будут играть слишком большую роль. В моей жизни – они не играли никакой».

* * *

«Исторически анализируя текст, Вы начинаете с филологической критики, что очень хорошо».

* * *

«Вы не гениальничайте, работайте с текстом, вчитывайтесь в него».

* * *

«Самое опасное – вычитывать в тексте то, чего там нет. Этим болен Аверинцев»[420].

* * *

«Ученый, превращающийся в пророка».

* * *

О заседании, посвященном платоновскому юбилею, с докладами Кессиди[421], Лосева, Рожанского [422], Аверинцева: «У нас это было бы невозможно.

Это всё чисто по-московски. Это продолжение Владимира Соловьёва»[423].

* * *

А.И. 14 лет заведовал кафедрой классической филологии.

* * *

«У Кузищина “кишка тонка” подняться до Марии Ефимовны Сергеенко»[424].

* * *

Греки всегда поддерживают друг друга. Об этом А.И. рассказывал массу историй из жизни своей матери и дяди; он говорил: «Поэтому с Кессиди у нас отношения особые».

* * *

«Я не особенно люблю учениц; я больше люблю учеников».

* * *

«Дамская наука».

* * *

«Нат. Вас. Вулих[425], которая восклицает: “Это же так красиво!”»

* * *

А.И.: «Как я жалею, что Вы живете не в Ленинграде!»

Я: «Я тоже».

А.И.: «Нет, Вы не жалеете! Вы любите Вашу Азу и этого “Я, конечно, могу вспомнить Григория Богослова”», – сказал он писклявым голосом, изображая Аверинцева.

* * *

«Греки всегда поддерживают друг друга. Русские делают друг другу только пакости, что, между прочим, проявлялось даже в заключении, где я встречал бывших эмигрантов, которые всячески стремились друг друга скомпрометировать».

* * *

«Макаронический язык (греческий, французский, немецкий, румынский)».

* * *

«Не презирайте, Жоржик, румынский язык: “manu” – “рука” и т. д.

А знаете, как “Corpus”, “тело”? “Труп”».

* * *

«Ю.В.Откупщиков, как и все люди, занимающиеся общим языкознанием, не говорит ни на одном языке».

In memoriam: Воспоминания о Г.П.Чистякове

Виктор Аромштам

К ак мы познакомились с отцом Георгием, я не могу вспомнить – я знал его еще до рукоположения, и у меня есть ощущение, что мы были знакомы всегда. Я приходил в храм Космы и Дамиана в Шубине, а в РДКБ[426] приходил лишь несколько раз. Мне там сложно было находиться: тяжелая атмосфера, детки больные, с опухолями, не каждый мог это выдержать…

Но меня поражало, что отец Георгий всё время был радостным. Он не хотел, видимо, чтобы дети видели его уставшим или грустным, и на его лице почти всегда была улыбка. Хотя это было очень сложно… Например, когда он приходил в храм в Шубине, он мог рассказать во время проповеди: «Вчера умерла девочка, семнадцатилетняя красавица, художница, которая долго боролась с болезнью…» – и сокрушаться об этом. При этом – оставался удивительно радостным человеком, и меня это поражало.

Отец Георгий был очень политизированным: был настроен оппозиционно по отношению к советской власти. С некоторыми людьми из-за этого ему было тяжело общаться. Он нарывался даже на конфликты, вплоть до того, что несколько раз его чуть не побили. Когда он проходил мимо музея Ленина, а там продавалась коммунистическая литература, он вступал в полемику с этими торговцами, и его прогоняли…

Вообще это был очень эмоциональный человек. Вокруг него сложился круг его поклонников; им нравилось, что отец Георгий эмоционально вел службу, читал Евангелие как-то по-особому, очень вдохновенно говорил проповедь – не «бу-бу-бу», как, бывает, некоторые священники говорят, а настолько вдохновенно, что люди загорались в духовном плане. Очень зажигательная была проповедь и в то же время – интеллектуальная: он ведь не переставал быть ученым. Отец Георгий не просто проповедовал, он пытался ворваться в наши души!

И был очень внимательным исповедником. Ему хотелось, чтобы люди говорили главное во время исповеди, чтобы действительно чувствовали себя виноватыми перед Богом; он необыкновенно серьезно относился к этому таинству и ожидал такого же отношения от прихожан. И тяготился исповедью, когда бабушки рассказывали ему, кто не то что-то съел и тому подобное. Был даже такой смешной эпизод. Я его как-то застал бегущим по лестнице храма на второй этаж, где в светлице можно было передохнуть после исповеди. И он на ходу буквально прокричал: «Витя! Я не могу больше слышать, кто что съел на завтрак!» Этот эпизод мы потом пересказывали друг другу, хохотали! Но и понимали, что к нему нужно подходить действительно с серьезными духовными проблемами.

В последний год уже видно было, что отец Георгий болен – он тяжело ходил, ему было тяжело служить, – но мы до последнего не подозревали, что всё настолько серьезно… А когда узнали, было понятно, что ничего уже не сделаешь. Думали, чем бы ему помочь; я предлагал его подвезти много раз, но он в редких случаях соглашался – не хотел на нас вешать свои проблемы. Кроме того, в последний год случилась эта ужасная история, когда таксист его вытолкнул из машины…

Ему было тяжело совмещать и научную деятельность, и службу в храме, и служение в РДКБ – это очень большая нагрузка. Но чем больше времени проходило, тем больше отец Георгий пропадал именно в РДКБ, служил там в храме, больше общался с детьми. И видно было, как он теряет физические силы – настолько он отдавал себя этому служению, что просто, я считаю, на этом и «сгорел»… И даже люди, не согласные с отцом Георгием в политических взглядах или во взглядах на Церковь, говорили, что он столько делает для больных детей, что спасется одним этим.

22 июня 2017 г.

Протоиерей Олег Батов

Мне хочется сейчас поделиться одним очень сильным переживанием этих дней. Я никогда не думал, что смерть человека может на самом глубинном уровне настолько походить на события Страстной.

Когда появились первые отклики на смерть отца Георгия, в которых уверенно говорилось о том, что у нас появился еще один молитвенник, что отец Георгий уже предстоит Престолу Божию, мне они показались легковесными.

Утром в понедельник, как и положено, три священника отправились в морг, чтобы облачить собрата. Мне уже доводилось бывать в морге, но всё равно проходить мимо десятков обнаженных мертвых тел, лежащих в коридоре, везде, где только можно, было нелегко. Пытался молиться за них. Наконец, дошли до отдельного закутка, где лежало тело отца Георгия. Там лежало еще одно женское тело.

Князь Мышкин у Достоевского говорит о картине Гольбейна «Мертвый Христос», что от нее может вера пропасть. Это было во много раз хуже: клеенчатая бирка на руке, примотанная бинтом, на ноге написано крупно каким-то несмываемым черным фломастером: «Чистяков», черный целлофановый пакет на голове. «Чтобы мухи не садились», – объяснил санитар. Всё вместе складывалось в картину предельной степени кеносиса, умаления, уничижения человека. Князь Мышкин был прав – веры оставалось на самом донышке. Наконец сняли мешок и бирку и стали с молитвой сначала помазывать, а потом облачать тело собрата и друга. Мрак Креста постепенно сменялся покоем Великой Субботы.

Через московские пробки катафалк приехал в Столешников с опозданием, храм был уже полон, началась непрерывная череда служб и чтения Евангелия. Продолжительные службы совершенно не казались утомительными, находиться рядом с гробом было одновременно и скорбно и покойно. Ближе к полуночи в храме осталось человек десять-пятнадцать. Евангелие от Матфея подошло к Страстным главам, решили читать его дальше на разных языках. Принесли греческий, латинский, английский, немецкий, французский переводы. Кажется, не было итальянского, что жаль, так как отец Георгий очень его любил. Позже, когда дошла очередь до Евангелия от Иоанна, Анна Ильинична Шмаина-Великанова прочла начало наизусть на иврите. Всеми этими языками отец Георгий прекрасно владел. Впервые на литии запели стихиры Пасхи. Они не прозвучали диссонансом – темные облачения Преблагословенной Субботы сменялись белыми.

Ровно в полночь в двери храма постучались двое монахов Валаамского подворья, они пришли по послушанию, чтобы читать Евангелие над усопшим священником. Поскольку церковнославянский шрифт оказался для них мелковат, читали по-русски. Уходя, возгласили всем: «Христос воскресе!» Разноязыкое чтение Евангелия продолжалось до самого утра, до Божественной литургии. Пришедший возглавить службу отец Федор сразу сказал, что он здесь оказался случайно, ни во что вмешиваться не будет, делегирует все полномочия настоятелю, но отец Александр постоянно их ему возвращал. Так и получилось, что истинным возглавителем этой службы был тот, кто находился на возвышении в центре храма.

Каждое отпевание несет в себе некоторые переклички с пасхальной службой: белые облачения, свечи у всех в руках, крестный ход с гробом. В этот день очень и очень многие почувствовали это. Ничего не было заранее задумано, срежиссировано: хор не мог не петь Пасху, отец Владимир Лапшин после крестного хода сказал над гробом прекрасное пасхальное слово, от которого почему-то щипало глаза.

Ангелы шутили: в телеграмме соболезнования Святейшего Патриарха где-то по пути выпало несколько слов и получилось так: «Возношу молитвы в селениях праведных. Патриарх Московский и всея Руси Алексий». Отец Федор так и зачитал с амвона. Диакон Сергий Старо-кадомский возгласил на кладбище отцу Георгию многолетие вместо «вечной памяти».

Я волновался только об одном: чтобы эти пасхальные зарницы, которые ощущались очень многими, не смутили кого-то, кто не пережил вместе с нами Великой Субботы. Они были посланы нам, безусловно, авансом. Наверняка еще придет и чувство пустоты, и потерянности, может быть, даже и отчаяния. Но эти зарницы были явны и несомненны. Сейчас я нисколько не сомневаюсь, что у нас есть еще один молитвенник, предстательствующий за нас у Престола Божия.

Лето 2007 г.

* * *

Отец Георгий был человеком европейской культуры, если не сказать человеком мира, мировой культуры, и нес это в себе. И становилась очевидна нелепость нынешнего лозунга, который мы видим теперь даже на транспарантах: «Россия – это не Европа». Отец Георгий, безусловно, страдал бы очень от этого патриотического угара последних двух лет и от таких лозунгов. И вот сейчас действительно своевременно снова открыть отца Георгия и увидеть, что он на каждой странице – будь это его размышления о Евангелии, будь это его античные штудии, – утверждает ровно противоположное: что Россия – это часть европейской культуры, часть общемировой культуры. Я бы даже сказал, что сегодня нелепо может выглядеть лозунг (я утрирую): «Православие – это не христианство». Я некоторое время служил на Западе, в приходе Русской Православной Церкви в Цюрихе. И мне не раз и не два, а десятки раз приходилось слышать: «А могу ли я с ним повенчаться? Я православная, а он христианин». В народном сознании есть это противопоставление нашей веры чужой вере. И часто эта чужая вера называется христианством. И, конечно, в этом своевременность выхода книг отца Георгия[427]. Это напоминание абсолютно необходимо.

Есть у меня одна личная история с книгой о Павсании, которую я никогда не видел, не держал в руках, я знал об этой работе даже не от самого отца Георгия, а от Михаила Леоновича Гаспарова. Однажды он приезжал с лекцией в Цюрихский университет, и мы разговорились и об отце Георгии. И он спросил, занимается ли отец Георгий всё еще своим Павсанием. Я пытался Михаилу Леоновичу объяснить, что это физически невозможно сейчас для отца Георгия – заниматься еще и Павсанием вместе с тем, чем он занимается сейчас, будучи и священником в храме Космы и Дамиана, и настоятелем храма в детской больнице, и директором отдела Иностранки и т. д., – множество у него было обязанностей. Но Михаил Леонович как-то немного расстроился и сказал: «Жаль, замечательная была работа».

В копилку поэтических текстов добавлю кое-какие сведения, которые могут быть интересны. Однажды, в середине 1990-х годов, в трапезной храма Космы и Дамиана мы с отцом Георгием и со многими другими прихожанами обсуждали разные переводы Великого покаянного канона Андрея Критского. И я говорил, что недавно был в Великом Новгороде, и там владыка Лев читает Великий канон сам по-русски. И за свечным ящиком даже продается брошюрка, где так и написано без указания авторства: «Перевод, читаемый в храме Софии Премудрости Божьей в Новгороде». И я сказал, что вот, мне этот перевод не очень нравится, потому что слишком много причастных, деепричастных оборотов, как-то это выглядит тяжеловесно, можно их было бы заменить прилагательными. Отец Георгий так потупился и сказал: «Да, наверно, сейчас я сделал бы лучше».

Есть еще, наверно, другие малоизвестные его работы, по случаю. Например, к некоторым концертам моей супруги Марии, которая исполняет в основном старинную музыку, он по ее просьбе даже что-то переводил, и какие-то переводы сохранились. И это больше чем подстрочник. Это, может быть, невыверенный перевод, готовящийся к публикации.

Замечательной особенностью вот этого издания является то, что здесь тексты выверенные, отредактированные самим отцом Георгием и подготовленные к печати. Потому что, конечно, он не любил такой вот небрежности. Если уж текст напечатан, он его готовил как следует, именно как текст печатный, воспринимаемый как текст. И он с сочувствием относился к воспоминаниям об отце Александре Мене, который, когда ему прихожане принесли его проповеди распечатанные, как-то не очень был этим доволен, сказал: «Ну, это же совсем другой жанр!» Конечно, печатный текст готовится не так, как устное выступление. И, безусловно, отец Георгий к этому внимательно относился. Эти тексты живут именно как тексты.

Очень многое утрачено, утрачено безвозвратно с его уходом: момент личного общения, личного обаяния, харизмы, можно по-разному это называть. Но, когда текст готовится человеком такой высокой культуры, как был отец Георгий, он живет уже как текст, который несет в себе часть личности подготовившего его человека.

3 февраля 2016 г.

Наталия Большакова

«У нас самое главное – Христос»

В обширном, удивительно разнообразном по жанрам литературном наследии Георгия Петровича Чистякова его гомилетическая часть составляет бульшую, важнейшую часть, а с девяностых годов становится просто доминантой всего его творчества. Это исходит из самого ядра его личности. И с 1993 года, когда он начинает служить в сане пресвитера, это не просто новая грань его труда, но это то, что накладывает отпечаток на стиль его жизни, на его мышление, на само видение его. Он сам это говорил, и это чувствовалось.

Я познакомилась с ним, когда он был еще дьяконом… И тот подвиг священства, который он взял на себя, все сферы, все направления этого подвига были очень значимы, но вот его проповедь – это особый жанр. Его гомилетическое наследие требует очень серьезного изучения, и мы сможем выявить некое учение отца Георгия. Я это чувствую, этим действительно нужно заниматься. Во всех текстах – и в тех, которые были написаны им самим, и в тех, которые были записаны прихожанами на диктофоны и магнитофоны, даже в статьях, которые были написаны за письменным столом, – отец Георгий всегда обращается к собеседнику. Он обращен к человеку. Это тексты не кабинетного ученого, но проповедника.

Читатель, который переходит от пятого тома к шестому[428], легко заметит, что для отца Георгия совершенно естественно единство Ветхого и Нового Заветов. Конечно, это в православном богословии само собой разумеется. Но отец Георгий чувствовал это внутренне очень сильно. Вообще, отец Георгий как бы размышляет вместе с нами, размышляет вместе с прихожанами над текстами Священного Писания. И вроде бы всё это довольно легко, но на самом деле за этим стоит учение. Он учит нас читать, слышать, слушать и понимать Священное Писание. Мы это плохо умеем делать, это видно по тому, какое у нас христианство. Удивительно, что он находит у античных и у первохристианских авторов (у апостолов) то, что было важно для апостольского христианства, и то, что важно христианину XXI века. Это вообще мало кому удается. Для отца Георгия, историка и филолога-классика по призванию, а не только по профессии, древность и современность не разделялись непреодолимым барьером. Он как-то жил сутью времен, чувствовал дух эпохи. Это тоже удивительное дарование.

Что очень важно – будучи воспитан в вере, Георгий Чистяков пережил личную встречу со Христом в 16 лет именно через чтение Евангелия. И с тех пор не расставался с ним. Это не метафора. Он в буквальном смысле всегда носил с собой маленькую книжечку Нового Завета: ходил с ней по Москве, ездил в метро. И так было все годы. Он сам это говорил, и многие это знают. Меня поражают его проповеди не только своей многозначностью, но его искренностью и его влюбленностью. Всегда звучало в его проповеди – на любую тему – что невозможно и дня прожить без Священного Писания, особенно без Евангелия, без апостольских писем. И он говорит об этом нежно и страстно, как влюбленный, который говорит о предмете своей любви, который он не только любит, но он наполнен им, он всем своим существом принадлежит ему, он дышит им. Он просто заряжает, – не знаю, по-моему, камни услышат… И это есть в текстах, это звучало в его неповторимом голосе, в его интонациях. Просто хочется в ту же секунду броситься читать эти тексты.

Отец Георгий очень переживал, когда встречал равнодушие к Евангелию. Это было так больно для него, потому что он в этом видел отказ от живой встречи с Христом. Он просто болел этим.

Мы знаем, что для отца Георгия Церковь была прежде всего духовной семьей, живой общиной. И он созидал ее тоже этой своей пламенной проповедью. Он не уставал, он готов был жизнь положить не только за маленьких своих друзей-пациентов, но и за каждого прихожанина, чтобы у того в сердце родился Христос, чтобы состоялась встреча.

Он говорил: «У нас самое главное – Христос. И на этом стоит культура, наука, жизнь человека, его отношение с миром, всё».

Конечно, его опыт священника, исповедника многих сотен людей, в том числе несчастных матерей, видящих страдания своих детей, матерей, похоронивших своих детей, – этот опыт, наполненный неизмеримым объемом горя и сострадания, тоже отражен в его проповедях. Ведь не у каждого священника, пусть и прекрасного проповедника, есть такой опыт. Поэтому проповедь, голос отца Георгия утешает, лечит. Конечно, больница была для него и источником духовной силы. Он говорил сам, что он черпал там очень много. Но это стало и его жертвоприношением. Может быть, поэтому столь убедительно его слово, когда он призывает нас не бояться трагичности жизни, не бояться испытаний. Хотя он сам переживал периоды отчаянного плача. Но выводит его из этого Христос. Потому он и нам говорил: «Христос с нами, Он среди нас. Он здесь, где двое или трое собраны во имя Его». И когда отец Георгий проповедовал, создавалось впечатление, что он говорит среди своих, для своих, в своей семье, для друзей, в тесноте сионской горницы. И это важно не только тем, кто его знал, кто его любит и помнит, но и тем, кто узнаёт Георгия Петровича Чистякова по его книгам.

В книге отца Владимира Лапшина («Давайте задумаемся! Статьи, проповеди, беседы») есть проповедь. Она была произнесена в храме Успения Пресвятой Богородицы на Успенском вражке десять лет тому назад, 23 июня 2007 года, на следующий день по кончине отца Георгия. В тот день читался отрывок из Евангелия от Матфея о книжнике[429]. Отец Владимир говорит: «Вообще книжность и следование за Христом – это, казалось бы, такие несовместимые понятия. Книжник – это кабинетный ученый. Это тот, кто сидит в уютном доме, укутавшись в теплый халат, засунув ноги в какой-нибудь теплый валенок, занимаясь книгами. А следовать за Христом – это так неуютно, это так неудобно, это так трудно. Господь честен по отношению к тем, кто хочет следовать за Ним. Мы не знаем, стал ли тот книжник учеником Христовым, последовал ли он за Ним. Но я знаю одного книжника, который последовал за Христом до конца, который оставил свое любимое книжное дело и стал священником Божьим. Более того, даже когда он стал священником, перед ним был выбор. Он мог поехать за границу, ему предлагали там профессорские места, кафедры, он мог заниматься своим любимым делом и быть при этом священником. Но он стал простым приходским священником. Более того, он стал священником в больнице (РДКБ), он разделил боль и страдания с маленькими пациентами этой больницы. Более того, он принял на себя их немощи и понес их болезни. Я говорю об отце Георгии Чистякове. Он пошел за Христом до конца. Он во всём подражал Ему».

21 сентября 2017 г.

Церковь свв. Космы и Дамиана в Шубине. 1881 год. Фотогравюра Шерер, Набгольц и К°

Протоиерей Александр Борисов

Дорогие друзья! Я бесконечно рад, что нас сегодня так много собралось здесь. Это еще раз говорит о том, какой важной фигурой в жизни многих-многих людей был отец Георгий Чистяков. Я как-то специально не готовился к тому, чту сегодня сказать. Но, пожалуй, скажу о самом главном: что он был человеком необычайно талантливым, необычайно одаренным. Конечно, он и родился в очень благоприятных условиях: в интеллигентной, просвещенной семье, с большим кругом знакомых, родных, – в которых его дарования могли получить хорошую пищу для своего роста и формирования. И он был человеком, влюбленным во Христа, влюбленным в свет, влюбленным в правду, в жизнь. И всё это замечательно отразилось в его священстве.

Я считаю, что для меня было огромной удачей, что с самого начала служения в этом храме – продолжения служения отца Александра Меня – нам встретился, пришел к нам такой замечательный человек. Я с ним не был знаком до этого. Так что наше знакомство состоялось буквально вот здесь, на втором этаже, в так называемой светлице. И такой яркий, замечательный, знающий человек! Для меня это один из доводов в пользу истинности христианства. Потому что невольно думаешь в минуты уныния, сомнения: если такие люди, как отец Александр Мень, отец Георгий Чистяков, владыка Антоний Сурожский, Наталья Леонидовна Трауберг, Сергей Сергеевич Аверинцев – люди, принадлежащие, безусловно, к культурной элите, были не просто верующими, а именно православными христианами, церковными людьми, это говорит о том, что выбор каждого, кто идет именно в Церковь, становится христианином, – не случайность, что это не попытка выдать желаемое за действительное, а что это выбор истинный. Так что, когда подступают какие-то сомнения, то думаешь: уж если такие люди избрали этот путь – избрали искренне, плодотворно, с замечательными плодами, – то действительно это стоит того.

Еще я хотел бы сказать, что отец Георгий был замечательным исповедником. Я был на Сардинии, где познакомился близко с нашим дорогим отцом Иоанном (Джованни Гуайтой). И в это время пришло известие о кончине отца Георгия. К счастью, удалось купить билет, прилететь… Но больше всего меня поразило здесь огромное количество людей, бывших на похоронах. Весь переулок (тогда не было этой пешеходной зоны, машины ездили туда-сюда) был запружен людьми. Тысяч пять было на похоронах. Это было совершенно удивительно – такое внимание. И я думал: почему? Потому что он мог затронуть те особые струнки душ людей, которых никто другой из священнослужителей затронуть не мог. Если бы не отец Георгий, многие из этих пяти тысяч людей, наверное, никогда бы не переступили порог церкви. А вот именно он сумел их привлечь, удержать, наставить.

У него был замечательный дар сочувствия, понимания человека. Почему множество людей, которые начали ходить в церковь при нем, перестали ходить после его кончины? Потому что они такой симпатии, такого сочувствия не находили. Он находил действительно нужные слова. Мы иногда делились – пастырски, не нарушая тайны исповеди, – тем, чту кто-то из людей на исповеди сказал. Наши мнения абсолютно всегда совпадали, но его мнение было всегда глубже, ярче. И он умел сразу понять человека и сказать то, что нужно.

Я немножко досадовал, что он на конференции ездит, книги пишет: у него же такой дар исповедника, дар привлечения людей к Церкви – нечего куда-то ездить. Но, конечно, я был неправ, потому что надо было быть и там и там. И вот отцу Георгию это как-то удавалось. Но, конечно, с огромным напряжением сил. Потому что он нередко не спал ночами, будучи чем-то захвачен. И это не было болезненно: просто захваченность какой-то идеей, какой-то нуждой. И тратил это время именно на то, что писал тексты, что-то учил, что-то читал, то есть у него, как и у отца Александра Меня, наверное, ни одной секунды не пропадало даром. Умение ценить время, с пользой его проводить – это, конечно, было одним из его замечательных дарований. Человек одаренный – он во всём одаренный, как отец Георгий, который знал несколько языков. Но у него был дар сочувствия к людям. Это поразительно, как он точно умел определять, в чем проблема, и как точно умел находить слова, чтобы человека поддержать.

Ну и, конечно, иногда было с ним и нелегко, непросто. Потому что он был человек очень эмоциональный, очень горячо воспринимал и доброе, и злое и горячо на это реагировал. Наверное, все знают, какой эпизод был в его еще светской деятельности. Когда он работал на кафедре (я не помню, было это в университете или в ИнЯзе), какого-то человека то ли лишили премии, то ли что-то в этом роде. И отец Георгий об этом узнал, узнал также, что причиной было то, что этот человек был евреем. Тогда он бросился в отдел кадров, буквально схватил эту начальницу: «Немедленно достаньте мои документы, достаньте мои документы!» – «Что? Зачем?» – «Напишите там, что я еврей!» Вот такая была реакция на это проявление дискриминации, такой был эпизод в его жизни.

Когда убили Анну Политковскую, он всё время ходил на какие-то маленькие демонстрации протеста. Ходил туда, считал это делом своей жизни, считал, что это необходимо нужно. Вместе с тем он вполне удерживался от того, чтобы броситься с головой в политическую деятельность, как некоторые священники сделали. Он понимал, что наше дело все-таки вот здесь, в храме.

Он умел дружить с самыми разными людьми. К нему очень тепло относились Папа Иоанн Павел II, митрополит Антоний Сурожский. Причем, не просто как к коллеге, а именно по-дружески. Это было замечательно. Ирина Алексеевна Иловайская – для нее он был очень важным, нужным человеком, доверительным. Он умел вот так раскрываться к людям.

Всё время у меня такое ощущение, что мало я ценил его в то время, когда он был жив, насколько больше можно было общаться, узнавать от него какие-то важные вещи, его суждения, мнения. Это лишнее подтверждение тому, как нам важно быть внимательными друг к другу, пока мы еще здесь, в этой жизни. Слава Богу, что мы знали таких людей. Как я всегда говорю на панихидах, мы должны не только скорбеть о людях, которые ушли, но и быть благодарными за то, что в нашей жизни такие люди были.

22 июня 2017 г.

* * *

С самого начала, когда он начал служить, он избрал для себя самое тяжелое служение – в Детской республиканской больнице. Почему тяжелое? Не только потому, что там дети больные. Они умирают. Их приходится причащать перед смертью, приходится беседовать с их родителями, утешать, находить слова. Это поразительно. Отец Георгий как-то мне сказал: «Знаете, почему я там могу работать? Потому что я могу вместе с ними реветь, плакать». Поскольку он сам в детстве очень много болел и до седьмого класса (он сам рассказывал) ходил, держась за стенку, он очень хорошо понимал, что такое болезнь.

В прежние времена к нему было очень неблагоприятное отношение. Когда он умер и надо было хоронить, благочинный мне звонил: «Ну, вы там награды наденьте на тело». (Мы с отцом Олегом Батовым его облачали.) Я говорю: «Да у него нет наград». – «Как нет? Ну, камилавка…» – «И камилавки у него нет». У него не было ни одной церковной награды. Ни одной. Он служил тринадцать лет. Это уникальный случай. К нему так относились: «Какой-то он странный». Потому что он действительно прямо говорил, чту думал. Он всегда шел туда, где трудно. Так он ходил в детскую больницу каждую субботу. Это еще и физически было трудно: после литургии ходить по палатам и причащать по шестьдесят-семьдесят детей.

18 июня 2019 г.

* * *

Я хочу сказать вот о чем. Я думаю, что есть одна особенность личности отца Георгия, общая и с отцом Александром Менем, и с владыкой Антонием, митрополитом Сурожским. Это черта, которую я мог бы назвать так: они были мистиками; мистиками в том смысле, который заключается в греческом слове μυστικός – тайное, таинственное, труднообъяснимое. Не случайно и владыка Антоний, и отец Георгий говорили о первостепенной важности встречи со Христом, встречи вообще. Отец Александр тоже всегда подчеркивал в проповедях, что

Иисус говорил: «Я с вами во все дни до скончания века»[430], что Он не оставил нам текстов, ни одной написанной страницы, но Он оставил самого Себя.

И вот, я думаю, именно из этого мистического дара отца Георгия и происходило его особое понимание человека, особенно – талант исповедника. Он говорил часто совершенно неожиданные вещи, которые привлекали людей. Десятки, сотни людей пришли к вере, пришли в Церковь только благодаря отцу Георгию. К сожалению, многие из них от Церкви отошли (не знаю, далеко ли, близко ли) именно с его кончиной. Потому что он был для них тем каналом, который соединял Церковь с тайной Христа. И его устремленное служение в Детской республиканской больнице – думаю, что это самое трудное из всех церковных служений. Представьте себе: он каждую неделю служил литургию, а потом ходил по палатам, причащал семьдесят или восемьдесят детишек. И главное, что он встречался с многими из этих детей, которые должны были уже умереть и действительно умирали, встречался с их родителями, которым тоже надо было что-то сказать, как-то поддержать, утешить. Это особая одаренность – и самая большая сложность в служении священника.

В Международном благотворительном фонде имени А.Меня.

Рига, 1997 год

Есть сходство с отцом Александром Менем и внешнее. Я имею в виду вот что: в пятьдесят пять лет закончилась их жизнь, у отца Александра – насильственной смертью, у отца Георгия – самопожертвованием, потому что он себя не берег, трудился в полную силу. Думаю, что для нас очень важно их умение проникновения. И он, и отец Александр, и владыка Антоний, когда что-то говорили, черпали из другого мира. Конечно, все они были замечательно образованны, много знали, но – черпали из другого мира. Отцу Александру Меню задавали вопрос – он так на минутку замолкал… а потом говорил что-то неожиданное, но глубоко верное и точное. И думаю, что нам тоже к этому надо стремиться – помимо знаний, опыта, традиций, помимо всего прочего. Потому что с нами Бог.

20 июня 2019 г.

Анна Брандукова

Студенческая жизнь для нашей 101-й английской группы первокурсников Института иностранных языков (сейчас МГЛУ) началась с урока латинского языка. В расписании на 1 сентября 1988 года первой парой нам поставили: «Латинский язык – Чистяков Г.П.».

Хотя с того момента прошло уже тридцать лет, очень хорошо помню, как, зайдя в аудиторию на свой первый урок, мы увидели у окна молодого преподавателя, который очень улыбчиво и доброжелательно поприветствовал нас, поздравил с успешным поступлением и пригласил садиться. Со словами «Ну, начнем!» началось наше погружение в тайны латинского языка.

Казалось бы, мертвый язык, как говорят, сухая латынь, но этот курс стал одним из любимейших предметов, безусловно, благодаря блистательному таланту Георгия Петровича. Умение заинтересовать студентов, поддержать, когда что-то не сразу получается, приободрить в нужный момент, радоваться вместе с нами нашим успехам, расширять наш кругозор, артистично рассказывать обо всём на свете – всеми этими талантами он владел виртуозно, щедро делясь своими энциклопедическими познаниями. На тот момент нам, конечно, не дано было понять и оценить, насколько глубоки эти знания. Однако это было то самое ощущение, когда завораживает масштаб личности преподавателя.

Чистяков получил у девочек милое прозвище Чистякуша, произносившееся с неизменной нежностью, если Чистякуша кого-то похвалил или не укорил за какие-нибудь студенческие грехи. По-моему, он вообще ни разу никого ни за что не отругал, не выразил недовольства, обладая евангельским терпением и потрясающим чувством юмора.

Объясняя правила чтения, всегда отмечал, как красиво звучит слово: «Вот только послушайте – silva, astrum, яoris…» И было видно, как ему самому нравится звучание фразы или слова.

Как-то раз, рассказывая про звательный падеж на примерах из русского и других славянских языков – «отче», «старче», «сыне», «Господи» и пр., по пояс высунулся из окна аудитории, где шли наши занятия, и на всю улицу неожиданно громко крикнул: «Галю-ю-ю!» Вернулся к своему столу очень довольный и прокомментировал: «Вот если вы хотите позвать Галю, то в современном украинском языке, например, тоже есть звательный падеж».

Много разбирали и заучивали латинские фразы: Per aspera ad astra; Mala herba cito crescit; Omnia mea mecum porto[431]. «Запоминайте, запоминайте, они очень пригодятся вам, вот увидите».

Экзамен по латинскому языку мы сдавали Георгию Петровичу в летнюю сессию, одолев с его помощью все предусмотренные учебным планом премудрости. Мне достался билет с текстом про учение друидов – Disciplina Druidum, о которых Георгий Петрович нам тоже очень увлекательно рассказывал, так что отвечать было легко и приятно. Слушая ответ, он радостно кивал, приговаривая: «Это замечательно, это отлично, поздравляю, это отлично». Поставил мне в зачетку «отлично», расписался: «Чистяков».

Спустя пару лет я случайно встретила Георгия Петровича в метро на переходе с «Тургеневской» на «Кировскую» (или это уже были «Чистые пруды»). Очень обрадовалась встрече, увидела, что и он искренне рад: «Аня, как поживаете, как ваши дела? Замечательно! Успехов, желаю вам успехов!»

И легко побежал вверх по эскалатору…

В июне 2007 года я была на отпевании отца Георгия.

Рада поделиться с вами моими воспоминаниями об этом изумительном, прекрасном, светлом человеке из далекого студенческого времени. Это дань памяти и моя безмерная благодарность.

1 июля 2018 г.

Ольга Вайсбейн

Двадцать второго июня 2007 года закончил свой земной путь один из самых главных людей в моей жизни, мой духовник – отец Георгий Чистяков.

Он венчал нас с мужем. Во время венчания был смешной момент. Батюшка говорит: «Ну, я не буду спрашивать, согласны ли вы, ведь и так всё ясно». Но я сказала строгим голосом, чтобы спрашивал всё, как положено. Сейчас я думаю, может, он плохо себя чувствовал и хотел немного сократить чин, но тогда мне, в моем эгоистическом восторге, это в голову не пришло.

Именно он, я уверена, отмолил моего старшего внука, чье появление на свет не приветствовалось врачами (ребенок родился совершенно здоровым, вопреки медицинским прогнозам).

Все всегда вспоминают, что он помнил по имени всех (а их было несколько сотен, если не тысяч) прихожан и, когда они подходили к Чаше, называл имена сам. А я скажу больше: он помнил имена даже тех, кого никогда в жизни не видел и не знал. В тот сложный период нашей жизни, о котором я упомянула, я попросила его молиться о моей «во чреве носящей» невестке и назвала ее имя. Когда через пару месяцев батюшка пробегал мимо меня по храму, я робко напомнила: «Отец Георгий, Светлана!» На что он как-то удивленно и даже обиженно вскинулся: «Да знаю я, что она Светлана!» Так, как будто это было его единственной заботой, о которой невозможно забыть.

Он был человеком бесконечной, феноменальной образованности и культуры. Ученый-классик, полиглот, знаток всего и вся – литературы, в частности поэзии (от Античности до наших дней – в основном наизусть и на языках оригинала), искусства, музыки… Легче перечислить, чего он не знал. Глубочайшая, пламенная вера сочеталась в нем со столь же пламенной любовью к культуре.

Отец Георгий был человеком экуменического сознания – другом и любимцем Папы Иоанна Павла II (который любовно называл его «мой Ежи») и духовным чадом владыки Антония (Блума) (к которому летал в Лондон на исповедь). Он не разделял людей на верующих и неверующих, общался с представителями всех религий и конфессий, с агностиками и атеистами. Высоколобая отрешенность от мира с его бедами и проблемами была ему глубоко чужда. Он всем сердцем болел за происходившее в стране и поддерживал демократические реформы. Среди его друзей были такие яркие представители молодой российской демократии, как Егор Гайдар, Анатолий Чубайс и Ирина Хакамада.

Отец Георгий был человеком страстным, горячим; бесстрашно, с неистовством древнего пророка обличал с амвона все мерзости нашей политической и общественной жизни. И при этом оставался очень земным, доступным, живым, любознательным и веселым, любителем поболтать и похохотать.

Больше всего на свете он любил Христа – не умозрительной, отвлеченной, богословской любовью, а любовью живой, глубоко личной, интимной, как любят самого дорогого и близкого человека. Спаситель был для него абсолютно реален. Он встретил Его в юном возрасте, чтобы уже никогда не расставаться, стал Его учеником и свидетелем.

А как отец Георгий служил литургию! Когда он выбегал на амвон с высоко поднятыми и широко распахнутыми, словно готовыми обнять весь мир, руками, с возгласом: «Христос посреди нас!», – в этом была такая великая радость сиюминутной Благой Вести, что усомниться и не разделить ее было невозможно.

Он мог стать выдающимся ученым, но предпочел служение Богу и людям. Хотя оставил после себя немало замечательных книг, статей и заметок филологического, богословского и культурного толка, большинство из которых уже изданы. Последняя, недавно вышедшая из печати книга – «Беседы о Данте», его любимом авторе, которого он читал и бесконечно перечитывал в оригинале всю жизнь.

Отец Георгий был простым иереем (безо всяких «прото») в нашем храме Космы и Дамиана в Шубине, а еще настоятелем храма Покрова Пресвятой Богородицы Республиканской детской клинической больницы, где в основном лечатся дети, больные раком. Он стоял во главе волонтерской группы нашего храма, возился и играл с детьми, помогал собирать деньги им на лекарства, исповедовал, причащал и провожал их в последний путь, рыдал над гробом вместе с их матерями, многих из которых спас от самоубийства после потери ребенка. И сам сгорел от той же болезни. «Он взял на себя наши немощи и понес наши болезни»[432], – он и в этом последовал за Учителем…

«Христос посреди нас!» Служба в церкви свв. Космы и Дамиана в Шубине

На последнем из ежегодных вечеров памяти отца Георгия в Библиотеке иностранной литературы в июне 2016 года историк, публицист и поэт Владимир Ильич Илюшенко замечательно сказал, что в наше деструктивное время такие люди, как отец Александр Мень, владыка Антоний, отец Георгий и им подобные посылаются в мир, чтобы в нас не иссякла вера, чтобы показать, что и в наши дни святость возможна.

И хотя я уверена, что и без наших немощных молитв он находится одесную Того, Кого так сильно любил, и сам молится за всех нас пред Его престолом (как молился до последнего вздоха, перебирая в уме тысячи имен), я всё равно постоянно молюсь за него. И ему. Уверена, что то же самое делают сотни его духовных чад и друзей. И он нас слышит и помогает.

Вечная и светлая память!

22 июня 2017 г.

Павел Гаврилюк

Златоуст нашего времени

Воскресение Христово было для него всепобеждающей реальностью. Крест Христов – ежедневным подвигом, легким бременем и непрекращающейся радостью. Ему было дано плакать с умирающими, утешать безутешных, обнадеживать безнадежных, взыскивать погибших, возвращать в дом Отчий заблудших и со всеми людьми радоваться о Христе так, как никому другому на земле. Слово его проповеди коснулось сотен тысяч сердец; тысячи обратились ко Христу благодаря его подвигу, его примеру, его пламенному свидетельству о божественной любви, его жертвенному служению людям.

В Первом послании к Коринфянам апостол Павел говорит: «…хотя у вас тысячи наставников во Христе, но не много отцов; я родил вас во Христе Иисусе благовествованием. Посему умоляю вас: подражайте мне, как я Христу»[433]. Читая эти слова за границей, я часто вспоминал об отце Георгии. Господь даровал мне немало прекрасных учителей, как в Церкви, так и в академических кругах, как в России, так и за ее пределами. Но лишь об отце Георгии я могу сказать, что он меня «родил во Христе Иисусе благовествованием». Думаю, что это мое признание могли бы разделить сотни, быть может – даже тысячи людей.

В Московском физико-техническом институте, где я, будучи студентом второго курса, впервые встретился с отцом Георгием в 1989 году, было немало незаурядных ученых и талантливых лекторов. Однако его лекции по курсу «Христианство: история и культура» сразу привлекли к себе значительную аудиторию, включавшую не только студентов, но и профессоров нашего вуза.

До Чистякова я подобного ему лектора не встречал (в то время он еще не был священнослужителем). С самого начала лекции он совершенно завораживал, буквально околдовывал аудиторию музыкой своих слов. Он говорил на русском языке московской интеллигенции начала прошлого столетия (произнося, например, слово «вариант» как «варьянт»; «берет» как «бэрэт»), то есть на языке, который теперь позабыли. У него было необыкновенно тонкое чувство языка, можно сказать, абсолютный филологический слух, как бывает абсолютный музыкальный слух. Нас, будущих физиков и инженеров, это и удивляло, и одновременно привлекало. Он многим казался пришельцем из другого мира, мира гуманитарных наук, каноны которого столь значительно отличались от законов мира естественнонаучного.

Пастырская беседа в церкви свв. Космы и Дамиана в Шубине.

Москва, 1990-е годы

Впрочем, главное было не в этом. Дело было совсем не в его блестящем риторическом даре, хотя и этот дар был для него средством выражения истины. Главное было в том, что он распахнул перед нами, вскормленными на наивном материализме и атеизме советского времени, незнакомый мир Божественного откровения. Он говорил о мистической реальности Божественного присутствия с такой непосредственностью и убежденностью, с таким дерзновением и духовной смелостью, что даже те из нас, кто были настроены очень скептически и цинично, не могли не заразиться его верой. В его словах была подкупающая и обезоруживающая искренность и кристальная ясность – кляризм, который он, полагаю, унаследовал от своего отца, известного математика Петра Георгиевича Чистякова.

Он не говорил, а буквально обжигал нас словами о Христе. Даже те из нас, кто духовно пребывали в летаргическом сне, под влиянием его слов обретали способность услышать апостольский призыв: «встань, спящий, и воскресни из мертвых, и осветит тебя Христос»[434]. Его лекции были нескончаемым sursum corda («горй имеем сердца»). Его слова как на крыльях возносили наши сердца к Богу. В этом смысле его можно назвать Златоустом нашего времени.

В Оксфорде на факультетах богословия до сих пор сохраняется традиция так называемых lecture-sermons, то есть лекций-проповедей. В пространстве постсоветского академического мира отец Георгий создал свой собственный жанр выступлений, которые были так же содержательны, как лекции, и так же зажигательны, как проповеди.

Он был незаурядным филологом и историком, обладал феноменальной, почти фотографической памятью и колоссальной эрудицией. Однако те знания, которыми он с нами делился, не были только книжными, они не сводились к компетентному изложению фактов. Всё в евангельской вести о спасении он сам пережил очень остро и лично, и потому всё, о чем бы он ни говорил, несло печать его собственного религиозного опыта. Мистика Фаворского света и Иисусовой молитвы занимала в его жизни особое место. Впрочем, о собственном опыте он говорил мало, сохраняя в этом вопросе сдержанность, присущую восточно-христианской традиции.

В типе его религиозности не было ничего поверхностного, ничего наносного, ничего декадентского, не было никакого «стилизованного православия» (выражение Николая Бердяева). Думаю, что о типе его религиозности будут еще много писать и спорить, потому что к нему едва ли применимы какие-либо стереотипы. В таком тонком вопросе у всякого автора будет искушение сотворить облик учителя по образу и подобию своего религиозного идеала. (Я был близко знаком с отцом Георгием в 1989–1992 годах, а впоследствии, с возвращением в Киев и последующим переездом в Соединенные Штаты, виделся с ним лишь эпизодически. В связи с этим мне труднее судить о его духовной эволюции за последние пятнадцать лет его жизни, нежели о годах, непосредственно предшествовавших его рукоположению в сан священника в 1992 году).

Евангелие было его жизнью. Евангелие для него было не просто авторитетной книгой, не предметом изучения, а наиболее подлинным содержанием жизни. В центре этой жизни стоял Христос. Христоцентричная жизнь, учил он, всё способна расставить на свои места, излечить всякую болезнь как в душе отдельного верующего, так и в Церкви в целом. Вся его жизнь была подражанием Христу, славословием Христу, благодарственной молитвой Христу, «песнью песней», обращенной ко Христу.

Исследователь литургических текстов, он был совершенно свободен от обрядоверия. Ценитель и тонкий знаток церковнославянского языка, он был далек от идолопоклонства перед церковными древностями. Впрочем, ему в равной степени был чужд и революционный пафос тех, кто стремились к кардинальным переменам в языке и структуре богослужения.

Он глубоко знал и ценил православную традицию, но слепой и узкий традиционализм – это детище короткой церковной памяти – был ему чужд. Его колоссальная эрудиция позволяла ему мысленно переселяться в мир Античности с такой же легкостью, как и в мир средневековой Европы или царской России. Однако его интерес к историческим вопросам никогда не был исключительно антикварным, его всегда глубоко волновал вопрос о том, как знание, а по большей части – незнание и манипулирование историей влияют на формирование мировоззрения современных верующих.

Он знал и любил византийское христианство, особенно различные проявления византийской святости и молитвенной практики, но критиковал различные проявления современного церковного византинизма. Он порицал всякую зависимость Церкви от государства.

Он отвергал всяческую диктатуру и тиранию, которая является немалым искушением в среде клириков. Он относился с большой бережностью к духовному росту человека, к уникальности и неповторимости пути каждого человека к Богу. Уважение к человеческой личности означало для него одновременно и уважение к свободе выбора. Этим, возможно, объясняется тот факт, что, будучи столь яркой личностью, он всё же не создал никакого культа вокруг себя или собственного учения. Он приводил людей не к себе, а ко Христу.

Он был пророком евангельской свободы. Вера во Христа есть начало подлинной свободы. Стать учеником, другом и сыном Христа – значит обрести свободу, которая означает в первую очередь отвержение власти греха. Служение Христу не следует подменять поклонением идолам, пусть даже таким привлекательным, как церковная старина, великоросский шовинизм и ксенофобия. Должен оговориться, что свободу он понимал не только отрицательно, но и положительно, как свободу во имя ученичества и служения Христу. Столь высоко ценя свободу, он вместе с тем был наделен исключительной духовной трезвостью. В сфере христианской этики он был целиком верен евангельскому идеалу и не терпел никакой двойственности.

Как верный сын Православной Церкви он защищал не узконациональный, но сверхнациональный, кафолический и вселенский характер православия. У него всегда было множество друзей среди инославных христиан, особенно среди франкоязычных католиков. Мистическое единство Тела Христова, единство святых, мучеников и исповедников было для него столь очевидной данностью, что вопрос о внешней, иерархической реализации этого единства становился второстепенным.

Он был готов разделить с нуждающимися последнее, что имел. Довольствуясь в материальном плане самым необходимым, он никогда не выставлял напоказ свой аскетический образ жизни. Одевался он (до принятия сана) по-профессорски старомодно, но всегда с достоинством. В его неустроенности в этом мире было что-то от странника и от юродивого. Помню, как после лекций он то и дело терял перчатки и зонтики, которые я с большим азартом любил разыскивать и возвращать ему.

По окончании лекций я провожал его по дороге из аудиторного корпуса на физтехе до станции электрички «Долгопрудная». Я забрасывал его вопросами, а он очень внимательно и терпеливо на них отвечал. Мне тогда часто в голову приходили слова Плотина об его учителе Аммонии Саккасе: «Вот тот, кого я искал всю жизнь!» Оглядываясь в прошлое, я могу сказать, что эта дорога к электричке стала для меня в духовном плане Эммаусской[435].

В византийском греческом есть редкое слово χαρμολύπη, состоящее из двух корней χαρά («радость») и λύπη («печаль»), которое на русский язык обыкновенно переводят как «радостопечалование». Наша печаль о его безвременной кончине, которую трудно выразить словами, всё же не заглушит радости о том, что Господь послал в мир человека, одарив его столькими талантами. За свои пятьдесят три года он успел совершить более добра, нежели большинство из нас, смертных.

Утром, пробегая мимо Harvard Square в Кембридже (штат Массачусетс, США), я думал о том, что обязан отцу Георгию всем: тем, что, оставив свои занятия теоретической физикой, я обратился к изучению богословия; моей научной карьерой, приведшей меня к преподаванию в богословской школе Гарварда; моим служением в Православной Церкви. Даже с моей будущей женой я познакомился на семинаре по латыни у Георгия Петровича. Он был для меня истинным педагогом, «детоводителем ко Христу»[436].

Воскресение Христово было для него всепобеждающей реальностью в этой жизни. Теперь он там, где о воскресении уж более не нужно никаких свидетельств. Да сотворит ему Господь вечную память!

2007 г.

Марина Гистер

Я очень мало общалась с отцом Георгием, а вне исповеди – пожалуй, только раз, на похоронах Гаспарова. Те несколько эпизодов и снов, о которых я могу рассказать, думаю, если и могут кому-то зачем-то пригодиться, то только нескольким, самым-самым близким, кому просто дорого каждое слово о нем.

Самое начало, 1996 год. Мне было двадцать лет, я решила креститься. Я уже знала про приход Космы и Дамиана и про отца Георгия. И я пришла к нему на исповедь, сказала, что обстоятельства такие-то, верую так-то и так-то, хочу креститься. Отец Георгий сказал мне пару фраз, огласил и назначил день крещения. Только потом я сообразила, что катехизацию-то мне зачли «автоматом».

И вот приходим с крестным на крещение. А ведь большой купели в южном приделе тогда не было, крестили наверху, в светелке, и там же стояли аквариумы с разными динозаврами. Поднимаемся, стоим с крестным в дверях. И вдруг слышим: «Ну что? В каком аквариуме крестить будем?» Правда ведь, батюшка, кроме многого прочего, был веселый человек!

На похоронах М.Л.Гаспарова. Москва, ноябрь 2005 года

А крестил он меня, совершенно неожиданно, Марией, во имя Марии Магдалины. Я к тому времени уже была наслышана о его прекрасной памяти, в том числе и на имена. И когда он вдруг не переспросил у меня имя, я решила: помнит, что Марина. И вдруг – Мария… Когда прошел первый шок – и от таинства, и от неожиданной смены имени, – я вдруг вспомнила, что, когда у нас в лицее в pendant к уроку латыни был факультатив по литургической драме, я пела там, в отрывке из «Жен-Мироносиц», партию Марии Магдалины и думала, что, если соберусь креститься, хорошо бы взять это имя. А отец Георгий потом долго извинялся за «ошибку», «Размышление с Евангелием в руках» надписал «Марине-Магдалине», а последнее время причащал под именем «Марины-Марии». А про еще одно совпадение: что мои именины – это день его рождения, – я узнала только совсем-совсем недавно.

Год назад у моей подруги погиб жених в непосильном для него ка-ячном походе на Алтае, за месяц до предполагавшейся свадьбы. Подруга в это время была в экспедиции в Монголии, прилетела на два дня на похороны и снова вернулась в экспедицию. И там ее за утешением водили к ламе, на нее возлагали руки, читали мантру. А я подошла к отцу Георгию, рассказала историю, попросила разрешения привести подругу, как вернется. «Конечно! Обязательно приводи!» На всякий случай предупредила, что она практически неверующая. «Не важно!» И, больше для проформы, сказала: «Знаете, она сейчас в Монголии, ее там к ламе водили». Молчание. Я: «И, знаете, мне кажется, что это хорошо…» Он: «И мне тоже так кажется!.. Конечно, хорошо! Чего же тут плохого?!» Подруга, правда, так до него и не добралась.

Иногда отец Георгий мне снился, что вполне естественно. Иногда как-то смазанно. Какой-то непонятный храм; ощущение неловкости. Появляется отец Георгий, и становится как-то легче и яснее. А иногда – абсолютно реалистично. Однажды – мы с бывшим мужем жили тогда в Тулузе – приснилась исповедь у отца Георгия. Как всегда, полно народу, длинный хвост, и он – извиняющимся тоном: «Пожалуйста, покороче! Только самое важное!» Доходит очередь до меня, и вдруг он говорит: «А ты – рассказывай!» Сложности в отношениях с мужем у меня тогда уже начались, и по контексту сна было ясно, что рассказывать надо именно об этом.

И еще раз приснилась исповедь. Я перед этим перевела стихотворение англо-американского поэта Глена Максвелла. По абсолютно личным причинам этот перевод был для меня очень важен. И вот снится: опять на исповедь много-много народу. Я жду и даже не знаю толком, чту говорить. И вдруг отец Георгий: «Ну, показывай свой перевод!» Что ж, в ближайшую субботу (уже наяву) пришла на исповедь и послушно принесла перевод. Он посмеялся – и дал свой мейл.

А вот сейчас, 4 августа, была на литургии и на панихиде. И потом ночью вот что приснилось. Было что-то вроде того, чего всем так хотелось, но не довелось – что-то вроде встречи отца Георгия с приходом. И откуда-то было известно, что ему остается один день. А потом его понадобилось уложить отдохнуть, что ли, и почему-то оказалось, что ближе и удобнее всего – у меня. Он отдохнул, и вот мы сидим и разговариваем – такого у меня никогда не бывало, чтобы просто разговаривать с отцом Георгием с глазу на глаз. О чем-то он сказал: «Этого я уже не успею…» И тогда я просто обняла его, как он всегда обнимал нас, когда нечего было сказать в утешение. И мне было как-то неловко, как всегда: «Его там столько народу ждет, а он тут со мной так долго». И тут же подумалось, что я ведь всегда так старалась покороче, лишней фразы не сказать, лишний раз не подойти – так может быть, теперь можно? Мы разговариваем, я не очень знаю, о чем и как, просто пытаюсь развлекать. Почему-то мне кажется, что его могут позабавить французские комиксы, которые я действительно только что привезла из Парижа.

Тут – маленькое пояснение. В Париже у меня есть приятель Филипп, ему шестьдесят три года. Прекрасный человек, в наше время – вольтерьянец, задорный безбожник, ненавидящий религию (но не могу себе представить, чтобы он мог ненавидеть Бога). В 1968 году, студентом, он не только в мае был в Нантэре, но и в сентябре – в Праге. В этот раз он переснял мне из одного журнала 1974 года комиксы про «встречу богов» – такая, в духе еще 1968-го, задорно, дурашливо безбожная, местами довольно остроумная штука, где встречаются господа Юпитер, Аллах, Будда, Вотан, Иегова и Христос, дурачатся, выпивают, играют в карты, дерутся, смотрят порнуху – такой типично французский безбашенный атеизм. Больше всех – а то бы это была не Франция – конечно, достается Иисусу.

Но я всё равно почему-то думаю во сне, что батюшку это скорее позабавит, чем обидит. Мне действительно кажется, что он бы не обиделся, а посмеялся бы и, наверное, помолился бы о не злых и не глупых, довольно остроумных и веселых авторах, задорных наивных безбожниках. А посмеялся бы еще и потому, что ему ведь близок был дух 1968 года, не только нашего диссидентского, не только пражского, но и парижского, – он был очень свободный человек. И потому, что он, кажется, вообще любил всё французское – а как на Пасху читал Иоанна по-французски!

И я даже помню, на какой сценке мы остановились. Вотан предлагает сыграть в покер, просит Иисуса снять карту (по-французски – «Coupe!», «обрежь»), а Иисус, по замыслу комикса – обидчивый молодой еврей, всех, кроме папочки и Будды, подозревающий в антисемитизме, говорит: «Думаешь, я не понимаю твоих аллюзий? “Coupe” gna-gna-gna, “Coupe”! Sale goye!»[437]

Собираюсь рассказывать и показывать дальше, ищу следующую страницу – а ее-то и нет: прямо у меня в руках забористый атеистический комикс превращается во что-то абсолютно невинное…

Вот такая история. Наверное, у каждого, кто его хоть немного знал, есть несколько своих, подобных.

Август 2007 г.

Любовь Грацианская

Отец Георгий, Егор был неординарным человеком, абсолютно неординарным священником. И он был неординарным, в высшей степени одаренным ученым. И это было очевидно с самого начала. Потому что очень рано, еще на первых курсах, он понял, что историю и филологию разорвать нельзя. У него были не просто филологические увлечения, а у него было желание применить знания и способы работы филологические к историческому источнику[438]. Надо сказать, что в нашей стране очень долго представления о любом историческом источнике было четко отринуто от филологии. И поэтому проводить текстологические исследования даже специалисты по античной истории и не очень хотели, и не очень могли. И в этом смысле Егор был одним из первых, кто это понял. До него это поняли еще два человека, работавшие долгое время в секторе Елены Сергеевны Голубцовой, где защищался Егор: покойный Юрий Германович Виноградов и ныне здравствующий Валерий Петрович Яйленко. В отличие от Егора, который знал классические языки, они стали ходить просто на наш курс, на отделение классической филологии филологического факультета. Егор достаточно быстро понял, что в Москве источниковедов как таковых нет. Во всяком случае, их очень мало, и они не особо хотят делиться своими познаниями. И он стал учеником петербургского, тогда ленинградского, ученого с очень интересной судьбой и интересным мировоззрением – Аристида Ивановича Доватура. У него мы с Егором несколько раз встречались: к его удивлению – он увидел меня у Аристида Ивановича, к моему удивлению – я увидела его. Потом мы удивляться перестали.

Г.П.Чистяков. Москва, 1984 год

Теперь относительно его замечательных трудов. «Фукидид и его источники по истории Аттики», несмотря на то что это всего лишь дипломная работа, – законченный замечательный труд. А вот кандидатская работа – это единственная до сих пор работа в таком жанре по Павсанию. Причем я никогда об этом не думала, а где-то лет шесть тому назад у меня была дипломница, которая сравнивала Страбона и Павсания как исторические источники по некоторым городам. И, к удивлению своему, я выяснила, что на русском языке после диссертации Егора работ по Павсанию не прибавилось. Более того, так как опубликовано всё это не было, то я звонила Пете, доставала затертый экземпляр диссертации и читала его с большим удовольствием.

Это, конечно, великолепная источниковедческая работа, которая имеет дело с таким неординарным для источниковедения памятником – немного осложненным путеводителем, но очень интересным, с точки зрения источниковедения, не только тем, что этот путеводитель зафиксировал какие-то подробности. (Кстати сказать, вся Европа давно уже, весь XX век писала книжки из серии «С Павсанием в кармане туда-то и туда-то», а у нас как-то это не было принято.) Но Егор копнул глубже. Он, во-первых, выяснил (причем очень остроумно выяснил), какими источниками пользовался Павсаний. А потом он выяснил (во многих смыслах), какого сорта информация интересовала Павсания, то есть каким образом работал Павсаний: была ли это чисто развлекательная вещь или все-таки у Павсания были иные интересы, научные.

Дело в том, что история с нами обращается очень часто курьезным образом. В частности, от Античности целиком или почти целиком сохранились две не самые талантливые вещи: это «Описание Эллады» Павсания и «География» Страбона, которой занимаюсь я (почему мы так с Егором дружны были). Но других трудов, столь всеобъемлющих, столь объемных, использующих так много источников для своего создания, к сожалению, до нас просто не дошло. Они были, но не дошли, а дошли вот эти два. И поэтому всё, что можно сделать из них, вероятно, надо сделать для того, чтобы писать историю не «среднепотолочную», а все-таки основанную на каких-то источниках. И Егор это делал.

Мы редко виделись. Учились на разных факультетах: я на филологическом, он на историческом. Потом какое-то время вместе работали. Он работал в ИнЯзе им. Мориса Тореза, а я там на почасовке была. У Елены Сергеевны Голубцовой он защищался и был с ней в хорошем контакте. А я работала в секторе Владимира Терентьевича Пашуто, который был основателем издания «Свод древнейших источников по древнейшей истории народов Восточной Европы» – текст, перевод и комментарий источников. И Егор с нами сотрудничал тоже достаточно активно, потому что ему это было интересно.

Действительно, его научные интересы, к сожалению, – малый том. Но этот малый золотник стоит огромных источниковедческих томов. И я думаю, что к его диссертации по Павсанию будут обращаться еще долго. Потому что не появилось, к сожалению, никаких интересных трудов после труда Егора Чистякова. И не слышала я, чтобы кто-нибудь Павсанием в научном плане занимался.

3 февраля 2016 г.

Антонина Грек

Я филолог, которого заинтересовали прежде всего тексты – публицистика отца Георгия. И поэтому я пришла в храм Космы и Дамиана, чтобы посмотреть на автора этой публицистики. Новые тексты открывают перспективу текстов старых. Перед нами корпус текстов, которые нечто добавляют к сказанному отцом Георгием. И с этим текстом мы как читатели вступаем в диалог, не только вспоминая то, что мы уже знаем или припоминаем, но и размышляя над теми вопросами, над которыми мы еще не задумывались. Замечательно, что эти тексты – и это феномен отца Георгия как говорящего человека и как пишущего – написаны удивительно просто, замечательно легко, но они очень насыщенны содержательно, концептуально и они очень не идеологичны. В таком сочетании тексты русской культуры, и в особенности конца XX – начала XXI века, встречаются чрезвычайно редко. К этому можно добавить, что в самых серьезных текстах (в таком, например, как «Над строками Нового Завета») присутствует ритмика, мелодическое начало. Инна Алексеевна Барсова, профессор Московской консерватории, наверно, подтвердила бы сказанное мною.

В этом первом томе[439] есть уже всем знакомая публикация «Молитвенная поэзия». Помню, замечательный русист и известный исследователь языка русской поэзии Ирина Ильинична Ковтунова, когда познакомилась уже со вторым изданием этой книжечки, написанной по циклу бесед, выразилась так: «Это не только о поэзии, но это вся поэзия». В стиле, в языке, в структуре текстов отца Георгия есть та притягательность, которая есть у русской литературы, классической, главным образом. Но, может быть, и новой, однако не эпохи постмодернизма. Хотя время и исторический контекст в этих беседах и в этих лекциях, которые переведены в письменный текст, очень чувствуются. Эти тексты показывают нам степень нашего взросления за эти годы – или упущений: «а вот, мы могли быть немножко другими», «вот как получилось», «а вот куда нужно направлять взор или стопы». Я как человек, не очень хорошо знакомый с латинской традицией, ближе с ней познакомилась благодаря отцу Георгию. А поскольку я писала большую работу о языке Вячеслава Иванова, поэта-символиста, то вы понимаете, что и лекции, и книги отца Георгия были для меня путеводителем для чтения, для понимания каких-то вещей в западной культуре, гимнографии и в поэтике текстов другого типа.

В продолжение разговора об адресате этих книг. Я вчера и сегодня поговорила с двумя Татьянами. Адресат, конечно, не только профессиональные историки. Это и филологи, гуманитарии. Вот я говорила с медиком. Эта Татьяна, прихожанка храма Космы и Дамиана, прочитала всё, что можно прочитать у отца Георгия. Просто высшее образование, человек очень любит читать, очень ценит отца Георгия как проповедника, как пастыря. И она сказала: «Такая простота о таком сложном, и такая притягательность в этих текстах, и такое уважение к человеку». Я говорю: «Поясните, Таня, что это значит». – «Ну, вот читатель не унижен. Он как бы вырастает». Это свойство, при всей сложности текста, было как у лектора и у Михаила Леоновича Гаспарова, и у Сергея Сергеевича Аверинцева: не унижать адресата, не показывать свое превосходство, а как бы поднимать его до своего уровня. А отец Георгий еще и призывал: быть выше своих слабостей, не смиряться со своими немощами. А другая Татьяна – из Киева, филолог, не церковный человек. Я ей дарила книги отца Георгия. Она прочитала многое, прочитала с благодарностью и проникновением в то, чту такое христианство, православная традиция, западная Церковь, гимнография и т. д.

Отец Георгий в каком-то смысле был духовным центром определенной части научной элиты в 1990-е годы и в начале 2000-х. Я могу назвать из ушедших Михаила Леоновича Гаспарова (в последние годы), Ирину Ильиничну Ковтунову (очень сильное влияние оказали на нее книги отца Георгия) и из ныне здравствующих – Инну Алексеевну Барсову. Но таких людей, несомненно, больше. Влияние на них отца Георгия, и даже не влияние, а какая-то связь, дружба и взаимодействие были значительными, важными и для науки, и для духовной жизни этих людей.

3 февраля 2016 г.

Елена Григорьева

Когда первый раз услышала его по радио, думала: старик, старец из Оптиной – добрый, мудрый, проживший жизнь и ходящий близко к Богу, оттого слова его прожигали насквозь. Потом поразилась его знаниям – от Гомера до Жадовской, его любви к маленьким городам и простым людям. Потом зажег сердце так, что пошла поглядеть на него в храм – и увидела молодого, горящего, как факел, с поднятой вверх рукой. Он говорил тогда о Православной Церкви за рубежом. От него я впервые услышала имена Мейендорфа, Сурожского, Клемана. Он был так не похож на рядового служителя Церкви, что понимала: присутствую при каком-то чуде. А как он был непримирим в политике! Зюганова называл не иначе, как «дядюшка Зю» и забавно подхихикивал. Его мнения всегда были отличны от общепринятых, и он не боялся их высказывать. Он вообще ничего не боялся. Однажды я пришла в храм после болезни, слабая, со страхом, что упаду. И первое, что услышала в дверях храма – не слово, но крик отца Георгия: «Не бойтесь! Ничего не бойтесь!» Как будто он обращался ко мне, зная мою беду. Я стала ходить на его лекции в храме, позвала подруг. Записывала всё, что говорил, удивлялась этому христианству и чувствовала: вот оно, нашла!

Отца Георгия раздирали, почти буквально: каждый хотел прикоснуться к нему, задать вопрос, пообщаться. Его всё время куда-то звали, он всегда спешил. В нем была нужда. Но так раздирать! Даже сейчас, когда вспоминаю эти моменты, сердце рвется на части. И ведь он не мог отказать! На всё откликался! Да, честно говоря, и я его не щадила. То подсовывала ему свой текст про Феофана Грека и ждала оценки, и он на ходу, в притворе храма, делал короткие замечания. То дарила ему стихи – с надеждой, что посмотрит и откликнется. И он откликался! Тоже на ходу, в храме, коротко шепнул: «Спасибо за стихи!» Какая счастливая я шла из храма!

А незабываемый вечер, когда мы встретились в «Иностранке», в зале религиозной литературы: я напросилась взять интервью о святом Луке Войно-Ясенецком для документального фильма о нем. Как отец Георгий загорелся! Размахивал руками, говорил много и громко! И так хотел помочь мне: давал какие-то адреса, телефоны… Потом вспомнил, как его везли на операцию в 4-й градской больнице, и он думал: хоть бы одна икона! И вдруг увидел в коридоре, в ряду портретов основателей марксизма-ленинизма – портрет святого Луки с книгой в руках. «Это было счастье! Это был святой, которому я мог помолиться!»

В ходе нашей беседы родились вопросы для сценария, который так и не был воплощен в жизнь: как раз в тот момент начались гонения на католиков, а именно они и были заказчиками фильма.

Но главное, что хочется вспомнить: как отец Георгий понимал и принимал меня. Помню, как-то я сказала ему, что пишу про Мельхи-седека, читаю гностиков, что многие меня не понимают, говорят: «Зачем тебе это? Достаточно одного Евангелия, а ты лезешь в какие-то дебри». А он ответил: «А я на вашей стороне!» И добавил, что гностиками были: и Максим Исповедник (которого я вскоре узнала и очень полюбила), и Климент Александрийский. Потом подруга рассказала, что отец Георгий участвовал в конференции «Гнозис и современный мир» в Овальном зале «Иностранки». В другой раз на исповеди я сказала, что на природе сильнее ощущаю Бога, чем в храме: не страшно ли это? может, я как-то неправильно верю? И он ответил: «Вы знаете, и я также!» И вновь я ушла окрыленная! Значит, Господь принимает меня такой, какая я есть!

Я всегда шла к нему со своими сомнениями и всегда уходила успокоенная. Конечно, это был редкий человек, уникальная личность. Последнее время он почти ничего не говорил на исповеди, просто брал за плечи и сильно тряс: «Мудрости! Мудрости!» И конечно, я была в него влюблена. Я и сейчас люблю вас, отец Георгий, и только жалею, что так мало для вас сделала, и вообще для ближних. А ведь вы именно к этому и призывали: служить ближнему, творить «малые дела».

Во время болезни отца Георгия я начала писать статью о Воскресении Иисуса. Пока работала над статьей, умер отец Георгий, потом мама. И тема Воскресения зазвучала совсем по-иному, и совершенно по-новому я восприняла слова отца Георгия: «Но Иисус не бесплотный ангел, Он воскрес во всей полноте Своего бытия, поэтому Он может и есть и пить. Всем Своим поведением Христос говорит нам, что, воскреснув, Он не просто ожил, но во всей полноте присутствует в жизни Церкви, среди нас».

Да, я чувствую, что отец Георгий во всей полноте присутствует в нашей жизни, в жизни Церкви – может быть, даже и полнее, так как ничем земным, суетным, преходящим не связан отныне.

20 июня 2021 г.

Иеромонах Димитрий (Першин)

Я здесь в необычном для себя качестве, потому что вся история наших отношений с отцом Георгием – это история дискуссий. При этом наши дискуссии не вызывали ни обид, ни недоразумений: это был разговор.

Причем я был студентом, он был человеком со степенями. И только по прошествии многих лет, даже десятилетий понимаешь, какое это удивительное счастье – иметь возможность вести разговор (не соглашаться, возражать, слышать ответные аргументы) с человеком, который, во-первых, бесконечно эрудированнее тебя, во-вторых, который как раз мечтал о том, чтобы мы внутри нашей Церкви могли позволить себе роскошь такого общения. Не монолитного, «скрепного», как сейчас выражаются, единомыслия, а дискуссии.

И одна из таких дискуссий была посвящена традиции. Уже потом я стал понимать, что отец Георгий абсолютно справедливо и правильно напоминал нам горькие слова Владимира Сергеевича Соловьёва о том, что на этот соблазн обожествления традиции или подмены традицией общения со Христом клюнул именно православный. Это наша болевая точка, это наше слабое место. У других конфессий другие слабые места, но это – наша «ахиллесова пята». При этом в традиции есть некая глубина. И в наше время, когда всё нивелируется, упрощается и становится плоским и однозначным, культура потребления нивелирует и упрощает все смыслы и сводит их до самых примитивных, в этом – огромный миссионерский потенциал для нашей Церкви.

Я расскажу одну историю, которая, наверное, является хорошей иллюстрацией. У меня есть сестра; ей было пять лет, когда она взяла в руки тексты. Это были два молитвослова: на русском и на славянском. (До этого мы читали с ней «Хроники Нарнии».) Оба молитвослова маленькие, оба легкие, крупные буквы. Как вы думаете, что взял ребенок? Славянский. Потом она закончила филфак, сейчас защищается. Это аргумент на уровне «то, что нравится детям». Но, как замечательно говорил отец Александр Шмеман, касаясь темы иконопочитания, почему этот аргумент (в полемике с протестантами) был одним из самых сильных для него в наших храмах? Потому что детям нравится. Значит, есть своя правда в том, что в церковнославянизмах, в этих невообразимо сложных конструкциях, иногда непонятных даже тем, кто их создавал, есть своя глубина. Проблема в другом: что с этой глубиной делать, какое место ей найти?

Вот здесь отец Георгий сыграл, мне кажется, огромную роль, указывая на то, что всему должно быть свое место и мера; что ни обряд, ни традиция не должны подменять общение с Богом. С другой стороны, общение с Богом возможно и внутри традиции. Но тогда ее надо понимать; тогда человек, который в ней находится, должен понимать и эту глубину, и современный язык, и уметь строить мосты и приводить людей. И приводить их не через отторжение: «Вот мы тут такие продвинутые и настоящие, общающиеся с Богом, а эти замшелые монахи сидят в монастыре, что-то обожествили и вокруг этого бегают». Нет. Потому что и отец Александр Мень вырастал из очень серьезной именно аскетической традиции, из эпохи тяжелых гонений, в которых непоминающие сохраняли очень строгий устав. И это не помешало ему быть понятным и близким миллионам людей, может быть, десяткам миллионов. И отец Георгий тоже, как уже потом начинаешь понимать, черпал многое из традиции, но только из IV, III, II века – из более древних пластов.

И мне кажется очень важным издание его текстов. Потому что, во-первых, это удивительная интонация разговора. Не навязывания, не пафоса, не вдалбливания, не попытки подменить своим мнением весь спектр возможных суждений. Это именно разговор, это беседа.

Человек делится мнением; но за этим мнением есть очень серьезные аргументы. Нам очень не хватает этой интонации разговора, простого человеческого диалога. А этого ждет от нас, мне кажется, мир. Наше российское общество ждет от Церкви, что мы будем по-человечески просто говорить, делиться своими переживаниями. Этого нет почти в наши дни.

И второй очень важный момент – то, что отец Георгий актуализирует вот эти древние пласты Предания. Он вводит понятие сложности, он эту сложность являет: сложность христианства, сложность православия, сложность Евангелия, сложность суждений Спасителя. Разные интерпретации. Это крайне важно в наше время, когда человеку кажется, что всё очень просто: несколько ключевых фраз изложили, упростили – и понятно. В это сейчас вырождается русское православие – в набор фраз, тех самых «нашистских», о которых шла речь, или каких-то иных, это не суть важно. Они могут, кстати, быть такими «обновляющими», миссионерскими, но это будет некий набор, некий стандарт, за рамки которого выйти нельзя. Отец Георгий дает нам удивительную возможность увидеть сложность, полифоническое звучание христианства. Причем и западного его крыла и восточного, и древних и современных текстов. Вот в этом, мне кажется, векторе, обращенном к высокой европейской культуре, тоже огромное значение текстов отца Георгия.

20 июня 2019 г.

Петр Дмитриевский

Христианин «несмотря на»

Подумал и понял, что особое уважение и даже любовь сейчас у меня вызывают христиане, которые «несмотря на всё вот это…» Не христиане «потому что», а христиане «несмотря на».

С христианами «потому что» мне скучно или я раздражаюсь. Ибо, по моему опыту, христианство не является чем-то устойчивым, стабильным, успокаивающим. И даже не делает человека лучше, добрее, цельнее, праведнее. Не решает бытовых проблем. Не дает ключа к построению счастливой семьи. Не гарантирует социальной адаптации, уверенности в завтрашнем дне.

Отец Георгий был, по-моему, христианином «несмотря на». Я очень мало ходил к нему на личный разговор. Может быть, вообще всего пару раз. Раньше – потому что вообще боялся говорить с кем-то о том, чту меня действительно беспокоило. А потом – потому что проговаривания происходящего в глубине на психологических группах и с личным терапевтом было так много, что не оставалось сил обсуждать свои открытия еще с кем-либо. Многое знаю из опыта общения с ним других людей. И из его возгласов на исповедях, обращенных к другому человеку, но слышных всем вокруг. Они и правда подходили всем: «да-да-да», «держитесь», «вырастать, вырастать из греха».

Он всё понимал после двух слов, еще до того, как мысль была высказана. Даже когда речь шла об очень нестандартных ситуациях. Как будто он уже был в курсе. Как этого можно было достичь? Думаю, только благодаря любви. Нельзя усвоить науку, не полюбив ее. Нельзя хорошо выучить язык, не полюбив страну. Невозможно понять человека, не любя его. А отец Георгий любил людей. Меня поражало, как на некоторые вопросы, «правильные» ответы на которые должны знать даже неофиты, он с легкостью мог ответить: «Ты знаешь, я сам как-то еще не разобрался. Я не знаю». И это укрепляло веру. Христианин «несмотря на».

Отец Георгий служил мою первую в жизни литургию. Пасхальная ночная литургия в 1997 году. Вспомнил об этом, когда на погребении хор долго-долго повторял стихиру «Христос воскресе из мертвых…» Сегодня повторяли по кругу, пока не засыпали могилу. Тогда – пока не причастился последний.

Амвон запомнился совсем не так, как он выглядит на самом деле. Перед глазами стоит высоко-высоко надо мной отец Георгий, будто капитан на носу корабля – восклицающий, неистовый, с энергичными, распахнутыми в стороны руками.

Сегодня, между отпеванием и погребением, я носился по книжным магазинам, скупал для лагерного кружка для подростков книжку Элдриджа «Wild at Heart»[440]. Ассоциация возникла только потом. Вы верите в случайности?

Его соседи по кладбищу – Иванов и Иноземцева. Конечно, простое совпадение. Отец Георгий – a human being, один из нас, Ивановых. Так и прошел по жизни – будучи и здесь, и в иной земле. Явив нам эту иную землю. И показав, как может прожить жизнь Иванов.

26 июня 2007 г.

Протоиерей Владимир Зелинский

«Подвигом добрым я подвизался, течение совершил…»[441] Эти слова апостола Павла тотчас пришли мне на память, как только до меня дошла весть о кончине отца Георгия Чистякова 22 июня 2007 года. Ему было пятьдесят три года, уже давно он был серьезно болен. Он совершил свой подвиг добрый среди стольких других, каждый из которых мог бы заполнить не одну героическую жизнь.

Выходец из семьи коренной московской интеллигенции, верной ее «всемирной отзывчивости», но и также духу и традициям Церкви, будущий отец Георгий сохранял на протяжении своей жизни эту двуединую верность, нераздельное призвание. Специалист по классической филологии, ученик и друг отца Александра Меня, он был допущен к служению алтарю лишь в год своего сорокалетия. Ум, столь блестящий, не всегда бывает ко двору в российской церковной среде. В особенности, когда слишком много даров посылается одному человеку: дар филолога, журналиста, богослова, библеиста, переводчика Святых Отцов, несравнимого проповедника, преподавателя, но прежде всего – пастыря милостью Божией. Кажется, он уже родился со знанием того секрета, в который хотел бы проникнуть каждый духовник: умения привлечь человеческие души, без желания обладать ими, с одной лишь ревностью помочь им открыть Христа, дать Ему родиться в их сердце. Его исповеди видели всегда вереницу мужчин и женщин, искавших в огне его души́, через его cor ardens[442] войти в тайну милосердия Божия. Ибо милосердие, «сердце милующее», и было главным его даром.

При Республиканской детской клинической больнице он сумел открыть храм Покрова Божией Матери. В больнице он занимался прежде всего детьми, больными лейкемией, болезнью, которая потом поразила его самого. Помимо своего священнического служения в храме Космы и Дамиана в центре Москвы именно там, в больнице он подвизался добрым подвигом, открывая больным детям, нередко на пороге смерти, чудо присутствия Божия, о котором они чаще всего никогда и не слышали. Заведующий кафедрой истории культуры в одном из университетов Москвы, член Российского библейского общества, глава религиозного отдела в Библиотеке иностранной литературы, автор книг о Евангелии, о литургической молитве и сотен статей, он был живым мостом между христианским Востоком и Западом, пребывающих веками в сложных отношениях взаимопритяжения и отталкивания, длящихся и до сего дня. Это был другой подвиг отца Георгия, невидимый подвиг примирения.

Одна из его книг называется «Римские заметки», своего рода «Прогулки» Стендаля, но вышедшие из-под пера того, кого Достоевский, возможно, слегка иронически, называл «gentilhomme russe»[443] (отец Георгий всегда напоминал мне какого-то его невоплощенного героя), с его богатством культурной памяти, несущей столько имен, обстоятельств, встреч, «римских древностей». Европа римская, Европа русская, больница, приход, книги, им написанные, проповедь живого Христа вовремя и не вовремя[444], всё это вместе соединялось в единое жизненное пространство, может быть, слишком плотное для жизни одного человека. «Я часто молюсь о тебе, Ежи», – говорил ему Иоанн Павел II, который не раз принимал его у себя, называя дружески на польский манер. Остаются ли они разделенными и ныне, там, где они сейчас?[445]

Постскриптум. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что этот текст не может удовлетворить людей, знавших и любивших отца Георгия. Но как уместить в дозволенные газетой 3000 знаков суть его личности, основные факты его биографии – для людей, никогда о нем не слышавших? Как ее вообще можно выразить, эту суть? У меня было не много встреч с отцом Георгием, но всякий раз мне казалось, что этот человек полон светлого тепла; что он нес его в себе и был его живым излучением. И вот теперь, когда уже год его с нами нет, ощущение оставшегося от него света становится всё более внятным и проникновенным. День его кончины, 22 июня, – это и годовщина моего крещения много лет назад. Отныне к моему празднику примешивается горечь, но и горечь растворяется в празднике – в празднике, в котором, как говорит наш погребальный обряд, «несть печаль, но жизнь бесконечная».

Июль 2008 г.

* * *

Чем дальше мы удаляемся от дня и года кончины отца Георгия Чистякова, тем более светлеет его облик, тем ближе становится его присутствие. Но при жизни я знал его совсем не близко. Две-три встречи в Италии, две-три в Москве – и это, собственно, всё. Но вспоминаю его всё чаще и, вспоминая, всегда удивляюсь. Удивляюсь тому главному, что было и по сей день остается в нем: его образу, исповедничеству, тонусу его веры, его неповторимому свидетельству о Христе. Этот образ… Как определить его? Назову его абсолютной увлеченностью всего существования, при котором «от избытка сердца глаголют уста»[446]. Кажется, со времени его рукоположения – далеко не раннего, на сороковом году жизни, до столь ранней смерти через неполных пятнадцать лет – его уста никогда не закрывались. Они стали устами той живой воды, о которой говорится в Евангелии, читаемом на Троицу[447]. Живой водой отца Георгия была сама его жизнь, жизнь как исповедание, как в буквальном, так и в расширительном смысле, то есть прежде всего в духовничестве, в таинстве Покаяния несчитанных его «духовных чад» (хотя я стараюсь не пользоваться этой формулой), в служении, проповедях, в книгах, статьях, конференциях, толкованиях Священного Писания, но также в столь же несчитанных актах милосердия.

Обо всём этом я не стану рассказывать. Друзья и собратья, присутствующие на вечере, расскажут о том лучше меня. Сейчас, читая две его только что вышедшие книги, которых я прежде не читал, я задумываюсь о его облике, сопоставляя его с тем, что сохранила память. В его текстах прежде всего чувствуется жар слова, который прямо струится от его строк, – та исповедь горячего сердца, по слову Достоевского, интонация которой сближает его с проповедями митрополита Антония (Блума). И у владыки Антония, и у отца Георгия поражает эта всецелая открытость сердца, вложенного в слово, предельная личная пережитость того, что ими произносилось и исповедовалось. Ни там, ни здесь вы не найдете ни одного чужого, проходного, затертого слова. В этом, кстати, ловушка, которая каждый день стоит на пути священнического труда. Так легко, соблазнительно соскользнуть на дорожку привычных правильных слов, за которыми стоит тысячелетняя традиция, но нет тебя, чувствующего и мыслящего сегодня.

Во время богослужения. Москва, 1990-е годы

Горячее сердце отца Георгия – это и сердце разумеющее, не только мудрое, но и весьма ученое сердце, сыплющее искрами разноцветных, разнопородных, часто самых неожиданных знаний и ассоциаций. Это сближает его со стилем Сергея Аверинцева. Но при всём буйном цветении эрудиции, иной раз даже избыточной для выражения его мысли, всякий раз, когда он упоминает какого-то древнего или нового цитируемого автора, он как-то приобщает его ко Христу, даже если тот «никогда не покидал Двора язычников[448]». Так у нас в Италии называют далеких от христианства писателей, невольно делающихся Его свидетелями.

А еще в нем чувствуется жертвенная нетерпимость ко злу, неправде и фальши, столь свойственная русской интеллигенции, как и Льву Толстому, которого отец Георгий при всё той же горячности бесстрашно объявил более православным, чем его современники. У многих ли эрудитов можем мы найти талант сострадания? Не думайте, что это просто болтливая чувствительность со слезами на глазах. Нет, это именно талант войти в боль другого и принять ее в себя – талант, Господом данный, и отец Георгий был одарен им в высшей степени. В отличие от отца Александра Меня, на которого как на своего великого учителя он постоянно ссылается, родившегося, на мой взгляд, уже зрелым мужем возраста Христова, отец Георгий, по-своему не менее великий – на расстоянии это становится ясно, – остается вечным юношей, подобным в чем-то Кьеркегору. Но юношей далеко не кабинетным, не архивным, а брошенным в самую муку, радость, глубину, ликование жизни – не только своей жизни, но и сотен людей, которые его окружали, и тысяч, которые его читали. На каждой литургии поминаю его с чувством причастности и общения.

20 июня 2019 г.

Иеромонах Иоанн (Гуайта)

Человек, влюбленный в Христа

Прошедшим летом, в июне, в Москве скончался отец Георгий Чистяков, один из виднейших иереев Русской Православной Церкви. Интеллектуал, богослов, историк, филолог и переводчик латинских классиков; специалист по латинскому языку и литературе, превосходный знаток католического христианства; литератор-«борец», ревностный защитник хрупкой российской демократии, публицист с мужественной позицией в оценке как церковной жизни, так и политики современного российского руководства; восхитительный оратор, почитатель Данте, влюбленный в Рим и в Италию; специалист по классической поэзии и современной литературе, прекрасно разбиравшийся также в классической музыке и изобразительном искусстве; ученик отца Александра Меня и духовник для значительной части московской православной интеллигенции, признанный авторитет для многих нецерковных людей из прогрессивной политической оппозиции; личный друг Иоанна Павла II.

Георгий Петрович Чистяков родился в Москве 4 августа 1953 года. Отец его был математиком, мать – биологом, доцентом Московского университета. В годы учебы Георгий Петрович специализировался на древней истории и классической филологии, окончил МГУ им. Ломоносова. Более десяти лет преподавал греческую и латинскую филологию в различных московских университетах и институтах, одновременно переводя на русский греческих и латинских классиков (Плутарха, Полемона, Павсания, Тита Ливия) и публикуя многочисленные собственные научные работы.

С 1985 года преподавал библеистику, экзегетику, историю христианства и богословие в ряде светских вузов Москвы, Франции и Ирландии. Широта эрудиции, чистота речи, живой нрав, необыкновенная память и большая оригинальность делали его неординарным преподавателем. Многим студентам запомнились прочитанные им курсы, которые были не просто лекциями, а чем-то гораздо большим, в которых слушателям открывались яркие, необычные стороны всемирной культуры, от античной до современной.

Для многих слушателей его лекции становились встречей с Богом. «До Чистякова я подобного ему лектора не встречал, – написал о нем бывший студент Московского физико-технического института. – Его лекции по курсу “Христианство: история и культура” сразу привлекли к себе значительную аудиторию, включавшую не только студентов, но и профессоров нашего вуза. Главное было в том, что он распахнул перед нами, вскормленными на наивном материализме и атеизме советского времени, незнакомый мир Божественного откровения. Он говорил о мистической реальности Божественного присутствия с такой непосредственностью и убежденностью, с таким дерзновением и духовной смелостью, что даже те из нас, кто были настроены очень скептически и цинично, не могли не заразиться его верой»[449].

Георгий Чистяков не так уж много общался с отцом Александром Менем, но считал себя его учеником, и многие увидят в нем одного из главных продолжателей его дела. Открытый, как и Мень, встрече с другими христианскими конфессиями, Чистяков одинаково глубоко знал и столь же сильно любил историю, богословие и литургическую традицию и восточной, и западной Церкви. После кончины отца Александра он подает прошение о рукоположении в священника Русской Православной Церкви; через два года сорокалетний преподаватель университета Георгий Чистяков становится иереем.

Поскольку в те самые годы я преподавал с ним в одном университете, могу свидетельствовать, что для многих коллег и студентов его тогдашнее решение стало настоящим шоком. Во-первых, мы думали, что пастырские обязанности не позволят ему продолжать блестящую интеллектуальную деятельность ученого и преподавателя, а во-вторых, боялись, что нынешнее преобладание консервативных сил в лоне Русской Церкви вынудит его если не пересмотреть, то, по крайней мере, не выражать во всеуслышание свою предельно открытую позицию. «Зарывает свой талант в землю», – так оценивали многие его шаг.

А знавшие его близко задавались вопросом, хватит ли этому утонченному интеллектуалу, самоуглубленному, довольно импульсивному и достаточно слабому здоровьем, сил и, главное, умения, став священником, служить всем, общаться с людьми любого рода, становиться для самых разных людей поддержкой и опорой…

Однако действительность опровергла опасения и сомнения. Приняв сан, отец Георгий не только не перестал преподавать и писать, быть членом правления Российского библейского общества и Международной ассоциации исследований по изучению Отцов Церкви, но удвоил сферу своей ответственности, совместив пастырские труды с плодотворнейшей публицистической деятельностью (в качестве члена редколлегии газеты «Русская мысль» и экуменического радио «София») и с работой заведующего религиозным отделом Библиотеки иностранной литературы. Возникло впечатление, что вместе с рукоположением ему были дарованы и дотоле нежданные физические и психические силы. Прежний немощный ученый превратился в неколебимую скалу, в которой нашли опору сотни самых непохожих людей.

Что же касается интеллектуальной честности, то он не только продолжал открыто отстаивать те же самые позиции, но делал это теперь с большей авторитетностью, дарованной саном. Отец Георгий мог бы применить к себе слова отца Александра Ельчанинова: «До священства – как о многом я должен был молчать, удерживать себя. Священство для меня – возможность говорить полным голосом».

Георгий Чистяков принял эстафету духовного и интеллектуального наследия отца Александра Меня, продолжив, в том числе самым непосредственным образом, его дело. Священник московского прихода святых Космы и Дамиана (объединившего вокруг отца Александра Борисова многих учеников Меня), он продолжил и развил то, чему сам отец Александр Мень только дал начало. В первую очередь речь идет о пастырском служении отца Георгия в Детской республиканской клинической больнице Москвы и о его деятельности на посту заведующего отделом религиозной литературы Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы.

Православие как религия традиционная, с богатым и сложным обрядом, именно вследствие этой сложности во всей своей полноте раскрывается больше в монастырях. Мирянин из-за сложности литургического языка, длительности богослужений, трудно исполнимых для жизни в миру предписываемых правил, иногда оказывается почти на периферии жизни Церкви. Однако есть в Русской Церкви особая духовная традиция, в которой пастырь, священник, иногда даже монах поворачивается лицом к простому мирянину. Эту традицию отличает большая забота о человеке, погруженном в жизнь общества со всеми ее требованиями и устремлениями. Она предлагает ему не бежать от мира, а стараться принести град Божий в средоточие града человеческого. Среди таких пастырей, тех, кто является носителем этой традиции, можно назвать Нила Сорского, Тихона Задонского и Серафима Саровского, уже в предреволюционные годы – Иоанна Кронштадтского и оптинских старцев. После трагедии 1917 года эта традиция как будто прерывается; однако в советское время она прорастает в московском священнике Алексее Мечёве, который предлагал своим прихожанам создать монастырь в миру. С поразительной яркостью явила она себя сначала в Павле Флоренском, а затем – в Александре Мене. Как богослов и пастырь отец Георгий Чистяков, несомненно, входит в эту традицию.

Этот духовный путь предполагает не только конкретное служение каждому ближнему, пребывающему в нужде (бедному, больному, изгою), но и открытость всему, что присуще человеку, в первую очередь – культуре. Такая установка не вполне привычна для православной традиции, в которой монашество и светская культура находились зачастую в трагическом разрыве – в значительно большей мере, чем в западном христианстве.

Отсюда, с одной стороны, служение отца Георгия в детской больнице и, с другой, как столь же важный аспект того же служения, – преподавание, интеллектуальное творчество, публицистическая деятельность. Отсюда – его необычайная эрудиция, его любовь ко всей человеческой культуре, литературе, изобразительному искусству, музыке, театру и кино.

Отсюда же – и политические воззрения, которые побуждали его и после рукоположения часто высказываться по радио и в прессе в защиту демократии и свободы печати, с безоговорочным осуждением войны в Чечне, с обличением каких-либо злоупотреблений властей по отношению к гражданину. Этим можно объяснить и его решительные разоблачения различных попыток со стороны антихристианских политических сил – коммунистов, антисемитов, националистов, антизападников – подчинить православие своим интересам…

Георгий Чистяков обладал необыкновенной внутренней свободой, завидной способностью быть всегда самим собой; ему были не знакомы компромиссы, он не скрывал своих мыслей, никогда не боялся высказывать собственное мнение, но и никогда не навязывал его другим. Выросший при советском тоталитаризме, он считал свободу каждого наивысшей ценностью и всегда восставал против всякого покушения на свободу как в жизни общества, так и в жизни Церкви.

Естественно, и культурную деятельность, и политическую ангажированность он рассматривал как возможности свидетельства. Вначале мирянином, а потом священником Георгий Чистяков тесно общался с такими интеллектуалами, как историк древнерусской литературы Дмитрий Лихачёв, литератор Сергей Аверинцев, философ Григорий Померанц, ученые, писатели, художники, музыканты. Встречался он и с бывшими советскими диссидентами, правозащитниками, представителями оппозиции и пацифистских объединений.

Для многих бывших коллег, интеллектуалов и политиков он оставался Егором или Георгием Петровичем и после принятия сана; для входивших в Церковь он становился «отцом Георгием»; для всех он был ориентиром, мужественным человеком с отчетливой позицией, совершенно чуждым любому компромиссу и оппортунизму. Среди людей, которых он готовил к встрече с Богом или отпевал, – писатель, поэт и бард, любимец советской молодежи шестидесятых-восьмидесятых годов Булат Окуджава и известный лидер демократических сил Сергей Юшенков. Он также служил панихиду по Галине Старовойтовой, по журналистке Анне Политковской, убитой (несомненно, по политическим мотивам) 7 октября 2006 года. Отец Георгий открыто называл ее гибель «общественным мученичеством».

Вместе со священниками Алексеем Мечёвым, Павлом Флоренским и особенно с непосредственным учителем Александром Менем Георгия Чистякова можно назвать своего рода связующим звеном между традицией XIX века и сегодняшней Россией. Но эта связь, разумеется, у каждого из них была своя, особая, и даже Мень и Чистяков, как учитель и ученик, являли ее каждый по-своему. В самом деле, удивительно: Чистяков, который был моложе Меня почти на двадцать лет, казался связанным с дореволюционной русской культурой более «непосредственным» образом, чем его учитель. Я говорю здесь не о духовной культуре, с которой отец Александр, воспитавшись в катакомбной Церкви, был связан самым прямым и неразрывным образом. Речь о том, что отец Александр мыслил, скорее, как ученый с естественнонаучным образованием, который впоследствии посвятил свою жизнь изучению Священного Писания и Предания – текстов духовных. Что касается отца Георгия, он был гуманитарием «до мозга костей» и был настолько пропитан текстами – причем речь отнюдь не только о текстах духовных, ведь он прекрасно знал художественную литературу XIX века, как русскую, так и европейскую, – что это знание, эта пропитанность создавала весь его облик, речь, манеры и характер общения. Недаром он писал: «Это звучит странно и нелепо, но я родился до революции. Ибо на тех людей, среди которых прошло мое детство, революция не оказала никакого воздействия»[450].

Так же как и отец Александр Мень, отец Георгий был связан духовными узами с великой русской богословской школой в эмиграции: Сергеем Булгаковым, Николаем Бердяевым, Владимиром Лосским, Георгием Флоровским, Антоном Карташёвым, Василием Зеньковским, Александром Шмеманом, Иоанном Мейендорфом, Николаем Афанасьевым, Александром Ельчаниновым, архимандритом Киприаном (Керном), епископами Иоанном (Шаховским) и Кассианом (Безобразовым) и, наконец, с митрополитом Сурожским Антонием (Блумом), скончавшимся в 2003 году. В последние годы жизни владыки отец Георгий навещал его в Лондоне. Любопытное совпадение дат: 4 августа, день рождения Георгия Петровича Чистякова, – также день смерти митрополита Антония (Блума); 22 июня, дата смерти отца Георгия, – также дата ухода из жизни отца Алексея Мечёва…

Георгий Чистяков соединял в себе традицию православной духовности с западной – особенно XX века. Наряду с великими русскими мистиками ориентирами для него в духовной жизни были Шарль де Фуко, малая сестра Магдалена, мать Тереза Калькуттская, Кьяра Лю-бич, Джуссани, брат Роже Шютц, отец Веренфрид ван Страатен и Жан Ванье, с которыми он встречался. И еще – Симона Вейль, Эдит Штайн, Анна Франк, Жак Лёв, Мартин Лютер Кинг, которым в одной из своих книг он посвятил целую главу со значительным заглавием на латинском языке, взятым из Послания апостола Павла к Евреям: «Quorum imitamini ёdem» (Подражайте вере их[451]).

С митрополитом Антонием (Блумом). Англия, 2001 г.

Отец Георгий Чистяков был человеком синтеза и единения. Сергей Булгаков сказал о Павле Флоренском, что «в нем встретились Афины и Иерусалим». Тот же синтез классической философии и Откровения совершил своей интеллектуальной деятельностью отец Георгий: синтез эстетики греко-римской Античности и духовности восточного и западного христианства – в литературе, искусстве и мысли.

Об этом свидетельствуют уже сами названия различных его работ, таких как «Пасхальная победа: Иисус и Гораций», «У подножия Парфенона», «Афины и Рим» и, наконец, его книга «Римские заметки», которой он дал еще и итальянское заглавие – «All’ombra di Roma»[452]. О нем, несомненно, можно сказать, что он чувствовал себя одинаково свободно в Риме, в Афинах и в Москве – как в том смысле (воспроизводя метафору Булгакова), что он великолепно ориентировался во всех трех культурных пространствах, так и в том, более конкретном смысле, что он, казалось, и впрямь живет одновременно в этих трех городах.

Впрочем, и исторические эпохи в нем также встречались и сосуществовали. «Отец Георгий казался гостем из Вечности. Так легко было представить, что позавчера он встречался с Плутархом, вчера – с гениями эпохи Возрождения, сегодня с утра – с философами Серебряного века, а теперь вот запросто разговаривает с вами» – так написал о нем московский поэт и эссеист Михаил Поздняев.

Отец Георгий был известен как экуменист. Действительно, он жил в Единой Церкви. В первую очередь потому, что, глубоко зная ранних Отцов и испытывая живую любовь к христианскому Западу, он как будто и в самом деле жил в неразделенной Церкви. И, конечно, к нему самому можно отнести то, чту он говорил о своем учителе Александре Мене: «Отец Александр пришел к нам из единой неразделенной Церкви, Церкви Иоанна Златоуста, Василия Великого, Амвросия Медиоланского, блаженного Августина, Григория Двоеслова, Ефрема Сирина, прп. Сергия Радонежского, св. Франциска Ассизского, прп. Серафима Саровского…»

Глубоко укорененный в православии, Георгий Чистяков просто не признавал существенных расхождений, по крайне мере – с Католической Церковью и с древними дохалкидонскими Церквями. Поскольку он был большим знатоком богословия и культуры восточного и западного христианства, ему были хорошо известны различия между православием и католицизмом, как богословские, так и исторические, культурные и психологические; но он не усматривал в них причин для разрыва и настоящего разделения. Его принадлежность Православной Церкви не мешала ему не только видеть всё хорошее, что есть в Католической Церкви, но и уважать и любить ее. Как в связи с этим говорил отец Александр Мень, любовь к собственной матери не обязательно предполагает ненависть к матери соседа…

Из-за своей искренней любви к католицизму отец Георгий переносил немало неприятностей со стороны самых консервативных православных кругов: нападки, подозрения, обвинения, критику. Многие считали его «криптокатоликом». И когда как-то раз один собрат, православный священник, без особых церемоний бросил ему в лицо этот эпитет, желая его обидеть, отец Георгий и вправду обиделся. Он сам мне потом об этом рассказывал. Но обидела его первая часть эпитета: «Но почему же крипто?». Он ведь и не собирался скрывать, что живет в Церкви «единой, святой, соборной и апостольской» – где в слове «соборная» отражен смысл греческого слова καθολικήν: вселенская, не знающая ни разделений, ни расстояний и присутствующая вся целиком каждый раз, когда хлеб и вино становятся Телом и Кровью Господа.

Католический архиепископ Москвы Тадеуш Кондрусевич, бывший на его похоронах, сказал, что смерть отца Георгия – потеря и для Католической Церкви, и дал распоряжение всем священникам своей епархии поминать его за мессой.

Вместе с тем большая приязнь к западной Церкви не могла заставить его слепо восторгаться ею или относиться к ней некритично, закрывая глаза на ее несовершенства и недостатки. Его симпатии не помешали ему заявить, что некоторый провинциализм поместной Католической Церкви в России и ее прозелитические устремления последних пятнадцати лет обманули ожидания многих представителей советской интеллигенции его поколения.

Особенно замечательной и удивительной страницей истории отношений отца Георгия с католицизмом была его личная дружба с Иоанном Павлом II. Он познакомился с Папой через известную журналистку Ирину Иловайскую-Альберти, с которой тесно сотрудничал в газете «Русская мысль» и на экуменическом радио «София». «Молодой» русский православный священник, невероятно образованный, блестяще знающий католицизм, открыто экуменически настроенный, не мог не вызвать симпатию у пожилого польского Папы. Он по-отечески называл космодемьянского батюшку «Ежи» (Георгий по-польски) и хотел его видеть у себя за обедом каждый раз, когда тот приезжал в Рим.

Один друг записал фрагмент рассказа отца Георгия о его встречах с понтификом. «“Я молюсь о тебе, Ежи”, – так меня называет Папа на своем языке, по-польски. Мы читаем вместе Евангелие, по очереди, на разных языках – итальянском, греческом, латинском, французском. Он меня просит читать по-русски и кивает головой, когда узнаёт слово… Я читаю на церковнославянском, он на польском. “Жду тебя, Ежи! Я рад, когда приходишь. Заходи почаще, Ежи”. Так он меня зовет… И молится обо мне по-польски, как о сыне…»

Надеюсь, что когда-нибудь история этих отношений станет достоянием общества. И станет свидетельством взаимного стремления к восстановлению единства на самом высоком уровне, и именно в ту пору, когда официальные отношения между двумя Церквями особенно ухудшились. Пока же нам остается довольствоваться немногими отголосками того, о чем поведал отец Георгий некоторым друзьям.

Это были годы наибольшей напряженности между Московским Патриархатом и Римом: греко-католики в Украине, возрождение и расширение католического присутствия на территории России… На этом фоне дружба между рядовым православным священником и главой Католической Церкви выглядела очень подозрительной и ее следовало держать в секрете. Но, вернувшись из Рима после первого обеда у своего нового друга, отец Георгий пишет Патриарху Алексию. Патриарх ему не отвечает. Но не запрещает ему посещать высокого друга и не предпринимает никаких серьезных мер против своего непредсказуемого и неудобного священнослужителя. История Церкви состоит и из внешне незначительных событий. И еще она состоит из одинаково весомых слов и молчания.

Даже эта дружба, несмотря на масштаб друга, не привела отца Георгия к восторженному ослеплению. Помню его рассказ об их дискуссии по поводу папского авторитета, в которой отец Георгий говорил, что «мы, православные, хотели бы видеть в римском архипастыре лишь примат чести». Дискуссия закончилась категоричным утверждением Папы о данной ему высшей власти и заявлением: «Я не какой-нибудь primus inter pares![453]», – сопровождавшимся ударом по столу уже дрожащего от слабости кулака…

Отец Георгий встречался с понтификом много раз, встречался и в годы, когда уже тяжело больной Папа проходил через страшные испытания. Он присутствовал на последней пасхальной мессе, которую Папа отслужил 27 апреля 2005 года, и был на площади святого Петра в среду Светлой недели, 30 апреля – за три дня до его смерти, когда Иоанн Павел II в последний раз показался народу, ненадолго появившись в окне. Перед ошеломленной толпой и телекамерами всего мира Папа сделал громадное усилие, чтобы заговорить, но так и не смог.

«Le prкtre est un homme а manger» (священник – человек, отданный на съедение), – часто повторял отец Георгий по-французски, цитируя Бернаноса. И было ясно, что с тех пор, как он стал священником, такова была программа его жизни: отдавать себя «на съедение» любому, кто мог в нем нуждаться. Он себя не жалел. Утром – труды на приходе: служение литургии, исповедь. Затем – работа в газете, на радио, в библиотеке. Потом – преподавание или лекции, интервью. По вечерам часто пастырские беседы, молитвенные встречи, другие лекции, курсы катехизации. В редчайшие свободные минуты, бывало, ему приходилось отправляться со Святыми Дарами к больным или разговаривать с людьми, попавшими в трудное положение. Статьи и книги он писал по большей части ночью.

По субботам в детской больнице (крупнейшей в стране) он служил литургию для детей из онкологического отделения или ожидающих пересадки органов. После службы обходил отделения, чтобы принести причастие лежачим: таких причастников могло быть и семьдесят, и восемьдесят. Затем – исповеди, общение с умирающими детьми, беседы с отчаявшимися родителями. За почти пятнадцать лет служения в этой клинике – сначала в сане диакона, а затем священника – рафинированный интеллектуал и специалист по мертвым языкам обнаружил удивительный организаторский талант: с командой мирян он наладил работу по добровольной помощи детям и приему родителей, приезжающих со всей России, а также обширнейший сбор лекарств и денежных средств по всему миру. Последнее позволило провести трудные и дорогостоящие операции, которые буквально спасли жизнь сотням детей. Но главное – этот кабинетный ученый продемонстрировал потрясающую способность быть рядом со страдающими детьми и разделять их боль; отец Георгий готовил сотни детей к встрече с Господом, крестил и исповедовал множество родителей. Смерть каждого ребенка означала для него не только необходимость поддержать родителей: он переживал ее как личную трагедию, которая ставила глубокие вопросы перед его верой. Об этом свидетельствует его статья «Нисхождение во ад» – возможно, прекраснейшие из оставленных им строк.

Всё это было его обычным ритмом жизни. Но добавлялось и многое другое. Помню, как однажды я позвонил ему с вопросом, не посоветует ли он мне православного священника, который мог бы посвятить время заботе о наркоманах. Дальше я стал извиняться, говоря, что мне хорошо известно, насколько он занят, но он прервал меня: «Пойду я.

Я еще ничего не делаю для наркоманов!».

Отец Георгий был всегда слаб здоровьем, подвержен всяческим недугам и хворям. В последние пять лет он страдал тяжелой болезнью: кто-то говорил о лейкемии, может быть, это была другая патология крови; в общем, болезнь необратимая и прогрессирующая. Лечение предполагало прием очень сильных лекарств, из-за которых у него развивалась чрезвычайная слабость. По мере того как болезнь прогрессировала, в последние два года он едва держался на ногах, часто был вынужден на что-нибудь опираться, шатался, шаркал. В общем, сам пребывал в состоянии, похожем на то, которое испытывали многие его маленькие прихожане из детской онкологической больницы. Но он по-прежнему не жалел себя.

Рижский издатель журнала «Христианос» и друг отца Георгия Наталия Большакова рассказала: «Однажды вечером после длинного трудового дня, который начался с литургии, потом – лекции, и уже после работы в Библиотеке иностранной литературы – он говорит, что еще должен сегодня поехать куда-то далеко, чтобы исповедовать какого-то больного человека, причем незнакомого. А сам уже на пределе – страшно устал, чувствует себя плохо. Машины, естественно, нет, добираться туда долго и сложно. Я предлагаю позвонить, сказать, что не может приехать, что далеко, уже поздно, чтобы завтра позвали священника из церкви, которая поближе к дому, – ведь в Москве пятьсот священников; раз отец Георгий не его духовник, значит, можно и другого позвать, нет необходимости именно ему ехать… Отец Георгий соглашается – да, сейчас позвоню, всё правильно и нет никаких сил… Звонит, просит прощения, что он еще не едет, потому что только что освободился, уточняет, как доехать, где делать пересадку и т. д. Потом смотрит виновато: “Надо ехать, не могу я не поехать…”»

Необычайный дар красноречия, которым обладал отец Георгий, сделал из него исключительного проповедника, так что некоторые его друзья шутя называли его «русским Златоустом». В особенности в первые годы после его рукоположения интеллектуалы и молодые люди, обычно Церковь не посещавшие, воскресным, не слишком ранним утром шли в храм Космы и Дамиана, что в центре Москвы, послушать образованного священника. Проповеди, как правило, посвященные Евангелию или литургическому празднику дня, были глубокими размышлениями, в центре которых всегда стоял Христос, встреча с Ним, жизнь в Боге. Впрочем, в них вмещалось всё: Пушкин, Гораций и римская поэзия, Тереза из Лизьё, Максим Исповедник и мать Тереза, Флоренский и Бродский, преподобный Сергий и Сент-Экзюпери, но также – война в Чечне и актуальные политические проблемы России. Всё служило обрамлением и материалом для благовестия. Не помню, чтобы я слышал от него хоть одну скучную нравоучительную проповедь (вроде сухой лекции по катехизации или догматического трактата), гневную филиппику или бичевание сегодняшних нравов. Его русский язык был литературным, но без манерничанья, доводы – оригинальными. Он говорил увлеченно и даже пылко; слушать его было всегда приятно.

Но было нечто, что поражало в его проповедях еще больше, чем эрудиция и ораторский талант: глубина и искренность. Георгий Чистяков был человеком, влюбленным в Христа, в жизнь с Богом, в Евангелие, в служение другим и во всё хорошее и прекрасное, что создали люди всех эпох и культур. Человеческая гениальность говорила ему о Боге. Была в нем некая основополагающая наивность, которая, в общем-то, вступала в противоречие с глубиной эрудиции, смелостью и дерзновенностью его мыслей. Врожденная добродетель, которую можно назвать целомудрием («не только в сексуальном, побочном значении», – говорил он всякий раз, когда использовал этот термин, цитируя замечательного богослова Александра Шмемана). «Он любил Христа, как ребенок» – назвал свой некролог известный московский журналист Дмитрий Власов, его друг. Именно эта чистота евангельского ребенка, чистота влюбленного в Христа позволяла ему улавливать красоту повсюду.

Настоящий человек молитвы, этот лингвист, мастер слова, превосходный проповедник и талантливый оратор очень любил тишину. Этот человек дела, который постоянно и конкретно служил другим и трудился параллельно на разных фронтах, не исключая политического, был на самом деле мистиком, любителем безмолвной сосредоточенности, углубленной сердечной молитвы, созерцания тайны Божьей. Он не упускал ни одной возможности сосредоточиться пред лицом Бога; делая это, он обращался к духовным сокровищам как восточной, так и западной Церкви. Во время дальних поездок, в поезде или в самолете, мог читать Добротолюбие или католический бревиарий; передвигаясь в метро, чередовал сердечную молитву русского Странника с латинским розарием. Он никогда не расставался со Словом Божьим, которое знал в совершенстве и продолжал изучать. Но Писание и, в частности, Евангелие было, прежде всего, глубоким содержанием его жизни и уже затем, лишь во вторую очередь, предметом изучения. Он постоянно размышлял над ним, перечитывая его каждодневно на знакомых ему языках (иврите, греческом, латинском, церковнославянском, русском, французском, английском, итальянском, немецком) и в самых разных переводах – чтобы уловить все его нюансы.

Глубокий знаток восточного и западного литургического достояния, отец Георгий «проживал» литургию со всей своей искренностью и непосредственностью: она была для него действительно – я бы сказал, почти осязаемо – встречей с Христом Воскресшим. В византийской литургии перед пением Символа веры в алтаре служащий священник обращается к сослужащим со словами «Христос посреди нас!», а они отвечают ему: «И есть, и будет». В храме Космы и Дамиана настоятель отец Александр Борисов и отец Георгий распространили этот обряд на всех верующих. Для отца Георгия возглас «Христос посреди нас!» был не только литургической формулой, но и возвещением реального факта, который он, можно сказать, видел своими глазами и от которого ликовал. Так вся литургия, в согласии с этимологией этого слова, становилась для него общим делом общины, которая встречает возвращающегося Господа.

Приход был для него подлинной общиной. Каждому, кто знал отца Георгия, известно, что у него была феноменальная память: во время литургии он мог читать положенный отрывок из Евангелия на церковнославянском, держа в руках закрытую книгу; цитировал наизусть целые псалмы на латинском (перевод Библии святого Иеронима, Вульгата, обладал для него непререкаемым авторитетом, а самого Иеронима он как хороший переводчик почитал особо). Он помнил по именам сотни и сотни прихожан. И если хоть однажды общался с человеком, ему уже не нужно было просить его напомнить свое имя перед отпущением грехов или перед причастием. Он помнил не только имя, но и духовный путь сотен людей, которые у него исповедовались, проблемы, обсуждавшиеся прежде; так от раза к разу исповедь становилась настоящим духовным странствием, совершаемым вместе.

Великопостное богослужение. Москва, начало 2000-х годов

Да, велики были его любовь к литургии и проповеднический дар, но особое, ни с чем не сравнимое место в его священническом служении занимала, несомненно, деятельность исповедника. Каждое воскресенье, все два часа, пока шла литургия, меж тем как другой священник вел службу, отец Георгий исповедовал одного за другим десятки людей. И для каждого у него был определенный совет, особое слово, приветливый жест. Прихожане храма Космы и Дамиана помнят его, главным образом, таким: он стоит у аналоя, на котором лежат Евангелие и крест; позади – длиннейшая очередь из ожидающих, интеллектуалов и простых людей, взрослых, молодых, пожилых, детей. Так было и тогда, когда он едва держался на ногах и вынужден был опираться на аналой или на человека, которого исповедовал.

Он был в некотором роде старцем нашего времени. Непреклонно строгий к себе, он был необыкновенно милосерден как исповедник. Он повторял, что хуже всего для человека, который начинает посещать храм, когда тот «вычитывает правило утром и вечером, постится, но в вере более всего ориентируется именно на ритуал. Пугается от того, что слегка нарушил пост, но не видит, что грубость, эгоцентризм, обидчивость, злоба и тому подобное много хуже, чем съеденная вчера котлета».

Он с большим уважением относился к ответственности каждого и не только никогда не давал за исповедью категорических предписаний, не навязывал свою точку зрения, но старался сделать так, чтобы человек сам пришел к тому или иному решению. Многим, кто требовал точных норм и ясных наставлений, кто спрашивал у него, например, как часто следует участвовать в литургии или в Евхаристии, он отвечал, что участвовать совершенно обязательно… всякий раз, когда чувствуешь в этом потребность. Как он очень часто говорил, мы не должны бороться с грехом; скорее, нам следует возрастать в любви к ближнему. И тогда мы заметим, что нам становится тесно в наших всегдашних пороках и грехах, как подрастающему ребенку – в прошлогодней одежде.

В одной из молитв, с которых в Русской Церкви начинается таинство исповеди, священник напоминает исповедующимся, что «Христос невидимо стоит», принимая исповедь, и что он, исповедующий – лишь свидетель. Отец Георгий на исповеди давал тебе ясно почувствовать, что он только свидетель, и в каком-то смысле вставал рядом с кающимся. И порой случалось, что, слушая исповедующегося, он приговаривал: «К сожалению, так и со мной бывает», – или что-нибудь в этом роде. А завершал обычно так: «Давайте, я буду молиться за вас, а вы за меня» или «Будем стараться идти вперед вместе», «Будем вырастать из наших недостатков». Часто он выслушивал исповедь, положив тебе руки на плечи – как бы обнимая. Я никогда у него не спрашивал, делает ли он это лишь для того, чтобы отдохнуть, опершись на кающегося, или сознательно хочет повторить жест отца, обнимающего блудного сына на знаменитом полотне Рембрандта, которое хранится в Эрмитаже… В любом случае ты не мог не думать о милосердии Отца, заключающего тебя в объятия. В общем, исповедь была возвращением в Отчий дом и в то же время – радостной встречей с братом, который вставал на твою сторону.

Но если, исповедуя, он был так милосерден и участлив, то по отношению к фарисейству и лицемерию любого рода он был чрезвычайно строг и даже беспощаден. Он не представлял себе христианства, состоящего из одного соблюдения внешних правил, без полной перемены жизни. Так же решительно он боролся с различными формами фундаментализма и нетерпимости. Он считал, что многие люди, принявшие крещение в Православной Церкви на излете советской эпохи, возможно, после многолетней деятельности в партии или в комсомоле продолжали по инерции воспроизводить, уже внутри Церкви, тот же тип отношений. Как он говорил, некоторым вера и Церковь просто заменили идеологию и партию прежних дней. Такое «христианство без Христа», по его мнению, могло быть с легкостью использовано политическими силами, заинтересованными в том, чтобы православие превратилось в одну лишь национальную идею, а Церковь – в послушного подданного.

Эта ситуация, как он полагал, оборачивалась для Церкви целым рядом недугов. Среди них – постоянный поиск врагов, внешних и внутренних, потребность проверять других на чистоту «идеологии», чувство превосходства по отношению ко всем неправославным (другим христианам, верующим других религий и неверующим), а также – антисемитизм, антизападничество, расизм, шовинизм, проявляющийся в отвержении мигрантов с Кавказа или из других бывших советских республик. Его также беспокоило высокомерное, если не сказать – презрительное отношение к культуре со стороны неофитов. Отец Георгий посвятил много сил и немалую часть своего интеллектуального творчества привлечению внимания к этим новым для Православной Церкви проблемам. В этих случаях его слово, написанное ли в книгах и в бессчетных статьях, произнесенное ли по радио или с амвона церкви, приобретало остроту клинка. Подобно «мечу», который Христос, по Своему слову, пришел принести на землю.

В субботу вечером 13 января 2007 года, в разгар московской зимы, на Георгия Чистякова было совершено нападение: таксист, который вез священника в церковь на всенощную, неожиданно ударил его, отобрал мобильный телефон и выкинул его на ходу из машины. Отец Георгий получил болезненный перелом правого плеча. Через два месяца, ровно посередине Великого Поста, состояние его ухудшилось: ему стало трудно двигать левой рукой, и врачи не могли понять причину этого. 23 марта он отслужил свою последнюю литургию; ему стоило огромного труда удержать Чашу. Назавтра, с почти парализованной рукой, он решил всё равно лететь в Рим: чувствовал ли он подсознательно, что настало время попрощаться с горячо любимым Вечным городом? Действительно, по возвращении домой он признался одному из своих друзей в том, что его посещали подобные мысли. В Риме он пробыл меньше недели, причем в последние дни чувствовал себя очень плохо. Вернувшись в Москву, был вынужден лечь в больницу. На Светлой неделе (в этом году совпадающей в восточной и западной Церкви) ему поставили диагноз: неоперабельная опухоль мозга. Была, тем не менее, предпринята попытка лечить его медикаментозно.

Вскоре после Пасхи он написал из больницы письмо прихожанам и друзьям. И вот, когда после трех месяцев интенсивного лечения ему стало чуть лучше и у него появилась надежда вернуться к работе и, главное, к алтарю, его жизнь оборвал инфаркт. В самый светлый день года. 22 июня. В возрасте 53-х лет.

Я хочу завершить эти воспоминания об отце Георгии Чистякове одним из последних его текстов – письмом, которое он послал друзьям и прихожанам после своей последней Пасхи.

«С Пасхальным приветом обращаюсь я к вам, дорогие друзья.

Христос воскресе!

Так неожиданно заболел, что очень много из срочных дел не успел сделать. И встречи с вами всеми так неожиданно прервались. Лечение предстоит долгое, тяжелое и дорогое, поэтому я бесконечно благодарен всем, кто мне помогает.

Друзья познаются в беде. И я сейчас вижу, как много у меня настоящих и горячо преданных мне друзей. К сожалению, я не могу перечислить всех по именам, хотя знаю, нет, не сотни даже, а тысячи имен и судеб вас, моих духовных друзей, всех, кто приходит и, надеюсь, будет еще приходить ко мне на исповедь. К счастью, у меня прекрасная память, поэтому сейчас, не имея возможности даже подняться с постели, я как бусины на четках перебираю ваши имена и стараюсь никого не забыть. Когда болеешь, особенно остро понимаешь, что это значит.

Христос воскрес из мертвых. Когда в самый первый день Святой Пасхи я сумел причаститься, а вы все в это время причащались в нашем храме, кто ночью, кто утром, я почувствовал себя невероятно счастливым от того, что я один из вас и среди нас стоит Воскресший Христос. Быть может, ревнители старинных уставов скажут, что перед “Верую” во время литургии слова “Христос посреди нас” могут говорить только вполголоса священники друг другу, но я так горячо люблю это мгновение, когда сотни, почти тысяча голосов отзываются: “И есть и будет”, – что просто не могу передать этого вам словами, а только любовью, которую испытываю ко всем вам, дорогие и родные мои братья и сестры.

Да хранит вас всех Воскресший Господь и Матерь Его Пречистая, а я вас всех братски обнимаю.

Ваш во Христе иерей

Георгий Чистяков».

2008 г.

* * *

Я был знаком с отцом Георгием в ИнЯзе, где мы оба преподавали. Мы познакомились в институте, потом в храме Космы и Дамиана продолжили наше знакомство, можно сказать, дружбу. В ИнЯзе у нас были одни и те же группы, поскольку я преподавал итальянскую литературу, а он – латынь. И даже был очень смешной случай, когда одна студентка мне сказала: «Джованни, вы очень похожи на Чистякова», – на что я ей сказал: «Просто мы оба смешные». И она мне ответила: «Дело не в этом». Это я запомнил на всю жизнь. Значит, я смешной, безусловно, и я об этом не знал до этой студентки…

Для меня в отце Георгии главное то, что он – человек синтеза. У него были очень разные, почти противоположные свойства, которые сочетались вполне гармонично. В институте все считали его настоящим ученым. Наша ИнЯзовская публика была ему не очень по душе – ИнЯз был очень советский вуз. И, тем не менее, ученый настоящий – он был блестящим преподавателем. Все знают, что ученый не обязательно хороший преподаватель. А в данном случае он был и блестящий педагог, и глубочайший ученый.

Но это не всё. Понятно, что отец Георгий Чистяков – священник и интеллигент, публицист и ученый. То, что отец Сергий Булгаков говорил о Павле Флоренском – о том, что в нем встретились Афины и Иерусалим – это, безусловно, относится и к отцу Георгию. В нем греко-римская культура в самом широком представлении и смысле (то есть не только филология, литература, но, безусловно, история, быт, ментальность) встретилась с Откровением. И, самое интересное, для него всё это было единым целым, если можно так сказать. Это мы видим даже по названиям его работ: «Иисус и Гораций», «У подножья Парфенона», «Афины и Рим». Кстати, «Иисус и Гораций» – это текст о пасхальной победе, как ни удивительно. Он мог совмещать в себе очень много, в нем был именно такой синтез.

Проповеди отца Георгия показывали не только его блестящий дар речи, его поразительные ораторские способности. Самое интересное для меня – это то, что в этих проповедях вмещалось абсолютно всё: великие святые, Евангелие (проповедь у него была всегда комментарием на евангельское чтение), Максим Исповедник и Тереза из Лизьё, мать Тереза Калькуттская и Флоренский, и одновременно – Пушкин и Данте, Гораций и римская поэзия, Бродский… – абсолютно всё это было материалом для проповеди. Конечно, он очень любил русских святых и очень часто на них ссылался. Но все-таки одновременно с этим, ориентирами для него были и представители западной Церкви. Он мог проповедовать одновременно о матери Марии (Скобцовой) и о матери Терезе Калькуттской; брат Роже Шютц, Шарль де Фуко, Жан Ванье, Симона Вейль, Эдит Штайн, Анна Франк, Жак Лёв, Мартин Лютер Кинг – они тоже были для него ориентирами.

Отец Георгий был человеком молитвы. Он часто путешествовал самолетом, поездом и так далее, и любое путешествие было поводом для молитвы. Он великолепно знал литургику, не только византийскую, православную, но и латинскую. Но это были не просто абстрактные знания, молитва была его внутренней жизнью. Он мог молиться, повторяя Иисусову молитву, и так же молиться по четкам абсолютно в рамках католической традиции розария. Он любил читать бревиарий, считал это важным лично для себя. Всё это он знал не как ученый литургист – это была его молитвенная жизнь.

Так получается, что сегодня Церковь совершает память преподобного Максима Грека. Вот удивительный святой с удивительной судьбой. Грек по рождению, Максим еще молодым попал в Италию и некоторое время жил во Флоренции, где слушал проповеди Джироламо Савонаролы и, видимо, был тронут его подвигом и судьбой. Позднее он стал монахом на Афоне и, как мы знаем, был приглашен в Московию. В середине XX века стало известно, и сейчас это неоспоримый факт биографии Максима Грека, что в 1502 году Максим Грек поступил в католический монастырь во Флоренции, стал послушником и два года жил в доминиканском монастыре. Затем он уехал и стал монахом на Афоне. Для некоторых православных эта подробность из жизни Максима Грека какая-то неудобная, нелепая: грек, который стал доминиканцем, а потом очутился на Афоне, а потом еще и в России. Многие недоумевают: что это означает? Отрекся ли он от православия, раз стал доминиканцем? А в действительности в начале XVI века было достаточно естественно для грека, который жил на католическом Западе и тянулся к монашеской жизни, вступить в латинский монастырь.

Есть много примеров того факта, что ощущение единства Церкви сохранялось и после разделения; скажем, преподобный Антоний Римлянин: будучи западным человеком на Руси, он основал монастырь в Новгороде и стал православным монахом. Но есть еще более удивительные примеры; кстати, на один из них указывает сам отец Георгий. Как раз когда Максим Грек попал в Италию, в 1491 году новгородский архиепископ Геннадий стал собирать тексты и переводчиков для своего перевода Библии. Та Библия на церковнославянском языке, которую мы читаем во время богослужений в Русской Православной Церкви, – это не перевод Кирилла и Мефодия, который до нас дошел только отрывочно, а так называемая Геннадиевская Библия. Так вот, некоторое число книг из Ветхого Завета в Геннадиевской Библии переведены, во-первых, с латинской Вульгаты, а во-вторых, переведены пражскими доминиканцами по поручению архиепископа Геннадия. До сегодняшнего дня за богослужением мы иногда читаем перевод, который выполнил католический монах-доминиканец. Самое интересное, Геннадиевская Библия переводилась в конце XV века, после Флорентийской унии. Это очень сложное время во взаимоотношениях между католиками и православными. И тем не менее такие вещи воспринимались вполне естественно.

Мне кажется, что, в других исторических обстоятельствах, отец Георгий был человеком, который в себе носил вот этот синтез западной и православной духовности, что для меня чрезвычайно важно.

3 февраля 2016 г.

* * *

Вы знаете, что отец Георгий очень любил и почитал память отца Александра Меня. Он при жизни отца Александра, наверно, не был среди самых близких ему людей, но он считал отца Александра Меня учителем, себя считал его учеником. И, безусловно, многие увидят в лице отца Георгия одного из главных продолжателей дела отца Александра, именно просветительского дела. Я помню, как он однажды на мой вопрос: «Все-таки как вы решились рукоположиться?» – он мне сказал: «Очень долго я не мог решиться, всё думал, думал. А тут вдруг 9 сентября 1990 года мне позвонили, сказали: “Убили отца Александра”. И я решил. Я понял, что обязательно надо рукоположиться, обязательно в Русской Православной Церкви, для того чтобы продолжать дело отца Александра».

Мы преподавали в одном институте, у нас были параллельные курсы и группы. Георгий Петрович был известен тем, что был блестящим преподавателем. Еще он был известен таким инцидентом: однажды своей жестикуляцией он опрокинул бюст Ленина. Это был большой скандал в институте!

Я помню, что, когда стало известно, что Георгий Петрович становится священником, все в ИнЯзе были просто в шоке. Шок этот имел разные причины. Вот первая. Все считали, что пропадают его таланты. Блестящий ученый, замечательный преподаватель – что он будет кадилом махать? Читать какие-то непонятные формулы, заклинания? ИнЯз очень светский институт, и поэтому многие говорили: «Абсолютно непонятно, зачем ему это нужно». Считали, что он зарывает свой талант в землю. Была и вторая причина. Георгий Петрович все-таки был утонченным интеллектуалом, довольно самоуглубленным, очень импульсивным и иногда не очень здоровым. Поэтому многие сомневались, сможет ли он быть хорошим священником. Все-таки как интеллектуал он общался с определенным контингентом людей, не со всеми. А священник должен уметь общаться со всеми: с простыми людьми, с детьми и так далее. И еще была одна причина для сомнений. Все знали его позиции и думали: «Ну вот, он станет священником Русской Православной Церкви. Либо он изменит свои позиции, либо больше не сможет их высказывать».

И вы знаете, все эти ожидания были обмануты. Во-первых, у отца Георгия каким-то чудесным образом с рукоположением прибавилось огромное количество сил. Он действительно делал намного больше, чем раньше. Не только служение в храме, исповедь – часами стоял у аналоя. Но еще: служение в РДКБ, передачи по радио «София», статьи в «Русской мысли», работа в Библиотеке иностранной литературы… Совершенно непонятно (мне лично до сих пор непонятно), откуда он брал время и силы. Статьи он писал в основном ночью. Еще очень много путешествовал: и по делам Библиотеки иностранной литературы, и по другим. Кроме того, что добавились как будто время и силы, появились еще и какие-то психологические навыки. Он действительно научился общаться со всеми. А это было совсем не очевидно до его рукоположения! Поэтому немощный ученый стал действительно скалой, на которую очень многие люди, совершенно между собой не схожие, могли опираться.

Мне кажется очевидным, что в девяностые, в двухтысячные годы отец Георгий был одним из самых образованных клириков Русской Православной Церкви. Его эрудиция была, я бы сказал, энциклопедическая. Он не только как античник и филолог прекрасно знал античные языки и соответствующие литературы, но он очень хорошо знал вообще мировую литературу: западноевропейскую, русскую, современную. Но так же хорошо он знал, например, изобразительное искусство, музыку, театр, кино. Помню, как однажды я ему показал свой перевод «Софиологии смерти» отца Сергия Булгакова; в тексте были какие-то сложные места, мы час, наверное, вместе разбирали этот текст. Я знал, что он очень занят. Потом, когда прошло несколько дней, он мне сказал: «Джованни, а когда еще мы можем заниматься?» Это было просто удивительно – такая энергия, такая любовь вообще к культуре!

И последнее, что касается честности. Отец Георгий так и продолжал говорить во всеуслышание всё, чту думал. И вот что интересно. Отец Александр Ельчанинов как-то сказал: «До священства как о многом я должен был молчать, удерживать себя. А вот священство для меня – возможность говорить полным голосом». То же самое было с отцом Георгием. Ничего не изменилось, наоборот: он смело говорил то, чту думал, иногда обличал, иногда говорил вещи, совершенно неудобные для многих.

Как вы понимаете, это личность настолько многогранная, что очень трудно говорить об отце Георгии и не забыть что-то важное. <…>

22 июня 2017 г.

* * *

Мне кажется, что отец Георгий как бы соединял две эпохи: дореволюционную Россию и постсоветскую. Он родился при советской власти, но, действительно, связь отца Георгия с дореволюционной Россией была очевидна. Так же – связь с Античностью: как мне кажется, не только по роду деятельности преподавательской, исследовательской, но еще и потому, что человек как будто дышал всей античной культурой. Так же, мне кажется, отец Георгий объединил два мира: западный мир, который знал великолепно, и Россию. Так же он объединял две традиции: католическую традицию и православие.

Замечательна была способность отца Георгия запоминать все имена. Я, честно признаюсь, ему очень завидую. Потому что, когда в храме толпа верующих и священник помнит имя каждого – это, конечно, замечательно. Он был замечательным исповедником. Это я могу сказать по собственному опыту, так как я у него исповедовался несколько лет. У него была способность слушать до конца то, что человек несет в своей душе, то, что иногда чрезвычайно трудно выразить словами.

Как я уже сказал, прежде всего лично для меня отец Георгий – человек единства, человек, который мог соединить в себе, объединить два разных мира. И прежде всего это латинско-римский и греческий мир. Это Античность, но также Рим и Византия, также это Рим и Москва. Так получилось по обстоятельствам его жизни, что он и в буквальном смысле иногда являлся объединяющим фактором между Римом и Москвой. И я имею в виду в том числе две христианские традиции: латинскую (католическую) и греческую (православную). Во многих местах его книг можно увидеть именно такую уникальную способность – объединить эти два мира.

Но это не единственное, что в нем удивляло. Отец Георгий поразительным образом объединял молитвенно-созерцательную жизнь с жизнью деятельной. Я имею в виду не только его служение в детской больнице, но также его гражданские позиции, его политические позиции. То, что человек молитвы и священнослужитель так заботился о социальной, гражданской, общественной и даже политической жизни, для меня чрезвычайно важно. Я думаю, именно так и должно быть.

Безусловно, для меня как итальянца очень важно его знание западной литературы, западного мира. Оказывается, то, что православный священник и специалист по античному Риму написал о Риме, интересно самим итальянцам. Я должен сказать, что сам ходил по Риму, используя его книжку «Римские заметки» буквально в качестве путеводителя. И это оказалось безумно интересно.

Не только эта связь между восточным и западным мирами выделяется как его служение. Безусловно, замечательно его служение в качестве священника и исповедника. Замечательно также его служение в качестве лектора и преподавателя, общественного деятеля и так далее. Но есть еще одна характеристика отца Георгия, которая для меня очень важна, – это то, что он был абсолютно не клерикальным. Это чрезвычайно важно для священника, как мне кажется. Может быть, потому, что он рукоположился достаточно поздно, после того как долго преподавал в разных вузах, после того как проявил себя как ученый, литературовед, филолог, священство для него было не некая самореализация, а именно служение в чистом виде. Он высоко ценил человека-мирянина, который достиг в своей жизни чего-то важного, мог проявить себя. И он всегда уважал таких людей среди наших прихожан тоже.

Вы почти все знаете то, чту он написал о старушках своего детства, о том, как его воспитывали старушки. Он питал какое-то благоговение к старшему поколению. Он всегда с огромным уважением относился к людям старше него. Однажды мы говорили об исповеди – о том, как часто люди путают исповедь и психоанализ или исповедь и беседы, советы, которые требуются от священника. В ходе разговора отец Георгий сказал: «Ну, это, конечно, разные вещи. Я если хочу исповедоваться, иду к первому священнику. И здесь не так важно, кто это. А вот если я хочу посоветоваться, я иду к опытному человеку. Например, к Евгению Борисовичу Рашковскому. Вот с ним я советуюсь». И второе имя он назвал – Владимир Ильич Илюшенко.

«Римские каникулы». 2000-е годы

Безусловно, отец Георгий – очень весомая личность. И потому вполне естественно, что наши воспоминания фрагментарны. Трудно комплексно, в целом говорить об отце Георгии – личности сложной, богатой, многогранной.

Лично от себя я хочу добавить только одну вещь. Ровно одиннадцать лет назад в моей жизни был поворотный момент, когда решалась моя дальнейшая судьба. Я давным-давно задавал себе вопросы насчет принятия священного сана. И я всё думал, что надо поговорить с отцом Александром Борисовым, но не мог решиться. В какой-то момент перед летом он мне сказал: «Вы знаете, Джованни, что я буду на Сардинии, на вашей родине». Одна состоятельная прихожанка подарила ему и матушке отдых на Сардинии. Мы посмотрели даты, и они совпадали: мы совершенно случайно должны были быть одновременно на Сардинии и договорились о встрече там. Я предупредил отца Александра о том, что хочу с ним поговорить не спеша о чем-то важном, но не сказал, о чем. Потом я поехал в Рим на конференцию и там в какой-то момент пришел к решению: да, надо рукоположиться.

Был еще один человек, с которым я хотел поговорить: это отец Георгий. Я думал: кто как не отец Георгий сможет мне посоветовать? Тем более что я вспомнил, как за несколько лет до этого я его спросил: «Собственно, почему вы рукоположились? Как вы приняли это решение?» И он мне рассказал: «Вы знаете, я очень долго думал, терзался, мучился, не мог решиться. Пока 9 сентября 1990 года мне не сказали: “Убит отец Александр Мень”. И тогда я принял решение, у меня не осталось никаких сомнений в том, что рукоположиться надо обязательно». Я помнил эти слова отца Георгия и решил, что и с ним непременно надо поговорить. Я был в Риме и, помню, размышлял об этом в самолете, возвращаясь в Москву. Прилетел, и на следующий день мне позвонили и сказали: «Умер отец Георгий». Поэтому я позвонил отцу Александру на Сардинию и сказал: «Отец Александр, вы узнали?» Он говорит: «Да, да, вот, мне сообщили. Поэтому я возвращаюсь в Москву. Мы с вами не встретимся на Сардинии, но как-нибудь поговорим в Москве». А у меня уже был куплен билет, поэтому именно в день похорон отца Георгия я должен был улететь на Сардинию.

И вот накануне мы вместе с сыном отца Георгия Петром и со многими другими прихожанами всю ночь читали Евангелие. Отец Георгий уже лежал в центре храма в открытом гробе, и мы читали Евангелие на всех языках, которые знал отец Георгий. Мне выпали итальянский и французский. А на следующее утро я улетел. Перед этим в Москве отец Александр Борисов мне сказал: «Вы знаете, я вернусь на Сардинию. Так получилось, что мне купили такой билет, что я могу туда вернуться, так что там и увидимся». Так получилось, что ровно одиннадцать лет назад, через несколько дней после похорон отца Георгия, мы с отцом Александром оказались на Сардинии – и состоялся наш разговор. Когда я робко начал намекать на свое намерение, отец Александр с огромным удивлением сказал: «Да вы что? Рукоположиться?» Это была его первая реакция. А потом последовал другой разговор.

1 июля 2018 г.

* * *

Для отца Георгия в центре христианской веры был, безусловно, Христос, и ничто другое: ни человеческие традиции, ни русская культура, которую он знал великолепно и, конечно, безумно любил. Я могу об этом свидетельствовать лично, так как мы были знакомы по институту: в центре всего для него был Христос. Причем не какое-то мифическое прошлое, как часто бывает, увы. Для отца Георгия Христос всегда современен, Он всегда актуален. «Христианство жгуче современно» – это слова отца Георгия. Христос – сегодня. Не в каких-нибудь IV–V веках, времени Отцов Церкви, или еще когда-то в прошлом – нет. Христос сегодня.

В интервью («Гордон», о Евангелии от Иоанна) журналист говорит: «Читаю Евангелие от Иоанна, и у меня такое ощущение, что это написано несколько позднее. Потому что автор мало рассказывает о событиях, но очень много диалогов, поэтому выделяется автор, и такое ощущение, что это написано все-таки в IV–V веке». И тут отец Георгий реагирует. Он сначала сидит спокойно, но вдруг подается вперед и говорит: «А вы знаете, у меня такое ощущение, что это написано в XXI веке. Даже так: вчера вечером, а еще лучше – сегодня утром!» Вот это – отец Георгий. Христос сегодня, и Он действительно «жгуче современен». Это, мне кажется, главное, что нам оставил отец Георгий.

На лекции. 1990-е годы

Конечно, его удивительная эрудиция, его культура, способность сравнивать авторов, настолько далеких друг от друга. Но в центре всего – именно Христос, и Христос сегодня, Христос в моей личной жизни.

Вот этим я лично обязан отцу Георгию, потому что это, безусловно, было главное в его жизни.

18 июня 2019 г.

Алла Калмыкова

Отец Георгий Чистяков: «Остаться и разделить»

Человек умирал. И хотя родные и друзья отказывались признать очевидное, всё чаще он заплывал в неведомую глубь, всё труднее возвращался. Он был в забытьи, когда мы вошли в палату, и, пока священник надевал поручи и епитрахиль, готовил всё необходимое для совершения таинства, лицо больного оставалось неподвижным. Но когда батюшка, наклоняясь, спросил: «Ян, вы меня узнаёте?» – тот открыл глаза и внятно произнес: «Да как же можно вас не узнать, отец Георгий…»

Не узнать и впрямь было нельзя: характерный облик, ни тени подобающей сану важности, редкой вместимости лоб, чуть шероховатый, с богатейшим запасом интонаций голос и еще – разве только телесной немощью сдерживаемый порыв, под тонким покровом таимый огонь. Его и узнавали: пока мы шли к корпусу, сдавали пальто в гардероб, поднимались на лифте, с ним то и дело раскланивались больные, охранники, медики. Отца Георгия Чистякова знали и в Боткинской, и в Республиканской детской, и, наверное, в других больницах. Едва ли не с самого начала церковного служения Господь поставил его при боли и смерти, при неумолимой беде. Кто сам много болел, лучше поймет человека, уязвленного недугом, чем безмятежный здоровяк.

Об этом отец Георгий много размышлял, часто говорил и писал. «Безграничной личной смелости перед лицом болезни» его учила Тереза из Лизьё, бесстрашию перед смертью – «светлые и дерзновенные» Эдит Штайн и Анна Франк, Симона Вейль и мать Мария (Скобцова), отец Максимилиан Кольбе и Дитрих Бонхёффер. Он принял их максиму: «Страх перед смертью – не основание для того, чтобы от нее бежать». Не будь этой школы, как мог бы он, с его чуткой и легко ранимой душой, десять с лишним лет опекать зачастую неисцелимо больных детей, и отпевать их, и находить слово утешения для их родителей?

«Жизнь, когда ты так тяжело болен… напоминает пребывание альпиниста где-нибудь на вершине Эвереста», – сказал он о маленьких пациентах онкогематологии и, возможно, о себе самом на Радио «Свобода». Образ точен: последняя болезнь – это разреженный воздух одиночества, ощущение исполненности жизни и невероятной близости Бога… И тут же – напоминание о единственном пути, каким заповедано восходить на вершины нам, христианам: «В первые годы после того, как Христос воскрес, совсем маленькая Церковь, одна только община, которая состояла из ближайших учеников Иисуса, называла себя словом “вместе” – яхад. Надо всё-таки не помогать, не сочувствовать, а разделить жизнь».

Это была одна из «горячих точек» его проповеди. Видя в фигурах женщин-подвижниц XX века не скованное сакраментальной дисциплиной и структурными рамками христианство, отец Георгий считал, что им удалось по-новому прочесть Евангелие в то время, когда многие говорили о закате христианской эры. Женщинам, полагал он, нет нужды становиться священниками или епископами, чтобы «занять в Церкви равноапостольное положение». Следовать за Христом прежде всего значит остаться вместе с другими, когда лично у тебя есть возможность спастись, остаться и разделить их участь, как Симона Вейль, Эдит Штайн, мать Мария в годы нацизма.

«Верность сделала их удивительно смелыми, – писал отец Георгий, – и в то же время привела к смерти». Не о себе ли самом пророчил, взявшем бремена маленьких страстотерпцев, пошедшем вслед за ними по адовым кругам химиотерапии?..

Этот христианский парадокс – о верности, ведущей к смерти, – во всей очевидности являет гибель тех, кому по естеству, казалось, вовсе не время было умирать. Только что отец Георгий с трогательной нежностью благословлял нас перед поездкой в Чечню, и мы ощущали его, и отца Александра Борисова, и наших близких молитвы как мощный воздушный поток, несущий нас поверх и мимо случайных пуль, мин-растяжек, блокпостов, оберегающий от духов злобы поднебесных. Таня Юхненко, сердце этой поездки, в палаточном лагере беженцев пела под гитару о Боге, едином для всех, и само слово «смерть» не вязалось с ее радостью, с распахнутой настежь любовью. И вот – смерть, грубая, дикая: самим дьяволом обрушенный на Таню столб, неузнаваемо исказивший ее красоту.

– Отец Георгий, я не понимаю, зачем это. Двое детей… Она так нужна была Богу – и всем, столько еще могла…

– Я тоже не понимаю. Я знаю только, что Господь иногда бывает слабее нас…

В полном недоумении отхожу – не вмещает душа эти странные слова. Лишь позже откроется абсолютная прозрачность сказанного: эту смерть и еще многое, что тебе предстоит, возьми как Крест Господень, когда Ему Самому уже невмоготу нести наши бремена, а без Креста нет никакого христианства. Сила Божья совершается в Его немощи, когда Он доверяет тебе быть сильным. Остаться и разделить.

И так у отца Георгия всегда. Бежишь к нему со своей запутанной личной жизнью, каешься, а он рукой машет: «Тут не до своих грехов – человека спасать надо!» При таком батюшке не расслабишься, одних и тех же «тараканов» приносить на исповедь постыдишься. Поэтому – только о главном, в нескольких словах. А в ответ – ни советов, ни наставлений. За плечи возьмет, тряхнет хорошенько: «Будем молиться», – и всё. Можно дышать.

Ему претило выворачивание себя наизнанку, нецеломудренное обнажение души – он звал напрямую исповедоваться Богу, и не потому только, что священники не справлялись с бесконечными очередями кающихся. Кто-то вставал на исповедь по малодушию, потому, что «так положено» перед причащением (кем положено и зачем и на что нам тогда совесть?), кто-то – ради того, чтобы батюшка ободрил, дал от избытка своей любви (а батюшка еле на ногах стоит, вернее – уже висит всем телом на аналое). Он не себя щадил – он оберегал таинство от профанации, тайну – от забалтывания. Прихожане непрерывно читали кафизмы о его исцелении, но когда, желая поддержать горячо любимого «батю», говорили ему: «Мы молимся о вас», – это тоже казалось ему нецеломудренным. Заповедано же: «…затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне».

Молчанию пред Богом отец Георгий придавал огромное значение, повторяя и повторяя вслед за митрополитом Антонием Сурожским, что встреча с Христом возможна лишь в безмолвных глубинах нашего «я». Человек слова, ибо служил Слову и был блестящим филологом – знатоком и ценителем всех и всяческих слов, он твердо знал, что самое главное на свете совершается в тишине. И как бы ни были горячи и вдохновенны его проповеди, ему не было равных в «тихих», de profundis службах Великого поста – в чтении канона Андрея Критского и Пассий.

Пассии

Покуда страна у экрана

Внимает дурным новостям,

Поют у Космы и Демьяна

Акафист Христовым Страстям.

И – тихо. Так, Господи, тихо,

Что шелест зажженных свечей

Слышней артобстрела и крика

Победы неведомо чьей,

О нет, не Твоей… На колени

Священник упал у креста.

Сгущаются смертные тени,

И кровью фелонь залита.

На плечи его и на спину

Налег всею тяжестью свод,

Но он проведет сквозь теснину,

Рыданьем глухим потрясет.

Прости меня, Боже и Сыне,

У края Твоей полыньи,

Что к темной клонилась святыне

И ризы делила Твои.

Бесслезно и немо оплачу

Пропятой любви наготу,

Любую свою неудачу

Отныне за благо почту,

Тебе отдаю целованье,

Гордыню, разбитую в прах,

И ран Твоих благоуханье,

Как тать, уношу на губах.[454]

Это – отцу Георгию и о нем, о том, как мог он перевернуть душу, «рыдая глаголаше» – не актерствуя, упаси Бог, но всем собою проживая каждое слово: «Вем, воистину вем… почто червлены ризы Твоя: аз, Господи, аз грехми моими уязвих Тя…» Да он и не думал никогда казаться, а всегда – был, подлинный во всяком своем проявлении. Вспылит, прогневается, и по делу, – три дня потом в рот ничего не берет, пластом лежит, болеет. Недуг мало-помалу умирил его страстность, сделал кротким – и на кротость эту больно было смотреть. Исповедует, а у самого испарина на лбу от слабости. Придвигаю стул, говорю: «Вам надо сесть». – «Вы думаете, уже пора?» – и смотрит как-то по-детски беспомощно, а в сердце – укол от этой его фразы. И исповедники, подходя, опускаются рядом с ним на колени… И его, такого немощного, выкинули из машины, покалечили руку… Мне всё кажется, это нелюдское зло и стало переломом, приблизило исход. Но, едва оправившись, он вновь служил, а когда в одно из воскресений увидели, что отец Георгий идет в северный придел, бережно неся Чашу, полхрама качнулось следом – принять Причастие из его рук. Как безжалостны мы бываем в своей любви! После литургии, с трудом передвигая ноги, идет мимо свечной лавки, улыбается, протягивает руки – ледяные.

– Ручки холодные какие, – почему-то выговаривается так, будто он малое дитя.

– Совсем нет сил…

Вот и весь последний разговор.

Но лучше буду вспоминать не это, а Рождество и Пасху, всегда наполнявшие его силой, даже если в алтаре караулил врач со своим чемоданчиком, а на улице ждала машина, чтобы отвезти его из храма назад в больницу, откуда «батя» удрал… Вот он выходит из настежь распахнутых Царских врат, высоко вскидывает руки, голос звучен и радостен. «Христос воскресе!» – и счастье жаркой волной омывает всех.

Буду помнить, как вечером в субботу дожидаюсь, пока он отпустит последнего исповедника, как мы поднимаемся к нему в кабинет поработать «Над строками…» Но это невозможно, потому что уже одиннадцатый час, утром ему служить, а корректуру прочитать он всё равно не успел. В кабинетике ступить негде, всё завалено книгами и какими-то папками (их несут и несут ему на суд прихожане), звонит телефон из Парижа, отец Георгий отвечает с великолепным французским прононсом, кому-то пытается дозвониться сам, в паузах поклевывает виноградины с блюдца, глотает остывший чай. Минут пять мы болтаем о всякой всячине, еще минут за пять «снимаем вопросы», и, поняв, что он не склонен «над рукописями трястись», благодарная за доверие, покидаю келью.

Буду помнить, как еще раньше, когда книга-комментарий к синоптическим Евангелиям только рождалась из бесед отца Георгия, из расшифрованных Мариной Сергеевной Фёдоровой диктофонных записей, которые из номера в номер печатались в «Истине и Жизни», он иной раз после визита в Патриархию забегал к нам в редакцию – мы сидели тогда напротив Чистого переулка. «Здесь меня не найдут, – радовался он, – а если и найдут, то не скоро», – и приникал к компьютеру. Однажды ему предстояло идти на какое-то торжество на радио «София», а отрываться от работы было жаль. Он поерзал на стуле, поднял трубку телефона, обернулся к нам с Наташей Бобровой, сделал круглые глаза и чистосердечно признался: «Сейчас я буду врать!» Набрав номер, «батя» жалобным тягучим голосом запел: «Отец Иван, прости меня, я не приду. У меня что-то голова ужа-а-асно разболелась. Поеду на дачу, отлежусь…» Вранье получилось таким незамысловатым, детским, что смеялись, наверное, не только мы трое, но и на том конце провода. Да можно ли было его не простить?

Простота и учтивость обхождения «с каждым и с каждой» (при таком-то послужном списке и ученых регалиях!) выдавали в отце Георгии интеллигента старого замеса, из тех, к числу которых принадлежал, скажем, академик Лихачёв. Хоть и писал батюшка, что не может назвать себя учеником Дмитрия Сергеевича, потому что лишь иногда слушал его лекции, они были «одной крови» – одного духа, не мысля жизни вне культуры. Вот Господь на какое-то время и свел их в Фонде культуры, где отец Георгий работал под началом Лихачёва. Позже ему рассказали, что Дмитрий Сергеевич регулярно читал «Русскую мысль» и первым делом искал в свежем номере газеты его статьи. Их роднили наследственная укорененность в вере, полное неприятие «советчины» и «сталинского людоедства», глубочайшая преданность филологии.

«Есть все основания говорить о том, – писал отец Георгий, – что научная деятельность Дмитрия Сергеевича была своего рода религиозным служением»[455]. Близкая мысль – в статье о философе, монахине-кармелитке Эдит Штайн: «Научная работа вполне может стать молитвой. Главное заключается в том, чтобы отдавать людям вокруг себя всё то, чем ты обладаешь»[456]. Отец Георгий не отделял лекционную, исследовательскую, писательскую и вообще никакую свою «светскую» деятельность от священнического служения – это у многих из нас Бог и профессия числятся по разным ведомствам. «Задача христианина, – приводит он в той же статье цитату из Эдит Штайн, – …научиться жить в руках Бога… в простоте младенца и смирении мытаря»[457].

Оба эти качества с годами всё явственнее проступали в самом отце Георгии. Воистину со смирением мытаря участвовал он в телепередачах на самые разные темы – случалось, редакторские ножницы почти лишали смысла его присутствие в студии. Сам он, видимо, так не думал, скорее, разделял убежденность отца Александра Меня: если тебя услышал хотя бы один человек в зале, идти туда стоило. Он точно знал: вера без дел мертва[458], и не рассуждал о том, что Церковь не должна подменять государство в социальном служении, поскольку сам никогда ничего от государства и не ждал и нам не советовал, а беды и нужды в России хватало во все времена. На особом счету у него были люди инициативные, умевшие, например, собрать деньги, буквально с миру по нитке, и издать нужную христианскую книгу, как это делала Ольга Тимофеевна Ковалевская в Петербурге или те из прихожан, кто, не жалея времени и сердца, работал рядом с ним в той же Республиканской детской.

Ни разу не приходилось слышать от него, что современное христианство переживает кризис, хотя он не мог не видеть серьезных внутрицерковных и межконфессиональных проблем и того, что только ленивый не кидает в нас камней из-за ограды. Напротив, отец Георгий считал, что «малое стадо не обречено»[459]. Рассказывая в статьях, проповедях, на бесчисленных конференциях об удивительных судьбах подвижников XX века, он с уверенностью говорил: «Если мы будем хотя бы сколько-то достойны того, что делали эти люди, если будем продолжать идти их путем, и через сто, и через двести лет будет существовать Церковь Христова».

Хватило бы нам только мужества и веры остаться там, где поставил нас Бог, и разделить болезни и скорби своей многострадальной Церкви, не всегда помнящей, Чья она…

На другой день после вести утреннее правило преткнулось на «тяжкоболящем иерее Георгии», помолчало над зияющим провалом, потекло дальше. Место «бати» оказалось рядом с убиенным протоиереем Александром.

Было дважды, впредь будет трижды памятным для меня 22-е июня: начало великой и страшной войны, день рождения отца, день смерти отца Георгия.

Но смерти нет. Впервые это открылось, когда он отпевал давнего нашего друга Яна Гольцмана, настигнутого тою же болезнью. Трижды склонялся ко гробу поцеловать, будто роднее и ближе никого не было, говорил о том, каким чистым человеком был Ян, как талантливы его стихи и проза, вышел из храма проводить. Всё, что происходило потом, на кладбище в Переделкине, казалось лишним. Главное сделал отец Георгий: разрешил узы, бережно, «яко чистую плащаницу», принял незримую душу, поцеловал и отпустил лететь. С того дня я не могу плакать по усопшим.

Многие из тех, кто провожал отца Александра Меня и пришел проститься с отцом Георгием, говорят о сходстве этих прощаний. Оно несомненно, только не нависала над гробом отца Георгия темная тень злодеяния, не был пропитан кровью его путь к небесной обители, не разрывалось от бессильного гнева сердце…

Никогда, казалось мне, так не пел наш хор, никогда глубокая река скорби не светлела так стремительно, становясь мощным потоком благодати и… ликования, никогда так явственно не ощущалось, что Христос посреди нас.

Осиротел наш храм. Осиротел отец Александр Борисов, нежно любивший и, сколько мог, оберегавший своего собрата, возлагавший на свои плечи его бремя. Осиротели наши жены-мироносицы и братья, отмаливавшие его у смерти. Но какие у этих людей лица! Разве не лег на них отсвет того небесного огня, которым горел и зажигал души отец Георгий? Печаль их светла, а если на глазах слёзы…

«Господи! Если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой… Иисус… прослезился. Тогда… говорили: смотри, как Он любил его»[460].

Смотрите, как мы любили его. Как любим. «Смерть, где твое жало?»[461]

Любимые, не надо слёз.

На время запертые в теле,

На время мы осиротели.

Но сколько верных собралось

У гроба! Как у колыбели[462].

* * *

А что же было потом? Потом была жизнь. Ее продолжение. После трагической гибели отца Александра Меня духовные дети и родные пастыря стали собирать его наследие, издавать книги, делать фильмы, выпускать аудиозаписи. Эта работа продолжается и сегодня, и теперь уже трудно сказать, когда отец Александр приобрел больше душ для Христа – до или после.

Так произошло и с отцом Георгием. Важную работу по расшифровке и изданию (на собственные средства) его проповедей проделали Светлана Евгеньевна Лукьянова и ее сестра Марина Сергеевна Соловейчик. Хотя многие сетовали на то, что в этих книгах не устранены особенности устной речи, не сделаны сокращения, издатели систематизировали огромный по объему материал, сохранили для нас интонацию, живой поток мыслей и чувств отца Георгия.

Когда вместе со Светланой Евгеньевной мы приехали в Харьков по приглашению Театра детей «Тимур», с которым приход Космы и Дамиана был много лет связан творчески и духовно, для нас оказался неожиданным интерес к личности и наследию отца Георгия. В Музыкально-театральной библиотеке им. К.Станиславского прошел вечер его памяти, и люди, пришедшие послушать рассказ о пастыре, были благодарны за возможность получить его книги.

По совету Наталии Большаковой, духовной дочери отца Александра Меня, я написала для театра «Тимур» пьесу о детской больнице.

Основана она была на документальном материале, в разные годы публиковавшемся в журнале «Истина и Жизнь» и в Приходской газете храма святых Космы и Дамиана. Главным героем спектакля стал отец Георгий. Играл его Антон Жиляков, знавший батюшку, который с любовью благословлял гостей из Харькова, приезжавших в Москву на гастроли. Готовя эту роль, Антон перечитывал книги отца Георгия, слушал проповеди, стараясь не просто копировать его манеру, а глубоко вжиться в образ. Монолог «Где здесь Бог?» – об испытании веры при столкновении со смертью детей, взятый из эссе отца Георгия, стал кульминацией спектакля. Его до сих пор играют в театре «Тимур», когда необходимо собрать деньги для спасения онкобольного ребенка. Так удивительным образом претворились в реальное дело размышления отца Георгия о подлинном христианстве: дети разделили боль других детей и стали спасать их. Лет пять тому назад участники спектакля «Пожалуйста, живи!» собрали деньги на лечение четырехлетней Маргариты Никитиной. Сегодня она здорова и играет в театре «Тимур». Как был бы счастлив отец Георгий, узнай он об этом! Иногда я думаю, что знает.

Закончу стихотворением, которое, надеюсь, объяснит, откуда такая уверенность.

Великим постом

…Сойдя впотьмах с вечерней электрички,

еще полна Великого канона

печалью, думала: весь век свой прожила

ты на обочине. Не пригодилась

любовь твоя любимому. Бетонной

плитой легла на грудь твою беда

единственного сына, и душа

окаменела: радости о Боге

в ней нет. Одно терпенье – как проклятье…

А утром тонкий сон пронзил звонок

и – так знакомо тянущий слова,

ни с чьим не схожий голос в трубке:

«Алла,

какое теперь время?» Я в ответ

беззвучно: «Вечность…»

А отец Георгий:

«Здесь всё цветет: мирт, олеандр…» [463]

И – шорох,

дыхание безмерного пространства,

где только что Присутствие живое

так несомненно было…

Ликованье

меня весь день носило по волнам

и обдавало брызгами и светом.

Так вот он где! Ему Христом дарован

мной виденный когда-то Вечный Город

с его холмами, со Святой Сабиной,

плывущей неподвижно, как дредноут,

над Авентином, с садиком цветущим,

где так любил он слушать тишину

сквозь гомон детский…

Что же ты врала —

«нет радости»? Она с тобой, и даже

тебе звонят – оттуда. Значит, помнят,

и любят, и…

Господь, благодарю

за эту весть, за жизнь, за смерть – за всё…

2007 г., 2019 г.

Священник Яков Кротов

«Священник» он сам считал своим первым и главным определением, хотя на жизнь зарабатывал не этим (служил с 1992 года, то есть с рукоположения, в храме святых Космы и Дамиана в Столешниковом переулке), а профессионально был прежде всего филологом-античником, заведовал кафедрой истории культуры Московского физико-технического института (крестил ректора физтеха Николая Карлова), читал лекции в Российском государственном гуманитарном университете, в Общедоступном православном университете, основанном протоиереем Александром Менем, много участвовал в разнообразных российских и зарубежных конференциях, много публиковался.

Работал в Библиотеке иностранной литературы. Названия должностей менялись от заведующего залом религиозной литературы до сотрудника Института толерантности, но суть оставалась одна: по-европейски образованный человек с европейскими же представлениями о том, для чего и как жить, что такое цивилизация и цивилизованные отношения между людьми, выстраивал всевозможные мосты, мостики и организационные площадки для строительства этих цивилизованных отношений.

Наверное, самым выигрышным, с точки зрения репутации, занятием отца Георгия была забота о детях в Республиканской детской клинической больнице: служение литургий для детей и взрослых, сбор пожертвований, сплочение волонтёров, верующих и неверующих.

Однако «очень любил детей» – это не об отце Георгии. Он просто переживал, сострадал, мучился, и – что резко выделяет его из многих и многих «любящих детей» – совершенно естественным образом во время проповеди говорил о том, как ужасно, что в больнице за неделю умерло столько-то детей, как ужасно, что в Чечне погибло столько-то солдат, и как особенно ужасно, что скрывают, сколько в Чечне убито мирных жителей, взрослых и детей.

Священников много, интеллектуалов много, много ныне и совмещающих эти две ипостаси, а мало – гуманистически образованных и интеллигентно ведущих себя людей. Отец Георгий был одновременно гуманистом и священником, как Эразм Роттердамский, и очень напоминал этого основателя современной «европейскости» сочетанием веры во Христа, доверия к науке, уверенности в человеке, веселого скепсиса по отношению к любым попыткам быть выше других, осчастливливать других без их согласия и участия, и грустного юмора по отношению к тем из этих попыток, которые удались. А ему выпало жить в стране, где таких «удач» было много. Его смерть, как и смерть Анны Политковской, – своеобразный гудок, оповещающий о тумане, который опять сгустился после неполных двадцати лет свободы. То, что эта смерть ненасильственная, что тут трагизм, за который нельзя предъявить счет никому из людей, а разве что Богу, лучше всего напоминает о той многомерности мира, которую отец Георгий исповедовал и проповедовал.

Отец Георгий имел политические взгляды, высказывал их в печати, на радио и на телевидении; его охотно приглашали, потому что говорил он великолепно. Он был резко и гласно против войны в Чечне, называл это всегда именно войной, а не «борьбой с терроризмом». Более того, он был – horribile dictu, как выразился бы он сам, а по-русски «страшно сказать» – против армии вообще, во всяком случае, против такой армии, которая уже лет десять как составляет и форму, и содержание российской действительности: «Армия … превратилась … в политическую полицию, … в своего рода “мясорубку” … Если раньше при помощи насилия можно было чего-то добиться, то теперь насилие заводит только в тупик – это какая-то новая реальность, с которой нельзя не считаться. Абсолютно ясно, что армия в этих условиях уже не может восприниматься как символ нации и предмет национальной гордости, как христолюбивое воинство, которое принято поминать во время богослужения. … У нас, особенно в стенах Государственной Думы, такую критику обычно называют шельмованием армии, но на самом деле она неизбежна и естественна. Увы, в сегодняшней России ее голос слышен слишком слабо»[464].

В современной России, как и в советской России, на такие заявления принято либо стрелять от бедра, либо бить кирпичом, либо, в самым мягком случае, спрашивать с прищуром: «А что вы конструктивного предлагаете взамен?» А он предлагал взамен нормальную человеческую жизнь и не стеснялся называть европейскость – нормой, а изуверство – не «национальными особенностями», тем более не «основой православной культуры», а именно изуверством. Когда в 2002 году Кремль организовал травлю католиков и высылку из России дюжины католических священников и епископа, отец Георгий был в числе немногих, кто печатно выступил с протестом. В отличие от многих других он совершенно не волновался, когда же Папе разрешат приехать в Россию; его волновало, когда Россия приедет в Европу, приедет не поучать, а жить по-людски. Поэтому отец Георгий Чистяков оставался наособицу и в последние годы, когда уже сформировался довольно пухлый слой гламурных православных – и священников, и светских интеллектуалов, которым Кремль по-европейски платит за умение на европейских языках оправдать любую кремлевскую гадость как проявление высшей европейскости.

После того, как в 1990-е годы Россию покинули, спасаясь от нового – теперь в православной упаковке – застоя, отцы Игнатий Крекшин, Мартирий Багин, Зинон (Теодор); после того, как замолчали или, что еще драматичнее, заговорили не своим голосом священники, знаменитые своим демократизмом в Перестройку, именно отец Георгий Чистяков остался практически единственным доказательством того, что можно быть православным священником – и экуменистом, демократом, пацифистом, умеющим идти по «царскому пути» между политизированностью и аполитичностью. Умеющим не только сказать о том христианском, что, действительно, в основе европейскости, но и сказать по-европейски – без рабьего языка Эзопа и без скоморошьего радикализма. Умеющим и желающим, рвущимся сказать – этим отец Георгий отличался от множества вполне либеральных людей, которые пришли в духовное сословие ненамного позже, но пришли, уже твердо понимая, что выбирают стезю жесткой самоцензуры, академического богословия, соглашаясь на своего рода катакомбное православие внутри казенной Церкви. Впрочем, такие «катакомбы» точнее назвать «внутренней эмиграцией».

Сегодня политическое, духовное, душевное распутство или, в лучшем случае, беспутство преобладает в России и среди мирян, и среди неправославных, традиционных и нетрадиционных верующих, среди атеистов, агностиков и «мирян от неверия». Для них то, что демократов стало существенно меньше – на одного человека! – благая весть, а то, что верующий, да еще православный, да еще священник, утешавший безнадежно больных детей и их родителей, сам умер от безнадежной болезни, – лучшее доказательство того, что Бога нет, а если и есть, так это такой Бог, что лучше бы Его не было. Эта правда – плоская и фальшивая правда смерти, а смерть отца Георгия – свидетельство о другой, не поддельной, а живой Правде свободы и Воскресения.

2007 г.

Светлана Лукьянова

«Сила Божья в немощи совершается…»

Я пришла в храм Космы и Дамиана более одиннадцати лет назад и сразу оказалась под мощным воздействием проповеднического дара отца Георгия. До этого я знала о нем, как и об отце Александре, с августовского противостояния у Белого дома. Потом – от своего сына Андрея, тогдашнего прихожанина храма. Я только начинала входить в Церковь и толком не знала, как нужно исповедоваться. Об этом и сказала отцу Георгию, упомянув, что пришла по совету сына, и назвала его имя. И вдруг отец Георгий радостно восклицает: «А, Андрей?!» – и дальше уточняет у меня какие-то детали, из чего я понимаю, что он участвует в его проблемах. Меня они очень волновали, и мгновенное обоюдное понимание стало и фоном, и точкой отсчета моего вхождения в Церковь и в христианство. Именно тогда я впервые почувствовала благодатный поток «от сердца к сердцу». Эти крылатые слова выражают самую суть пастырского отношения отца Георгия к своим братьям и сестрам во Христе. Его сердечность, «замыкание» на каждом прихожанине во время исповеди влекли к нему людей с их бедами и болями. На субботних всенощных я наблюдала, как клубится хвост исповедников к отцу Георгию, и удивлялась его выносливости. В те времена он, правда, еще «летал» по храму, потом стремительно убегал. «Уходящая натура», – заметила я вскользь (была такая телепередача Льва Аннинского). Он улыбнулся – сравнение ему понравилось.

Однажды, вначале еще, я пожаловалась на свое одиночество здесь, в храме, и он, уже на ходу или, вернее, на лету, воздев руки к небу, в своем холерическом темпераменте утешил: «Мы же, Света, связаны духовно!» И это было для меня новым толчком к размышлению именно о духовной компоненте христианства, о сердцевине нашей церковной связи, то есть – о Господе Иисусе Христе.

Как-то в Великую пятницу он обмолвился, что это для него особая служба (Царские часы) и что он не знает, почему многие недооценивают пятничную службу. Когда у меня появилась возможность, я уже не пропускала литургию в пятницу. Каждое слово проповеди хотелось запомнить. Я спросила отца Георгия, можно ли записывать, и тогда появился в руках диктофон. Три-четыре человека рядом тоже записывали, для личного воспроизведения дома.

Однажды я, пропустив лекцию на Раушской[465], попросила ее у прихожанки – переписать, и она мне принесла с кассетой общую тетрадь, в которую уже расшифровала это слово. Листаю и поражаюсь: ровным почерком исписанные страницы с указанием даты, места, нумера кассеты для каждой проповеди или выступления. Тетрадей таких уже было более десятка. Я, со своим журналистским рефлексом (был такой ракурс в моей биографии), ощутила клад в своих руках и побежала к отцу Георгию: «Посмотрите, какую работу делает Нина Александровна Савостьянова, это же надо вводить в компьютер!» – «Да-а, – протянул отец Георгий, – надо подумать, как сделать». Я с некоторым, наверное, нахальством говорю: «Не надо вам думать! Если вы благословите, я начну это делать!» Тетради эти начались с 2000 года, и я продолжаю вводить тексты в компьютер, сейчас это уже 22-я тетрадь.

Это некоторое обоснование, почему я тоже решилась говорить. Пересказывать проповеди, конечно, не нужно. Но так как я ими за много лет уже как бы «прошита», как и проповедями отца Александра, которые мне тоже посчастливилось расшифровывать, то я осмеливаюсь говорить об их духовном влиянии на себя и моих ближайших сомолитвенников. И тут мне хочется рассказать о значении для нас именно пятничной литургии, или обедни, как любил ее называть отец Георгий. Это не противопоставление службам других дней; но в пятницу был какой-то свой климат, когда нет воскресного многолюдья и священник всех видит и знает не только визуально, но по именам и по разным семейным и рабочим ситуациям, приносимым на исповедь.

С течением лет мы все, вместе с отцом Георгием, стали ощущать себя единой семьей. Он не раз это подчеркивал. Для него мы были не просто сомолитвенники, но «каждый и каждая». Прихожане, которые работают, старались освобождать пятничное утро для того, чтобы начать его с литургии. И мы не просто участвовали, но, смею сказать, сослужили священнику; старались прийти в храм до его появления, чтобы быть на входных молитвах священника перед алтарем. Когда болезнь уже одолевала его, мы, встречая его в притворе или в приделе, подмечали, в каком он состоянии: средне себя чувствует (как он говорил) или еле идет; в этом случае не надо осаждать его со всех сторон, прося благословения, потому что он буквально волочит ноги и, кажется, не видит никого – только бы до алтаря добраться. Но видел! Во взглядах ловил сочувствие, и потом говорил и писал, что ему легче служить, когда он видит много знакомых лиц, когда он чувствует «молитвенное единение, которое держит его». Как, в большинстве случаев, он оживал к концу службы, загорался в проповеди! Как он горячо говорил: «Братья и сестры, христианство – не набор установлений, оно не в том, чтобы приходить на службы, ставить свечи и т. д., христианство – это богообщение, наша личная встреча со Христом! Встретиться с Богом лично дает возможность только одна религия – христианство, через Боговоплощение Иисуса Христа. Помогает нам в этом Евангелие, которым Сам Бог говорит с нами. Поэтому, братья и сестры, не расставайтесь с Евангелием! Сейчас есть карманные издания, которые можно носить в сумочке».

Не слышать этот горячий призыв было просто невозможно. Поэтому, как мне кажется, отец Георгий «имеющих уши» приводил к Евангелию, к ежедневной потребности обращаться к тексту, искать ответы на любые ситуации именно в нем. «Держитесь за Христа! Сила Божья совершается в немощи!»[466] И это он являл нам своим примером и говорил: «Когда совсем нет сил, ползите в храм. Потому что именно здесь, в причащении Святых Христовых Таин, происходит эта встреча с Господом, когда, открывая сердце навстречу Христу, мы получаем благодать». Когда ему приходилось отпевать, особенно тех, кого он лично знал, он говорил: «Да, братья и сестры, очень тяжело расставаться, но надо постараться, чтобы наши слёзы перетекли в молитву, стали молитвой». Он сам горел этой открытостью Святому Духу во время евхаристического канона: «Ниспосли Духа Твоего Святаго…» – взывал он, и Дух Святой, казалось, реял над ним.

Отец Георгий всегда напоминал, что каждая наша литургия – это та же Тайная Вечеря Христова, что мы участвуем не в какой-то отдельной литургии в конкретном храме, а что Сам Христос собрал нас на вечерю, на обедню как Своих учеников и что мы становимся апостолами, которым надлежит нести Божью благодать в мир, светить во тьме. Он призывал нас не опаздывать на литургию, а к моменту «Благословенно Царство» быть в храме, чтобы на этот возглас отвечать: «Аминь!» Для него это каждый раз был праздник, как первая литургия в жизни, и он напоминал, что она может быть и последней, и хотел, чтобы и мы это понимали и чувствовали, а не забегали в храм посреди службы и привычно подходили к Святой Чаше.

И еще хочется сказать, как он учил относиться к исповеди. Он повторял, что настоящая исповедь на самом деле может быть раз-два в жизни, когда осознание своей греховности переворачивает нашу жизнь, делает ее невозможной без участия в ней Господа Иисуса Христа. Отец Георгий приводил примеры настоящей, насущной исповеди. А то, с чем мы приходим обычно на исповедь, это, скорее, потребность в духовной беседе со священником, поиск совета в жизненных проблемах. Это тоже необходимо, но священник, говорил отец Георгий, далеко не всегда может дать совет. Чаще у людей проблемы медицинские, или психологические, или педагогические, и можно даже не быть христианином, чтобы их разрешить. Но мы упорно идем с этими проблемами к аналою, навешивая их на священника, создаем дикие очереди, чтобы пожаловаться на невестку, на ближнего, на раздражение и т. д.

Однажды отец Георгий зашел в храм вечером в пятницу, сам уже не исповедуя в эти вечера, как раньше, и увидел, сколько людей сидит на исповедь к настоятелю. Час был уже поздний. В ближайшую встречу с прихожанами он просто разразился гневом: «Что вы делаете, братья и сестры?! Как можно не понимать, что у нас с вами один отец Александр и что нельзя терзать его столько часов подряд?!» В другой раз, когда хвост не иссякал, он сказал: «Братья и сестры, исповедуйтесь друг другу! Но беда в том, что многие из вас не умеют, не способны хранить тайну другого или другой. Неужели, если мне нужно в чем-то покаяться, что-то сказать Богу, я не могу позвонить Евгению Борисовичу Рашковскому и поведать ему о том, зная, что это не будет ничьим достоянием?!» Но мы, как оглохшие, бежали к нему с любыми проблемами. Конечно, многих он знал лично, участвовал в сложных обстоятельствах и советом, и словами утешения, и направлением к врачу, потому что сам был и психологом, и мистиком, видящим гораздо больше тех, кого опекал.

В этой связи хочется сказать еще об одной стороне пастырского служения нашего отца Георгия. Он был настоящим поводырем своих овец. И дело, мне кажется, не только в его блестящей памяти на имена. Благодаря ему между прихожанами, ранее друг с другом не знакомыми, установились горизонтальные связи. «Каждый и каждая» вписались в какой-то горизонтальный круг, где человек, даже если живет один, уже не боится остаться одиноким, заброшенным. Отец Георгий не раз говорил, что теперь, если кто-то пропадал из поля его зрения, он знает, у кого о ком можно спросить. Как-то, уже после проповеди, давая крест, он вдруг, оглядев присутствующих, начал считать, сколько же перед ним уже приходских семей и кто даже в четырех поколениях представлен, и стал называть всех по именам, в том числе отсутствующих членов семей. Но среди нас стояли и одиночки. И вдруг отец Георгий говорит: «А вот Нина Александровна обрела здесь новую жизнь». И, обращаясь к ней: «Нина Александровна, у вас есть я и Света». То есть не только призывал нас к сплочению в единую семью Христову, но способствовал этому своим вниманием к каждому и каждой, рассказывая всем стоящим о других прихожанах. И так, узнавая по цепочке друг друга, мы открыли много удивительных связей и продолжаем открывать. Можно составить родословное древо общины. Отец Георгий говорил и писал, что его очень поддерживает молитвенное единение с нами, прихожанами. Особым праздником был для нас день 1 января, когда не так уж много бывало народу на литургии, но и никто посторонний не забредал после новогодней ночи. Он говорил: «Вот какой день нужно использовать для объединения россиян: все идут, друг с другом здороваются, все такие добрые». И наш новый год начинался с этого утра.

Особый жанр устного творчества представляли воскресные пастырские беседы. По окончании вечерни с акафистом он выходил на амвон и предлагал: «Ну, давайте, братья и сестры, поставим стульчики, и я постараюсь ответить на ваши вопросы». Каких только вопросов не задавали! Часто нам не хватало заготовленных для записи кассет. Беседы эти тоже все расшифрованы, их много. Несколько лет назад, когда их было введено достаточное количество и можно было подготовить сборник, мы стали просить отца Георгия сделать это. Он уже болел, не было времени и сил, и он уходил от этого, отшучиваясь: «Это уже после меня». Но он с интересом отнесся к пробной верстке нескольких таких бесед и благословение на дальнейшую работу с ними для будущего читателя на обложке написал.

Конечно, всеобщая любовь поддерживала нашего отца Георгия, но он очень огорчался, а иногда доходил до гнева, узнавая, что если он по каким-то причинам (срочная командировка, например) не мог служить в пятницу, то некоторые прихожане не приходили на литургию. Однажды он случайно (это было еще на начальном витке его болезни) появился в пятницу из больницы и обнаружил, что многих прихожан не было. Тут он и разразился гневом: «Ходите, как на спектакль! Зато не забывают некоторые позвонить в четверг и уточнить, приду ли я служить». И точно так же он не одобрял, когда его чада пробирались за ним из одного придела в другой, только чтобы причаститься непременно из его рук.

Я вспоминаю об этом потому, что после ухода отца Георгия некоторые прихожане уже смотрят в сторону другого прихода. До его кончины мы продолжали приходить на пятничные литургии, писали ему, что он с нами, рассказывали о проблемах. И он говорил (писал), что для него эта связь очень важна. Понимая, что дни сочтены, он написал потрясающей силы письмо о Радости! Все его читали и помнят. Он знал, как тяжело нам всем будет без него, и готовил нас этим письмом к своему уходу. Он не уставал повторять, что мы действительно семья Христова, чтобы мы служили своему храму, который стал нашим общим домом и в котором отец Георгий прошел свой священнический путь. И мы ответственны и перед Богом, и перед своим пастырем, и перед приходом за сохранение общины. Я думаю, что это – духовное завещание отца Георгия, и особенно тем, кто считает себя его духовными детьми.

Июль 2007 г.

Анна Марголис

Прошло целых шесть лет с того вечера, очень разных, но и в радости и в горести не хватает его ужасно.

Вот я пакую чемодан, через несколько часов самолет в Италию, собираюсь в приподнятом настроении, потому, что днем приходила Галя и рассказывала, что буквально только что говорила с отцом Георгием и ему даже стало лучше, что он передавал приветы и надеется хоть на коляске, но выбраться в Иностранку. А дальше тот ужасный телефонный звонок и миг, когда в трубке услышала: «Ты уже знаешь?»

Отчаяние стирается бытом и радостями повседневной жизни и накатывает лишь временами, а чувство необратимости, увы, наоборот: обостряется с каждым годом…

Я всё время думаю, что для меня в Раю, если меня туда возьмут, самым ценным освобождением будет освобождение от страха, вечного страха потери времени, знаков уходящих эпох, потери связей и, главное, людей. Отец Георгий говорил мне, что такой страх лечится лишь благодарностью.

Нельзя себя жалеть, говорю я себе, мне можно только позавидовать – я не знаю, почему в мою не слишком длинную жизнь уместилось несколько уникальных людей, которых и в мире не так уж много, а в одном времени и пространстве… Но не знаю и то, почему все они ушли из жизни так стремительно и так несправедливо.

Я редко позволяю себе по-настоящему вспоминать его: редко читаю и совсем почти не могу смотреть видеозаписи. Я трусиха, и у меня слишком сильны защитные механизмы. Вот рану забинтовали, чуть боль унялась, и вроде как если не трогаешь, то всё кажется нормальным. Кажется. Но иногда приходится перебинтовывать, и тогда становится мучительно жаль и себя, нас, оставшихся без него, и его самого, так рано ушедшего – ведь он очень хотел жить и страстно эту жизнь любил.

Мне казалось, что никогда не смогу написать о нем ни строчки, а сегодня решила попробовать: иногда так хочется рассказать об отце Георгии тем, кому не довелось с ним познакомиться. Не о наших взаимоотношениях – это слишком личное да и не нужное другим, а рассказать о нем самом так, чтобы не получилось ни фанатичного придыхания, ни сборника хохм. Это очень трудная задача.

Он был абсолютно ни на кого не похож – это первое. Описывать его легче апофатически, т. е. каким он не был, но тогда портрет будет однобоким; потому что присутствие в нем было куда сильнее отсутствия.

Какими словами описать два полюса, между которыми я всегда его вижу: хрупкость и возвышенная трагичность, с одной стороны, и искрящая свободная радость и окрыляющее остроумие – с другой. Готическая устремленность ввысь и вглубь при подлинном демократизме. Это было почти абсурдное сочетание, «для иудеев соблазн, для эллинов безумие»[467]: его эрудиция, образованность, вспыльчивость и многие другие качества меркли перед той немощной и всепобеждающей силой, которая была особенно наглядна, когда он служил литургию. Без понижения, всегда на высокой ноте. (Служить он по-настоящему любил, говорил, что с удовольствием поменялся бы с отцом N, который, напротив, обожал исповедовать…)

Но, несмотря на эту трагичность (или благодаря ей), в многолюдном храме или в любой толпе можно было всегда легко узнать, не видя, когда именно он входил (а иногда пулей влетал), – по тому, что все стоящие непроизвольно начинали улыбаться.

«Человек Страстной Субботы», а значит – и Воскресения.

Глупо было бы отрицать, что вокруг него, как и вокруг любого, особенно яркого и неравнодушного, священника всегда сохранялось и нездоровое мифотворчество, и экзальтированное обожание, и многое другое. Но и на это мне не хочется смотреть сейчас свысока (тем более – повторять банальные истины о делении на помощников и пациентов), потому что я тоже очень и очень его любила и люблю и бесконечно благодарна за его щедрую дружбу – братскую и отеческую одновременно.

Отец Георгий, разумеется, знал об особом отношении к себе (говорил, что, чтобы не зазнаваться, надо очень много вкалывать) и умел очень смешно высмеивать этот пиетет перед ним, превращая всё в шутку и неизменно приводя нас в смущение. Например, передавая мне через кого-то какую-то просьбу, он добавлял: «И передайте Ане, что я не прошу, а повелеваю!» Это было очень забавно, потому что абсолютно противоречило его антиавторитарной натуре. В другой раз, во время какой-то конференции, наливая отцу Георгию чай из титана, я случайно пролила горячую воду (слава Богу, не кипяток) мимо чашки ему на руку. Отец Георгий, радуясь моему смятению, неизменно при встречах тряс кистью и с радостно-коварной улыбкой приговаривал: «Обварила батюшку, обварила!» Отношением к священнику как к жрецу он чрезвычайно тяготился: всякий раз, когда слишком резвые прихожане успевали-таки вместе с крестом в конце службы поцеловать ему и руку, он морщился, как от боли. Юмор его был свободный и с огромной иронией по отношению к себе и близким. Он радостно смеялся, рассказывая разные казусы; например, как в поисках книжного ларька влетел в рясе сослепу в киоск с женскими колготками и как странно на него там посмотрели; или как один священник говорил родителям после крещения ребенка: «Вот я читал молитвы, вы многое поняли? Нет. И я ничего не понял, на то это и таинство».

В хорошем расположении духа любил фантазировать, развивая и дополняя подробностями какие-нибудь дурацкие прожекты; например, как мы устроим православно-патриотический летний лагерь, он отпустит бороду до пят, а мы с Машкой будем щеголять в платочках и брать благословение на каждый чих и петь «Боже царя храни»; или чту он будет говорить, когда его назначат епископом; или как он уйдет отшельником во французский средневековый монастырь.

В беседах и проповедях мог приводить самые неожиданные примеры – цитировать Хайдеггера, Соловьёва, Горация, какую-то несусветную попсу, услышанную в такси, а также Высоцкого, Плеханова и Карлсона, который живет на крыше (последнего он особенно уважал).

Он хорошо умел утешать, иногда серьезно и вдаваясь в мельчайшие подробности, а иногда – смеша. Помню, как во время монтажа выставки ревела из-за какой-то ерунды, а отец Георгий, одетый в просторную черную рясу, отвлекал меня, изображая летучую мышь.

Иногда казалось, что я очень хорошо знаю, чту он скажет в том или ином случае, что даже нет смысла говорить, но он неизменно поражал нестандартным мышлением, новизной ракурса, неожиданными словами. А иногда, напротив, не отвечал ничего вовсе.

И еще было в нем очень естественное сочетание: благородная старомодность – в оборотах, манерах, вкусах и хорошем русском языке – и острейший интерес к миру, к современности, нелюбовь к табуированности, ханжеству и полное отсутствие страха «запачкать» душу «слишком мирскими» гражданско-политическими проблемами. Он был настоящим русским европейцем, человеком Академии и в то же время – человеком Поэзии. Отец Георгий участвовал во всех мыслимых и немыслимых гуманно-гуманитарных начинаниях – сборниках, журналах, конференциях, митингах и вечерах. Умел быть очень и даже слишком терпеливым, но одновременно глупость, особенно агрессивная или, не дай Бог, с душком ксенофобии, выводила его из себя мгновенно, он вспыхивал и во гневе бывал страшен, особенно с непривычки.

Но перед престолом или аналоем не было в нем и тени суеты и шума, перед Словом, перед самым главным он всегда именно предстоял. Когда он молился, смотреть было неловко, настолько сильно было ощущение, что присутствуешь при чем-то совершенно интимном. Помню, как была удивлена, когда он впал в ярость, увидев на дверях нашего храма объявление: «Благословляется выключать мобильные телефоны». Я считала объявление не очень удачной шуткой, другие – просто церковным сленгом, а отец Георгий кричал, заводясь всё больше, что это профанация Божьего благословения.

Недавно пришедшим прежде всего бросалась в глаза вся эта смешная со стороны, но щедрая по сути жестикуляция: хлопок по плечу, сотрясание кулаком и воздевание рук – всё это было подлинным, его собственным, не театральным (хотя он и был очень артистичен). Многих поражало, как он запоминал людей по именам, даже тех, кого видел давно или бегло – почти обижался, когда ему кого-то повторно представляли: «Я помню!», – восклицал он.

Нас он всегда называл именно так – Машка и Анька, Катька – чуть не сбиваясь на эту форму даже причащая – «раба Божия Машка…» В письмах иногда даже проскальзывало «дочки» – именно так, но ни в коем случае не «духовные чада». Церковная стилистика в ее современных псевдоблагочестивых формах была ему органически чужда.

Отличало его и внимание к мелочам – на случай детских крестин или дней рождений он имел в своей каморке запас подарочков, купленных в путешествиях или на ходу в подземном переходе: шкатулочки, плюшевые игрушки, машинки и книжки. Иногда поражал уж совсем какой-нибудь дурацкой мелочью: «А что это ты сегодня не в полосатом? Я уже привык, что у тебя вся одежда в полосочку, а сегодня выхожу из алтаря и вижу – непорядок!»

Времени у него всегда катастрофически не хватало, он всегда куда-то спешил, но старался хоть на секунду задержаться, осведомиться, на ходу поцеловать в макушку, шепнуть «ну, держись» или помахать рукой.

Правда, сил на это становилось к концу жизни всё меньше. И если раньше на литургии (или обедне, как он сам говорил) во время слов «Христос посреди нас!» он спрыгивал с солеи к людям, пожимая руки, то в последние годы уже не мог. Голос иногда становился тише, взгляд уставший, но ни то ни другое никогда не казалось погасшим.

Он бывал слабым, раздраженным и даже яростным, изможденным нехваткой времени и сил, а порой даже ужасно несправедливым. Он очень нуждался в людях и одновременно бесконечно уставал от них, стремясь к уединению.

«Если соль потеряет силу, кто сделает ее соленой?»[468]

У слов «святой» или «праведник» слишком много пустых или благочестивых наслоений, иконности, елейности, постности и, главное, – статичности, и поэтому я всё меньше понимаю, чту вкладывается в эти понятия.

Но я твердо знаю одно: благодаря отцу Георгию нам удалось хотя бы краешком глаза, сквозь щель приоткрытой им двери, но увидеть Рай. Тот, который начинается не когда-нибудь потом, а здесь и сейчас.

22 июня 2013 г.

Андрей Налётов

Я познакомился с отцом Георгием летом 2000 года в храме Космы и Дамиана, когда пришел к первому своему причастию. Мне сразу стало как-то светло и очень хорошо, когда я увидел священника, похожего на университетского преподавателя, человека науки. Явление именно такого священника было для меня своеобразной поддержкой при первых моих шагах к церковной жизни. Тогда всё для меня было впервые – крещение, исповедь, причастие. Господь как будто заранее подготовил для меня множество подарков. Верующий с детства, я принял крещение в тридцать четыре года. В Улан-Удэ, где я жил, было плоховато с христианскими проповедниками, и когда в 1988 году я увидел в «Кинопанораме» отца Александра Меня, он произвел на меня ошеломляющее впечатление. С тех пор я стал собирать его книги, публикации его лекций, вырезки из газет о нем. И вот спустя десять лет после гибели отца Александра я крестился на месте его мученической смерти, в крохотной церквушке в Семхозе. Наука и преподавание были моей любовью, и, как какой-то совсем уж нежданный дар, я «получил» духовника-ученого, университетского преподавателя – отца Георгия Чистякова. Было ощущение, что Сам Господь протягивает мне руку через отца Георгия.

В том же 2000 году на ежегодной конференции памяти отца Александра Меня состоялся замечательный диалог священнослужителей трех религий. Отец Георгий был ведущим, комментировал, давал оценку происходящему и незаметно поднимал разговор на нужную интеллектуальную и духовную планку. Рядом с ним сидели раввин и мулла, в их обществе отец Георгий чувствовал себя комфортно, для него это было очень естественно – свободно и легко беседовать о Боге и о наших земных, человеческих с Ним отношениях. Для отца Георгия не существовало перегородок между людьми различных культур и вероисповеданий.

На той конференции был показан фильм «Холокост» Саввы Кулиша, был и сам Савва Кулиш, и это был последний сентябрь его жизни. Фильм телевизионного формата, «Холокост» оказался очень мощным по своему эмоциональному напряжению, люди в зале плакали, и у меня по щекам текли слёзы. Там были потрясающие, бьющие в самый нерв кадры, может быть, впервые показанные на экране. И в то же время в этом фильме очень четко и стройно проводилась линия к сегодняшнему цинизму, к сегодняшнему злу, к государственной ксенофобии. Гитлеровский антисемитизм, антисемитизм сталинского времени, антисемитизм и ксенофобия сегодня – фильм Саввы Кулиша был именно об этом и одновременно – о беспрецедентной трагедии еврейского народа. После показа фильма отец Георгий произносит слова о том, что увиденное нами очень похоже на то, что сегодня происходит в Чечне. Отец Георгий с присущей ему логической пылкостью говорит, что сегодня священнослужители освящают оружие, не видя границ между добром и злом; они благословляют солдат идти на войну в Чечню и, сами того не осознавая, благословляют саму войну, убийства, кровопролитие и своими действиями ничуть не отводят беду от нашей страны, даже, к сожалению, подталкивают ее к гибельному пути, что очень страшно. Это было выступление не политика, а священника, который не закрывает глаза на реалии сегодняшнего дня. Это было выступление человека, который живет с Богом и поэтому очень четко видит, где зло, где добро, и не подменяет одно другим.

В 2003 году несколько деятелей культуры – Людмила Улицкая, Виктор Шендерович и другие написали обращение, которое называлось «Остановим чеченскую войну вместе». Оно было адресовано не президенту, не правительству, а людям – тем, кто этих писателей, этих общественных деятелей, просто талантливых людей любит и ценит. Это был призыв прекратить войну «в своих головах», это был порыв сказать, выкрикнуть всем, что война в Чечне, которую развязало правительство, – настоящее преступление.

Как только был отредактирован текст письма, я выслал его по факсу отцу Георгию, и он тотчас же, буквально несколько минут спустя, позвонил и сказал (горячо, страстно, как он обычно говорил): «Андрей, конечно же, я подписываю это письмо, оно и написано очень хорошо, и подписали его люди, в одной компании с которыми быть просто приятно – Сергей Юрский, Людмила Улицкая, Фазиль Искандер. Для меня находиться в такой компании большая честь». Он подписал, не боясь ничего, хотя мы понимали, что для отца Георгия это может быть чем-то чревато – церковное руководство не так посмотрит, потом могут возникнуть какие-нибудь неприятности. Но сам он никаких неприятностей не боялся, он знал, что важнее всего – сказать людям правду, донести до них истину. Еще он всегда был уверен, что если его, отца Георгия, гражданский поступок может спасти хотя бы одного человека, хотя бы одну душу, то поступок этот уже имеет смысл. Поэтому и к правозащитникам отец Георгий относился с особым, трепетным чувством. Он благословил нас на правозащитную деятельность, на правозащитные акции без политиков, которые мы проводили в 2003 году.

В мае 2005 года, когда мы проводили ежедневные пикеты в защиту Михаила Ходорковского у Мещанского суда, отец Георгий на личной исповеди благословил меня на организацию пикетов. Я тогда исповедовался в собственной несдержанности по отношению к тем людям, которых поставили напротив нас. Я говорил отцу Георгию, что не могу спокойно смотреть на оплаченные властями пикеты, на которых студийная массовка держит оскорбительные лозунги против Ходорковского. И одновременно мне очень стыдно за свою несдержанность, за гнев по отношению к ним. Отец Георгий на это ответил, что это просто люди, зарабатывающие деньги; их пригласили, им сказали, сколько заплатят, вот они за это и стоят. То, что они делают, по большому счету нехорошо, и нужно, чтобы они сами об этом знали и слышали, поэтому им нужно говорить о том, что они поступают плохо, но при этом быть сдержанным.

Правозащитная деятельность идет рука об руку с политикой – в нашей России так будет, вероятно, еще очень долго. Начиная с 2005 года российская политика стала гнить. Это относилось и к политике властей, и к политике оппозиции. Всё вдруг стало каким-то черным, злым и нездоровым. Мы попытались войти в только что созданный Объединенный гражданский фронт Гарри Каспарова, но и его организация словно намеренно выстраивалась так, что либо производила расколы и конфликты, либо вязла в беспомощности. Убежденность в том, что непременно нужно, объединяясь с кем попало, ломать и демонтировать режим, приводила к почти полной размытости между добром и злом, к потере образа будущего России. Впрочем, всё это было уже не столь существенно по сравнению с полным нежеланием демократических лидеров договариваться друг с другом. Всеобщая потеря смысла, слабое понимание того, чту в результате наших действий будет на выходе, зараженность пустой агрессивностью – всё это могло вызывать только досаду и боль. И отец Георгий в этот период меня очень сильно поддерживал своим внутренним оптимизмом. И снова он призывал меня не переживать, терпеть и говорил: вы все граждане одной страны и вы должны показывать, что всем вам, независимо от вашей политической ориентации, небезразлично то, что происходит. Надо терпимее относиться друг к другу и надо показать власти, что люди разных взглядов не приемлют такую власть именно потому, что она воспитывает ненависть в людях.

Отец Георгий говорил об этой власти, что она воспитывает нетерпимость и создает очень сильную напряженность в обществе, выталкивая из политики конкурентов. Говорил он и о том, что власть идет на поводу у диких националистических инстинктов и заражает ими людей. В наших с ним разговорах он никогда не высказывался об отдельных людях в этой власти, он ее персонифицировал как некий единый организм зла, совращающий злом всех, в первую очередь – молодых людей. Это цинизм, враждебный христианским ценностям, враждебный всему самому лучшему, светлому в людях.

Сам отец Георгий выход из печальной ситуации в нашей России видел прежде всего в возрождении веры в Бога, в появлении ростков христианского самосознания в людях. Он стремился к тому, чтобы люди внутренне узрели Бога. Это очень долгий путь. Но именно такое медленное, эволюционное и потому твердое и неуклонное возрастание веры было главным в чаяниях отца Георгия по отношению как к России, так и к отдельным людям. Путь России, по глубокому убеждению отца Георгия, – это, конечно, цивилизованный европейский путь. Это реализация в жизни христианских ценностей. Выход из плачевного состояния, в котором находится Россия, по убеждению отца Георгия, состоит в том, что государство должно относиться к человеческой жизни и к людям вообще как к высшей ценности. Спасти Россию, вывести ее из «бесконечного тупика» может только смена приоритетов ценностей. Не хвататься за оружие, не искать врагов, а ценить людей, вступать в диалог, воспитывать терпимость, а это уже приближает к любви.

Отец Георгий был человеком европейского склада. Интеллигентный и образованный, он мог с одинаковой страстностью говорить и на абстрактные, и на конкретные темы. Совершенно абстрактную, метафизическую тему понимания незримого Бога он легко выводил на уровень зримого восприятия Бога и даже мог заставить человека увидеть Бога внутренним взором. В своих лекциях и проповедях отец Георгий легко и образно формулировал то, что другие, может быть, чувствуют, но не могут выразить словами.

Во время исповеди лично для меня важны были его жесты и тональность его голоса. На исповеди он мог сказать только одну фразу, допустим: «Вот от этого всё и идет», «Вот это и есть причина греха» или – «Надо стараться!» Но тональность, с которой это произносилось, всегда была неповторимой, – горькой или радостной, грустной или ликующей. И жест. Жест отца Георгия – это всегда прижать к себе, обхватить твою голову руками, говоря: «Андрей, держитесь, держитесь!» И я всегда чувствовал себя в его надежных руках так, как будто кто-то светлый и сильный подхватывает меня, поднимает мою душу над повседневной, часто безрадостной жизнью. И самым главным стимулом к стремлению быть лучше для меня было именно то, что я видел и чувствовал: для отца Георгия я являюсь очень важным и нужным. И, видимо, так было у многих, кто с ним общался, каждый человек чувствовал, что для отца Георгия именно он очень важен и ценен.

Последний раз с отцом Георгием я встречался и долго разговаривал осенью 2006 года. Тогда только-только начиналась государственная антигрузинская кампания, и я к нему пришел даже не столько по делу, сколько просто за моральной поддержкой. Наша с ним беседа продолжалась более двух часов. Мы говорили о том, что начинается подъем ксенофобских настроений, раздуваемых самими властями.

В это время во Франции прошла волна агрессивного протеста мигрантов-гастарбайтеров. Наши русские националисты, воспользовавшись случаем, подняли у нас волну нетерпимости к мигрантам с Кавказа и из Средней Азии, причем легальным или нелегальным – для них никакого значения не имело.

Отец Георгий сидел перед компьютером и сказал: «Вы знаете, чту слушатели “Эха Москвы” ответили на вопрос, как нужно поступить в данном случае с мигрантами во Франции?» И он показал на данные соцопроса «Эха»: выяснилось, что 75 процентов слушателей выступают за жесткие полицейские меры, в том числе – за массовую депортацию. А что происходит в это время во Франции? Там выходят на улицы сотни тысяч французов и призывают правительство пойти на уступки нелегальным иммигрантам, быть терпимее, ни в коем случае не использовать силу против них. Вот различие.

Казалось бы, два разных менталитета. Но менталитет народа здесь ни при чем, в действительности это у нас подогревалось властями.

«Если бы власти хотели терпимости и толерантности, они бы у нас были», – сказал отец Георгий. Ненависть к другим людям и народам массированно разжигается прокремлевскими средствами массовой информации, агрессивными телепередачами, агрессивными фильмами. Политиков вместо конструктивного диалога заставляют грызться друг с другом, выходить к барьеру [469]. Это пагубно воздействует на людские души, политика такого уровня – это совращение, искушение быстрой победой за счет других. Отец Георгий считал, что наша власть этим и занимается.

Я тогда спросил у отца Георгия: «Правда ли, что среди иерархов нашей Церкви преобладает мнение, что территориальная целостность Российского государства стоит выше жизни отдельного христианина?»

«Да, есть такие высказывания руководства РПЦ, – ответил с какой-то неожиданной улыбкой отец Георгий. – А что вы хотите? Они же тоже люди, они же тоже граждане этой страны, они в чем-то такие же, как и большинство ни о чем не думающих обывателей». И добавил несколько иронично: «Россия, конечно же, летит в пропасть, но нужно сделать так, чтобы ее падение было “мягким”, это от нас зависит. Нужно стараться вывести из темного состояния хотя бы одного заблудшего ближнего, вот что самое основное».

Потом появилось письмо интеллигенции против антигрузинской истерии, которое начиналось словами: «Россия переживает дни позора».

Это письмо было обращено не к президенту, не к властям, а к гражданам нашей страны, ко всем людям. Когда я вчерне писал это письмо, я всё время думал, как бы мог это написать отец Георгий, и, внутренне ориентируясь на него, написал первые строчки, в которых звучала его страстность, его неравнодушие. Это письмо подписали ведущие деятели культуры. Отец Георгий очень хорошо воспринял этот текст, но посоветовал изменить последнюю фразу. Потом я выслал ему окончательный вариант, с правками Григория Чхартишвили и Инны Чуриковой, и он сказал, что этот последний вариант просто великолепен. «Вы просто молодец», – эти его слова были для меня высшей наградой. Письмо получилось очень резким, по сути это было обвинение нашего руководства в раздувании разнузданной, цинично-пошлой ксенофобии, в чудовищной депортационной политике с попытками сегрегации – обвинение в таких вещах, которые вообще-то были свойственны нацистам в фашистской Германии. Несмотря на то что отец Георгий похвалил письмо, я не настаивал на том, чтобы он его подписал, и даже об этом не просил, поскольку там были очень резкие формулировки. Но, мне кажется, если бы я его попросил, отец Георгий подписал бы это письмо без колебаний.

На следующий день после гибели Ани Политковской было воскресенье. В храме служил отец Георгий. В проповеди он сказал, что убита Анна Политковская, и как это страшно, когда убивают человека за то, что он говорит правду. Отец Георгий после службы заочно отпевал Аню. У нас на этот день был назначен пикет против антигрузинской истерии, но мы понимали, что посвящен пикет будет гибели Ани. Подходя к Новопушкинскому скверу, мы увидели, что там стоят не намеченные пятьдесят человек, а не менее тысячи, много людей с портретами Ани Политковской, с цветами. Через какое-то время я увидел, что мимо пикета идет отец Георгий, одетый во всё черное, как будто в трауре. Он сворачивает, проходит через милицейские рамки и заходит на наш пикет. Это было 8 октября 2006 года.

2007 г.

Максим Никифоров

У меня дома хранится как реликвия расписание наших богослужений за ноябрь 1994 года, и у меня там отмечена одна дата: 11 ноября, вечер пятницы. Тогда еще отец Георгий исповедовал по пятницам. Мне этот день памятен не только этой вечерней первой исповедью в жизни, но тем, что с утра этого дня я поехал, по своему обыкновению, на занятия в университет (я тогда учился в МВТУ им. Баумана), и по дороге меня начали, как часто это бывает, одолевать сомнения. «Вот ты сегодня вечером собрался на первую исповедь. Ты еще не готов, надо подумать, всё хорошенько осмыслить. Давай-ка лучше в следующий раз, через недельку». С этой мыслью я доехал до «Бауманской», открылась дверь вагона, я вышел на платформу, и в этот самый момент мимо меня по платформе прошел отец Георгий. Это был шок. Я до сих пор не могу забыть. Вечером я как штык был в храме и даже не удержался, в конце спросил: «Скажите, отец Георгий, а мог ли я вас сегодня с утра видеть на Бауманской?» – «Да, да, я был, но в город не выходил». Это первый промыслительный момент, до сих пор меня поддерживающий: ты по верному направлению пошел.

А второй – довольно быстро, в 1995 году, мне довелось стать полноценным студентом отца Георгия. Есть случаи, когда студенты отца Георгия уже потом становились его прихожанами. У меня было наоборот – сначала прихожанин, а потом уже студент. Кто-то из моих друзей-прихожан говорит: «Ты знаешь, он не только у нас в храме. Он здесь неподалеку, в Высоко-Петровском монастыре, преподает, читает курс античной литературы в таком учебном заведении: Российский православный университет Иоанна Богослова». Действительно, в те годы среди множества других служений отца Георгия было преподавание в новом, тогда еще только открытом учебном заведении. Он читал лекции и даже возглавлял один из факультетов. Он назывался «Библейско-патрологический факультет». Что такое библейский, все понимают. Что такое патрологический – мало кто. Даже я тогда еще не очень понимал, что это значит. Многие так и называли наш факультет «библейско-патриотическим». Но нас это не смущало. И действительно так случилось, что отец Георгий меня благословил после окончания Бауманского продолжить обучение. Еще пять лет я учился и закончил этот православный университет, замечательное в то время учебное заведение.

Дерево познается по плодам. Чем закончилось? Все студенты, которые учились у отца Георгия в те годы, потом не пропали. В конце девяностых годов Патриарх Алексий II создал церковно-научный центр «Православная энциклопедия». Он до сих пор существует, и не просто как издательство, а как научный центр. И те, кто учился у отца Георгия, кто изучал древние языки, всякие богословские предметы, но при этом люди светские – те потом, в конце девяностых годов, как раз были очень неплохо трудоустроены в «Православной энциклопедии».

Я до сих пор там работаю и всегда с большой благодарностью вспоминаю отца Георгия за то, что он меня в этом направлении поддержал.

Светлая ему память.

1 июля 2018 г.

Джованна Парравичини

Отец Георгий много лет был большим другом нашего фонда «Христианская Россия в Италии». И он часто бывал у нас и участвовал в конференциях, где были католики и православные. И, кроме того, мы бесконечно привозили к нему потоки итальянских паломников: в церковь Космы и Дамиана, к отцу Александру, к отцу Георгию.

Конечно, очень яркая личность и человек глубокой культуры. Но прежде всего – человек горячей веры и глубокой близости ко Христу. Для него, во-первых, Христос жив, Христос как живое присутствие, и Христос, Который живет все-таки в Церкви. Он рассказывал о своей встрече со Христом через Евангелие и потом через отца Александра Меня, когда он понял, что Христос, Которого он так горячо любил, все-таки жив в той Церкви, порог которой он тогда еще не переходил. Помню, он часто повторял, что отец Александр шагнул к нам как человек из неразделенной Церкви. И когда мы, когда наши итальянцы, наши католики смотрели на него, то смотрели не как на православного человека, священника. Они смотрели на него как на человека, который жил и горел именно этой любовью ко Христу.

Я вспоминаю, как-то раз, когда он был в нашем Фонде (была какая-то большая официальная делегация – католическая, православная), служили католическую мессу, на которой присутствовали некоторые православные. И вдруг я увидела отца Георгия в одном углу нашей церкви, и он просто рыдал. Рыдал оттого, что мы не можем пить от одной Чаши, что мы не можем быть вместе в Евхаристии. Для меня это было воплощением настоящей раны от разделения Церкви. И это была одновременно и рана, и невероятно горячая молитва о том, чтобы Господь ускорил это единство именно как чудо, которое Господь может сотворить.

18 июня 2019 г.

Григорий Померанц

Григорий Соломонович, вы высоко ценили новопреставленного священника Георгия Чистякова. Что вас привлекало в этом незаурядном человеке?

Я скажу, как я воспринимаю фигуру отца Георгия в целом, потому что наши встречи были мимоходные, случайные, а очень многое происходило при обмене книгами. Я очень высокого мнения о скромном по величине, но очень глубоком книжном наследии отца Георгия, а он внимательно читал то, чту пишу я. Я в этом убедился, когда он говорил кое-что при вручении мне премии имени Карамзина. Я чувствовал, что он очень хорошо знает то, чту я писал, а я внимательно читал и кое-что перечитывал из того, что писал отец Георгий. Это важнее, чем случайные обмены репликами, которые, тем не менее, тоже интересны.

На «Эхе Москвы» об отце Георгии сказали как о священнике-мыслителе. Это правда, но не вся. Фома Аквинский и Томас Мертон были мыслителями. Но они мыслили по-разному. В мышлении Мертона «глубокое сердце», как говорили в старину, играло гораздо большую роль, чем цитаты. Мне кажется, что отец Георгий был мыслителем именно такого типа. Недаром его называли харизматиком. Он обычно говорил с вдохновением, и мысль рождалась прямо в потоке речи.

Чрезвычайно интересно его отношение к Византии. Он хорошо понимал, что византийцы прибавили к вере ранних христиан кое-что, что, скорее, искажало эту веру. Вместе с тем он понимал и то, что Византия оставила нам прекрасную икону, которая следовала постановлениям VII Вселенского Собора, давала только одну степень свободы – в глубину, но это как раз то, чего нам всё более и более не хватает. И в этом смысле школа иконы, умение посидеть час-полтора перед иконой, то, чту она тебе начинает рассказывать, – замечательный противовес тому вытягиванию на поверхность, которое всё время совершает с нами будничная жизнь.

От этой харизматичности отца Георгия, от мышления непосредственным чувством того, чту он говорит, а не просто того, чту сказано в книжке, – его чрезвычайно широкая терпимость. Я помню разговор, в котором участвовало несколько человек – там были и другие священники, но запомнил я отца Георгия; я бросил реплику: «Ну, что ужасного было в несторианстве?!» На что отец Георгий ответил: «А что ужасного было в монофизитстве?» В этой реплике была вся его терпимость к тому, что исторически было признано ересью, вызвало расколы. Он понимал христианство как любовь ко Христу и стремление приблизиться к нему, в то же время сохраняя за отдельным человеком свободу понимать основные символы по-своему.

Одна из его прихожанок, которая ходила и на наши лекции, спросила его, как он относится к нам. Он ответил, что мы идем своим путем, но туда, куда надо. Его терпимость была чрезвычайно широка. Глубоко принадлежа к избранному им пути, он сердцем понимал то, что близко к самому духу христианства, не сверяясь в той или иной ситуации с правилами, даже активно выступая против наметившихся в VIII веке тенденций отнести грех распятия Христа только на людей, непосредственно участвовавших в распятии, тогда как в грехе распятия участвуют все люди во все века.

Я глубоко сожалею, что не смог пробиться в церкви через плотную толпу людей к гробу отца Георгия – у меня сил не хватило. Но все последние дни я в глубокой скорби думаю, что в лице отца Георгия Чистякова смерть забрала одного из очень немногих духовных мыслителей, которые остались в нашей стране, и духовное пространство становится от этого всё более пустым. Он ушел слишком рано для мыслителя. Те годы, в которые судьба забрала его от нас, – для мыслителя только начало пути. Перед ним открывалась еще большая дорога, и по немногим книгам, которые он успел издать, мы должны угадывать то прекрасное, что он мог бы сделать.[470]

27 июня 2007 г.

Ирина Ручица

«Блаженны не видевшие»

Мы никогда с ним не встречались. Всё началось с книги «Над строками Нового Завета». Когда мне дали ее почитать, я не просто читала, я с нею жила. На обложке сзади было его фото. Помню, подумала: «Тихий, скромный интеллигент». И очень захотелось поехать в Москву, в его храм. А когда узнала в 2007 году о его кончине, то очень огорчилась, что не успела. Но время шло, у меня появился интернет, и я решила, что называется, «погуглить». Выпало довольно много ссылок, и, выбрав не глядя, я стала слушать. Первые же фразы повергли меня в шок. Высокий пронзительный голос, актерская смена интонаций. Да он совсем не тихий и скромный! Да разве это проповедь? Это театральщина какая-то! Экзальтация! Кошмар! Я уже мало вникала в смысл и лихорадочно думала о том, как же можно так ошибиться в человеке. От нажатия кнопки «Выключить» меня удержала простая мысль. Нет, ошибиться я не могла. Этот человек, так любящий Христа и «заразивший» меня тогда своей любовью, – не может быть неискренним. И я стала слушать. Как Моисею, стоявшему перед терновым кустом, глас Божий опалял щеки, так этот голос опалял мне уши. Дослушав проповедь до конца (речь шла о словах Христа «не бойся»), я ужаснулась другому: тому, что мое первое впечатление, которому я чуть было не поверила, могло закрыть от меня этого удивительного человека. Впоследствии, прослушав и просмотрев множество аудио– и видеозаписей, я поняла, что это действительно так: во время службы он преображался. А слушать его было больно потому, что Дух, Который присутствовал в его проповеди, ломал что-то во мне, чтобы достучаться. А это больно.

В 2011 году я все-таки побывала в Москве. Жила у маминой подруги тети Гали, которая хоть и была верующим человеком, но в храм ходила только поставить свечку «за упокой». И вот мы с ней на Пятницком кладбище. Дав мне возможность постоять и помолчать у могилы отца Георгия, посмотреть сквозь прорезь в камне на желтеющие березы и синее октябрьское небо, на обратном пути тетя Галя вдруг сказала: «А знаешь, Ирочка, я тоже так хочу». – «?» – «Вот ты стояла там, и я поняла, что такое вера. Я тоже хочу верить. Можно я завтра поеду с тобой в храм?» На следующий день мы вместе были на литургии в Косме. Тетя Галя впервые исповедалась и причастилась. И это всё – он.

Надгробие о. Георгия Чистякова на Пятницком кладбище

В день отъезда за мной приехала другая Галя, женщина, с которой мы тогда были едва знакомы. Наши с ней общие друзья попросили ее отвезти меня на вокзал и посадить на поезд. Я знала, что она иногда бывает в храме Космы и Дамиана, но не является его постоянной прихожанкой. Едем. От Щелковского шоссе до Курского вокзала дорога долгая. Галя, чтобы завязать разговор, повернулась ко мне и спросила: «В гости приезжала?» Я ответила: «Да, в гости. К отцу Георгию». И услышала от нее такой рассказ. «Стою как-то в Косме в очереди на исповедь. Очередь длинная. Смотрю на людей и вижу их лица: серьезные, озабоченные, грустные, сосредоточенные. А у меня на душе такая радость, что неудобно даже, и рот до ушей, хоть завязочки пришей. Пытаюсь собрать улыбку в кулачок, но что-то плохо получается. Подхожу к отцу Георгию и говорю: “Ничего не могу сделать, отче, – радостно мне”. А он берет меня за плечи, трясет, как грушу, и говорит: “Радуйся! Радуйся!”» Потом она рассказала, как однажды в свой день рождения почувствовала, что ей хочется к отцу Георгию на могилку, и они туда поехали с другом, помолчать вместе. Вот так мы и общались всю дорогу, узнавая друг друга всё больше и больше и становясь всё ближе и ближе. А на перроне прощались уже, как родные.

Когда я думаю о его удивительной способности связывать между собой различные культуры, религии, исторические события, свободно проходя сквозь время и пространство, соединять людей между собой и объединять их вокруг Христа, то вспоминаю слова из Евангелия: «Что вы свяжете на земле, то будет связано на небе»[471].

Октябрь 2019 г.

Константин Семёнов

Неутешное горе… или светлая радость?

Двадцать второго июня 2007 года, в самый длинный день года, на 54-м году жизни умер Георгий Петрович Чистяков, священник, ученый, писатель, наш родной батюшка, друг, любимый человек…

О кончине отца Георгия мне, плача, сообщила Танечка Скалубович по мобильнику, застав в Ракитках у могилы моей Ленки. Весть для меня не была неожиданностью, но там я всё же не сдержался…

Твердо зная, что с таким букетом недугов, который цвел в теле отца, не живут, я каждый день кафизменно просил Господа о чуде исцеления. Но Господь чудесами не частит, не то мы избалуемся, будем не молить, а требовать, ногами топать…

Помню отца Георгия еще диаконом, уже тогда он вызвал у меня интерес и симпатию, а когда его рукоположили, я стал исповедоваться у него. Через скорое время для меня нашлось некое занятие в РДКБ. В больнице мы с отцом Георгием перешли на «ты» – «ты, Костя», «ты, батюшка». Один раз мне случилось «выкнуть»; его круглые глаза стали еще круглее – что с тобой, Костя?! Откуда это «вы»? Если я скажу, что мы с отцом Георгием дружили, то каждый второй наш прихожанин скажет: «Эка невидаль! Я тоже!» – и это будет правда.

Господи! Как же я люблю этого человека. Тут и самая светлая нежность, и почти благоговение, и радостное удивление – бывают же такие!..

Он из семьи верующей московской интеллигенции – то, что я отношу к цвету нашего народа. Той славяно-тюрко-угрофинно-семито-и т. д. смеси, которая и есть русский народ. Батюшка как-то обмолвился, что на церковнославянском он заговорил в раннем детстве, одновременно с русским.

Два года я ходил на его лекции; это можно назвать катехизацией, хотя не помню, чтобы такое слово звучало. Меня оторопь брала от его необъятных познаний. Он младше меня на пятнадцать лет. Еще два-три года, и он бы мог быть моим сыном. А я смотрел на него, как мальчик Вася Бородин на дядю Степу.

У меня – восторженный озноб, когда ночью на Пасхальной службе, при чтении начала Евангелия от Иоанна, отец Георгий своим звенящим от внутреннего торжества голосом взял на себя латынь, древнегреческий, церковнославянский, итальянский и, кажется, французский…

Автор нескольких замечательных книг и несчетного количества статей, переводчик. И – ни малейшего намека на важность, напыщенную солидность. Напротив – некое озорное мальчишество, которое нет-нет, да проскальзывало в его улыбке, в каком-то словце, в походке. Но видели бы вы глаза отца Георгия, когда он разговаривал или исповедовал мам детей, пациентов больницы…

Еще помню, подошел к нему на исповедь, срочно надо было разгрести кучу жуткой дряни. А он весь какой-то – как больной. И глаза больные. «Батюшка, что с тобой?» – «Костя, утром встречался с главврачом. Он на меня кричал. Он на меня топал ногами как слон. Он говорил, что мы позорим больницу своими крохоборными подачками, как будто больница нищая. Это он о наших, ваших пожертвованиях. Ты понимаешь, он на меня топал ногами как слон! А мы на эти деньги купили уникальное оборудование». Про слона батюшка упомянул еще раза два. И у него были раненые круглые глаза. А я слушал его, моего родного человека – и у меня ярость в горле. Мне бы того главного врача детской республиканской! Уж я бы ему всё внятно втолковал на хорошем портовом или автозаводском языке, который я тогда еще помнил. А ведь отец Георгий просто не может на нем говорить, тем более – слышать, терпеть. «Батюшка, родной, да (послал бы ты этого…) ты успокойся. Ну что ты (из-за всякого ублюдка) волнуешься. Пожалей ты его (скотину трижды разэтакую), он несчастный человек. Береги себя». Отец успокоился немного. «Спасибо, Костя». Наклонил мне голову, вполголоса – слова принятия исповеди. А потом как-то с амвона сказал, что иногда к нему подходят на исповедь, а он сам как бы исповедуется. Видно, не со мной одним такое случалось…

Порою на проповедях отца «заносило», особенно если он затрагивал политику. Его горячность, его бурная итальянская жестикуляция, его срывающийся на крик голос в ком-нибудь другом были бы смешны. Но у отца Георгия всё настолько глубинно искренне, он настолько лично переживал всё происходившее в стране, что даже его неточные оценки и суждения не вызывали протеста…

Одна прихожанка, моя сверстница, как-то спросила: «Костя, помнишь, в наши студенческие годы все центральные газеты писали о вундеркинде, который в 14 лет поступил в МГУ?» – «Да, конечно, помню». – «Это был наш отец Георгий»[472].

Я всё гадал, так какое все-таки у него образование – историческое или филологическое? Оказалось – филфак МГУ, историческое отделение…

Про него говорили, что он свеча, горящая с двух концов. «И посередине», – всегда добавлял я. Лекции в физтехе – факультатив по истории религии, регулярные выступления на радио «София», работа в Библиотеке иностранной литературы, постоянные публикации в «Русской мысли» и «Истине и Жизни», несколько книг, переводческая деятельность, служба в нашем храме. Этого хватило бы на долгую жизнь нескольких трудоголиков. О работе в РДКБ я уже упоминал. Когда мое поприще там закончилось, я по инерции походил туда еще, но определенного занятия не нашлось, и я перестал. Невыносимо видеть столько горя, ничего не делая. Конечно, у отца Георгия там дел в избытке. Но от груза человеческого, от детского страдания делб не спасали. Скольких малят он там отпел! Боюсь, не на много меньше, чем крестил…

Отец Георгий был человек, не слишком крепкий здоровьем. А та история с попыткой передачи больницы из Минздрава в какой-то НИИ (тогда долой лечение, все силы – на выпечку кандидатов и докторов) его свалила. Он с делегацией мамок дошел до какого-то крупного чиновника, и больницу отстояли, но батюшка надолго слег в больницу сам. Здоровье его пошатнулось, вскоре он погрузнел, стал ходить, по-старчески шаркая, стремительно стареть. Было больно на него смотреть, и как-то я спросил его, правда ли, что у него лейкемия. «Нет, у меня сгущение крови». Ничуть не лучше. Если вязкость жидкости в магистрали больше расчетной, то для сохранения расхода необходимо повышать давление. От этого, случается, трубопроводы лопаются или засоряются, и насос работает на износ. Применительно к человеку – кровеносные сосуды и сердце.

Последние месяцы батюшки – у меня душа изнылась, я измолился весь. Вот он идет, едва передвигая ноги; я подойду, тихонечко поглажу его рукав: «Батюшка, я тебя люблю». – «Я знаю, Костя». А узнав о его самом последнем заболевании, вдруг понял: он умрет. Но как ни было ожидаемым сообщение о смерти отца, оно меня пришибло. Мой разум говорил: он неизлечим, в храм не вернется. Душа – бунтовала, не желала мириться. Я молил Господа о чуде, но чудо надо заслужить…

Так чту теперь, родные мои, будем плакать и рыдать? А Господь и наше вероучение учат всегда радоваться и за всё благодарить. «Смерть любимого человека, любимого священника, друга – всегда горе и потеря», – говорит наше мирское. «Но у Господа все живы»[473], – возражает наша христианская вера.

Так давайте попробуем все-таки превозмочь боль и скорбь, попытаться найти радость. Мы потеряли учителя, исповедника, друга на земле. Но у нас появился могучий молитвенник на Небе. Приобретение не какое-то там «виртуальное», а самое что ни на есть реальное и действенное. Это ли не причина радоваться? Пусть сквозь слёзы горя. Это ли не причина благодарить? Пусть скорбя.

Это всё, что я могу сказать прямо сейчас. Извините за несобранность и сумбур, за возможные неточности. Через полгода, может быть, получилось бы что-нибудь более внятное. Мир праху твоему, любимый друг и отец…

26 июня 2007 г.

Татьяна Семчишина

Он любил каждого как единственного

Уход отца Георгия дал возможность по-новому прочувствовать и переосмыслить его роль в моей жизни. Честно говоря, раньше слово «отец» по большей части воспринимала как некую приставку для обозначения сферы профессиональной деятельности – раз священник, значит, положено звать отцом. А ведь он действительно им и был: за пять лет нашего общения он стал не только наставником, но и родителем. И эти отношения были отблеском и проявлением той отеческой любви, которой любит нас Бог.

Удивительно думать об этом сейчас, – а ведь отец Георгий вполне мог остаться для меня просто одним из священников прихода, и не более того. Какой-то период после того, как пришла в Космодемьянский храм, моталась из стороны в сторону – куда бы податься. Отец Георгий мне нравился – но был, на мой неофитский взгляд, недостаточно строг (хотелось же подвигов, и побольше!) и слишком популярен. А идти к нему по веянию моды мне совсем не хотелось.

Поначалу меня сбивал с толку и смывал поток свободы – то пространство, которое отец Георгий оставлял для самостоятельного принятия решений; и, что не менее важно, для ответственности за свои решения. Внимательно выслушивал, задавал вопросы, высказывал свое мнение, иногда рассказывал какую-то историю или байку, как казалось, совсем не имеющую отношения к делу, – и говорил: «А теперь давай помолимся!» Никогда не давал готовых ответов и не предлагал готовых решений – разворачивал ситуацию под разными углами, говорил о возможных последствиях того или иного поворота событий, но никогда не давал никаких указаний.

Я выбрала его духовником по его детям – «по плодам узнаете их»[474]. Две главные черты, которые бросались в глаза и которые я очень ценю в людях, – сочетание глубины и открытости; вдумчивости и живости; духовной собранности, сосредоточенности и чуткости, человечности.

Я рискнула и пошла к нему. Слава Богу.

Первое время мы привыкали друг к другу. Он терпеливо выслушивал мои вздохи, жалобы и глупости, накрывал епитрахилью и с напутственным «старайся» начинал читать разрешительную молитву. Потом исповеди стали глубже – он сопереживал и молился. Иногда приходила со вселенской грустью – как отличница и чистюля страдает из-за кляксы на предпоследней страничке домашнего задания по математике. Отец слушал, улыбался и гладил по голове: «Моя бедная девочка». Или начинал посмеиваться над моей наивностью и детскостью, так ласково, по-отечески – потом его смешинку подхватывала я, – и очередь изумленно поглядывала на двоих, смеющихся у аналоя.

Бывало, что шла к нему с грузом, с потребностью и надеждой на долгий разговор. Подойду – он совсем измученный. «Устали вы, отец Георгий?» – «Да, очень устал». И всё накопленное удавалось вместить в два слова – помолиться, проплакаться, и жизнь начиналась заново.

Было совестно, что, при его слабом здоровье и таком множестве исповедников, я бежала к отцу Георгию при любом случае. «Так неудобно – вон, сколько людей стоит, да и вас обременяю: но мне очень надо на исповедь. Сказать самое важное. Больше идти некуда…» Так начинался не один разговор. «Если есть потребность исповедаться – иди и ни о чем не думай», – так отвечал отец Георгий.

Он молился. Молился и промаливал. Раной в сердце остались две ситуации, которые с легкостью можно списать на «случайности». Приходила к нему на исповедь в «разобранном состоянии», в полном унынии, отчаянии, отвращении – и бессилии что-то изменить. Темнота сдавливала, парализовала – и не было ни сил, ни желания хоть пальцем пошевелить. «Отец Георгий, пропадаю. Я сейчас каюсь – и знаю, что отойду и снова повторю то же самое. Потому что нет желания выбираться из этой трясины». Сосредоточенно смотрит – «Давай держись. Я за тебя помолюсь». На следующий день внутреннее состояние менялось на противоположное – появлялись силы и желание жить. А отец Георгий на следующий же день попадал в тяжелом состоянии в больницу. Совпадения? Всё возможно. Но для меня – это еще одно свидетельство того, что «мир нельзя изменить, его можно только искупить». Прости меня, отче.

Был еще один случай. Пришла в храм, вернее, еле-еле себя притащила на службу – в полном отвращении и ненависти к миру. Ненавижу всё вокруг и совсем не вижу выхода из этой ненависти. Забилась в угол и прорыдала всю литургию. По окончании пошла к кресту – к отцу Георгию. «Ну, зачем же ты так?» – сказал он (хотя ничего ему не рассказывала). Обнял, благословил – и половина проблемы была решена: если меня любят и принимают даже в таком состоянии, – появляется мир в сердце, из которого можно начинать думать, что делать.

В последнее время мы много говорили о смерти и страдании. Что-то конкретное вспомнить из этих разговоров сейчас трудно – ведь в большинстве случаев отец Георгий совсем не поучал: молился, побуждал думать, иногда поддерживал ту или иную мысль своим неповторимым «да, да, да». Что-то конкретное вспомнить трудно – но совершенно точно, что сейчас я живу плодами этих разговоров.

Отец Георгий редко поучал – он учил своим примером и своей жизнью. Учил гореть – но не делать поспешных шагов. Учил быть внимательной и чуткой. Учил молиться – «только не бросай молитву и Евангелие». Учил не стыдиться собственной слабости и слёз: и когда плачешь от любви или от умиления, и когда плачешь от боли или от сожаления. Учил простоте. Учил любить.

Начиная с известия о его смерти, каждый раз, когда думаю о нем, – в голове как бы сами собой звучат две мелодии: «тэзешный» распев «Хвалите Господа» и Херувимская песнь. Смесь благодарности, хвалы, острой боли – и дыхания Вечности.

На прощание летела, бежала как на свидание, на желанную встречу с любимым человеком. В храме полумрак. У гроба человек тридцать-сорок. Отец Олег читает Евангелие бархатным, раскатистым басом. Самые яркие моменты, которые особенно выделяются, когда слышишь Евангелие у гроба – о смерти и о жизни вечной. И наставления, которые звучат как завещание – оставляю вас, дети, живите Евангелием.

Подхожу к отцу Георгию. Лицо совершенно другое – в жизни подвижное, яркая, динамичная мимика, ни одна черточка не стоит на месте; а теперь – спокойное умиротворение. С отцом хотелось быть как можно дольше, смотреть на него, и это даже не слова, не молитва, а просто пребывание вместе. Думаю, что это отблеск вечности. Так же как и отблеском вечности стала реакция на боль – потребность побыть с Богом. Посидеть у Распятия, посмотреть на Крест. Не говорить, не молиться, не просить – просто быть.

Незаметно пролетает час. Уходить не хочется совершенно. Размеренное чтение Евангелия отрезвляет и просветляет. Слёзы постепенно высыхают – и остается только тихое радование бытия и благодарность. Очень сильными были моменты, когда читали Евангелие от Иоанна – то, которое особенно любил отче. И особенно, когда читал его сын – тот же тембр, те же интонации и оттенки голоса. Величие, сосредоточенность – и глубочайшая интимность происходящего. Соприкосновение на каком-то глубоко личном уровне – у каждого оно свое, но у всех складывается в одну общую картинку. Ближе к полуночи отслужили заупокойную литию – и в конце вдруг неожиданно запели пасхальные стихиры. «Да воскреснет Бог» – радость, ликование, победа над смертью. Свет – и нескончаемая Божья Любовь.

В один из дней подумалось, что любая смерть – это проживание Страстной пятницы. Когда боль потери, слёзы заполоняют сердце – не видишь и не знаешь, что впереди покой Великой субботы и радость Воскресения. Кончается этап земной жизни с Учителем – но еще не знаешь, что начинается новый период.

Закрывают лицо – прощай, отче. Литургия. В голове – невообразимый шум и рассредоточенность. После причастия на весь чин отпевания оказываюсь ровно в том месте, где обычно исповедовал отец Георгий. Да еще рядом с аналоем – сегодня исповедников принимал другой священник. Аналой и то самое место, где происходило очень много важных разговоров. Где очищалось сердце и раскрывались глаза. Аналой стоит – а отче уже в горнем мире.

Валюсь с ног, вот-вот потеряю сознание – и вдруг мысль: а как же он? При своем слабом здоровье и шатком самочувствии принимал людей, превозмогая боль, не обращая внимания на недомогания. Бог дал хоть на секунду прочувствовать, каким действительно трудным был его путь и его делание. Запели «Со святыми упокой», потихоньку боль начинает отпускать. Слово отца Александра, дрожащий голос – и снова приступы боли, комок в горле, слёзы из глаз. И вдруг – ласковое похлопывание по плечу и знакомый голос сзади: «Он тебя очень любит. Очень. Он мне говорил об этом не раз». И такая радость, такой свет от того, что это «очень любит» относится не только ко мне – относится в равной мере к очень многим нашим прихожанам, к очень многим людям – любви отца Георгия хватало на всех. И любил он так, что каждый приходящий чувствовал его заботу, его бережность, его терпение – и свою уникальность и исключительность.

Он любил каждого из нас как единственного.

Слава Богу за всё.

27 июня 2007 г.

Ксения Сергазина

Смерть по четвергам

Об отце Георгии Чистякове я впервые услышала, кажется, весной 1998 года возле стены с расписанием Центра Марка Блока в РГГУ, куда мы ходили слушать разные интересные курсы и, конечно, на французский, который – почему-то – читали канадцы. Моя коллега и подруга Аня Сорокина шепнула мне: «Смотри, Чистяков! Он читал на физтехе, его там так любили, собирал полную аудиторию. Интересно, не родственник ли нашему Пете?»

Оказалось – отец. С Петей мы учились в одной группе на факультете музеологии – тогда там была кафедра религиоведения, которая выросла теперь в независимый от «музейки» Центр изучения религий. Подружились как-то с самого начала, втроем, объединившись вокруг любимого «профессора» – Толкина. Я, Петя и Аня Сальникова.

Стала расспрашивать. Петя приносил мне некоторые книги отца – небольшие темного цвета брошюрки: «С Евангелием в руках», «На путях к Богу живому», «В поисках Вечного Града»; потом принес и новую книгу – «Над строками Нового Завета». Книга оказалась у меня очень вовремя – вытащила меня из первого в жизни духовного кризиса; я вернулась в Церковь, за что очень была благодарна ее автору. Оказалось, что христианство – это не только необходимость каждое воскресенье ходить на службу и соблюдать ежегодные посты, что я вынесла из церковной школы, а нечто большее.

Когда мы учились на втором курсе, в 1998/99 году, отец Георгий читал в Центре Марка Блока спецкурс «Представление о смерти и вечности в новоевропейской культуре» (или, как мы с Надей Кулейкиной его называли, «Смерть по четвергам»). Замечательный. Именно тогда я впервые услышала слово «сублимация» в положительном контексте – много говорили о творчестве и об источниках творчества – поэзии, литературы, искусства. Конспектировать было трудно, я с трудом успевала писать, хотя всегда писала быстро. Многие имена были незнакомые. Понятия тоже. И сама лекция так завораживала, так захватывала, что иногда приходилось совершать некоторые усилия над собой, чтобы из средневековой Европы вернуться в аудиторию. Жалею, что это было бездиктофонное время, мы не записывали (первый диктофон мы с Петей купили только в свадебном путешествии). В 1998-м диктофоны были еще дорогие и редкие, а мобильных телефонов вообще, казалось, ни у кого в университете не было (у отца Георгия, кстати, было даже два – свой и дачный для Ольги Николаевны). Теперь это сложно себе представить. Наверное, поэтому и лекций его осталось так мало. Проповеди есть, есть радиопередачи, видеозаписи, а лекций почти нет.

В конце первого и второго курсов Николай Витальевич Шабуров, наш декан, водил нас в разные религиозные общины – это была обязательная для религиоведов практика. Для рассказа о современном православии выбрали храм Космы и Дамиана в Шубине. Отец Георгий подробно рассказал тогда не только об истории прихода, но и о богослужении – даже вынес из алтаря напрестольное Евангелие. Для многих из нас тогда всё это было ново.

В конце встречи я, смущаясь, спросила у Пети, можно ли мне взять благословение у отца. И вот, получается, что первая личная, с глазу на глаз, наша встреча была в Косме. Как и прощание…

Летом 1999 года я дважды была у Пети в Отдыхе и во второй приезд познакомилась с отцом уже по-настоящему, за общим столом в «Малой столовой». Это любимая комната отца Георгия – а когда-то и Варвары Виссарионовны, его бабушки, – где мы в память о нем сделали небольшой музейный уголок: четки, самодельные крестики, которые они делали с Петей из свинцовых тюбиков, облачение, очки, конечно…

Я больше молчала и слушала. Но сначала мы с Петей ходили на станцию отца встречать. И потом именно это пространство – в пути – стало нашим любимым. Все самые важные, самые нужные разговоры (не считая исповедальных, в церкви) были на пути из Отдыха в Жуковский или от станции до дачи. Эти сорок минут всегда были только наши – мы с Петей оба кидались провожать отца в Жуковский. Иногда удавалось пройтись по Отдыху и перед сном. Помню, в один из таких вечеров отец Георгий сказал, что не будет читать у нас Новый Завет, что этот курс отдан его ученице и аспирантке. Мы не поверили, но так и случилось – у нашего курса он так ничего и не читал, хотя работал на нашей кафедре еще несколько лет (младшие курсы слушали его уже в Иностранке).

Все разговоры за столом были особенные – всегда на грани: в шутку или всерьез? Я никогда не понимала. Да кажется, что и не это было главным – не слова, а та особая атмосфера, которую он вокруг себя создавал. (Потом, после его смерти, я вновь погрузилась в такую атмосферу только у Ф.Е.Василюка. И совсем недавно – в Тамбове.) Что было главным в этой атмосфере – доверие, поддержка, общение со всеми на равных, искренность, юмор – не знаю. Всё вместе. И что-то еще, что не выразишь словами. Что-то про веру и благочестие. Кротость. Любовь к людям. И понимание без слов.

Кричащим, в отчаянии я видела отца Георгия только однажды – уже в больнице. «Я болен, очень болен, может быть, скоро умру». Я сказала, что мы знаем диагноз. И он кричал от отчаяния, что у него нет друзей, все болтают и ни на кого нельзя положиться. Он хотел скрыть диагноз, говорил нам, что это инсульт, боялся, что ни Петя, ни Ольга Николаевна не переживут известия о раке. Мне было так жаль его тогда… И вместе с тем именно тогда я поняла, что всё – мы уже не дети. Ответственность теперь на наших плечах.

Потом были дни, которых забыть нельзя. Но была и радость – в наследство отец Георгий оставил нам много хороших людей. Мы встретились, потому что были рядом с ним. И теперь нам хорошо вместе.

P.S. Жаль, что он не видел Егора и Лёлю. И даже Ваньку не мог держать на коленях – рука уже была парализована. Расстраивался. Но им остались книги, статьи, фотографии, голос и видео деда. И наша память о нем. И наша уверенность в его незримом покровительстве. В том, что смерти нет. «Смерть, где твое жало? ад, где твоя победа?»[475]

Лето 2019 г.

Ольга Смолицкая

Когда умирает ровесник, то размышления о его жизненном пути приобретают особый смысл. Сегодня, выйдя из церкви, я встретила Таню Бородай, которая спросила меня: «Ты тоже помнишь Егора?» Немного повспоминали его университетского. Собственно говоря, вспоминала она – я с Егором Чистяковым знакома не была: старше на четыре курса, да и учился он на историческом. Но он ходил к нашим классикам-филологам, на курсе Тани Бородай читал лекции как старший – младшим, а с Женей Смагиной, учившейся на том же курсе, что и он (но тоже на филологическом) был хорошо знаком. Мне кажется, он был очень хорошим античником и классиком в традиционном смысле, без разделения на филологию и историю – в его книгах проглядывает умение видеть, как одно связано с другим в истории культуры, а также понимание, что всё на свете произошло в такое-то время, в таком-то месте, а с того времени развивается и меняется…

Почему он стал священником? Может быть, внезапное прозрение – трудно сказать; тем, с кем этого не было, не понять. Конечно, это был человек «боговдохновенный» и с редким даром психолога, и все пользовались этим даром почем зря – к нему всегда длиннющая очередь на исповедь стояла, и говорили все долго-долго, особенно женщины: у нас ведь священник заменяет и психотерапевта, и сексолога, к которым ходить как-то не принято. Зрительно, со стороны стоящих в очереди, это выглядело так: дама что-то долго говорит, делая выразительные жесты, потом отец Георгий что-то шепчет, прижимая ее к себе, увлекается, голос крепнет, он тоже делает выразительные жесты – попал в точку! Не случайно была в ходу частушка:

Я вчера исповедблась

У отца Георгия —

К нему плечиком прижалась

И ушла в восторге я.

Невозможно было не эксплуатировать этот его дар. Каюсь, и сама я иногда несла на исповеди какую-то чушь под слегка укоризненным взглядом, говорящим: «Ну вы же взрослый человек, что вы лепечете, как ребенок».

– Можно, чтобы не упасть в обморок, утром перед причастием принять лекарство и запить водой?

– Можно.

– А мне трудно из-за травмы стоять на коленях, можно не стоять?

– Можно.

Иногда, правда, осаживал твердо и жестко. Я пела как-то, что еда занимает слишком большое место в моей жизни, что я завишу от нее, как наркоманка… Отец Георгий оборвал: «Не говорите о том, чего вы не знаете. Я часто имею дело с настоящими наркоманами!»

И вот думаю я в эти печальные дни: неужели не тосковал он по брошенной специальности? Неужели, копаясь в сложностях того, кто что съел или не съел в пост и с какими чувствами женщина не изменила или изменила мужу, не мечтал он окунуться в древних авторов и следить за сцеплением их мыслей? Страсть к изучению древней культуры тоже сильна и не отпускает того, кто ей был предан… Возможно, поначалу он не думал, что придется выбирать – издавна ведь книжность и Церковь шли рядом, и традиционное богословие всегда было необъятным полем деятельности для историка и филолога…

По книгам Чистякова видно (и на проповедях он это говорил так или иначе не раз), что для него очевидна была взаимосвязь ксенофобии и отсутствия исторического мышления. Он пытался пробить стену исторического невежества… Но современная РПЦ слишком подозрительно относится к историческому мышлению, предпочитая считать, что до нее и одновременно с ее существованием не происходило ничего. Знаю это по коллегам из Библейско-богословского института, многие из которых были вынуждены выбирать между служением и возможностью видеть и освещать положения вероучения в их исторической перспективе. Думаю, для отца Георгия отказ от служения был бы немыслим.

Весь клир церкви Космы и Дамиана напоминал иногда камешки, пытающиеся затормозить каток невежества и ксенофобии, который РПЦ, всё теснее свиваясь с самыми неприглядными государственными структурами, катит на нас… Кто знает, куда бы укатился этот каток, если бы не они, не такие, как они… Помнится, в девяностые годы был такой донос: «Отец Георгий утверждал во время проповеди, будто бы Христос и есть тот Мессия, о появлении которого говорит Ветхий Завет». Смеяться или плакать? «Так это он, оказывается, открыл, – сказала подруга, – так ему надо акафисты сложить!» Но кто знает, насколько утомительно было ему сражаться с невежеством, и, может быть, именно потому он в последние годы так много сил отдавал больным детям, что там всё было очевидно, и не важно, служил он, стоя лицом к алтарю или к детям[476].

И, опять же, трудно поверить, что не хотелось ему писать научных книг, обращенных к понимающим, а не разъяснять азы… В одном из постов на сайте церкви я прочла воспоминания, что отец Георгий сетовал на невозможность поговорить с кем-нибудь по-латыни…

А может быть, сейчас, когда он там – in excelsior[477]– ему даровано блаженство в виде неземной библиотеки с дивно прекрасными рядами книг; lux perpetua[478] льется на стол с манускриптами, которые он, наконец отрешившись от наших суетных проблем, может разбирать и комментировать.

Requiem aeternam dona eis, Domine[479]…

25 июня 2007 г.

Аза Тахо-Годи

Воспоминания об ученике

Сотрудники Дома Лосева спросили, нет ли у меня каких-либо воспоминаний о батюшке Георгии Чистякове. Кое-что я могу сказать, но не много. Дело в том, что Чистяков (как мы его называли тогда, Егор) ведь не учился на филологическом факультете. Он учился на историческом факультете. Но, видимо, что-то его там не удовлетворяло. Может быть, чрезвычайное увлечение политическими какими-нибудь науками. Во всяком случае, он почему-то начал приходить на мое классическое отделение. А я в это время как раз заведовала кафедрой, и поэтому ему не надо было ни у кого спрашивать разрешения присутствовать на моих занятиях. Вообще, приходили ведь ко мне, особенно с философского факультета. Тогда философы помещались над нами в этом здании, они еще от нас не отделились. Вот так приходил мой друг, Василий Васильевич Соколов. Или приходил прослушать весь курс греческого языка Виктор Васильевич Бычков, который потом и своего сына прислал к нам на классическое отделение. Так что ничего необычного не было в том, что народ приходил.

Помню, что занятия были сложные и трудные. Греческий язык очень трудный, это вам не то, что латинский. Но Егор был очень трудолюбивый, много работал, очень был внимателен и хорошо переводил. Причем, у нас еще очень любили (и я это поощряла) делать переводы поэтические, и каждому поручались какие-то произведения древних поэтов. Вот это я хорошо помню, что Егору было поручено перевести поэта VII века до н. э. Архилоха, который впервые в европейской литературе обратился к своему сердцу с размышлениями и употребил слово «ритм» в обще-жизненном вопросе. Так что Егор и этого Архилоха переводил. И надо было перевести тоже поэтическим языком. Потом он перевел Алкея, поэта этого же времени. Очень интересные стихи о корабле, попавшем в страшную бурю. Причем, это был символический корабль, он обозначал государство, которое попало в очень тяжелое положение. И, когда переводы бывали готовы, я обычно забирала эти листочки с переводами, для того чтобы потом сравнить их с переводами других студентов. Но, конечно, куда это всё делось – это я уже не помню.

Вспоминаю некоторые эпизоды. Например, лето, конец августа. Это уже прошел и медовый Спас, и яблочный Спас, полно всяких фруктов. Я на нашей веранде. А мы жили в месте, которое называлось Отдых, у нашего друга, профессора Спиркина, одного из издателей многотомной Философской энциклопедии. И я занимаюсь тем, что разрезаю фрукты, чтобы сделать фруктовый салат или подготовить их к фруктовому сиропу. Но оказывается, что дача, где живет Егор, находится где-то неподалеку, потому что он проходит или буквально пробегает мимо нашей дачи, стучит в дверь, чтобы поздороваться. Я спрашиваю: «Куда же это ты?» – «В Москву, на электричку». Тогда я говорю: «Ну, сейчас я тебе кое-что дам». Достаю еще неразрезанный какой-нибудь фрукт (то ли грушу, то ли персик хороший), вручаю ему. Это у нас называлось «на дорожку». Вот так он убегает на электричку. Зачем ему среди лета куда-то ехать в Москву, это я уж совсем не знаю.

Дальше дело развивается очень любопытно. Советская власть ликвидирована. И вдруг выясняется, что ряд студентов моего классического отделения неожиданно стали священниками. Прямо чудеса какие-то. Когда это они успели подготовиться? Вот Максим Козлов, например (помню даже, где он сидел у меня там, в кабинете за столом), стал настоятелем университетского храма в память великомученицы Татианы. Вот Валентин Асмус, сын известного философа, Валентина Фердинандовича Асмуса, друга Лосева. И этот тоже, оказывается, священник, который едет в Троицкую лавру и там преподает греческий язык. Ну и, например, отец Артемий Владимиров, который слушал весь курс моей «Античной литературы». У него писательский дар, он и сейчас пишет книги на духовные темы.

Ну и, конечно, не отстает и отец Георгий. Причем, у него замечательный дар: умение общаться с детьми и воспитывать их духовно, и помогать больным детям. Я уже сейчас не помню номер клиники, где как раз находились эти больные и часто очень тяжело больные дети. Мне потом рассказывали врачи, с каким нетерпением они ждали приезда отца Георгия, как они его любили и как он помогал этим тяжело больным детям.

Он вообще был замечательный проповедник и великолепно выступал. Я хорошо помню не только его облик, но даже и голос его. До сих пор помню. И вот однажды, 9 февраля 2002 года, умирал мой брат в Боткинской больнице. Он хотел перед смертью, чтобы его окрестили и вместо Хаджи-Мурата назвали Михаилом. И вот, я попросила отца Георгия произнести прощальное слово в память моего брата. Он произнес замечательное слово, и помню, как мы потом на Арбате все вместе моего брата вспоминали.

Отца Георгия я всегда вспоминаю. Он у меня открывает такую, можно сказать, триаду людей, которые мне духовно близки. Сначала идет сам отец Георгий, затем отец Сергий Булгаков, очень известный богослов, который вместе со многими был в начале двадцатых годов выслан Лениным за границу (он и умер в Париже). Третий из этой триады – отец Федор Андреев, родом из Петербурга, ученик отца Павла Флоренского. Так что, эти духовно близкие мне лица, которые ушли из нашего мира, всегда приходят мне на память.

26 октября 2018 г.

Наталия Трауберг

Наталья Леонидовна, каким вам вспоминается новопреставленный отец Георгий Чистяков?

Как-то отец Георгий сказал: «Христиане смерти не боятся». Это правильно. Правильно по существу. Отец Георгий умер во сне. Он долго хворал, лет пять… Об этом не очень говорили, видимо, просто не хотели, чтобы знали, но, судя по всему, болезнь прогрессировала. Но ушел он во сне, без мучений, хотя, скорее всего, до того были страдания. Остался сын Петя, остались внук Ваня и мама Ольга Николаевна – очень хрупкая, у нее уже было несколько инфарктов…

Отец Георгий был известен не только как пастырь, но и как ученый. А кем, по вашему мнению, он был в первую очередь?

Ученым, безусловно. Но он непременно хотел быть священником. Всё это происходило на моих глазах в Российском Библейском обществе – мы все были его членами в начале девяностых. Отец Георгий – я даже не знаю, какой глагол тут употребить – ну вынь да положь! – хотел стать священником. Хотя уже был диаконом и мог причащать детей в онкологической больнице, куда он продолжал ходить почти до последнего дня. У нас была такая своеобразная «игра»: мы сами назначали какой-то срок – если к нему не произойдет то, чего мы очень хотим, то уже и не надо пытаться. Его отговаривали, потом назначили срок до 3 ноября. Он побежал в Чистый переулок, где ему опять отказали. Он ко мне – я тогда неподалеку жила: «Ну, давайте еще два месяца!» И ровно спустя месяц – то есть посередине нашего нового срока – пришло решение рукоположить.

Но почему ему было это настолько нужно?

Не знаю. Он ведь был абсолютный интроверт, весь в себе, как и я когда-то, как и Сергей Аверинцев, которого, конечно же, постоянно окружали «вампиры». Да – говорун, очень красноречивый. Но ведь ему надо было выдерживать людей постоянно рядом с собой. Вот около него появилась такая «Танька в штанах» по прозвищу, которая то и дело падала на пол и кричала, что он ее не любит и не жалеет. Отцу Георгию чрезвычайно тяжело было быть рядом с людьми. Он плакал, мучился и страдал. А ведь тут каждому требовалось уже отдавать себя. И порой он просто кричал – была такая невротическая реакция, хотя это важно лишь по нашему человеческому разумению, для духовного-то понимания это не имеет значения.

Может быть, было бы легче стать католическим священником?

Стань он католическим – он тяготился бы католической дисциплиной. Ну что делать, ему необходимо было находиться в суперсакральном пространстве. Мы на самом-то деле все, конечно же, в нем находимся, все служим литургию, но ведь он-то, в известном смысле, тут оказался первым среди равных. Светлый был человек.[480]

25 июня 2007 г.

Лаура Фёдорова

Территория любви

Добрый батюшка

При мне он никогда не повышал голоса, никогда не отчитывал за опоздания, «нехристианский» внешний вид, за то, «что съела яичко в пост». В нем всё было необычным – взгляды на жизнь, голос, движения, детская непосредственность – его надо было принять или нет.

А кто его принял и полюбил, уже не мог не пойти за ним, хотя он не призывал, не «агитировал». Просто он постоянно повторял, что христианство – это служение друг другу, а особенно – отверженным, о чьих страданиях люди предпочитают не знать. Так многие из нас оказались в РДКБ, больнице, куда попадают дети с очень серьезными диагнозами, жизнь которых находится в опасности. А с теми волонтерами, кто пришел, поработал и остался, можно сказать, «на передовой», он в минуты откровений (как правило, после трапезы, перед тем как идти в палаты) шел еще дальше. Он часто повторял: «У Бога ничего нельзя купить, Его нельзя задобрить, перед Ним нельзя выслужиться. Всё должно идти от сердца, а не от головы». Вот и решайте, был ли он «добрым батюшкой». Я считаю, он был духовно очень строг. Ведь многие из нас пришли к Богу в зрелом возрасте, и так хотелось замолить свои грехи, задобрить Бога добрыми делами. Самим членам группы милосердия он ставил очень высокую планку. Мне кажется, он верил в тебя, думал о тебе лучше, чем ты есть. Многие, и я в том числе, подходили к нему со словами: «Больше не могу». – «Можешь, ты очень многое можешь, у тебя всё получится, ты справишься, только очень старайся». И уже приходилось дотягиваться. Помню, подошла, говорю: «Буду посуду мыть для этих святых людей, больше ничего не сумею». А он: «Иди в палаты, ты нужна детям». У меня был срыв. Все детдомовские не хотят жить, многократно пытаются что-то совершить над собой. Он поддерживает: «Суицидальный синдром детдомовских бесследно пройдет». Видно, хорошо знал психологию таких детей.

Святая земля

Очень часто приходится слышать: «Оскудела духовность. То ли дело вера отцов. Батюшки на телеэкране то и дело машут кадилом – только раздражает. Смотрю на верующих – юбки до пят, платки, всё так уныло – нет желания верить». Всем этим людям хочется сказать про РДКБ: «Иди и смотри». Там вы найдете настоящих христиан и настоящих святых еще при жизни, которые стараются (и у них получается, потому что делают с любовью) облегчить страдания больных детей. Отец Георгий и волонтеры из группы милосердия под его руководством занимались не только окормлением верующих – они шли в палаты, утешали, обучали, поддерживали и просто были рядом с детками. Отец Георгий (а сейчас отец Димитрий) ходил в палаты причащать тяжелых, а они его с нетерпением ждали. А те, кто сами не могут прийти, кого мамы не могут принести, – это или после операции, или очень тяжелые, многие умирающие. Я могу сказать, что в 2001–2003 годах смертность была еще очень высокой, редкая субботняя служба обходилась без литии и «Вечной памяти». Сейчас положение изменилось в лучшую сторону. И всех вдохновлял, окрылял пламенными проповедями и просто теплыми словами отец Георгий. Одно только его благословение давало такие силы… Помню, как он благословил группу из общины, идущую в онкогематологию, рисовать с детьми. Еще помню, как стою в больничном дворе с двумя детдомовскими – обняла их, а он садится в машину и нас благословляет. Современная икона Вознесения.

Причащение в Покровской церкви в РДКБ. Москва, 1990-е годы

От многих христиан приходилось слышать: «Не чувствую присутствия Бога, ничего не могу поделать, нет контакта». Когда видишь столько детских лиц, обезображенных болезнью и невыносимой мукой, понимаешь, что Христос очень близко, Христос страдает в них. «Сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая»[481]. Святая земля – это место особого присутствия Божия. Не каждый может выдержать присутствие Божие, а только тот, кто очистил себя покаянием, что символически выражено в снятии обуви. С обувью очень строго в прямом смысле: в уличной нельзя входить в больничный храм. А что многие не выдерживали даже одного посещения больницы – так это тоже точно. Такую землю для служения выбрал наш батюшка – самую огневую точку. Когда отец Георгий совершал Евхаристию, он или еле-еле переставлял ноги (от слабости, конечно, как будто ботинки ему были очень малы), или летал, взмахивая «крыльями» фелони. Так вот – по своей святой земле он летал.

Никогда не забуду глаза этой девочки – Женечки; ей предстояла серьезнейшая операция, она ждала почку. «Здесь все такие прекрасные люди, а знаешь, какой батюшка отец Георгий!» – «Знаю». Успешно прошла операция. Девочку так накачали гормонами – не узнать, только глаза те же остались, и слова говорит те же.

Для каждого из больных детей отец Георгий находил слова, которые укрепляли, вселяли надежду. Более того, он был уверен и постоянно говорил этим детям, что они могут очень много, что у них неограниченные возможности.

Неограниченные ограниченные возможности

Это был его конек – у детей с «ограниченными возможностями» открываются новые горизонты, они невероятно многое могут. Мальчик Сережа еще совсем недавно был прикован к постели, его сумели увлечь компьютером, он как-то незаметно перенес «химию», а сейчас он самый успешный студент, не беда, что на костылях. Люда вначале тоже лежала, а сейчас с трудом, но встала на костыли – огромного таланта и очень оригинальная художница. Илюша ослеп от «химии». И батюшка прямо с амвона говорит о том, что он лучше, чем зрячий, с помощью рук «видит» любимого мишку.

А сколько отец Георгий говорил о том, как больные, немощные дети поддерживают нас! «Выше голову, мне что-то не нравится ваше настроение!» – мог сказать Илюша даже батюшке. Сейчас наш Илюша там же, где батюшка.

Мне как-то детдомовский мальчик, который из года в год приезжал на лечение, подарил пластмассовые бусы под янтарь. С гордостью показываю батюшке. «Да это настоящие греческие четки!» Привезла я потом из Греции греческие четки. Но как поддержал меня тот детский подарок! Отец Георгий последние годы сам был тем самым слабым больным ребенком, который поддерживал, давал огромные силы.

Евхаристическое общение

Это был человек постоянного евхаристического состояния. Много раз повторял, что «как лань стремится к потокам вод»[482], так и мы все должны стремиться к Евхаристии. А верба, святая вода, свечи – это звенья в цепи. Он не делал скидку на детско-родительскую аудиторию. Мы все участники Тайной Вечери, которая началась две тысячи лет назад и продолжается до сих пор. Мы находимся в той же горнице, мы все ученики Христовы[483]. Не боялся, что детям сложно, говорил:

«В Евхаристии Господь являет себя непосредственным образом». Он был с Ним «на прямом проводе», чувствовал Его присутствие и с нами делился радостью, говорил, что радостью, особенно пасхальной, невозможно не делиться. Он считал, что все мы – люди Страстной субботы, ни одну Страстную субботу в больнице не пропускал, благоговейно освящая пасхи, куличи, приготовленные руками мам. Тут же начинался обмен подарками.

Молитва

«Неужели есть такие дети, за которых некому помолиться? Неужели нет бабушек, тетушек, нянюшек, которые бы за них помолились?

Давайте помолимся за тех, за которых некому помолиться». С тех пор часто повторяю эту молитву отца Георгия.

Сила его молитвы была велика. Рассказывали, как по его молитве в больничном дворе мальчик встал с коляски и «по веточкам» пошел.

В 2002 году был приказ министра здравоохранения о передаче больницы Институту педиатрии. Если бы приказ вступил в силу, больница стала бы платной, а мамам не разрешили бы находиться с детьми.

Сколько было бы смертей! «Ничего не делайте», – сказал отец Георгий общине и стал молиться. Конечно, община и ее руководитель Л.З.Салтыкова боролись, организовали родительскую забастовку. Но мне кажется, что это он отмолил нашу больницу… а потом заболел. Был отменен приказ министра. Это неслыханно. Больница была спасена.

В первую субботу Великого поста стою в больничном храме. Он исповедует. И вдруг… оборвал исповедь, взмахнул крылом фиолетовой фелони и исчез. И больше его не видели весь Великий пост, всё лето, и только осенью он появился – весь больной, раздувшийся от гормонов, с больными глазами, еле-еле передвигающийся. Я считаю, он беду принял на себя.

«…Как птица собирает птенцов своих под крылья»

(Мф 23: 37)

Очень многие в своих воспоминаниях пишут, как он нас обнимал.

Это надо пояснить, а то многие не так поймут. На днях наблюдала, как в дождливую погоду утка уже подросших своих птенцов накрывала и грела крыльями. Так он нас по-отечески обнимал и согревал. Через него действовал Господь-Утешитель, и какая радость распускалась в душе…

Вспоминаю последнюю свою встречу с ним в больнице 13 января 2007 года. Он рассказывал на трапезе, как наше высшее церковное начальство хочет светский Новый год поближе к Рождеству перенести, чтобы не было поста в Новый год. А я говорю: «Нет чтоб сделать, как у людей, как почти во всех Православных Церквях (я имела в виду, в том числе, Греческую Церковь – колыбель православия): Рождество 25 декабря». Как он тут зажегся! «Правильно!» – говорит. Подошел ко мне, к другому концу стола, и давай обнимать…

А потом подбежала к нему за благословением на серьезную статью, когда он уже переоделся в свою неизменную бархатную курточку и уходил, и он опять меня обнял. И в этот же день какой-то негодяй избил и ограбил батюшку. Я даже какую-то вину свою чувствую, столько мне перепало любви в тот день. Очень у него было хорошее настроение, хотя он уже был сильно болен. Может, еще бы пожил, если бы не этот мерзавец.

Чувство юмора Принесла, чтобы развлечь детей, альбом моей подруги с фотографиями кошек. «Дайте посмотреть». – «Это кошки, это вам неинтересно». – «Как раз наоборот». И стал внимательно, с комментариями, разглядывать. Дошла очередь до «голой» кошки породы сфинкс. «А за эту кошечку я буду усердно молиться, чтобы шерсть выросла».

Территория любви

Здесь нет унылых лиц, забитых, пришибленных христианок. Лица мам и деток освещены страданием и надеждой, а волонтеров – любовью, заботой и особым вниманием. Каждое их движение обдуманно, жест точен. За больницу я спокойна. Всё налажено, всё продолжается, как было при батюшке, и даже совершенствуется. И весь этот «надежды маленький оркестрик» возглавляет отец Георгий, чье незримое присутствие ощущают все. Он не оставляет свою больницу.

2008 г.

Марина Филипенко Путеводная звезда

Меня поражала его чуткость. Ведь тысячи людей так или иначе контактировали с ним, а он совершенно естественно умел почувствовать того, кто перед ним «здесь и теперь», и со всей необходимой глубиной отреагировать на происходящее. Эта чуткость проявлялась даже в том, что он чуть вздрагивал, когда на литургии вдруг направишь на него взгляд – невероятно, но среди множества собравшихся он чувствовал этот новый взгляд. Эта чуткость имела оборотную сторону – тонкость, хрупкость нервной системы. Ему часто был почти не по силам этот людской наплыв, этот поток зачастую просто безмерного горя; достаточно вспомнить РДКБ.

Кажется невероятным, как он, выросший в профессорской семье, закончивший истфак МГУ по кафедре истории Древнего мира, любивший книги и книжность (и работал-то он после истфака в «Вестнике древней истории»), тонко чувствовавший слово – вдруг до такой степени влюбляется в Слово, что в сорок лет оставляет всё ради священнического пути, требующего прежде всего отнюдь не кабинетных занятий. Наталья Леонидовна Трауберг на вопрос, кем, по ее мнению, в первую очередь был отец Георгий – пастырем или ученым, ответила: «Ученым, безусловно. Но он непременно хотел быть священником». Для нее отец Георгий – прежде всего ученый. И одна знакомая моего сына так откликнулась в Интернете на его кончину: «Умер священник Георгий Чистяков. “Западник”, “церковный либерал” (и политический тоже, но эту сторону его деятельности я не знаю), человек высочайшей образованности, эстет, культуроцентрик…» Но я думаю, что вряд ли ошибусь, если скажу, что для тысяч людей отец Георгий был и, благодаря своим книгам и проповедям, останется прежде всего пастырем, очень дорогим и близким человеком, дарящим им свою любовь и неустанно зовущим их к Тому, Кто есть Путь, Истина и Жизнь.

Как-то, выступая на презентации книги «Реализм святости», отец Георгий сказал: «Я думаю, что мало-помалу история взглядов уходит в прошлое и начинается история личности, история личного опыта, история степени личной честности». Очевидно, честность перед самим собой в определенный момент жизни привела его к выбору священнического пути.

Книги, проповеди, видеозаписи – к счастью, всё это осталось, многое в наше время можно фиксировать и сохранить. Но вот то, как он служил литургию, можно только вспоминать. «Его» день в храме был пятница (в субботу он служил в храме РДКБ). Обычно он служил один, без дьякона, редко ему сослужил иеромонах Амвросий или кто-нибудь иной из близких ему по духу священников, а алтарником ему обычно помогал Костя Мурашов, глядя на которого, я всегда вспоминаю этот евангельский стих – «вот поистине человек, в котором нет лукавства»[484]. То, что ошеломляло в этой литургии, – это ее невероятная интимность. Казалось бы – собралось больше сотни человек, текст заранее известен и много раз пережит, весь чин определен. Но отец Георгий служил так, что было впечатление, будто это не собрание в большом храме в центре Москвы, а один человек, ушедший в свою комнату, закрывший за собой дверь и один на один беседующий со своим Отцом о чем-то очень личном.

Некоторые фрагменты службы предстоятель произносил почти шепотом, но всегда было слышно каждое слово, потому что в храме было очень тихо. Так же тихо в том месте литургии, когда во время Великого входа священник просит Господа помянуть в Его Царствии «благотворителей и благоукрасителей святаго храма сего», отец Георгий добавлял в чинопоследование: «тех, кому трудно, плохо и больно».

Он вообще имел эту смелость не ограничивать любовь церковными канонами, идя в этом, впрочем, за Тем, Кто не раз нарушал субботу, ритуал – ради человека. И когда добавлял в чин литургии эти слова – о «тех, кому трудно, плохо и больно». И когда согласился без документов (их не смогли найти) отпеть и служить панихиды по моей однокурснице, в депрессии покончившей с собой. Или однажды на Пасху, когда подошедшая к причастию после, наверное, тысячи человек девушка что-то сказала ему, он медленно и чуть виновато произнес «Сейчас!», прошел в алтарь (это был северный придел), вышел оттуда, торжественный и радостный, держа Чашу со святой водой, которую со словами «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!» возлил на ее голову, – а затем, просиявши, причастил ее. Потом мы узнали, что эта девушка долго готовилась к Крещению, просила о Крещении именно отца Георгия, но он не смог, не успел крестить ее до Пасхи, – и вот, крестил ее тут же, дабы на Пасху «радость ваша была совершенна»[485], дабы не отпугнуть и не потерять ни одну овечку из стада Христова.

Литургия в Покровской церкви в РДКБ. Москва, 1990-е годы

Ничто не ранило его больнее, чем запрет причаститься. «Всегда, всегда бегите ко Христу!» – звал он. Он просто не мог понять, как священнослужитель может не пускать ко Христу – к Тому, Кто «пришел не к праведникам, но к грешникам»[486], Кто хочет, чтобы ни один человек не погиб. Отец Георгий не мог понять, как можно посвятить свою жизнь служению Христу – и преграждать путь к Нему, видел в этом попрание евангельского духа[487]. Поэтому, наверное, в знаменитом рассказе о Христе и грешнице, с которого начинается 8-я глава Евангелия от Иоанна, он обращал самое пристальное внимание на тех, кто привел к Иисусу эту женщину и, по закону Моисееву, хотел побить ее камнями, но, натолкнувшись на ответ Иисуса – «Кто из вас без греха, пусть первый бросит в нее камень!»[488] – тихонько ушел. «Это совершенно удивительный рассказ о том, как в человеке пробуждается человеческое, как благодаря встрече с Иисусом сознание людей, замутненное правилами и требованиями писаных канонов, очищается от этой замутненности. К ним возвращается умение слушать голос своего человеческого сердца, которое может любить, жалеть, стыдиться, которое помогает им осознать, что они не вправе выносить приговор. Этот текст – о людях, которые привели женщину, чтобы совершить над ней праведный, как им казалось, суд на основании закона и которые в течение нескольких минут встречи с Иисусом прозрели»[489].

Мне кажется, это было главным в его служении – пламенный призыв к прорыву от сакрального знания к живой вере, к встрече с Иисусом и, благодаря этой встрече, к очищению сердца от ненависти – для любви. К тому, чтобы в центре нашей религиозности были не какие-то правила, система взглядов и т. п., а Христос – личный Спаситель каждого из нас.

Он действительно привел ко Христу тысячи людей. На поминках моя соседка, женщина уже немолодая, вспоминала, как в начале девяностых годов ходила с подругой на лекции отца Георгия в Открытый православный университет имени отца Александра Меня и как поражал их этот лектор – своим горением («сейчас улетит»), своим желанием поделиться красотой и богатством христианства, своей открытостью. «В нем было что-то мальчишеское даже. Помню, он как-то сел, свесив ноги со сцены, и воскликнул: “Ну что же вы сидите? Надо же идти в церковь!” И мы с подругой как подпрыгнули – и правда, что ж это мы сидим? Мы узнали тогда, где он служит, разыскали храм Космы и Дамиана в Шубине. И вот, с тех пор мы здесь каждую субботу».

Вспоминаются его советы на исповеди: «Не обижаться. Нет. Не обижать и не обижаться!» А еще: «Надо жить дальше!» (то есть не зацикливаться на каких-то провалах в прошлом). Как он весь светлел, когда каешься не в вечных раздражительности, унынии и проч., а когда попросишь у Бога прощения за недостаток внимания к Нему, за то, что редко приходишь к Нему в тишине и молчании.

И еще – в нем было что-то рыцарственное. Как ни странно, не так уж часто встречаешь в жизни совершенно ровное и естественное отношение к женщине как к равному мужчине созданию Божию (в том смысле, что «нет уже Иудея, ни язычника … нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе»[490]). А у него даже в проповедях и книгах повсюду рассыпаны эти «каждый и каждая»: «Бог зовет каждого и каждую из нас», «Эти строки написаны для каждого и каждой из нас» и проч. – будто он не знал, что в русском языке слово «каждый» может быть отнесено как к мужскому, так и к женскому роду. В этом отражалось также и то, с каким вниманием, уважением он вообще относился к человеческой личности.

Не раз я приводила на литургию, которую он служил, своих подруг-француженок. Те из них, кто знал основные молитвы по-русски, всегда поражались близости православной литургии и католической мессы (впрочем, в мессе восточного обряда число отличий и вовсе невелико). Все они отмечали ту необычайную теплоту, с которой отец Георгий общался с прихожанами. «Mais il est saint, votre pиre Georges!» – не раз восклицала Мари-Алин («Ваш отец Георгий – да он святой!»). Как-то после службы они задержались в книжном киоске и потом наперебой рассказывали, как туда зашел и отец Георгий, поговорил с ними по-французски, был очень приветлив, обнял, приглашал приходить. Он всегда призывал к открытости, к диалогу с католиками и сам сделал в этом направлении необычайно много, например – знакомя в своих книгах русских читателей со святой Терезой Малой, аббатом Пьером, сестрой Эмманюэль (Каирской) и сестрой Мадлен, с западными гимнами в честь Пресвятой Богородицы и др. И они, в большинстве своем воспитанные Католической Церковью в живом сознании вины перед Христом за существующее разделение Его Церкви и, увы, редко находящие сочувствие и понимание этого у православных, благодарно откликались на эти его шаги.

Двадцать четвертого июня о новопреставленном иерее Георгии молились в соборе святого Людовика в Москве, с благодарностью за его роль в сближении католиков и православных. А от одной из моих французских подруг пришло такое письмо: «Его улыбка, полная радости, надежды и утешения, была для меня в Москве большой поддержкой и навсегда останется в моей памяти. Молюсь о нем и о всех тех, кто его оплакивает. Но, Марина, не плачьте, отец Георгий теперь навсегда совсем рядом с каждым из вас, я уверена в этом». А Мари-Алин написала так: «Осмелюсь сказать, теперь у вас есть еще один святой на Небесах, ходатайствующий за вас. Теперь он может сделать еще больше, поскольку болезнь больше не обременяет его. Я вспоминаю слова святой Терезы: “На Небесах я буду трудиться для земли”… Помню, как я встретила отца Георгия на улице как раз перед нашим отъездом и почувствовала сильный внутренний толчок, чтобы опуститься перед ним на колени для благословения[491]; но я подумала, что так поступить невозможно… Никогда не забуду его взгляд и улыбку. От него исходил большой мир, он являл нам то, чем могут быть отцовство и Милосердие Отца, бесконечная любовь Христа, огонь Святого Духа. Я думала, как явно в нем присутствие Пресвятой Троицы – как в живой иконе, и иконе действенной».

Четырнадцатого марта отец Георгий отпевал нашу безвременно сгоревшую от рака подругу. Обращаясь к нам, стоявшим вокруг гроба, он подчеркивал, что Церковь – это единое собрание не только тех христиан, которые живут на земле, но и тех, души которых живут уже на Небесах, и как важно это единство для тех и для других, как важна наша молитва за усопших – и для усопших, и для нас. Оказалось, ему самому оставалось тогда приходить в родной храм лишь десять дней…

Когда отец Георгий заболел, когда стал известен его тяжелейший диагноз, эта боль всё ныла – ну что можно сделать для него?.. Слава Богу, еще появился этот ящичек в храме – «На лечение отца Георгия». Я не могла себе позволить пойти навестить его или что-то передать помимо этого ящичка – сколько из нас мечтало тогда о чем-то подобном. Но одну вещь я себе все-таки разрешила: когда на сайте храма появилось пасхальное письмо отца Георгия и стало понятно, что он по-прежнему пользуется электронной почтой, я послала для него один свой текст о Мандельштаме, который давно мечтала подарить ему на Пасху. Верилось, что текст будет ему в удовольствие, а не в нагрузку, потому что основная его тональность – «радость узнаванья» Божьего присутствия в мире и ощущение, что «счастливое небохранилище – раздвижной и прижизненный дом»[492], – так близки отцу Георгию. Он ответил уже на следующий день. К счастью, текст и вправду пришелся ему по душе. А дальше он написал: «Сейчас я тяжело болею и нигде не бываю, кроме моей больницы, но мне можно писать, поэтому жду новых текстов. Ваш Г.Ч.». И эти последние обращенные ко мне его слова – «жду новых текстов» – теперь, когда земной путь отца Георгия завершился, вдруг оказались не просто еще одним свидетельством его открытости и доброжелательности, но и призывом не лениться и противостоять вечным сомнениям, когда что-то пишешь («да нужно ли это кому» и проч.).

Помню, он как-то зимой зашел к нам в группу милосердия – очевидно, поджидал кого-то и не хотел подниматься к себе наверх. Мы заулыбались, пытались его угощать, но он отказался и просто посидел с нами. И помню тишину и радость этого присутствия. Ведь он уже столько доброго, светлого, глубокого успел подарить «каждому и каждой» из нас, что слова были не нужны. И хочется пожелать, чтобы радость от присутствия отца Георгия в нашей жизни – в жизни и тех, кто знал его, и тех, кто еще познакомится с ним благодаря его трудам и свидетельствам о нем, – не иссякала.

Но это еще и требовательное присутствие. Как сказал Саша Кремлёв на поминках, лучшим памятником отцу Георгию были бы люди, следующие его призывам, достойные его заветов. Это трудно, кажется почти утопичным. Столь же утопичным, как, например, следование призыву Иисуса любить своих врагов. Но вот что говорил о заповеди любить врагов сам отец Георгий: «Если бы я был святым, как Серафим Саровский, или святой, как блаженная Ксения, я бы мог (могла) любить врагов. Но я грешник, и у меня это никогда не получится, и я об этом даже не буду думать. Так мы иногда рассуждаем, но этого делать нельзя. Нельзя и притворно изображать любовь к врагу. А надо понять главное – ориентир, на который надо равняться, как на Полярную звезду, к нему стремиться, двигаться в направлении к нему. А для этого надо сначала остановить ненависть и раздражение против человека, остыть, не быть кипящим чайником, а затем уже выстраивать с ним отношения».

Так что примем заветы отца Георгия, его призывы, его жизнь, его облик как свет путеводной звезды для всех, кто любит и еще полюбит его.

Июль-август 2007 г.

Александр Чёрный

Гуманитарий на физтехе

Моя первая встреча с Георгием Петровичем Чистяковым произошла в 1990 году в стенах alma mater. В то время избранный в 1987 году ректором МФТИ член-корреспондент Академии наук Николай Васильевич Карлов задумал радикально перестроить преподавание общественных наук. Время шло горбачёвское: на фоне бедности – гласность, свобода и демократия. А в ведущем техническом вузе страны гуманитарная область знаний давно находилась в застое. Вот как сам Н.В.Карлов это описывает: «…Я как ректор посетил заседание соответствующих кафедр… Боже мой, что я увидел!! На кафедре политэкономии не смогли объяснить, чем Самуэльсон отличается от фон Хайека. На кафедре научного коммунизма не знали, в чем состояли идейные разногласия между Троцким и Сталиным в 1927 году. На кафедре философии были трудности с пониманием того, чем политеизм отличается от прагматизма. Студенты называли всё это “богословием”, и это сильно обижало. Я решил начать с философских чтений, приглашая в МФТИ молодых философов, которые быстро стали авторитетными для студентов. Я не испугался даже явно богостроительных исканий отца Георгия (Г. П. Чистякова). На меня посыпались доносы, которые я купировал простой ссылкой на мнение Генерального секретаря ЦК КПСС М. С. Горбачёва»[493].

В 1992 году в МФТИ появилась кафедра истории культуры (позже культурологии). Как гласит запись на соответствующей страничке сайта mipt.ru: «Первым заведующим кафедры стал проф., д. филос. наук А.Л.Доброхотов. В последующие годы кафедру возглавляли известный московский священник Георгий Чистяков и проф. д. филос. наук А.И.Кобзев». Теперь ею руководит В.П.Лега, выпускник МФТИ 1978 года, он же возглавляет кафедру философии СТПГУ. Надо сказать, что предтечей этого процесса в институте был академик Б.В.Раушенбах и его знаменитые гуманитарные курсы, читавшиеся в семидесятые годы, на которых он рассуждал о возможности физических толкований троичности Всевышнего как трех проекций божественной сущности в вещный мир.

Итак, я, студент третьего курса, вдруг узнаю, что в качестве одного из спецкурсов по выбору могу прослушать «Историю христианства». Преподавателем значился кандидат исторических наук Георгий Петрович Чистяков. Конечно, на научное звание физтехи обращают внимание. Преподаватель должен вызывать уважение, иначе никто не станет тратить время, чтобы его слушать. Не скрою, что свою роль сыграла возможность «халявы» – студенты изрядно устают сдавать трудные зачеты и экзамены. Так я оказался на лекции. Первое впечатление – шок: редкая для преподавателя в МФТИ экспрессия: речь, активная жестикуляция и – язык! Язык образный и выразительный, богато украшенный цитатами и свидетельствующий о широчайшей культурной эрудиции. Такого я на физтехе не слыхал!

Я считал себя подготовленным слушателем. В детстве читал бабушке Евангелие и посещал с ней баптистскую церковь. Считал себя человеком верующим на том основании, что не помню времени, когда бы сомневался в присутствии Бога. Но христианская жизнь мне казалась тогда понятием идеального мира, от которого студенческое бытие бесконечно далеко. Конечно, я был совершенно нецерковным юношей. И вдруг в Георгии Петровиче я увидел удивительно цельного человека. Любовь, с которой он говорил о Христе и Церкви, не оставляла сомнения, что он сам – часть христианской истории, о которой нам рассказывал. Его лекции иногда походили на гомилии, но они раскрывали красоту христианской культуры, суть истинного христианства и потому не оставляли равнодушными даже совершенных скептиков.

В «Физтехе». Долгопрудный, 1990-е годы

Для того чтобы читать лекции на физтехе, нужно быть Личностью. Студенты не простят ненастоящих убеждений, их максимализм граничит с жестокостью[494]. Так вот, Георгия Петровича, даже при всём несогласии с его христианской позицией, уважали и слушали. Потому что он был настоящий. Он всегда проявлял заинтересованность к вопросам студентов, несмотря на частую остроту и некомплиментарную форму. Отвечал точно, по смыслу, ведь уход от темы на физтехе воспринимался как признак слабости позиции. Студенты проникались уважением к преподавателю и уходили с занятий, заинтересованно обсуждая предмет.

В аудитории стало собираться всё больше народу, она переполнялась, иногда не было мест, чтобы встать, приходилось слушать в дверях. Кто-то приходил посмотреть на «анекдот»: в научном вузе преподаватель говорит о Христе, кому-то было любопытно найти в его рассуждениях брешь, поспорить, кому-то нравились стихи, исторические факты, общекультурные знания, которыми были наполнены лекции; но были и те, кто отзывался душой на рассказ Георгия Петровича, позже отца Георгия. И всех поражала ясность его мышления.

После лекции Георгий Петрович буквально «отдавал себя на растерзание» студентам. Он говорил: «Ну, теперь идите со своими вопросами», – и выстраивалась огромная толпа, все спускались вниз, и, конечно, мало кто успевал задать свои вопросы. Но среди моих однокурсников отношение к христианству за те полгода, пока читался этот гуманитарный курс, удивительным образом изменилось. Во всяком случае, может быть, мало кто вот так сразу уверовал, но от глумления, от каких-то глупых шуток люди отошли и уже стали это считать неприличным для себя. Это произошло прежде всего потому, что в отношении отца Георгия и к слушателям, и к тем, кто задавал вопросы, какими бы они ни были резкими, была огромная любовь. И это было настолько необычным, настолько меняло отношение самих людей к отцу Георгию, а потом вызывало интерес к тому предмету, о котором он говорил, что, мне кажется, это был луч света и потрясающий момент в истории физтеха. В тот момент это был действительно подвиг. Честно говоря, мне кажется, что в этом и есть подлинное христианство, когда оно выражается в такой любви к людям и в том, чтобы не бояться «отдать себя на растерзание» даже тогда, когда эти люди настроены скептически и даже негативно.

Приведу воспоминание одного из студентов, которое перекликается с моим: «Я не помню, кто прочитал на физтехе первую лекцию по истории культуры. Это была слякотная осень, постепенно переходящая в зиму. В главном корпусе стали появляться объявления о чтении необычных лекций. И по вечерам в пятницу на первом этаже главного корпуса стали собираться физтехи, то больше, то меньше, и слушать. Запомнилась И.С.Свенцицкая, запомнилась потому, что потом много-много раз встречал это имя на обложках книжек и учебников.

И вот однажды появился Георгий Петрович Чистяков. Он пришел и остался. Кто-то сравнил человеческую жизнь с поверхностью, которая состоит из выпуклостей и вогнутостей – холмов и впадин. А человек – шарик, который катится по этой поверхности. Пока он катится с холма на холм, его жизнь более или менее прямолинейна и однозначна, ясен путь. Но вот он закатился на холм, и наступает состояние неустойчивого равновесия. В этот момент обязательно должен найтись человек, который подтолкнет шарик в нужном направлении. А дальше шарик покатится уже сам. До следующего холма. На одном из таких холмов стоит Георгий Петрович. Это уникальный человек. Он способен наполнить человеческую жизнь смыслом. И активно этим своим даром пользуется. На его лекциях “Христианство. История и культура”, которые иногда больше похожи на проповеди, выросло уже не одно поколение физтехов»[495].

Я абсолютно уверен, что отец Георгий помог многим физтехам в Жуковском и Долгопрудном всерьез пережить отношение к христианству и культуре, увидеть их неразрывную связь и испытать на себе их влияние. Это был глоток свежего воздуха для талантливых технарей, часто диковатых в гуманитарных сферах. Были и те, для кого это был поворотный момент. <…>[496]

Научный подход всегда был для студентов физтеха основным методом познания. Не все, кто слушал отца Георгия, попробовали теорию на практике. Однако те, которые осмелились проверить гипотезу экспериментом, убедились в повторяемости результата и, воплотив услышанное в своей жизни, стали христианами. Вот и меня на одном из жизненных холмов Георгий Петрович направил по этому Пути.

2 июля 2019 г.

Евгения Чигарёва

Об отце Георгии Чистякове

Об отце Георгии писать и легко и трудно. Легко, потому что сразу, тут же – как будто и не было 22 июня 2007 года – погружаешься в ту особую атмосферу, которая, как аура, окружала его: света и чистой, почти детской радости – и мир мгновенно становится иным, как будто в ненастный день солнышко выглянуло. Трудно, потому что невозможно передать словами ту особую доверительность, возникавшую у отца Георгия с каждым из многих-многих прихожан, которых он считал одной семьей.

Среди многочисленных талантов отца Георгия, о которых немало говорилось и писалось, может быть, самый редкостный – это дар общения, или попросту любви к людям. Поэтому, когда ставят, довольно часто, вопрос – почему он не стал ученым, преподавателем, общественным деятелем (а общественный темперамент у него был уникальный!), а выбрал священство, ответ может быть очень простым: он был прирожденный «пастырь добрый». Ведь тысячи людей вокруг него обращались к нему за советом, нуждались в его помощи, и с каждым он общался индивидуально, так что этому человеку казалось, что только с ним у него такие доверительные отношения. На самом деле так оно и было: отец Георгий нередко говорил, что его прихожане становятся его друзьями. Сколько же было этих друзей! Это стало ясно, когда его хоронили. У него было много духовных чад, но он не любил слово «духовный отец»: «Какой отец?! Духовный брат!». И это было очень трогательно и снимало всякие перегородки, которые невольно могут возникнуть между священником и прихожанином.

Я думаю, что именно в результате такого индивидуального общения получилось так, что у каждого, кто был связан с отцом Георгием, сложился свой его образ. Как будто человек, при жизни очень цельный, – сейчас существует отраженный во многих зеркалах, и если оказываешься под воздействием этого излучения, тебе становится легче жить, и ты сам становишься лучше.

Естественно, что я, как многие, кто за эти годы писали об отце Георгии, буду вспоминать о своем опыте общения с ним, о том, что продолжает жить в душе как свет – земной и теперь уже неземной.

В своей небольшой книжечке «На пути к вере»[497] я уже описывала историю нашего знакомства. Можно сказать, что Бог привел меня в храм, к моему духовному отцу. Но расскажу немного подробнее.

Это был 1997 год. За два года до того умер А.В.Михайлов, известный филолог-германист, переводчик, искусствовед, философ. Я, будучи по первому образованию филологом, хорошо знала его: мы в МГУ учились на одном курсе и в последние годы очень подружились. Наверное, поэтому в редакции «Русской мысли» мне (в соавторстве с Е.М.Царёвой) заказали статью о нем[498]. Переговоры со мной по телефону вел член редколлегии, представившийся как Георгий Петрович. Он сказал, что забежит за материалом в Консерваторию, но этого так и не произошло. Я была в недоумении, и тут мне позвонила моя бывшая ученица Марина Сторожко (Насонова), прихожанка храма Космы и Дамиана и регент хора, и сказала, что отец Георгий просит меня принести статью в церковь. Только тогда я поняла, что со мной говорил священник Георгий Чистяков, о котором я уже была наслышана и работами которого восхищалась.

Я пришла в храм после службы, часов в 12, как он и просил. В полупустой церкви я увидела его сидящим в окружении людей, с которыми он беседовал. Я подошла и сказала: «Я – Чигарёва». Он встал, улыбнулся, и неожиданно мы обнялись. Меня поразил тогда этот горячий порывистый жест, который, как я потом поняла, был для него очень характерен: знак открытости, готовности к дружбе. Удивительно, но мне показалось, что я его давно знаю.

В следующий раз, когда мы встретились, я попросила его быть моим духовным отцом. Реакция была необычной для священника: «Спасибо!» Так я обрела свой храм и своего пастыря[499].

Вскоре, как и другие, я получила номер мобильного телефона отца Георгия и как-то пыталась звонить ему с дачи, но было очень плохо слышно, и он не узнал меня. Я назвала себя и добавила: «Помните меня?» Тогда я еще не знала о его феноменальной памяти. В следующую нашу встречу, во время целования креста, он задержал меня и сказал, улыбаясь: «Надо же такую пакость сказать: помните ли вы меня!» (Отец Георгий любил иногда употреблять такие словечки – например, на вопрос о здоровье нередко отвечал: «Средней паршивости».)

Прошло около года, и на меня обрушилась беда – произошло несчастье с моей сестрой. Она очень переживала тяжелую болезнь своего мужа и, будучи в шоковом состоянии, неосторожно наклонилась над газовой плитой; загорелась одежда, волосы… «Скорая помощь» доставила ее в институт имени Склифосовского. Три дня она была между жизнью и смертью, а 26 ноября 1998 года умерла. Как только сестра попала в больницу, я бросилась к отцу Георгию с просьбой, чтобы он молился за нее. Силу этой молитвы я ощутила по своему состоянию: все эти три дня были для меня наполнены чувством ужаса, боли, напряжения – но вдруг меня «отпустило», впервые наступил покой. Когда потом мы говорили об этих днях, отец Георгий на мой вопрос: можно ли за нее молиться, ведь она не крещена (все мне говорили, что нельзя) – ответил так: «Не знаю; я, когда узнал, – это такой ужас! – я всё время молился». И очень просто добавил: «Христос ведь молился за некрещеных».

Этот страшный случай сблизил нас, вернее, приблизил меня к нему: я была в отчаянии, нуждалась в поддержке и обрела ее. Как-то в те дни, во время целования креста, он взял меня за руку и сказал – как заклинание: «Держаться, держаться, держаться!» – и эти слова буквально влили в меня жизненную энергию. Теперь я часто вспоминаю эти слова, интонацию, с которой они были произнесены, и это мне помогает.

В одной из проповедей, 12 мая 2001 года, отец Георгий с присущим ему юмором сказал: «Я себя могу сравнить с пастушьей собакой, которая бегает и следит, чтобы никто не потерялся, чтобы ни с кем ничего не случилось. На большее я не претендую. Но вот роль пастушьей собаки – она меня как-то устраивает»[500]. Я эту заботу испытала на себе.

Весной 2001 года у меня заболела любимая собака, которая жила на даче. Я возила ее по врачам, пыталась лечить, старалась быть с ней как можно больше. Фактически я переселилась на дачу, выезжая в Москву только на работу. Конечно, в таких условиях я «не доходила» до церкви и исчезла из поля зрения отца Георгия. В конце апреля собаку пришлось усыпить. Я переживала это очень тяжело («собачники» поймут меня) – и тут же уехала в Москву. Когда через несколько дней я вернулась на дачу, меня поразила пустота: нет веселого лая, преданных глаз, бурной радости, с которой собаки всегда встречают своего хозяина.

И в этот момент я услышала телефонный звонок. Я даже не сразу поняла, чей это голос, так как отец Георгий обычно мне на дачу не звонил. Но когда поняла, мне сразу стало так хорошо. Состоялся следующий разговор. «Я чувствую, что Вам очень плохо». – «Да, у меня были экстремальные обстоятельства, и я выпала из жизни». – «Ну, и что же мы с этим будем делать?» – «Я приду в церковь, обязательно!» – «Приходите, Евгения Ивановна, я так вас жду!» И сразу всё стало на свои места.

До того как я стала ходить в церковь Космы и Дамиана, я не была толком воцерковлена (хотя крестилась почти за двадцать лет до этого). У меня не было опыта общинной церковной жизни. Одним из препятствий для меня была исповедь (как, я думаю, для многих, кто не впитал с детства религиозных традиций, – а я выросла в атеистической семье). В соответствии с практикой нашего прихода я писала отцу Георгию письма-исповеди, и он знал о моем прошлом, о том, в чем мне хотелось бы покаяться. Но регулярные исповеди для меня были трудны. Я скорее могла бы исповедоваться самому Богу, чем священнику. Тогда я послала отцу Георгию электронное письмо, в котором задала вопрос: можно ли исповедоваться без слов («Большие мои грехи вы и так знаете, а о мелких и говорить не хочется, отнимать ваше время»). Конечно, это был светский взгляд, но как переходный этап к восприятию таинства исповеди – для меня это было очень важно. Увидев меня в церкви, отец Георгий сказал одно слово: «Можно!» И несколько раз я прибегала к этой форме, и отец Георгий, накрывая мне голову епитрахилью, говорил: «Помолимся вместе!»

В дальнейшем я смогла исповедоваться «словесно». Был однажды комический случай. Я несколько раздраженно поговорила со своим мужем – старым и больным человеком, который почти ничего не видел и очень плохо слышал. Тут же меня охватило раскаянье, и, хотя мой муж, зная мою «взрывчатость» и понимая, какая на мне лежит нагрузка, на меня не обиделся, мне стало настолько не по себе, что я тут же побежала на исповедь к отцу Георгию. Он выслушал меня и сказал задумчиво: «Да, конечно, вам трудно. Если бы вы лет с двадцати его знали». (Это был мой второй муж.) И потом: «Вы, главное, делайте для него всё, что нужно». – «Да я делаю, а потом вдруг такое скажу!» Отец Георгий развел руками: «Ну, Евгения Ивановна!», на что я, неожиданно для себя, сказала: «Да он всё равно не слышит!» Отец Георгий мог бы меня поругать за эту глупость: ведь Бог-то всё слышит, а несправедливые слова вредны не только для того, к кому они обращены, но и для того, кто их произносит, – теперь-то я это понимаю! Но я не услышала никакого назидания: отец Георгий просто расхохотался и отпустил мне этот грех.

Помимо общения в церкви, были у меня с отцом Георгием и творческие контакты. Для этого были объективные причины: Георгий Чистяков – историк и филолог, я – филолог и музыковед. В свое время мы с А.В.Михайловым, о котором я уже писала, организовали в Институте мировой литературы (где он возглавлял отдел теории литературы) первую совместную – филологов и музыковедов – конференцию «Слово и музыка». Как известно, это неохватная проблема, так как, несмотря на большую близость и постоянное взаимное стремление слова к музыке, а музыки к слову, между ними много не только общего, но и различного: одни и те же проблемы (например, проблемы жанра, поэзии и прозы, ритма и т. д.) в музыковедении и литературоведении понимаются по-разному. Попыткой найти общий язык – единый язык гуманитарной науки, специфически преломленный в разных ее сферах, и была эта конференция. После смерти Александра Викторовича эти конференции, теперь уже посвященные его памяти, стали регулярными, проходя то в Консерватории, то в Институте мировой литературы.

На эти конференции я и пригласила отца Георгия. Он сразу согласился и был рад встрече с музыкантами. Ведь он всегда очень любил музыку, рос в музыкальной среде, ходил на концерты, хорошо знал произведения самых разных стилей и эпох[501]. И он сразу понял и оценил замысел конференций.

Отец Георгий выступал четыре раза[502]. Особенностью его докладов было слияние богословской и художественной (музыкальной и литературной) тематики, и это было очень естественно: он так мыслил. Музыку он слышал даже там, где реально ее нет: немая музыка, музыка, которая заключена в слове и возвращается в него, музыка Слова. Это созвучно мыслям А.В.Михайлова о трех состояниях слова – слово «до-словное», вербальное и «за-словесное», приобретающее «трансгрессивный смысл» и уходящее в молчание, возвращаясь к своим истокам. И здесь слово встречается с музыкой. То же – в музыке: «Музыка всякий раз может разуметься как прорывающаяся немота. А смысл, который утверждает себя в музыке, – это тогда смысл, прорывающийся через “не могу” своего молчания. Смысл утверждается – тот, который долго накапливается и настаивается в своей невысказанности и даже более того – в своей невысказываемости»[503].

Сравним этот текст со словами отца Георгия, которыми он завершил свой доклад «La solidad sonora» («Звонкое одиночество», сборник стихотворений испанского поэта Рамона Хименеса)»: «Темой моего сегодняшнего размышления и было Слово, когда оно вне какой бы то ни было мелодии, вне какой бы то ни было структуры, вне какой бы то ни было школы, традиции и т. д. порождает музыку внутри человеческой души и заставляет ее звучать где-то в глубинах нашего “я”. <…> Эта музыка всё равно звучит и всё равно она рождается из этого слова. Происходит то, о чем поэт говорил как о возвращении слова в музыку: “И слово, в музыку вернись!” – вне зависимости от того, кто читает и в рамках какой культуры. Я повторяю, что это музыка, которую нельзя изобразить при помощи нот, но эта музыка, вместе с тем, есть то порождение действующего и животворящего Слова, отражением, уже земным, которой будет любая другая музыка»[504]. Поразительное сходство! А ведь эти два мыслителя говорили абсолютно независимо друг от друга! Естественно, что эти конференции стали «родными» для отца Георгия, и он легко влился в наш диалог.

Вот, например, отрывок из его первого выступления на конференции «Слово и музыка» – «Немая музыка псалмов». Вдохновенно, наизусть читая примеры псалмов на латыни и тут же переводя их, он делает такой вывод о неизвестной нам музыке этих маленьких шедевров: «Ни один композитор никогда не сможет ее реконструировать, но сердце каждого из нас услышит и осознает в ней каждый такт и каждую мелодию, если только мы научимся вслушиваться в то молчание, через которое с нами говорит Бог»[505].

Не случайно профессор Московской консерватории Т.С.Кюрегян, после завершения цикла лекций, от лица всех слушателей сказала: «Я хотела вас поблагодарить за всё и сказать: кроме того, что мы получили очень много информации, и каждый извлечет из этой информации для себя свое, и это, наверное, самое дорогое, кроме того – вы дали нам возможность услышать сегодня музыку латинских стихов. Мы очень много имеем дело с латынью, но, к сожалению, с немой латынью. И это было для нас событием, потому что все-таки наши уши привыкли слышать, и вы дали нам эту возможность – это было, действительно, исполнение концертное, почти музыкальное»[506].

Не так просто было отцу Георгию найти время для участия в наших конференциях. И я, зная его занятость и ограничения, связанные со здоровьем, старалась подбирать удобное для него время и подчас подстраивала расписание конференции под него. Тем не менее, он не был номинальным участником, который приходит только для того, чтобы прочитать свой доклад, и тут же убегает. Он неизменно присутствовал на всём заседании, с интересом выслушивая выступления других докладчиков.

Доклады, а затем лекции отца Георгия в Консерватории никогда не были академическими сообщениями, в них всегда пульсировала живая мысль. Его высказывания были нетрадиционными, острыми, что подчас порождало вопросы, на которые он всегда с готовностью отвечал, внимательно выслушивая мнение коллег. Пожалуй, эти диалоги были не менее интересными, чем выступления.

Приведу пример. В докладе «Феноменология страха» он говорил о разных типах страха – и, в частности, об экзистенциальном страхе: «Это страх перед темнотой, страх перед смертью», страх, который парализует, но и завораживает, притягивает. «В особенности это тот экзистенциальный страх, который выплескивается у Чайковского в “Манфреде” и Шестой симфонии, у Шостаковича – в Четырнадцатой симфонии»[507].

Отвечая на вопросы, заданные после доклада, отец Георгий подробнее рассматривает вопрос о восприятии подобных произведений, говоря об «эстетическом шоке». «В психиатрии есть такой термин – “метафизическая интоксикация”. Скажем, Ясперс в качестве примера тех, кто пережил метафизическую интоксикацию, приводит Ван Гога. И еще где-то мне встречались описания, построенные на собственных текстах Жерара де Нерваля – описания опять-таки метафизической интоксикации. Человек переживает огромный ужас, начинает творить на совершенно другом уровне и создает потрясающие тексты. Я думаю, что быть может “Манфред”, Шестая симфония, “Франческа да Римини” Чайковского – это тоже результат такой метафизической интоксикации». И далее – о своих впечатлениях: «В сентябре этого [2005] года мне пришлось послушать после большого перерыва Шестую симфонию Чайковского, и я, конечно, очень много пережил – именно в плане того, что это метафизическая интоксикация плюс катарсис». И добавил с присущей ему непосредственностью, чуть смущенно: «Я с трудом выдержал, честно говоря»[508]. Продолжая развивать эту мысль в процессе дискуссии, отец Георгий заметил: «Когда переживание страха доводится до достаточно высокого уровня с точки зрения эстетической, вот тогда наступает катарсис, и тогда от этого страха освобождаешься. Я думаю, что “Франческа да Римини”, “Манфред” или Шестая симфония написаны именно с этой сверхзадачей – пережить катарсис»[509]. Метафизическая интоксикация плюс катарсис – точнее не скажешь!

А после первого доклада («Немая музыка псалмов») разгорелась острая дискуссия – настоящая баталия! Некто начал задавать демагогические вопросы: «Вы действительно не верите, что эти псалмы принадлежат Давиду?» Отец Георгий объяснил очевидную истину: «Псалмы восходят как жанр к образу царя Давида, но, конечно, с историческим Давидом имеют очень мало общего». Тогда последовал вопрос: «Вы не верите в существование Давида?» Далее оппонент отца Георгия обвинил его в том, что его точка зрения светская, не каноническая. Отец Георгий сначала спокойно отвечал на вопросы слушателя, но постепенно «заводился» и, наконец, взорвался: «Это точка зрения всякого грамотного богослова. Понимаете, у нас почему-то, когда дело заходит о материях, связанных с Господом Богом, сразу всплывает слово “канонический”. Вообще “канонический” – это относящийся к какому-то правилу, в основном. Я знаю только “каноническое право”, то есть то, чту можно, согласно церковному праву, делать, а чего нельзя. Больше ничего. Есть еще каноны, которые писал Иоанн Дамаскин. А вообще ни в коем случае нельзя оперировать словом “канонический”, не зная, что оно значит».

Все мы знаем темперамент нашего батюшки, который нередко служил ему не лучшую службу. Но ведь это составляло неотъемлемую часть его личности, это было результатом его предельной искренности, импульсивности, страстности, с которой он отстаивал то, во что верил; он боролся за то, что считал справедливым. И хотя в этой аудитории его еще не знали, но когда он, выведенный из терпения, произнес резкие (вполне справедливые) слова, все были на его стороне, а ведущая, профессор Консерватории Е.М.Царёва, чтобы унять весьма агрессивного оппонента, предложила перенести столь затянувшуюся дискуссию в другое место.

После одного из докладов, посвященного рождественской службе в латинском обряде, консерваторцы обступили отца Георгия и попросили его прочитать лекции в Консерватории. Он согласился и предложил цикл из четырех лекций под общим названием «Литургический текст римско-католической традиции как основа для музыкального воплощения»[510].

Однако как организовать такое мероприятие? Ведь у нас, с нашими учебными планами и «расчасовками», всё не просто. Мне хотелось, чтобы Консерватория оплатила эти лекции. Поэтому решено было провести их в рамках Факультета повышения квалификации. Но для этого нужен был запрос преподавателей Консерватории. Тогда я соорудила бумагу, в которой значилось, что этот цикл лекций необходим для нашей работы, под ней поставили свои подписи многие профессора и доценты. С этой бумагой я отправилась на Факультет повышения квалификации и далее в бухгалтерию, где мне сказали, какие документы надо представить для оформления оплаты. Помимо паспортных данных, которые отец Георгий продиктовал мне по телефону, требовался еще Индивидуальный налоговый номер. На мой вопрос отец Георгий ответил довольно жестко: «А у меня его нет». Я обомлела: «Как так?» – «А вот так. Нет и всё». Что было делать – отступать? И тогда я пошла на подлог: представила в бухгалтерию свой ИНН, изменив в нем одну цифру. Разумеется, никто проверять не стал, и отцу Георгию выплатили деньги (2000 рублей – мизерная сумма за четыре блестящих лекции, но всё же…)

Лекции пользовались большим успехом, их посещало довольно много народа. Отец Георгий относился к этому весьма серьезно и даже, пожалуй, трепетно, что объяснялось, конечно, в первую очередь, его любовью к музыке. Завершая свой цикл, он сказал: «Ну, спасибо вам, дорогие коллеги, за то, что вы так внимательно меня слушали, так старательно, бросая все дела, приходили на эти встречи. Я надеюсь, что мы не расстаемся, тем более что все-таки я бы хотел с вами работать вместе, действительно, – с теми, кто занимается григорианикой, с теми, кто занимается и полифонией более позднего времени, но с латинскими текстами в основе. Для меня это очень интересно: для меня ваши замечания, ваши вопросы, ваши советы просто-напросто бесценны, потому что мы как бы живем одним материалом, но смотрим на него с совершенно разных точек зрения. Так, на картинах Каспара Давида Фридриха часто стоит какой-нибудь путник справа, а другой где-нибудь в другой части картины; они смотрят на одни и те же пейзажи, но только с разных совершенно точек смотрения, чтоб не сказать – точек зрения, что означает что-то другое».

Мы просили его продолжить лекции – например, рассказать нам об итальянской поэзии, которую он так любил и так хорошо знал. Осуществление этой идеи всё время откладывалось «до лучших времен», но «лучшие времена» так и не наступили.

Творческое общение с отцом Георгием не ограничивалось встречами в Консерватории. Я уже говорила, что наше знакомство началось с моей статьи в «Русской мысли». Через год, 3 августа 1998 года (это был день смерти Альфреда Шнитке) отец Георгий позвонил мне и первым сообщил об этом; тогда же он заказал мне статью (что-то вроде некролога) о Шнитке для «Русской мысли». А потом у меня возникла идея написать о дружбе моего первого мужа, Виктора Петровича Бобровского, с Еленой Набоковой, сестрой писателя, – и об их переписке (письма хранились у меня после смерти мужа). Так появилась еще одна публикация в «Русской мысли» – две статьи в соседних номерах газеты[511].

Но помимо того, что было опубликовано в «Русской мысли», у меня оставался богатый архивный материал, связанный с судьбой отца Виктора Петровича, Петра Семеновича Бобровского[512], и их отношениями. «Об этом надо написать книгу», – сказал отец Георгий. Я загорелась этой идеей. Но для того, чтобы ее осуществить, мне не хватало материала – в частности, связанного с жизнью П.С.Бобровского в Чехии.

Тогда я поехала в Прагу, к сестре Виктора Петровича (от второго брака его отца). Она многое рассказала мне об отце мужа, об их жизни в эмиграции; я получила от нее бесценные архивные материалы, фотографии же (дореволюционные) хранились у моего мужа.

Я начала писать и по частям давала читать отцу Георгию. Но где это опубликовать? Из «Русской мысли» он к тому времени уже ушел, но стал членом редколлегии возрожденного в 2001 году «Вестника Европы». Именно туда хотел отдать мой материал отец Георгий, но не получил добро главного редактора Виктора Ярошенко, и всё повисло в воздухе. Тогда стало ясно, что надо издавать книгу за свой счет.

Готовя книгу к изданию[513], я много раз ее правила. Помимо своего текста я поместила посмертно опубликованные дневниковые записи и заметки Виктора Петровича, и в качестве приложения – переписку с ним Елены Набоковой, а после его смерти – со мной. Эта книга была моим любимым детищем, я прямо-таки со страхом сдавала ее в печать, испытывая такое чувство ответственности, которое, пожалуй, не испытывала по отношению к своей музыковедческой продукции.

Мне очень хотелось, чтобы отец Георгий, который принял такое участие в судьбе книги, написал предисловие. Он с готовностью отозвался на мою просьбу, однако из-за постоянной занятости дело всё время откладывалось. Наконец, когда я поняла, что этого просто не будет, я еще раз решила пойти на «подлог»: скомпоновала это предисловие сама, соединив цитаты из разных его работ, по тематике близкие книге. Получился единый, вполне связный текст. При этом я набрала его курсивом, честно сославшись на источники.

Перед тем, как отдавать книгу в производство, я приехала к отцу Георгию в Иностранную библиотеку – в его просторный светлый кабинет с прекрасным видом из окна. Входя в эту «святая святых», я замирала от страха: как он воспримет мое самоуправство? Отец Георгий просмотрел всё, одобрил, а по поводу «своего предисловия» сказал: «Лучше я бы уже не написал». Еще бы! Это были фрагменты его прекрасных работ и, мне кажется, его сокровенные мысли – о внутренней эмиграции, о семейной памяти, об уходящей в прошлое настоящей русской интеллигенции… При этом отец Георгий велел снять ссылки, тем самым утвердив единство текста и свое авторство.

Через какое-то время у меня возникла идея новой книги, которую я назвала «На пути к вере». Я хотела соединить в ней материал мемуарный (глава 1: «О моем духовном становлении»; глава 2: «Мои духовные наставники») и музыковедческий, но ориентированный не на профессионалов, а на любителей музыки (размышления о взаимосвязи искусства, музыки и религии – глава 3: «Вера и творчество»; глава 4: «Музыка. Молчание. Тишина. Молитва»). Для меня эта книга была своего рода исповедью. Но я очень боялась приступать к этой работе, а потом долго не решалась отдать ее в печать: я спрашивала себя, имею ли я право рассуждать на нравственные, в какой-то мере даже богословские темы: ведь это же мой личный опыт, нужен ли он кому-то еще?

Снова я обратилась за советом к отцу Георгию. Просмотрев мои наброски и план, он одобрил материал и благословил меня на этот труд. Происходило это в том же его кабинете в Иностранной библиотеке. Помню, я, чтобы скорее добраться до библиотеки, взяла такси, водитель же совсем не знал Москвы и кружил вокруг набережной, а я, сидя в машине (и преодолевая ощущение кошмарного сна – что я никак не могу добраться до него) звонила отцу Георгию, который сокрушался, переживая за меня. И хотя я явно опаздывала и предлагала ему отменить или перенести встречу, он «передвинул» кого-то, кто должен был прийти после меня. Когда я, наконец, приехала, первые его слова были: «Сколько он взял с вас? 200 рублей? Ну, это еще ничего. Я боялся, что вы отдадите всё, что получили!» (Я задержалась, получая в кассе Гнесинского института какие-то оппонентские деньги.) Отец Георгий всегда думал и беспокоился о других, но не о себе.

В конце 2006 года отец Георгий предложил мне выступить на конференции, посвященной памяти отца Александра Меня. Мы решили, что это будет глава моей будущей книги: «Музыка. Молчание. Тишина. Молитва». Однако 13 января произошел трагический случай: отец Георгий сломал плечо. Он не смог присутствовать на конференции, которую сам организовал и подготовил, но в течение всего этого вечера его имя упоминалось выступавшими, и казалось, что он рядом с нами. И конечно, он получал подробную информацию о том, что происходит, по телефону.

А теперь – самые грустные страницы моих воспоминаний. Я, как и многие наши прихожане, присутствовала на последней службе отца Георгия – 23 марта 2007 года. Он уже не мог сам держать чашу, и она стояла на подставке, но во время целования креста к нему, наверное, пришли силы: на последних фотографиях, сделанных именно в этот момент, он буквально излучает любовь и свет.

Когда, лежа в больнице, отец Георгий узнал, какое ему предстоит лечение, он позвонил многим, в том числе и мне (это было 19 апреля). Сейчас мне кажется, что этот звонок был почти прощанием, но тогда мне это не пришло в голову: ведь согласно официальной версии у него был микроинсульт, и мы все надеялись на его выздоровление – не сомневались в этом, так как представить, что отца Георгия не будет, было просто невозможно. Это ощущение поддерживал и тон его телефонных разговоров. Когда я узнала, что он в больнице, я ему 2 апреля позвонила. Он был бодрый, даже веселый, шутил: «Правая рука сломана, левая парализована, что остается?» На вопрос – что с ним, сердце? – ответил: «Для разнообразия – мозги». Но что за этим стояло, я еще не знала.

Однако так получилось, что мне одной из первых стал известен его подлинный диагноз. Дело в том, что моя соседка по дому и приятельница работала в компьютерном диагностическом отделе Института имени Бурденко, где лежал отец Георгий. Она мне сообщила точный диагноз и обрисовала реальную картину и перспективы, добавив, правда, что бывают чудесные выздоровления или продление жизни. Как я теперь понимаю, всё зависело от того, выдержит ли (и сколько сеансов) отец Георгий химиотерапию. Он выдержал только три из десяти.

В последние месяцы я звонила отцу Георгию примерно два раза в неделю, очень боялась помешать, хотя он так радовался телефонным звонкам – ведь он был изолирован от своей обычной, чрезвычайно деятельной, жизни. Он казался бодрым, таким, как всегда. Но иногда у него прорывались болезненные нотки («Лежу, как бревно…»), и тогда становилось ясно, чего стоило ему так держаться.

Однажды, говоря с ним по телефону, я услышала в отдалении детские голоса. Выяснилось, что он на улице, куда его иногда вывозили в кресле-каталке. Я порадовалась, что он может дышать свежим воздухом. Он ответил: «Стараюсь жить нормальной жизнью». И действительно, когда он находился дома, а не в больнице, он пользовался компьютером, писал письма, читал то, что ему присылали. Все мы помним его обращения к прихожанам нашей церкви, которые вселяли в нас столько радости и надежды. Но и боли.

Отец Георгий по-прежнему не хотел говорить о себе, но входил в малейшие детали жизни окружающих, и как живо он на всё реагировал! Именно поэтому, как и раньше, во время телефонных разговоров я рассказывала о себе, своих проблемах. Теперь я удивляюсь этому – настолько мелкими мне кажутся некоторые темы разговоров, учитывая, что ему оставалось жить один-два месяца, но кто знал об этом… Наверное, оправданием мне служит вера в его выздоровление – несмотря ни на что…

В это время я уже работала над своей второй книгой. Я инстинктивно спешила – мне так хотелось, чтобы отец Георгий прочитал ее! Когда в одном из телефонных разговоров я сказала ему об этом и робко спросила, можно ли присылать текст по электронной почте, он, неожиданно для меня, согласился с большой радостью. (Думаю, что он страдал от бездеятельности и стремился любым способом, преодолевая болезнь, принимать участие в нашей жизни.)

Я успела прислать отцу Георгию половину – две главы (четвертую он знал в сокращенной версии по моему докладу). На вопрос, стоит ли продолжать, он ответил категорически: «Обязательно».

А 22 июня Светлана Лукьянова сообщила мне по телефону страшную весть. Я не помню, как я вынесла всё это. Чтобы присутствовать на прощании и на похоронах, мне пришлось просить кого-то из близких приехать на дачу, чтобы побыть с тяжело больным мужем.

Я думала, что теперь не смогу закончить свою книгу. Но потом поняла, что обязана это сделать: я же обещала отцу Георгию. То страшное лето я выдержала именно потому, что каждую свободную от ухода за мужем минуту я садилась за компьютер и писала, как бы продолжая беседу с отцом Георгием. Свою книгу я посвятила его памяти.

И еще раз – через полтора года после своей кончины – отец Георгий привел меня в церковь. К тому времени меня постигло еще одно горе: умер мой муж, Сергей Васильевич Тураев – бесконечно родной человек, с которым я прожила двадцать один год. Во время болезни мужа и в первое время после его смерти я была не в состоянии посещать церковь, хотя мне этого очень не хватало. Но однажды я увидела во сне отца Георгия, от которого буквально исходило сияние. Он взял меня за руку и привел в наш храм. Это было чудо, еще одно чудо, сопровождавшее мою жизнь в эти годы. Я вернулась в церковь, и это было для меня настоящей радостью и большой поддержкой.

Прошло тринадцать лет. Но кажется, что ничто не изменилось. По-прежнему отец Георгий присутствует в нашей жизни – «во сне и наяву», и кажется, что он, как добрый ангел, оберегает нас от бед. По-прежнему звучит его живое слово – в аудио– и видеозаписях, в изданиях его проповедей. По-прежнему сотни людей приходят в Иностранную библиотеку, но теперь не для того чтобы послушать его, а чтобы вспомнить о нем. А главное – по-прежнему он жив в сердцах многих-многих…

Я навеки благодарна Господу Богу за эту жизненную встречу. Думаю, что если бы «неслучайная случайность» не привела меня в храм Космы и Дамиана, к отцу Георгию, моя жизнь была бы другой.

2020 г.

Петр Чистяков

Отец, каким я его помню

Когда я стал собирать воспоминания об отце, меня поразило, что многие из тех, кто хорошо его знал, категорически отказывались писать. Свой отказ они обычно объясняли тем, что в воспоминаниях очень сложно передать многогранность его личности. «Я помню лишь отдельные эпизоды, я не могу претендовать на обобщение, это слишком большая ответственность…» – такие слова я слышал не раз.

Надо сказать, что и я долгое время не решался перенести на бумагу собственные воспоминания об отце – мне казалось, что нужно говорить исключительно об общественно значимой стороне его жизни.

В первом издании подборки воспоминаний я опубликовал свое интервью, данное «Правмиру» в июне 2017 года. Но сейчас я ощутил, что готов рассказать как раз о тех самых мелочах и деталях, о которых многие почему-то умалчивают – меж тем, они уникальны, драгоценны и прекрасны – и именно из них складывается причудливая мозаика памяти…

* * *

С самого раннего детства я помню отца в окружении книг и рукописей. Это особый мир, в который он погружается надолго. Пишет статьи, переводит Плутарха, комментирует Тита Ливия… Совсем недавно издательство «АСТ» выпустило объемистый том «Истории Рима от основания города», где, в том числе, отцовские комментарии – и я сразу вспомнил, как отец, закрывшись в своем ясеневском кабинете, работал среди множества книг над этим комментарием. Отец всегда требовал тишины – его отвлекал и сбивал малейший шум – поэтому я старался его не беспокоить. Но, надо сказать, что иной раз отец позволял мне прикоснуться к этому загадочному и заманчивому миру: помнится, идем мы с ним по улице, мне лет семь или восемь – и он вдруг начинает читать на память какой-нибудь латинский или греческий отрывок. А потом спрашивает: что это за язык? Я обычно угадывал – и чувствовалось, что отец был доволен.

* * *

В нем поражало потрясающее чувство языка, позволявшее и метко сострить, и увидеть каламбур или курьез там, где многие не заметят ничего. Однажды к нам на дачу в Отдых приехал мой кузен, гордый свежей стрижкой, и, говоря о парикмахерской, в которой он побывал, произнес: «Вот там меня постригали». Конечно, отец не мог мимо этого пройти. Тонко улыбнувшись, он сказал: «Если бы ты был монахом, то ты мог бы сказать: “Меня постригали в Троице-Сергиевой Лавре”.

Но в парикмахерской тебя стригли!»

* * *

Отец неизменно замечал разнообразные курьезные оговорки – и с радостью делился рассмешившими его перлами. Однажды, вернувшись домой, он рассказал, как в детскую больницу, где он служил, привезли змей – показать детям. Дело было зимой, было очень холодно, змеи замерзли и были вялые, и их решили положить в теплое помещение – отогреться. Подходящим теплым помещением оказалась церковь. Дежурившая там дама в панике бросилась звонить отцу: «Батюшка!!! Тут принесли каких-то змей!!! Внесли их в церковь и положили на стол, где режут антиминс!!!». Разумеется, она имела в виду антидор…

* * *

Однажды мы с отцом поехали в Бронницы. Было это в моем раннем детстве – в начале восьмидесятых годов. Зашли пообедать в столовую, находившуюся неподалеку от собора. «Где у вас приборы?» – спросил отец у девушки, стоявшей за кассой. «А приборов у нас нет» – ответила она. Отец был поражен. «Неужели вилок и ложек нет?» – «Вилки и ложки есть» – ответила девушка, не знавшая, что означенные инструменты называют приборами…

* * *

Как известно, смерть Брежнева и приход к власти Андропова породили множество политических анекдотов. Одна из острот на эту тему принадлежит отцу. Хорошо помню, как однажды он, улыбаясь, произнес: «При Брежневе считали, что предок человека – брежневопитек, а при Андропове – питеканДроп».

* * *

Среди отцовских стихов есть иронические – это, к слову, сближает его с Владимиром Сергеевичем Соловьёвым, которого отец очень любил и ценил. Есть у отца и две басни – ныне они опубликованы, но читатель, по-видимому, теряется в догадках относительно контекста. Хочется рассказать о том, как появились эти стихи – благо я был очевидцем их создания.

«Мышь в травмпункте» – это рассказ о нашей дачной соседке, безумно боявшейся мышей и постоянно ставившей мышеловки – но не решавшейся извлекать оттуда попавшихся грызунов. Ее просьбы о помощи в мышиной ловле были известны всем соседям – поэтому-то отец и облек эту историю в стихотворную форму. А басня о коте, которого монахи прозвали архимандритом – это память о нашем с отцом визите в Бобренев монастырь в 1995 году, в дождливый августовский день. Мы заехали туда по дороге в Зарайск, навестить отцовских друзей – игумена Игнатия (Крекшина) и иеромонаха Амвросия (Тимрота). Тогда в монастыре жил черный кот Шамсик – и о нем нам в шутку сказали: «Это наш архимандрит». В те годы в Бобренев монастырь часто приезжал митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий – и я в разговоре с отцом стал фантазировать о том, как во время очередного визита митрополит узнбет о коте и попросит ни в коем случае не называть его митрополитом… Отцу эта идея понравилась – и в скором времени появилась басня.

* * *

После обедни в престольный праздник духовенство, собравшись за столом, естественно, предается беседе. На подмосковных приходах иной раз настоятель или кто-нибудь из гостей-соседей делится с сотрапезниками воспоминаниями о том, как его приход посещал митрополит Ювеналий. Отец называл такие разговоры «потолковать о Ювенале»…

* * *

В свое время отец рассказывал мне о священниках, которые всецело были на стороне «непоминающих», но не решались открыто перейти в оппозицию митрополиту Сергию (Страгородскому). Поэтому Сергия они все-таки поминали, но своеобразно: либо тихо и крайне неразборчиво, так что не слышно было, кого, собственно, поминают, либо с глумливыми интонациями или ернической мимикой. Увы, я тогда не спросил, откуда он об этом узнал: в литературе я ничего подобного не встречал и подозреваю, что ему это мог рассказывать кто-то из священников старшего поколения.

* * *

В конце восьмидесятых годов отец довольно активно сотрудничал с Фондом культуры, председателем правления которого был Дмитрий Сергеевич Лихачёв. А в середине девяностых отец побывал у Лихачёва в Санкт-Петербурге, и оказалось, что Дмитрий Сергеевич читал отцовские статьи в «Русской мысли» и был уверен, что их автор – старый священник из эмигрантов, возможно, даже заставший дореволюционную Россию. И он был несказанно удивлен, узнав, что отец Георгий Чистяков, пишущий статьи в «Русской мысли» и Георгий Петрович Чистяков, молодой ученый-античник, которого он знал по Фонду культуры – это один и тот же человек.

* * *

В связи с Фондом культуры мне вспомнился еще один замечательный эпизод. Лето 1989 или 1990 года (точно не помню), теплый и солнечный день. Мы с отцом приехали из Отдыха в Москву: летом мы обычно живем на даче, поэтому в детстве летняя Москва была для меня немного непривычной. Вечером того дня нужно было встретить на Белорусском вокзале моих дядю и тетю – они возвращались из Парижа. Но тут у отца возникли дела: нужно было зайти в Фонд культуры и подписать дипломы – их на следующий день должны были вручать школьникам, учившимся у отца латыни. «Не переживай, это буквально на пять минут», – сказал мне отец, когда мы входили в здание Фонда культуры, находившееся на Пречистенском бульваре. Мы собирались потом покататься по Москве-реке на речном трамвайчике, поэтому задерживаться не хотелось.

Отец взял в руки стопку дипломов… и изменился в лице: в латинском девизе, гордо красовавшемся вверху, была опечатка. Да еще какая! Слово «spiritus» превратилось в «spirtus»…

Отец страшно разозлился и сказал, что он не может допустить, чтобы дети получили такие дипломы. Схватив со стола замазку (ими тогда, в эпоху машинописи, пользовались постоянно), он стал исправлять «spirtus» на «spiritus». При этом, разумеется, он объяснил мне значение слова «spiritus» (дух) и сострил, что ошибка в написании этого слова может напомнить о винных парах.

Исправление, естественно, заняло довольно много времени; отец сетовал, что не везде получилось красиво, – но все дипломы были приведены в должный вид. А потом мы даже успели покататься по реке, благо пристань была совсем рядом. А когда мы подходили к Белорусскому вокзалу, отец заговорщически улыбнулся и сказал: «Давай, когда они приедут, я заговорю с ними по-французски, а ты тихо скажешь, что я сошел с ума и забыл русский язык». Надо сказать, что я очень воодушевился идеей этого розыгрыша и был весьма расстроен, когда по прибытии поезда отец не стал воплощать в жизнь свой замысел…

* * *

Коль скоро мы затронули алкогольную тему, не побоюсь сказать, что для отца тема эта была весьма болезненной. Он, как это ни удивительно, боялся, что его обвинят в пьянстве – хотя для такого обвинения не было ни малейшего повода. С чем же связана эта боязнь? С тем, что он, будучи священником, постоянно сталкивался с негативными последствиями служения Бахусу? Или, может быть, с тем, что немало его собратьев любили бороться с «зеленым змием» путем полного его уничтожения? Загадочно – но эта абсолютно иррациональная боязнь преследовала отца на протяжении многих лет. При этом он частенько изрекал иронические суждения на эту тему. Мне вспоминается Татьянин день – именины нашей тетушки. Отец, как выпускник Московского университета, неизменно служил в тот день либо в Успенском соборе Кремля, либо в университетской Татьянинской церкви.

И вот, он приходит, точнее, буквально вбегает в квартиру тети Тани – и прямо с порога бросается к одному из гостей, историку музыки и знатоку консерваторского быта былых времен, с вопросом: «Много ли пили профессора Московской консерватории?» Утвердительный ответ его очень порадовал.

* * *

Отцовская ирония по поводу спиртного иной раз приобретала форму шокирующего, но весьма поучительного нарратива. Помнится, в середине девяностых отец получил по гранту тысячу долларов – тогда это была весьма солидная сумма. Он сказал, что спрячет их в одну из книг – и напишет записку по латыни с указанием на эту книгу. «Вот я представляю себе такую картину, – злорадно сказал отец, – я лежу парализованный, ты безуспешно роешься в словарях и грамматиках, а из кухни тебе кричат собутыльники: “Давай скорее, выпить хочется!”»… Я был страшно возмущен – и, надо сказать, не скрыл от отца своего гнева – но потом понял, что он одной фразой предостерег меня сразу от нескольких опасностей: от невежества, пьянства и плохой компании…

* * *

Ирония вообще была для отца несказанно ценна. Сейчас я думаю, что у этого много причин: и опыт жизни в советские времена, когда от многих вещей можно было спастись, лишь вдоволь над ними посмеявшись, и острое чувство языка, позволяющее увидеть курьез там, где многие его не заметят. Я учился, кажется, во втором классе, надвигался очередной советский праздник (кажется, Первомай), и нам задали учить стихи – очень советские, идеологизированные до невозможности. Мне досталось стихотворение про Красную площадь. Благодаря отцу я не испытывал по поводу советской власти никаких иллюзий, поэтому и к стихам этим отнесся соответственно. «Смотри, какие стихи мне придется выучить!» – сказал я отцу, когда вечером он пришел домой. Отец внимательно прочел это стихотворение. «Да, стихи выдающиеся, – сказал он, – но их можно улучшить». С этими словами он ушел к себе в кабинет и через полчаса вышел оттуда, заговорщически улыбаясь. Он сделал интерполяцию – написал еще две строфы. Думаю, что читатель без труда сможет их угадать:

Какие бури прогремели,

Какие вихри пронеслись,

Но у Кремля синеют ели,

Всё так же звезды смотрят ввысь.

Всё так же звон высокий льется,

И от него земля светла,

Как будто не часы, а солнце

Победно бьет в колокола.

Всё так же башни розовеют

И, думу думая, молчат,

И караул у Мавзолея —

Горят штыки как два луча.

Здесь Сталин спит в своей могиле

И Брежневу поставлен бюст.

Черненко здесь похоронили

И приземлился храбрый Руст.

Здесь, на трибуне Мавзолея

Стоял, как дряхлый шимпанзе,

Товарищ Брежнев, а правее —

Товарищ Суслов в картузе.

Приди сюда, где ветры мчатся,

И ты увидишь даль веков

И ты услышишь на брусчатке

Шаги пяти материков.

Ты здесь постой хотя б немного,

Послушай, как перед тобой

Всё дышит вечностью высокой,

Всё дышит вечностью живой.

Обновленный вариант этого стихотворения мне очень понравился, и я мгновенно выучил стихи вместе с добавленными строфами – ведь «из песни слова не выкинешь». Но тут я всерьез испугался: вдруг и на празднике я прочту его в полном варианте? Что тогда будет? Меня спасла случайность: на генеральной репетиции я стал сильно заикаться и меня «сняли с дистанции», чему я был несказанно рад. А отец потом говорил: «Все-таки жаль! Представляешь, какой грандиозный скандал разразился бы!»

* * *

Мне вспоминается 19 августа 1991 года. В то утро мама разбудила меня со словами, что произошел государственный переворот и что неизвестно, чту будет дальше. Весь день мы вслушивались в радиоприемник, стараясь не упустить ни слова, а ближе к вечеру приехал отец. Он предложил мне проехаться на велосипедах – и по дороге пересказал мне свои ощущения, абсолютно ничего не скрывая. В то время мне было одиннадцать лет – но отец говорил со мной как со взрослым. Он сказал, что не удивится, если его арестуют, потому что он уже засветился как либерал и антисоветчик – и, как ни удивительно, я воспринял его слова как должное, довольно мужественно… Мы ехали через Хрипанское поле – в то время оно еще не было застроено – а когда проезжали через деревню Хрипань, увидели, что довольно обшарпанный лозунг над входом в сельский клуб был заботливо подновлен… А потом стал накрапывать дождь – и мы спрятались под большой старой елью… Но дождь довольно быстро прекратился и мы двинулись дальше.

Потом мы не раз размышляли о том, что это был sui generis знак – указание на то, что вся история с путчем закончится столь же быстро, как этот дождь. И впрямь – в 20-х числах августа, уже после провала путча, мы с отцом поехали в Егорьевск и очень радовались, увидев из электрички, что над зданием Раменской администрации развивается бело-сине-красный флаг. А еще через несколько дней мы вновь поехали через Хрипань – и что же? Лозунг на клубе, подновленный за несколько дней до того, был закрашен… Ну что тут сказать? В точности по анекдоту: «Были ли у вас колебания при проведении линии партии?» – «Колебался вместе с линией»… А тем маршрутом, что сложился у нас в тот августовский вечер, мы потом ездили часто – он оказался исключительно удобен для вечерних поездок, когда времени мало, а покататься хочется. И назвали его – Хрипанское кольцо.

* * *

В тот августовский вечер отец говорил со мной предельно прямо – и, надо сказать, что это был далеко не первый наш разговор о политике. Задолго до того отец уже рассказывал мне о глубокой неправде советской идеологической системы. Говорил он мне и о том, сколь критично относился к официозу мой дед – Петр Георгиевич Чистяков. Он, к слову, будучи членом партии, смотрел на советскую власть без иллюзий. Мне вспоминается один из таких рассказов.

Между повседневной формой Военно-воздушных сил и формой КГБ есть некоторое сходство. Их сближает цвет петличек, просветов на погонах, околыша на фуражке и канта на брюках (именно о брюках и пойдет речь далее). Однажды мой дед, полковник ВВС и профессор Военно-воздушной инженерной академии им. Н.Е.Жуковского, будучи в штатском, зашел вместе с моим отцом в ателье. Было это в семидесятые годы. Он хотел несколько ушить форменные брюки или, быть может, проделать какую-то другую, сходную процедуру, совсем не сложную, как ему казалось, но мастер сказала, что такую работу они не делают. «Плохая у вас контора!» – в сердцах сказал дед. «Да уж получше, чем ваше КГБ!» – с нескрываемым презрением ответила ему его собеседница (а ведь в те годы КГБ нередко называли именно «конторой»). «Мы не знали, что делать, – рассказывал отец, – обидеться на то, что нас приняли за кагебешников, или порадоваться столь адекватной реакции на это ведомство!»

* * *

Удивительно – но я хорошо помню тот день, когда я впервые услышал о Николае Степановиче Гумилёве. Это было, наверно, в 1986 году: к нам в гости пришел мой дядюшка – отцовский кузен, и они с отцом, как обычно бывало, завели долгий разговор, сидя у отца в кабинете – так он в те годы называл угол большой комнаты, где стоял его письменный стол и книжные стеллажи. Я играл рядом и, конечно, приставал к ним со всякими вопросами. «Петя, не мешай! – сказал отец. – Мы смотрим Гумилёва». Фамилию эту я запомнил сразу – и тут же увидел в руках у отца фотографию коротко стриженого молодого человека с дымящейся сигаретой в руке. Вскоре после того я увидел этот портрет, уже в рамке, висящим у отца в кабинете.

Через пару лет я стал заниматься живописью у Александры Борисовны Бер, жившей по соседству с нами в Ясеневе. Занятия эти были несказанно хороши: помимо рисования, Александра Борисовна всегда читала нам вслух и рассказывала интереснейшие вещи. Буквально на одном из первых занятий она предложила нам выучить «Капитанов» Гумилёва – и тут же сказала мне: «Это ведь любимый поэт твоего отца». Я попросил у отца книгу – и он дал мне маленькую брошюру избранных стихов Гумилёва – приложение к «Огоньку». Я открыл ее – и тут же прочитал все стихи, что были там напечатаны. «Капитанов» мгновенно выучил, а потом сами собой стали запоминаться и другие его стихи… И с тех пор я с ними не расстаюсь. Конечно, книга не всегда под рукой, но их ведь – не все, конечно, но многие – вполне можно хранить в памяти…

А отец говорил, что ему в те годы было странно видеть стихи Гумилёва напечатанными: он привык читать их в самиздатских машинописных сборниках или рукописных тетрадях… Что-то переписывал он сам или его друзья – совсем недавно старый отцовский друг и мой крестный, протоиерей Федор Веревкин, вспоминал, как в юности переписывал стихи Гумилёва, сидя в читальном зале Ленинки. Там же стихи этого замечательного поэта переписывала в общие тетради и Елена Александровна Яновская, с которой отец очень дружил, – и эти тетради, как и другие ее бумаги, после ее смерти хранились у нас дома. Целы они и ныне…

А потом я постепенно стал узнавать, что многие дорогие мне люди тоже очень любят стихи этого замечательного поэта. И это всегда удивительно прекрасно, это как пароль, позволяющий безошибочно узнать своего. «Любишь Гумилёва?» – «Да, очень люблю»…

* * *

Отец с детства любил нашу дачу в Отдыхе. Любил там работать – в Отдыхе всегда тихо и спокойно, любил велосипедные поездки по окрестностям (они заслуживают отдельного рассказа), любил гулять по поселку – иной раз поздним вечером или ночью. Во время таких прогулок можно было вести неспешный разговор. В Отдыхе у отца было еще одно увлечение: альпийская горка, собственноручно сооруженная им из камней, найденных на соседнем поле. Ныне оно застроено домами, а во времена моего детства его ежегодно распахивали и на нем попадались камни – иногда очень большие. Мы частенько туда наведывались: отец брал тачку, и мы отправлялись за камнями. В те годы альпийские горки еще не вошли в моду, поэтому прохожие обычно с удивлением смотрели на интеллигентного человека профессорского вида, катившего тачку с камнями. Иной раз отца спрашивали, для чего ему нужны камни. А однажды он нашел большой камень, лежавший возле проходящей через поле дороги, под насыпью. Отец с большим трудом вкатывал камень на насыпь, а я стоял наверху, у дороги (опасаясь за меня, он категорически запретил мне помогать ему) и слышал, как проходившие мимо люди, взглянув на отца, вспомнили миф о Сизифе. Когда отец вкатил камень наверх, я рассказал ему об этом. Он очень смеялся – и, конечно, камень этот стал именоваться Сизифом.

А потом, уже в начале 1990-х, Хрипанское поле стали застраивать. Мы продолжали наши вылазки за камнями – и однажды нашли большой черный отполированный камень. От него был отколот кусок – судя по всему, камень свалился с грузовика, не доехав до места назначения. Отец решил тоже поставить его на горку – в виде эдакого курьеза. И название ему он придумал самое что ни на есть курьезное – «могила неизвестного гэкачеписта». Когда неподалеку от нас поселился известный коммунист Илюхин, отец стал шутить, что ему можно будет заходить к нам на участок лишь раз в году – 19 августа, в годовщину путча, чтобы возложить венок к этому мемориалу…

* * *

В Отдыхе, как, собственно, и повсюду в России, многие улицы носят советские названия. Неподалеку от нашей дачи находится Коммунистическая улица – по ней мы всегда ходили в Ильинку. Отец как-то сказал, что переименовать ее будет гораздо проще, чем остальные: можно назвать ее «Антикоммунистическая»…

Отец постоянно придумывал разные собственные топонимы: вспоминается, как в дни путча он ехал в Отдых, шел от станции, а в одном из домов было включено радио, и в этот момент в новостях сообщили о самоубийстве маршала Ахромеева. С тех пор это место получило у нас название «площадь маршала Ахромеева». Дома это название звучало постоянно – скажем, звонит мне отец по дороге домой и спрашивает: «Встретишь меня? Я на площади маршала Ахромеева». Эту традицию, заложенную отцом, я поддерживаю: иной раз вдруг сочиняю разные собственные топонимы…

* * *

«Настоящей страстью моего отца был велосипед. Мы уезжали с ним километров за тридцать и во время этих поездок, не пытаясь развивать какую-то особенную скорость, разговаривали часами. De omni re scibili – “обо всём, что дано нам знать”. Так говорил Пико делла Мирандола.

О чем только мы не беседовали во время этих прогулок! И сейчас, когда проезжаешь по местам, где мы тогда бывали вместе с ним, именно в связи с конкретными пейзажами и даже в связи с поворотами дороги, неожиданно выплывают из памяти подробности наших разговоров, иногда – мельчайшие…»[514]

Отец говорит о своем отце и моем деде – Петре Георгиевиче Чистякове, но я с полной ответственностью могу повторить это слово в слово, вспоминая об отце. Мы точно так же любили ездить на велосипедах, тоже уезжали далеко и всегда разговаривали. Разговоры эти были разными – и серьезными, и шутливыми, но неизменно теплыми. Иной раз отец начинал размышлять вслух – а потом, спустя несколько дней, я включал радио, чтобы послушать его очередную беседу, и понимал, что обдумывать ее он начал во время нашей поездки.

* * *

Однажды отец рассказал, что ему приснился сон: мы с ним едем на велосипедах где-то в окрестностях Раменского, заблудились и спрашиваем дорогу у встретившейся нам женщины, – а она объясняет, что нам надо проехать мимо дачи патриарха Сергия – чему мы, конечно, удивляемся. Едем в указанном направлении – и вдруг перед нами возникает маленький европейский городок – как будто итальянский: дома с остроконечными крышами, маленькие кафе со столиками на улицах, магазинчики… Вот так, совершенно неожиданно. Такой городок в миниатюре – всего несколько домов.

Прошло несколько дней. «Давай попробуем найти это место», – сказал отец. Мы с ним сели на велосипеды и отправились в окрестности Раменского, в те места, где, как казалось, должна находиться дача патриарха Сергия и этот загадочный городок. Едем – и вдруг впереди показываются какие-то дома за забором, окруженные высокими раскидистыми деревьями. Отец был удивлен: он сказал, что это место и приснилось ему как дача патриарха Сергия. Как выяснилось, это был санаторий «Раменское».

Едем дальше – и вдруг отец восклицает: «Смотри, смотри! Вот он!» Он увидел приснившийся ему городок: перед нами было несколько заброшенных кирпичных зданий с небольшими остроконечными башенками. Потом выяснилось, что это – остатки разрушенной усадьбы, кажется, хозяйственные постройки.

Загадочная история! Мы потом часто ее вспоминали. Что же это было? Может быть, отец видел эти места в детстве, поэтому они ему и приснились в таком диковинном виде? Но, возможно, есть и другие объяснения…

* * *

Помнится, как-то мы с отцом решили прокатиться на велосипедах в окрестностях Отдыха. Было это году в 1997 или 1998-м. Мы доехали до Раменского и зашли в книжный магазин посмотреть, что там продается. И вдруг, среди довольно заурядной литературы, главным образом, детективов и любовных романов, обнаружился… двухтомник Павсания – «Описание Эллады», только что выпущенный издательством «Алетейя». Отец очень оживился: ведь Павсанию была посвящена его кандидатская диссертация. В то время, когда он писал диссертацию, еще не было изданий недавнего времени, он пользовался дореволюционными. Он стал с интересом листать эти тома, находить знакомые места, сразу же увидел ссылки на свою работу… И, конечно, он тут же купил эти книги. Теперь я, бросая взгляд на этот двухтомник, стоящий на книжной полке, вспоминаю ту поездку и искреннюю радость отца от неожиданной встречи с одним из любимых античных авторов.

В Международном благотворительном фонде имени А.Меня.

Рига, 1997 год

* * *

В конце 1980-х годов ныне, увы, уже покойный Николай Васильевич Карлов, ректор московского Физико-технического института, задумал гениальное и смелое преобразование: надоевшие хуже горькой редьки дисциплины «соцэка» (история КПСС, политэкономия, истмат и диамат, которых, как говорилось в известном анекдоте, никто не знает, но все делают вид, что знают) были заменены на лекции по истории культуры и истории философии. Читать эти лекции Карлов предложил моему отцу и еще нескольким молодым преподавателям. А спустя некоторое время на Физтехе была открыта кафедра истории культуры, и отец стал ее заведующим.

Эти лекции отец впоследствии вспоминал очень тепло: ему досталась благодарная и очень заинтересованная аудитория. Большие лекционные залы неизменно были полны, а многочисленные слушатели всегда задавали массу вопросов, что отца очень радовало: он привык к студентам-филологам, которые, как он говорил, услышав имя незнакомого им поэта или писателя, ни за что не признались бы, что они его не знают; поэтому-то и вопросы они задавать не любят. А «физтехи» были свободны от этих комплексов и всегда спрашивали о многом, задавали вопросы с неподдельным интересом. Общение с ними всегда продолжалось и после лекции: благодарные слушатели целой толпой провожали отца на электричку, продолжая задавать волновавшие их вопросы…

Отец читал лекции и на ФАЛТе (факультете аэромеханики и летательной техники) – факультете Физтеха, находящемся в Жуковском. Со своими слушателями из Жуковского отец быстро подружился, и они стали бывать у нас на даче в Отдыхе – благо дойти до нее из Жуковского можно пешком. Было это в конце 1980-х и самом начале 1990-х; мобильных телефонов, разумеется, не было и в помине, поэтому наши гости всегда появлялись неожиданно – и в этой спонтанности была особая прелесть, ныне, увы, утерянная. На террасе накрывали стол и начиналось долгое чаепитие с потрясающими разговорами – и это не был отцовский монолог: его слушатели, как и в аудитории, задавали множество вопросов, спорили, высказывались… Как же я жалею, что никому в голову не пришло записать эти дивные беседы на диктофон! Но в памяти неизменно сохраняется эта картина: терраса, окруженная кустами жасмина, множество гостей, живой разговор…

* * *

Летом 1988 года отец впервые побывал в Париже. Он был там довольно долго – весь август – и та поездка произвела на него колоссальное впечатление. Это был его первый выезд за границу и впоследствии он рассказывал, что был уверен, что этот визит станет последним – что его выпустили из СССР по ошибке и больше никогда ему это не будет позволено. Поэтому он старался успеть как можно больше: и побывать всюду, где хотелось, и поговорить с разными интересными собеседниками, и привезти как можно больше книг – тех книг, достать которые в Москве в то время было просто невозможно. Незадолго до той поездки несколько смягчились правила ввоза в СССР книг, изданных за границей – помнится, тогда появилась странная формулировка: позволялось ввезти «одну Библию и одно Евангелие». Прекрасно понимая, что отец привез множество самых разных религиозных книг, я спросил его: «Как тебе это удалось?» В ответ он, улыбнувшись, сказал: «Ну, я просто на всякий случай обернул бумагой книги с крестом на обложке»…

Любовь к Парижу возникла у отца задолго до той поездки: помнится, однажды у нас дома собрались его студенты, он показывал слайды с видами Парижа и так живо и подробно всё комментировал, что возникло впечатление, будто он недавно вернулся оттуда. «Георгий Петрович, а когда вы в последний раз были в Париже?» – спросил его один из слушателей. «Я там не был ни разу» – ответил отец. Он стал знатоком Парижа задолго до того, как оказался там впервые…

* * *

Мне вспоминается рассказ отца о том, как он, побывав в Лувре, впервые увидел Венеру Милосскую. «В первую секунду у меня мелькнула мысль: зачем на статую набросили мокрую тряпку?» – рассказывал отец. Ему довелось в полной мере ощутить, сколь велико было мастерство неизвестного нам античного скульптора…

Будучи в Лувре, я не смог испытать аналогичное ощущение: возле Венеры Милосской стояла огромная толпа и это, увы, мешало восприятию. Но буквально через несколько минут мне неожиданно довелось пережить такое же чувство возле «Прекрасной Ферроньеры» Леонардо да Винчи: в первый момент мне показалось, что холст меньше рамы и промежуток между ним и нижней частью рамы закрыт доской – но тут же я осознал, что это, конечно, не так: просто Леонардо столь мастерски изобразил деревянный подоконник…

* * *

Отец очень любил Notre-Dame. «Notre-Dame de Paris. Впечатление трудно описать словами» – так он написал в дневнике о своем первом визите в Notre-Dame. Сущая правда! Иначе и не скажешь… А впоследствии, уже бывая в Париже регулярно, он однажды с улыбкой сказал, что полностью разделяет мнение Генриха IV: «Париж стоит обедни» – стоит поехать в Париж для того, чтобы пойти на мессу в Notre-Dame…

* * *

В свой первый визит в Париж отец очень полюбил церковь Sacré-Cæur. Он жил в тот приезд неподалеку, на Монмартре – и постоянно бывал в этой замечательной церкви. Вернувшись, он много рассказывал мне о ней, показывал фотографии – и однажды сказал, что когда я приеду в Париж, я сразу же должен буду пойти в Sacré-Cæur – в память о нем. Чувствовалось, что отец уверен в том, что я впервые окажусь в Париже уже после его смерти – и, увы, так оно и вышло. И, действительно – первое, что мы увидели в Париже, была именно Sacré-Cæur – из аэропорта мы добирались на метро и сразу же, как поезд выехал из туннеля на поверхность, открылся вид на Монмартр и эту ослепительно белую церковь…

А еще с Sacrй-Cњur связано одно мое детское воспоминание. В пору моего раннего детства мы с родителями часто бывали у Елены Александровны Яновской (отец упоминает ее в своих эссе и в дневнике). Елена Александровна жила на Арбате, в Большом Власьевском переулке, и мы обычно шли к ней от метро по Сивцеву Вражку. Как-то мы пришли к Елене Александровне в то время, когда у нее гостила ее давняя подруга из Парижа – Жинет Мелен-Фокон. Разговор, естественно, зашел о Париже, говорили о многом, и, конечно, многократно упоминали Sacré-Cæur. А я, как это бывает с детьми, всё на свете перепутал: в Сивцевом Вражке есть сталинский дом с башенкой, увенчанной куполом – я решил, что это и есть Sacré-Cæur и в следующий раз по дороге к Елене Александровне спросил у родителей: «А мы пойдем мимо Sacré-Cæur?» Они рассмеялись, и отец сказал: «Нет, ты перепутал – Sacré-Cæur в Париже». В тот момент я испытал жгучую обиду: Sacrй-Cњur в Париже – значит, я ее никогда не увижу!

Вот что такое советское время! В ту пору мне было года четыре, не больше (Елена Александровна умерла осенью 1985 года, когда мне исполнилось пять лет), но я уже хорошо понимал, что такое «железный занавес» и осознавал, что у советского человека нет шансов увидеть заграничные достопримечательности…

* * *

Вернувшись из Парижа, отец постоянно вспоминал этот дивный город. В один прекрасный момент он, шутя, стал изображать француза, волей судьбы оказавшегося в России и очень тоскующего по родине. Рассказывая о Париже, он неизменно ностальгически произносил: «У нас там…»

Надо сказать, что шутки имеют обыкновение сбываться: однажды, уже много лет спустя, отец, вернувшись с приема во французском посольстве, с восторгом рассказал услышанную там легенду: отец Георгий так хорошо говорит по-французски, потому что его мама – француженка…

* * *

Вскоре после возвращения из Парижа отец шел по коридору ИнЯза, держа в руках металлическую коробку с чаем – он привез ее в подарок коллеге. Нынче такой чай можно купить в любом магазине, а в конце 1980-х это была редкость. Такая диковинка, конечно, не могла остаться без внимания – и дама, шедшая навстречу отцу по коридору, бросилась к нему с возгласом: «Где вы это купили?!» – «У метро». – «У какого метро? У нашего?» – «Jules Joffrin», – невозмутимо ответил отец…

* * *

Летом 1988 года отец всерьез опасался, что больше никогда не попадет в Париж. Слава Богу, эти опасения не сбылись, и в девяностые годы он стал бывать в Париже регулярно. Второй раз он поехал туда в 1992 году – тогда он остановился в Медоне, у отцов-иезуитов, с которыми очень дружил.

Дружба с отцами из Медона была для него несказанно важна. И отец Рене Маришаль, и отец Франсуа Эве, и отец Жан Кальвез, бывая в Москве, всегда приходили к нам в Ясенево. После обеда, за которым неизменно велись интереснейшие разговоры, они уходили к отцу в кабинет и долго разговаривали с глазу на глаз. А я знал отцов-иезуитов как умнейших и дружелюбнейших людей, прекрасно говоривших по-русски и любивших удивить собеседника блестящим владением русскими поговорками и фразеологизмами, как правило, неизвестными иностранцам. И я очень удивился, когда прочитал в школьном учебнике по истории крайне отрицательный отзыв об иезуитах. Я показал это место учебника отцу – а он рассмеялся и предложил мне взять слово на уроке истории и рассказать о своем опыте общения с иезуитами. А однажды он позвал меня к себе в кабинет и продекламировал начало известной поэмы Некрасова, изменив при этом имя героя:

Раз у отца, в кабинете,

Петя портрет увидал,

Изображен на портрете

Был молодой генерал.

И добавил: «Имеется в виду генерал ордена иезуитов». Над отцовским письменным столом и впрямь висел портрет Игнатия Лойолы…

* * *

Удивительно – но о том, что отец собирается принять сан, я узнал буквально накануне его диаконского рукоположения. Я знал, что он регулярно бывает на богослужениях в Космодамианской церкви, знал, что отец Александр Борисов разрешает ему проповедовать, – но мне как-то в голову не приходило, что он может стать священником. Мне было тогда двенадцать лет – и, судя по всему, мне представлялось, что в жизни отца вряд ли возможны какие-то серьезные перемены – он казался мне полностью сложившимся человеком.

Зимним декабрьским вечером я вернулся домой от Александры Борисовны Бер – я учился у нее живописи. Вскоре пришел, а, вернее, буквально прибежал отец с большим чемоданом – он вместе с мамой встречал на вокзале ее подругу. Отец сказал, что очень торопится и поэтому пошел вперед, быстрее, чем они. Я ушел к себе, но через несколько минут отец позвал меня в большую комнату. Стоя перед шкафом с зеркальной дверцей, он достал из пакета, который держал в руках, подрясник.

«Знаешь, что это такое?» – спросил отец. «Подрясник» – несколько растерянно ответил я. Не говоря ни слова, отец надел его – и удивительное дело! Возникло впечатление, будто он всегда его носил – столь органично он смотрелся в духовной одежде. В тот момент мне всё стало понятно без лишних слов – и, не скрою, я был очень растерян, на глаза навернулись слёзы. Отец явно не ожидал такой реакции – и стал меня утешать, сказал, что в этом нет ничего страшного, что не надо переживать… И уехал в церковь, на вечернюю службу. А вечером, за чаем, отец стал говорить о грядущих переменах в его жизни и сказал: «Наташа возвращается в свое сословие». Действительно, ведь мама из духовных – ее дед, священник Митрофан Петровский, служил в Саратовской, а затем в Воронежской епархии и был расстрелян в 1938 году, во время «большого террора»… А тесть отца Митрофана – священник Василий Смирнов – был потомком тверского священнического рода, а сам служил сначала в Самарской, а потом в Саратовской епархии.

О том, что его жена происходит из духовных, отец упомянул в своем прошении о рукоположении.

На следующий день, 7 декабря 1992 года, патриарх Алексий II рукоположил отца во диакона в Ризоположенской церкви на Шаболовке. Эта церковь была отцу очень дорога: в начале восьмидесятых он часто бывал там на богослужениях. На хиротонию я не пошел – как-то постеснялся – и нынче, конечно, жалею об этом. Но, видимо, в то время я не мог иначе поступить…

* * *

Отец задумывался о священстве еще в юношеские годы. Будучи скромным человеком, он мало и неохотно рассказывал о своем духовном пути, поэтому о многих важных для него встречах и разговорах мне доводилось узнавать совершенно случайно. Как-то отец упомянул, что отец Александр Мень, с которым он познакомился в Отдыхе, во время прогулки по окрестностям сказал ему: «Сначала вы станете профессором, а потом напишете прошение о рукоположении». Однажды в проповеди он сказал, что в свое время его посвятил в чтеца митрополит Никодим (Ротов) – но, увы, нет никаких подробностей: неизвестно, как он оказался у митрополита, о чем они говорили, как именно возникла эта мысль… Было это, судя по всему, в середине семидесятых. А в начале восьмидесятых отец, будучи в Риге, побывал у митрополита Леонида (Полякова) – и митрополит сказал, что готов рукоположить его тайно. Отец отказался – но, надо сказать, сама идея тайного служения была ему близка и мысли о катакомбах посещали его и в более поздние годы…

* * *

Отец никогда не учил вере и церковности нарочито. Уже став взрослым, я понял, что он очень боялся, что навязчивое религиозное воспитание может отпугнуть ребенка от веры и религии.

Он знал много случаев, когда ребенка водили на службу каждое воскресенье, – но как только он подрастал и получал возможность самостоятельно принимать решения, он бросал хождение в церковь, так и не ставшее для него внутренней потребностью. Отец этого очень боялся. Поэтому никакого нарочитого религиозного воспитания дома никогда не было. Он брал меня на службы, но делал это изредка. Еще до его рукоположения мы с ним иногда ходили на всенощную в ясеневскую Петропавловскую церковь. После этих служб мне очень не хотелось сразу возвращаться в городскую суету, я говорил об этом отцу – и мы с ним шли гулять в лес, благо церковь эта стоит на краю Битцевского парка. Во время этих вечерних прогулок присутствие Бога ощущалось не меньше, чем на службе – а то и сильнее…

Какие-то вещи отец делал удивительно ненавязчиво – например, подарил мне детскую Библию, привезенную из Парижа, потом детскую Библию, уже изданную в России, Издательским отделом Патриархии. Потом подарил мне учебник Закона Божия протоиерея Серафима Слободского – я стал его читать и довольно много из него узнал. А потом как-то вечером мы с отцом пили чай на кухне, и он вдруг спросил меня, что такое «антиминс». И я ответил ровно теми словами, которые прочел в учебнике Слободского. Он был неподдельно удивлен и спросил, что такое «илитон». Этого я уже не знал – и отец объяснил мне, чтό это. В тот момент он понял, что подарок его удачен и что я его активно использую.

* * *

Отцу вообще удивительным образом удавалось научить важным вещам, не прибегая к нарочитым объяснениям. Он умел и заинтересовать ярким рассказом, и сделать свои слова или действия примером для подражания. Так было и со мной: я стал историком благодаря отцу, хотя он никогда не говорил мне, что хотел бы, чтобы я освоил именно эту профессию.

Произошло это так. Мы с отцом любили летом ездить на велосипедах по отдыховским окрестностям, и он показывал мне свои любимые места – в том числе, окрестные церкви. А летом 1994 года – тогда отец уже стал священником – мы несколько раз ездили в эти церкви на литургию и отец сослужил. Побывали тогда в Лужках, в Быкове, в Малахове…

Осенью, вернувшись в Москву, я решил почитать что-нибудь об истории тех приходов, где мы с отцом побывали, и стал смотреть книги, которые были дома. Заглянул в двухтомник «Памятники архитектуры Московской области», нашел там статьи, посвященные некоторым из наших церквей. Там, кроме всего прочего, были ссылки на дополнительную литературу, в том числе – на знаменитую работу братьев Холмогоровых «Исторические материалы о церквях и селах XVI–XVIII веков», опубликованную в конце XIX века. Это выписки из архивных документов Патриаршего дворцового и Патриаршего казенного приказов по Московскому уезду (во времена Холмогоровых эти рукописи хранились в Московском архиве Министерства юстиции, а ныне они находятся в Российском государственном архиве древних актов). Впрочем, в то время я ровным счетом ничего не знал об этих архивах – для начала нужно было найти книгу Холмогоровых. Оказалось, что для этого нужно идти в Историческую библиотеку.

Мне помнится холодный ноябрьский день, когда я впервые взял в руки том Холмогоровых, посвященный Вохонской десятине Московского уезда. Увиденное и прочитанное меня поразило: оказалось, что там есть сведения обо всех окрестных церквях и можно узнать о событиях, происходивших в них в XVII и XVIII веках. Тогда я понял, что история – это не только глобальные события, о которых можно прочитать в любом учебнике, что исторические места – это не только Кремль, Красная площадь и их ближайшие окрестности; я осознал, что история есть у любой церкви и у любого села. Это было поистине удивительное открытие.

Вечером того дня я пошел на вечернюю службу в Космодамианский храм. Служил отец – и я, помнится, думал о том, сколько интересных исторических фактов об этой церкви скрывается в архивных документах. А уже вечером, когда мы с отцом встретились дома, я с гордостью показал ему выписки, сделанные в Историчке (разумеется, я успел выписать гораздо меньше, чем хотелось бы). Отец с интересом посмотрел их и сказал, что в свое время тоже читал Холмогоровых и радовался, находя там знакомые церкви. В тот вечер я понял, что отец всецело поддерживает мой интерес – и, пожалуй, именно тогда

пришло решение стать историком.

* * *

В самом начале моих исторических исследований произошел занятный случай. Заинтересовавшись бронницкими древностями, я решил поехать в Раменский музей – и рассказал там о наших с отцом велосипедных поездках. На это мне сказали, что несколько лет назад к ним уже приходил человек, интересовавшийся историей этих мест и, как и мы, много ездивший по окрестностям на велосипеде. Но увы – никто не запомнил, как его зовут. Вернувшись из Раменского, я рассказал об этом отцу и сказал, что было бы интересно пообщаться с этим загадочным любителем истории. Но как его найти? «Нет ничего проще, – с улыбкой сказал отец, – это я».

Г.П.Чистяков с сыном Петром.

Москва, 1984 год

* * *

Из известных нам церквей Бронницкого уезда отец больше всего любил Дмитровскую церковь села Малахова. В этом селе, затерявшемся в бескрайних лугах москворецкой поймы, отец впервые оказался еще в детстве, когда ему было лет семь или восемь. Впоследствии он рассказал об этой поездке в одной из своих мемуарных заметок[515].

Однажды на дачу в Отдых приехали на машине наши родные – и решили прокатиться. Поехали в сторону Раменского; места эти были всем незнакомы – ведь подробные карты в то время достать было невозможно. Ехали через заливные луга у Москвы-реки, увидели вдали церковь и подъехали к ней, остановились. Отец заметил, что возле церкви на скамейке сидит старый священник в подряснике, в шляпе, с книгой в руках – и подбежал к нему, спросил благословения. Это был тогдашний малаховский настоятель – отец Петр Кабалин. Встреча с этим седобородым старцем произвела на отца очень большое впечатление. А потом, уже в студенческие годы отец многократно возвращался в Малахово. Приезжал на службу, разговаривал со старушками-прихожанками, слушал рассказы о чтимых верующими иконах Богоматери – Иерусалимской иконе, перенесенной сюда из Бронниц в 1940-е годы, и Солнечной иконе, что находится здесь с незапамятных времен и, как говорили старушки, приплыла по реке[516]… Иногда отец проезжал через Малахово на велосипеде, по дороге в Бронницы.

Мне памятен теплый летний день – 17 июля 1994 года. В тот воскресный день мы с отцом рано утром отправились в Малахово. Это была моя первая поездка туда, во всяком случае, первая сознательная – в моем раннем детстве отец часто возил меня на велосипеде, в те годы мы с ним бывали и в Малахове – но тех приездов в это село я не помню. Ну а тем июльским утром мы с отцом доехали на электричке до станции «Совхоз» и поехали на велосипедах прямо через луга. Было невероятно красиво – но дорога оказалась непростой, наш путь время от времени преграждали канавы, а в конце концов мы уперлись в реку Дорку – это было уже возле ее устья – она впадает в Гжелку. Реку мы перешли вброд, велосипеды несли, поднимая их довольно высоко, чтобы они не промокли. Впоследствии я не раз слышал разговоры о том, что отец Георгий был хилым и неспортивным – и всякий раз, как я это слышу, я вспоминаю, как этот «хилый» человек мог с легкостью проехать километров пятьдесят на велосипеде или, как в тот раз, по дороге на обедню перейти реку вброд с велосипедом в руках…

Наконец, выбравшись на шоссе, мы добрались до Малахова. Обедня уже началась: мы вошли в церковь во время пения «Трисвятого». Отец сразу пошел в алтарь – и на ходу сказал мне: «Здесь Иерусалимская икона». Молящихся было совсем немного – в основном, старушки из Малахова и окрестных деревень. Я посмотрел вперед и увидел перед правым клиросом огромную икону Богоматери. Это и была Иерусалимская икона – древняя бронницкая святыня, которую в былые времена носили с крестными ходами по всему Бронницкому уезду. А после закрытия бронницких церквей ее спрятали в стене булочной, а потом нашли и перенесли в Малахово. Спустя много лет мне довелось познакомиться с пожилой бронничанкой, которая, будучи девочкой, нашла спрятанную святыню, а спустя несколько дней видела, как ее увозят в Малахово… Но это уже совсем другая история.

После службы мы обедали в церковном доме. Отец Александр Соловьёв, служивший в Малахове с 1967 года, вспоминал былые времена, рассказывал о том, как к нему на приход приезжали советские чиновники, бдительно следившие за религиозной жизнью… Довелось тогда и «потолковать о Ювенале» – отец Александр вспоминал, как митрополит Ювеналий однажды совершенно неожиданно приехал в Малахово. Говорили об Иерусалимской иконе, вспоминали отца Петра Кабалина, которого малаховские старушки прекрасно помнили и очень любили… Нас звали на престол – и в следующем, 1995 году мы с отцом дважды были в Малахове на службе: в день празднования Иерусалимской иконе Богоматери и на Димитрия Солунского – в малаховский престольный праздник. Эти осенние дни мне хорошо запомнились – а совсем недавно довелось не только вспомнить, но и увидеть то, что было в один из тех дней: мне досталась видеозапись, сделанная в Малахове 8 ноября 1995 года – в день великомученика Димитрия Солунского.

Я помнил, что на той службе снимали, но был уверен, что отыскать эту запись невозможно. Но оказалось, что запись есть – и посмотрев ее, я как будто перенесся в тот день. Раннее утро, полутемная и почти пустая церковь… Отец читает входные молитвы, потом делает в алтаре проскомидию, а за окном идет снег. И вот уже началась обедня, служат втроем: благочинный, отец Владимир Бушуев из Раменского, малаховский настоятель отец Александр Соловьёв и отец. Всех троих уже нет с нами – а я смотрю эту запись и вспоминаю тот день столь ясно, как будто это было вчера.

Вот они стоят перед престолом; отец возглашает «Яко да под державою Твоею…» и совершается Великий вход, потом диакон говорит ектенью – и вот уже поют Символ веры, а священники обнимают друг друга со словами «Христос посреде нас…» Вот закончилась обедня, и отец стоит на клиросе во время проповеди благочинного. Я хорошо запомнил тот момент – а вот теперь не только вспоминаю, но и вижу. А потом – акафист Димитрию Солунскому, и мы выходим на крестный ход: я несу икону на полотенце, ветрено, холодно, идем быстро… Старушки, Лидия Васильевна, староста, алтарник Олег, живший в Отдыхе, неподалеку от нас, Марья Петровна Кабалина, дочь отца Петра, матушка Александра – старая монахиня, жившая в Клишевй… И вот отец служит панихиду, а старушки трогательно поют «Царство Небесное, Царство Небесное, Царство Небесное, вечный покой…» – почти что духовный стих. А потом – отъезд благочинного, отец Александр, одиноко стоящий у калитки, мы прощаемся со всеми, отец садится в машину. «Не знаю» – говорит он, обращаясь к Лидии Васильевне – видно, она спросила, сможет ли он приехать на Отраду и Утешение. Вспомнилось всё очень живо…

* * *

Отца очень не хватает… Пожалуй, до сих пор иной раз пробегает мысль: «Надо об этом отцу рассказать…» И вспоминается он постоянно. Вот из омута памяти на поверхность выплывает картина из моего раннего детства: Ильинский пруд неподалеку от нашей дачи, я играю на траве, а отец сидит рядом на бревнышке и задумчиво перебирает четки… Вспомнив этот эпизод, я вдруг понял, что эти небольшие и очень теплые воспоминания подобны бусинам четок и их тоже можно всегда держать при себе – но не в руках, а в памяти. И время от времени перебирать…

Лето 2021 г.

Варвара Чистякова

Детство Егора

Самое раннее

Самые ранние воспоминания – мы всегда вместе. Дети домашние, не детсадовские. Спали в одной комнате, вместе просыпались, вставали, завтракали, гуляли, играли – так весь день. Игры и игрушки у нас общие, кроме нескольких самых любимых. Бабушка всегда дома, родители – вечером или как придется, еще няни, домработницы. Из них хорошо помню тетю Грушу, прожила у нас довольно долго, притом с моих примерно шести лет. Мама очень ценила тетю Грушу, была благодарна ей, что согласилась на работу в такой сложной ситуации: бабушка серьезно больна, а мы двое еще совсем дети. Когда бабушка выходила из дома, она гуляла с нами, иногда ездила куда-нибудь, причем на такси: метро или автобус были ей уже не по силам.

Очень жаль, что бабушка рано ушла из жизни, она успела порадоваться внукам, но мало чему успела научить. Ей хотелось бы говорить об искусстве или истории, ходить на концерты, выставки, в музеи. Мы для этого маловаты, особенно я.

Егор еще успел стать для бабушки собеседником. Возможно, именно ей обязан он своей набожностью.

Храм Богоявления, Елоховский, совсем недалеко от нашего старого дома, мы там вместе бывали, обычно в будние дни. В праздники там собиралось столько людей, что на улице перекрывали движение и выставляли патрули. Может, это позднее. Такую картинку помню уже по школьным годам. Чтобы попасть на Пасху даже не в церковь, а рядом с ней, ездили куда-нибудь еще. Не в конкретное место, по-разному.

Егор Чистяков. Январь 1956 года

Бабушка, которая живет с нами, – мамина мама, Варвара Виссарионовна. Папины родители – в своей отдельной квартире, вместе с папиным братом. Там мы довольно часто бываем в гостях. У них живут три больших рыжих кота и собака Зида. Зида – породистая собака, боксер. На ленинградском фарфоровом заводе делали тогда, делают и сейчас, большие статуэтки собаки-боксера. Мы считали, что это скульптурный портрет Зидули. Одна фарфоровая Зида стояла у дедушки на столе. Потом, через много лет, Егор купил себе такую же статуэтку, еще одна теперь у меня.

Первые потери, большие и малые, прошли незаметно. Может быть, это так только у меня, не у Егора. Я отлично помню дедушку, но про смерть его ничего не помню. Его уже нет, я знаю, – это всё. Из трех бабушкиных сестер осталась одна. Даже собаки Зиды, настоящей, не фарфоровой, тоже нет. Недолго прожил у нас кот Брыська. Его совсем не помню. Семейное предание: необычной кличкой он был обязан Егору, который подзывал бездомного котика тем самым словом, которым взрослые пытались прогнать.

Кружок в Доме ученых

Мама и многие наши знакомые часто бывают в московском Доме ученых. Там самое разное – встречи с интересными людьми, концерты, на которых исполняют редкие произведения, выставки, занятия лечебной физкультурой, помогающей при отложении солей, новогодние елки, детские кружки. В один из таких кружков, где юные скульпторы учатся лепить из пластилина и, кажется, глины или гипса, ходим мы с Егором. Мои успехи невелики, а вот Егор… То, как он лепит, – событие в глазах взрослых. Причем радостное или нет – это еще вопрос. Возможны варианты. Если это талант, будущий знаменитый скульптор, это хорошо, конечно. Но жизнь талантливых людей нелегка, особенно в наше время, или всегда была такой. Возможен другой вариант: иногда не по годам острый взгляд и умелые руки – грозный признак какой-то психической аномалии. Такой пример был среди знакомых. Вот это страшно. Третья возможность: жизнь проходит в движении, причем неравномерном, раннее развитие может достигнуть своего «потолка» и затормозиться. В общем, так и получилось. Хотя Георгий потом довольно хорошо рисовал, но занимался этим редко, а лепить бросил совсем.

Егор Чистяков с мамой и бабушкой.

Москва, январь 1956 года

Квартира и дача

Бульшую часть года наша семья живет в Москве. Недалеко от метро «Бауманская» у нас целых три, что необычно много, комнаты в коммунальной квартире. Квартира по московским меркам не слишком перенаселенная. Состав жильцов менялся с годами, но кроме нашей семьи было не больше семи человек. Помню шестерых в нашем раннем детстве и семерых, когда уезжали перед сносом дома. Квартира наша на первом этаже, в прошлом это апартаменты владельцев дома. Из прежнего зала получился коридор и две комнаты, еще одну комнату разделили пополам, видно по лепному бордюру на потолке. Должно быть, была веранда, от нее в нашей детской комнате осталась дверь во двор.

Дверь со вставленными стеклами служит нам вторым окном. Можно, минуя коридоры и настоящую входную дверь, выйти в тупиковый уголок двора, заросший травой и даже с клумбами. Чуть подальше – песочница и качели. Всё это особенно пригодилось бы, если бы мы в двадцатых числах апреля не уезжали на дачу. Возвращаемся только в октябре, когда становится совсем холодно. У бабушки больное сердце, за городом ей гораздо лучше, детям тоже хорошо пожить на даче.

Жизнь на даче

Уезжая из города, мы не оказывались «вне общества», скорее наоборот. Дачники часто заглядывали друг к другу на огонек. Поселок довольно старый, существует с 1934 года. С этого же времени в нем живет несколько семей наших знакомых, одни еще из числа дедушкиных сослуживцев, с другими познакомились на даче. Совсем рядом, в соседнем доме постоянно живет замечательная семья, с несколькими поколениями нас связывает многолетняя дружба.

После переезда на дачу мама жила там с нами, почти каждый день ездила на работу в МГУ. Папа оставался в городе, приезжал на выходные. Нам, детям, на даче нравилось, в какой-то мере мы там были больше «дома», чем на московской квартире. Играя в саду, мы тоже были дома. Всегда говорили «сад», но это был не совсем сад. Бульшая часть участка заросла такими большими елями, что под ними даже трава не росла. А на самих елях внизу не было веток метра на два-три и больше, этакие шероховатые серые столбы. Ну так что ж. Мы там бегали, играли в мяч и в кегли, катались на велосипедах. Там, где росли березы, а не елки, был кусочек с зарослями – лесом, как мы говорили. Грядки тоже были. В раннем детстве помню много клубники, потом она как-то попортилась, а через некоторое время на месте бывшего огорода играли в бадминтон и жарили шашлыки. «Дача для нас, а не мы для дачи», – говорил папа.

Егор Чистяков в Отдыхе. Июль 1957 года

А вот соседи развели великолепный сад, о котором трудно было даже мечтать при песчаной почве с соснами и елями вокруг.

Первый класс

В 1960 году Егор начал ходить в школу. Перед этим с ним немного позанимались бабушка и родители. Такой суматохи с подготовкой к школе, как бывает теперь, не было. Бытовало к тому же мнение, что даже лучше, если первоклассник не умеет читать.

Итак, Егор поступил в школу. До школы № 352 от нашей квартиры всего несколько минут пешком, нигде не переходя улицу. Это и определило выбор. Школа № 353, «Пушкинская», была в чем-то, может быть, лучше, но, идя к ней, требовалось переходить улицу с трамвайными путями.

Родители с Егором уехали в Москву, мы с бабушкой остались на даче. Мама и папа проводили Егора в школу, встретили, отметили начало учебного года поездкой в Парк культуры, катанием на речном трамвае и… вернулись на дачу. Еще ранняя осень, почти лето, не ехать же в город. Учеба может подождать.

Впрочем, не помню точно, в первую же осень или позднее удалось договориться, что Егор осенью и весной ходит в Кратовскую школу, а с октября по апрель – в московскую. Кратово – подмосковный поселок, в котором находится наше дачное товарищество «Отдых». Первый год или два надо было ходить в тесноватое деревянное здание на Саперной улице, а потом – в новенькую школу № 2 на улице Чурилина. Школа там и сейчас, только номер поменяли, теперь это школа № 28. Егор, похоже, считал «своей» как раз Кратовскую школу, преподававшую в ней Аллу Ефремовну вспоминал тепло и с уважением. А вот московская учительница Зинаида Сергеевна – это отдельная история.

Первый конфликт

Георгий был личностью яркой, самобытной, всегда привлекавшей внимание. Какое внимание – это по-разному, на всех ведь не угодишь.

Одни его любили, восхищались, другие – терпеть не могли. Позднее для этого были разные причины: политика, деньги, карьера. За что невзлюбила семилетнего Егора Зинаида Сергеевна, никто не знает. Мама ходила в школу, говорила с учительницей, пыталась понять, в чем дело.

Ничего конкретного. Умный, воспитанный, аккуратно одетый мальчик должен бы нравиться учителям. Обычно так и было. Тут – всё наоборот.

Одно предположение у мамы все-таки появилось, на нем в нашей семье и остановились. Кроме формальных отношений педагога и учащегося возникают бытовые, чисто человеческие чувства: интерес, настороженность, безразличие, симпатия, антипатия, мало ли что еще.

Самое неприятное, сущее проклятие для добросовестного педагога – неистребимая антипатия к человеку, который такого отношения ничем не заслужил. Хорошо еще, что такое случается редко, может быть, всего раз в жизни. Находясь всецело на стороне Егора, мама не торопилась осуждать Зинаиду. Даже хотела ей помочь. Не очень успешно.

Простой выход в такой ситуации: ученику перейти к другому учителю или учителю взять другую группу. Не получалось. Школа была небольшой, кажется, там не было параллельного класса.

Вспоминается странный случай, который неожиданно помог улучшить отношения. Однажды Егор, замечтавшись, вместо «расцвел ландыш» написал «ландых». Может быть, потому, что ландыши растут в ОтдыХе. Сердитая Зинаида Сергеевна исправила на «ландыж». Другая ошибка! Нельзя сказать, что случилось что-то важное. Так, простые описки, то есть беспричинные, бессмысленные ошибки сродни опечаткам. Почему-то они встречают гораздо больше неприятия, особенно в школе. Мама обещала такую тетрадку спрятать и никому не показывать. Услуга? Или угроза? В общем, развитие интриги.

Два года они «воевали», потом Зинаида Сергеевна взяла новый первый класс. Тут я точно не скажу, из-за Егора или просто так. Начальная школа – первые четыре года, и все четыре года ведет класс чаще всего одна учительница. Но Зинаида Сергеевна была молодой, начинающей учительницей, может быть, считалась недостаточно опытной для преподавания в третьем и четвертом классах. У нас она, кстати, пробыла до окончания третьего класса.

Иногда говорили, что зря так обсуждали учительницу при нас, детях. Подрывали, мол, авторитет школы. Мама возражала, что школа на время, а дети и родители – вместе на всю жизнь.

Болезнь

Егор Чистяков с сестрой Варей. Москва, ноябрь 1958 года

Еще одна плохая страница в нашей истории – грыжа у Егора. Мы всё время были вместе, общими оказывались не только дела и игры, но и болезни. Простуда, грипп. Ну, если инфекция, всё понятно: корь, свинка, ветрянка. Но гланды и аденоиды – тоже. Даже близорукость появилась у обоих, когда мы были подростками. В детские годы исключением стала только грыжа у Егора.

Обнаружили ее довольно рано и годами твердили о необходимости операции. Но как-то не складывалось. То очередь на плановую операцию не подошла, то какой-то справки или анализа не хватает, то в больнице карантин из-за инфекции, то еще что-нибудь, не помню уже. Иногда даже клали в больницу и возвращали обратно. Внезапно возникло новое мнение: в операции нет необходимости – если кататься на велосипеде, и как можно больше, всё пройдет. Рискованное решение. Противоречивые советы от разных врачей. Вдруг всё закончилось. Грыжа исчезла.

Домашнее чтение

Между тем мы уже не всё время вместе. Егор ходит в школу, а я – нет. Но уроки он делает дома и меня не забывает. Показывает буквы, цифры, в ход идут «кассы» и счетные палочки. Счетные палочки – коробочка, в которой примерно 10, 20, а иногда и 100 пластмассовых или деревянных палочек размером с половину карандаша. Хороший материал не только для подсчетов, но и как конструктор-строитель. Касса букв и слогов – еще одно пособие для первоклассников. Картонная папочка, в которой, как в альбоме для марок, вставляют в маленькие кармашки карточки с напечатанными на них буквами, цифрами, знаками. Отдаленное подобие типографской наборной кассы.

И вот я умею читать и писать, научил Егор. Читаю настоящие книги, вроде «Волшебника Изумрудного города», газеты и журналы. Издания, разумеется, детские: «Веселые картинки», «Мурзилка», «Пионерская правда». Еще у нас есть переплетенная в виде книжки стопочка дореволюционных журналов для детей «Задушевное слово».

Читать мы любим все, писать что-то просто так, во время игры, любит Егор. «Графоман», – говорит бабушка. Новое слово нам очень нравится. «Я графоман мира!» – пишет Егор в своей тетрадке.

Читать мы уже умеем сами, но папа продолжает читать нам вслух, даже когда мы стали большими, только книги становятся всё более содержательными. Ему самому нравилось это совместное чтение, родители считали его очень полезным. Дети ведь устают сами читать, отвлекаются или многого не понимают.

Левая рука или правая

Надо отметить одну особенность Георгия: он был левша. Не фантастический умелец, как тульский мастер Левша у Лескова, а обыкновенный. Большинство людей так устроено, что правая рука немного сильнее, чем левая, и с лучшей координацией движений. У левши от рождения и на всю жизнь этими преимуществами наделена левая рука. Отсюда необычная жестикуляция, и всегда в левой руке ложка, карандаш, молоток, ракетка для бадминтона – да всё, что случится под рукой.

Есть своего рода стандарт: привычки большинства – норма, отклонение от нее – крамола, раздражающая «нормальных» людей и подлежащая искоренению. В пору нашего детства левшей переучивали с усердием, достойным лучшего применения. Из-за этого переучивания детские и школьные годы бывают омрачены лишними трудностями. К любому инструменту приходится приспосабливаться с немалым трудом. Только одно умение дается легче левше – пользоваться при еде ножом и вилкой. Вилка так удобно ложится в левую руку, а нож уж как-нибудь, на подхвате.

Писать Георгия приучили правой рукой. В детстве это почему-то не вызвало отторжения. Позднее, уже преподавателем, мелом на доске писал левой рукой, что весьма удобно для аудитории. Но, хотя многие тексты набирались на компьютере, уже зрелым человеком он сомневался, стоило ли связываться с написанием статей и книг. Письменная речь для левшей – немного чуждая стихия. Писателей среди левшей мало. Из самых знаменитых – только Николай Лесков. Может быть, не про всех известно, что они были левшами? Всех переучивали, как-никак.

Встреча на прогулке

Когда у родителей есть свободное время, мы ходим на прогулки, посещаем разные интересные места в Москве и Подмосковье. Папа с Егором как-то ездили на целый день в Коломну. Но вообще папа предпочитает прогулки и поездки не слишком длинные, на полдня, не больше. Во время одной такой произошел забавный случай, его потом долго вспоминали. Мы шли по улицам поселка к Ильинскому пруду и встретили небольшую группу людей. Среди них выделялся необычайно внушительного вида мужчина в какой-то мешковатой одежде.

– Кто это? – спросил Егор у папы.

– Подождите немного здесь. Я подойду поближе и постараюсь понять. Должно быть, это раввин или мулла.

Мы ждали на какой-то маленькой полянке, а папа шел некоторое время за незнакомцами, поглядывая на них и прислушиваясь к их разговору. Вскоре он вернулся.

– Это раввин.

– И я хочу быть раввином! – заявил Егор.

Первая детская мечта. Не космонавтом и не пожарным. Папа начал очень серьезно его отговаривать. Плохие перспективы. Где служить?

В Москве всего две, кажется, синагоги. Или даже одна? Во многих других городах их нет совсем. О том, что мы христиане, что сыну русских родителей вообще вряд ли можно стать раввином, речь не заходила.

Егор Чистяков с сестрой Варей и родителями.

Москва, январь 1958 года

Может быть, мечта отчасти сбылась? Скажи нам кто тогда, что Георгий станет православным священником, тоже бы всерьез не восприняли.

Поездка на теплоходе

1962 год отмечен первым большим путешествием. Летом мы совершаем поездку на теплоходе Москва – Горький – Москва. «Московская кругосветка». Если кто забыл или не знал, Горький – это Нижний Новгород. В Горький и обратно – не больше «кругосветное» путешествие, чем наше обычное гуляние по улицам. Это даже я понимаю, хотя мне нет еще семи лет. Всё равно, «кругосветка» – это замечательно. На пути у нас Дмитров, Углич, Ярославль, Кострома, Муром, Касимов, Рязань, Коломна. Не скажу, чтобы мы посетили все эти города, некоторые просто проехали ночью. Но все-таки туристический теплоход рассчитан на то, чтобы пассажиры ездили по экскурсиям.

Бабушка чувствует себя всё хуже, и мама остается с ней дома, не едет с нами. Готовит диетическую еду совсем без соли, даже хлеб такой печет. Еще в нашем доме «поселились» кислородные подушки.

В круиз едут папина мама баба Катя, папа, Егор и я. Готовимся основательно: собираем одежду, обувь, настольные игры, книжки, печенье и конфеты. Последнее кажется не лишним, хотя на теплоходе три раза в день едят в ресторане. У нас есть большой полевой бинокль. Всё, что только можно, с важным видом разглядываем. А вот фотоаппарата нет, никаких снимков не осталось. Это потом, с 1970 года я ездила с фотоаппаратом, и то как-то не каждый раз.

У нашей семьи есть свой собственный план в программе поездки.

Когда теплоход будет возвращаться в Москву, он пойдет по Москве-реке и будет недалеко от Жуковского. Мама приедет туда на велосипеде и с берега помашет нам, а мы ей – с теплохода. Всё получилось, в моих глазах это был один из самых интересных эпизодов поездки, наряду с экскурсией по стенам нижегородского Кремля.

Игра

Егор уже не хочет быть раввином, он хочет стать капитаном. Играя, мы теперь часто воображаем разные поездки. Игры становятся всё замысловатее. Куклы, мишки, разные игрушки, фарфоровые статуэтки, нарисованные и только задуманные персонажи «живут» в своих городах и странах в царстве мечты. Людям XXI века для создания виртуальной реальности нужен компьютер. Мы обходились без него. Не только мы двое. Наши родственники – Гриша, Виссарик, Катя играют тоже.

Гриша и Егор нарисовали географическую карту «виртуального» мира.

Несколько схематичную карту, но нам больше и не надо.

Игра – наше собственное изобретение, но мы не первопроходцы в этой области. Лев Кассиль описал нечто очень похожее в романе «Кондуит и Швамбрания». Мы часто слышали от взрослых, что «это как Швамбрания». Егор и Виссарик возражали: «Совсем не так». Не скажу, как другие, а я в первый раз прочла «Швамбранию» уже став взрослой. Ради интереса, чтобы составить наконец свое мнение. Мнение нейтральное: действительно, в общих чертах вышло похоже на книгу Кассиля, но ее для «инсценировки по мотивам» никто не использовал.

Будущие писательницы сестры Бронте и их брат в детстве исписывали целые тетради рассказами о невероятных приключениях в далеких и выдуманных странах. Некоторые из них недавно издали, тогда я об этом и узнала. Для детского возраста достижения удивительные. Повесть «Заклятие» мне вообще показалась не хуже, чем фэнтези какого-нибудь взрослого автора.

А вот из нас никто не стал писателем. Отец Георгий, конечно, писал книги, но не художественные. К художественной литературе и другим выдумкам он со временем охладел. Но в детстве, мне кажется, именно его фантазия оживляла наш игровой мир. Еще он слепил из пластилина и кусочков фольги макет города Егорограда, который сохранился и сейчас, хотя несколько пострадал от времени. У Гриши, помнится, был макет замка – башни, ворота, подъемный мост. Младшие никакого таланта к пластическим формам не проявляли.

Настольные игры

Лет до 10–12 мы играли дома и брали с собой в поездки настольные игры. Самые разные. Взрослые продвигали в первую очередь лото с картинками и надписями на нескольких языках.

Мне больше нравились игры с фишками и кубиками, так называемые «бродилки». Всё игровое поле разрисовано картинками: путешественники пешие, конные, на велосипедах, машинах, кораблях, персонажи сказочные и мифологические. Очень интересно дошкольникам и младшим школьникам, потом, как-то вдруг, интерес пропадает.

Дольше других продержалась бродилка «Кто первый?» с четырьмя фишками у каждого игрока и совсем без картинок. Зато превратности судьбы в этой игре разнообразны: неизвестно заранее, где твои конкуренты поставят преграду «воротца» или собьют твою фишку с трассы.

Были еще объемные игры: пластмассовые лягушата, прыгая по столу, стремились попасть в домик; рыбок в нарисованном пруду игроки ловили маленькой удочкой с петелькой на конце. В «настольный футбол» играли в гостях, своего не было.

В шашки и шахматы играли тоже, но – не зацепило, забросили.

Подростками, забросив лото и бродилки, иногда играли со сверстниками в карты. Пьяницы, девятка, подкидной и переводной дураки. Взрослые иногда тоже играли – семейные игры, как говорится.

Другие только посмеивались. Для них «дурак» могла быть не игра, а книга невысокого полета, развлекательное чтиво. Если переведена с какого-либо иностранного языка, то переводной, а нет – простой; привез кто-то с собой, читал и бросил – подкидной. Читать можно, если времени не жалко. А когда предстоит, например, переезд на новую квартиру, – не укладывать их с другими вещами, а «в шею!»

Что необычно для подростков, мы раскладывали пасьянсы. Научились у мамы, которая сама их любила. Раскладывали обычно в компании, вдвоем, втроем, и как-то очень азартно, шумно радуясь или огорчаясь. Вот интерес к пасьянсу продержался дольше всего, раскладывали и взрослыми.

Кратовская школа

Весной 1963 года переезжаем на дачу немного позднее обычного – 30 апреля. Надо думать, этот переезд дался родителям нелегко, но родные и друзья помогли. Кроме обычного грузового такси было несколько легковых машин. Дело в том, что бабушка чувствует себя уже совсем плохо, хотя встает, немного ходит. На даче ей всегда становилось лучше. Это первая причина, по которой решили ехать. А вторая – как объяснить больному, почему со дня на день откладываешь отъезд?

Ждешь? Чего? Его смерти?

Еще одна проблема – я оставалась бы полдня дома, когда Егор в школе. Понимаете, в загородном доме это сложнее, чем в квартире. И мама совершает нечто почти невозможное. Дети воспринимают мир некритически, так что по мне в порядке вещей, что весь май я буду ходить в Кратовскую школу вместе с Егором. То есть, конечно, он в третий класс, а я в первый. Форма, портфель, книжки, тетрадки – всё у меня есть. Читать и писать я умею давно. Какие-то пробелы в знаниях иногда выскакивают, но редко. Собственно, учителя пошли маме навстречу, учитывая нашу сложную ситуацию. Сначала даже планировалось, что я просто так посижу в классе этот май, а с сентября пойду, как полагается, в первый класс. Но мама и тут добилась, не без труда, что меня перевели, и в сентябре я пошла во второй класс. В октябре мы переехали в город, и в московской школе я без проблем стала ходить во второй класс.

Егор Чистяков с сестрой Варей, мамой и бабушкой.

Москва, январь 1958 года

Бабушке переезд и дачный воздух не помогли; она умерла через две недели. Огромная потеря для всех нас. Мы долго горевали. Всё понимали, как взрослые. Но на похороны нас не брали, прощаться не водили. Мама считала, что так правильно.

Чашниково

В начале лета мама уехала на Чашниковскую биостанцию проводить летнюю практику у студентов. Мы с Егором едем с ней. Селимся в комнате рядом с лабораторией, самой большой, но три кровати помещаются с трудом. Едим в общей столовой, иногда пьем чай в той же комнате. «Удобства» во дворе, студенты вовсе живут в палаточном городке. Достоинством биостанции считаются просторные лаборатории для занятий. Каждый год приезжает почти весь первый курс биологического факультета, и всем хватает места.

Когда мама проводит экскурсии, мы идем вместе с ней, собираем свои гербарии, как и студенты, вывешиваем для просушки, листаем определители растений. У меня, правда, какой-то детский вариант, на который Егор смотрит с пренебрежением.

Когда же мама ведет занятия в лаборатории, мы играем в комнате или где-нибудь поблизости. Недалеко от лабораторий грунтовая дорога пересекает какую-то неглубокую канавку, от этого на колеях дороги получились две большие колдобины, постоянно заполненные водой. Машин практически нет, и мы там играем, строим какие-то пристани, пускаем бумажные или сделанные из сосновой коры кораблики.

Впрочем, озерами или морями эти водоемы не числятся. Мы называем яму побольше – профессорская лужа, а ту, что поменьше – доцентская лужа. «Профессорская лужа» очень веселит маминых сослуживцев, кажется им остроумной выдумкой. Кроме нас двоих были и дети других преподавателей, мы иногда играли вместе.

На кого похож заяц?

В следующем году мама проводила летнюю практику на Звенигородской биостанции. Там была группа иностранных студентов. Однажды произошел занятный случай. Во время экскурсии студенты заметили в лесу зайца. Практика была по ботанике, а заяц стал приятным дополнением, неожиданным развлечением для всей группы и для нас, детей. Студент, который из-за небольшого какого-то недомогания на экскурсии не был, услышал от товарищей в первую очередь о зайце. Из-за трудностей с языком или еще почему-то, только молодой человек никак не мог сообразить, как же заяц выглядит: «Это вроде обезьяны?» – «Нет, это не обезьяна, совсем другое, да ладно, неважно». Один Егор не мог оставить без внимания такое непонимание, особенно неуместное у того, кто изучает биологию. Он начал объяснения и даже привел пример.

Заяц – небольшое животное, немного крупнее кошки, серого цвета. Как выглядят кошки, все знают, их часто можно увидеть около столовой. Только у зайцев уши гораздо больше и длиннее, а хвост – наоборот, совсем короткий. Лапки у зайцев длиннее кошачьих, они быстро бегают, а вот по деревьям лазить совсем не могут. Всё стало понятно, хотя сведения из систематики о грызунах и хищниках отсутствовали. Студент-биолог сам потом это мог узнать. А мне теперь кажется, можно посмотреть с другой точки зрения: заяц, как развлечение для зевак, вполне себе «вроде обезьяны».

Велосипеды

Практика закончилась, мы вернулись в Отдых. Немаловажная часть дачной жизни – велосипеды. У каждого из нас, кроме бабушки, был свой велосипед. У детей они менялись сообразно возрасту. Сначала маленький трехколесный, с педалями на оси переднего колеса.

Немного больше его другой, с настоящей велосипедной цепью. Еще один, «Янни», такой же маленький, но уже двухколесный, с толстыми надувными шинами. Затем «Школьник», похожий на дорожный велосипед для взрослых, но гораздо его меньше. Наконец, велосипед типа «Салют», слегка уменьшенный дорожный с двумя модификациями: «Ласточка» и «Орлёнок». «Ласточка» у нас сохранилась до сих пор, «Орлёнок» брали на время у наших родственников. К тому времени, как младший из кузенов достаточно подрос, чтобы на нем кататься, Егору купили взрослый велосипед. Четыре детских велосипеда, о которых я здесь написала, раздали друзьям и родственникам, у кого были дети помладше.

Пете, помню, покупали потом новые маленькие велосипеды. Это стоило сделать еще и потому, что поговорка, якобы нет смысла изобретать велосипед, оказалась ошибочной. Например, я была уже взрослой, когда появились детские велосипеды с дополнительными колесиками по бокам, превращающими двухколесный велосипед в четырехколесный, вполне устойчивый. При быстрой езде эти колесики временами оказываются на весу, так и вырабатывается навык езды на двух основных колесах. Еще появился новый вид спортивных велосипедов, горный велосипед, разные новые детали, много всего.

У нас дополнительных колесиков не было, надо было учиться сразу.

Егор «пересел» на двухколесный велосипед довольно быстро. У меня что-то долго не получалось, потом удалось поймать ритм, и дело пошло. Случилось это на пешеходной дорожке около нашей дачи. Папа, мама, Егор мне много раз что-то такое объясняли, показывали, всё без толку. Папа поддерживал велосипед, когда я начинала на нем ехать. Тоже не помогало. Кажется, если я замечала, что он больше не держит велосипед, начинала бестолково покачиваться, вертеть руль, в результате падала или спускала ноги на землю. От неуверенности? От желания всё обдумывать? От того, что оглядывалась на «зрителей»? Теперь уже не поймешь. Я была одна на дорожке, когда «научилась». Или все-таки Егор был рядом, но «не капал мне на мозги»? Воспоминания немного спутаны. Мне было уже полных семь лет. Пробовала ездить то на «Школьнике», то на «Янни». «Янни» был даже немного мал для меня, зато можно было спускать ноги на землю, не боясь упасть. «Школьник» был мне в самый раз, но это был велосипед с «закрытой рамой», типа мужского дорожного, я и теперь на таких велосипедах ездить не люблю. Кажется, у меня стало внезапно чуть-чуть получаться, надо было закрепить успех самостоятельно, когда никто не ждет и не торопит. Вдруг вспоминается, что я каталась на дорожке около дачи одна, потом подошла к Егору в саду, сказала, что теперь умею. Родителей не было дома, только тетя Груша, она не в счет. Так что честь научить меня кататься на велосипеде досталась Егору.

Егор Чистяков с сестрой Варей и бабушкой.

Отдых, май 1961 года

Он и взрослым весьма гордился тем, что превзошел, как педагог, нелюбимых им физкультурников, одержал победу, в том числе «на их поле». Они-то, эти физкультурники, кажется, меня ничему никогда научить не сумели. Им со мной не везло. (Все-таки не совсем верно: плавать меня, как-никак, научили на занятиях в бассейне.)

Первая поездка на море Летом 1963 года, когда у родителей был отпуск, мы все вместе поехали на море. Одна из студенток биофака рассказала, что можно снять комнату в доме ее родителей. Жили они в селе Стрелковом. К полуострову Крым примыкает маленький полуостров Арабатская Стрелка, который разделяет Азовское море и соленое озеро Сиваш, иногда называемое Гнилым морем. На этой Арабатской Стрелке, примерно посередине, находится село Стрелковое. Если едешь из Москвы, надо сойти с дальнего поезда в Новоалексеевке, дальше – на местном «рабочем» поезде или на попутных машинах.

Дом был небольшой: две-три жилых комнаты, кухня и прихожая. Нам сдали одну из комнат, еще мама готовила на хозяйской кухне; кроме того, в нашем распоряжении был стол во дворе около дома под большой шелковицей, там мы ели и пили чай. Всё время было очень тепло, дождей не было совсем, после Чашникова контраст особенно изумительный. На море, до которого идти всего несколько минут, ходили три раза в день. А через день – на Сиваш. Это подальше, может, два-три километра. Там я впервые увидела настоящие миражи. Впечатление было такое, что на горизонте показался какой-то водоем, а на берегу – деревья или кусты, иногда – что-то похожее на невысокую постройку. Не очень отчетливо, как будто в дымке. Видели все, надо думать, одно и то же. Фотоаппарата у нас не было, так что не знаю, что получилось бы на фотографии. Ездили раз или два в ближайший городок Геническ, не ради развлечения, а по делу. Папе, офицеру в отпуске, надо было там зарегистрироваться.

Мы прожили в Стрелковом две или три недели, а потом поехали в Феодосию, провели несколько дней там. В один из этих дней ездили на маленьком кораблике в Коктебель, погуляли по нему, даже на Кара-Даг ходили. Тогда там уже был заповедник, но не было строгостей с посещениями. В Феодосии Егор научился плавать, у меня пока не получалось. В Стрелковом мы мало практиковались. Всё время там были волны, очень красивые, с «барашками» наверху. В общем, их вид меня восхищал, но заходить в воду без взрослых я не решалась. Егор был выше ростом и бойчее, но до плавания всё равно дело не доходило. Я поначалу решила, что на море так всегда. Теперь удивляюсь: ветра сильного не было, прошло много времени, а море не успокоилось. Во второй наш приезд волн не было совсем. Черное море в Феодосии тоже было совсем спокойно, мы купались в свое удовольствие. Многолюдство на черноморских пляжах нас не смутило – все-таки мы москвичи, хотя пустынный пляж на Азовском море все вспоминали много лет как некое чудо.

Вторая поездка на море

На следующее лето, в 1964 году, была новая поездка на Азовское море, теперь в другом составе. Из Москвы мы выехали вместе на одном поезде, но потом папа поехал в санаторий, куда получил путевку, а мы (мама, Егор и я) сошли с поезда в Новоалексеевке и привычным путем отправились в Стрелковое. Вскоре приехали наши родственники на своей машине. Комната была всего одна, но разместились так:

Виссарик с нами в комнате, тетя Марина и дядя Игорь в машине, Гриша и Егор рядом в палатке. Места вполне хватило на незастроенной и незасаженной части участка. Стрелковое – село, колхоз или совхоз, не помню. У наших хозяев был дом с приусадебным участком: побеленная снаружи хата, перед ней фруктовые деревья, рядом огород, за домом виноградник, дальше, со стороны степи – лесополоса из акаций и каких-то еще южных деревьев. На участке был свой колодец, но солоноватая вода из него годилась для полива, а за питьевой ходили по улице, к счастью, не очень далеко, к специальному артезианскому колодцу. Держали хозяева и корову, которая днем паслась со всем стадом где-то в степи, и собаку Марсика. Марсик, довольно мелкая дворняжка, как сторож вряд ли годился, хотя, может быть, при случае мог поднять тревогу. Но необходимости в этом не было: Стрелковое – большое село и весьма спокойное место. Дни, проведенные там, были просто великолепны.

Пионерия

С 1963 года мы оба, Егор и я, ходим в школу, теперь всегда в 352-ю в Москве, ранние переезды на дачу без бабушки прекратились. Живем на даче в летние каникулы, в мае и сентябре приезжаем на выходные.

Зная взгляды Георгия, трудно представить, что в школе он был активным пионером и комсомольцем. Мало того, именно со вступлением в пионеры связан второй в его жизни «конфликт с начальством».

В пионеры принимали школьников в третьем или четвертом классе. Обставлен этот прием был с некоторой торжественностью, даже если проходил просто в школе, а не в Доме пионеров или где-нибудь на крейсере «Аврора». В разных местах могло быть по-разному, но в нашей школе в пионеры принимали не сразу весь класс, а группами: сперва лучших учеников и хороших товарищей, через несколько месяцев – тех, кто ничем не отличился, под конец – каких-то аутсайдеров.

И вот, в одном классе с Егором был мальчик, оставшийся таким изгоем, когда все давно стали пионерами. Отношение к нему учителей

Егор находил жестоким, несправедливым, и вообще всё как-то не по-товарищески. Наконец, обещали принять. В последний момент – снова отказ. Бедный аутсайдер пришел на школьный праздник не в белой, а в обыкновенной рубашке. Егор побежал домой, чтобы принести ему белую рубашку. Не успел, прием в пионеры закончился. Если бы знать заранее, всё можно было бы устроить.

У нас сохранилась фотография класса во дворе около школы.

Мрачный, как туча, Егор выглядит гораздо более огорченным, чем его неудачливый одноклассник.

Кружок в музее

С 1964 года Егор начал посещать кружок в Музее изобразительных искусств (ГМИИ им. Пушкина). Кружок носит красивое название «Клуб любителей искусства», каждому выдают картонную книжечку – удостоверение, по которому пускают в музей не только в дни занятий, но и в любой день, если захочешь. Занятия бывают регулярно, раз или два в месяц, своего рода народный университет для школьников. По сходству со школьной программой для пятиклассников – «Искусство

Древнего мира», для шестиклассников – «Искусство Средних веков и эпохи Возрождения». Помню всё это, так как и сама туда ходила. Мне, конечно, нравилось, я и сейчас люблю бывать в музеях, читать книги по истории и искусству, если не слишком заумные. Но еще больше люблю исторические романы.

Доклад в Музее изобразительных искусств. Москва, 1965 г.

Другое дело Егор – занимаясь в музее, он выбрал свою профессию. Первое время было похоже на игру: теперь не раввин и не моряк, а египтолог. В одиннадцать лет он сделал свой первый научный доклад. Сначала это было маленькое выступление на занятии в кружке. Впрочем, он отнесся к этому серьезно, репетировал дома. Мама сказала, что материала мало, надо еще готовиться. Они вместе листали книги, делали выписки, снова репетировали. Выступление на кружке оказалось лучшим из возможных для школьника. Повторное выступление состоялось в лектории музея. Прямо как у взрослого. У нас сохранилась фотография с этого выступления – Георгий с указкой в руках около трибуны и экрана, на котором показывали диапозитивы.

Егор после шестого класса занятий в музее не забросил, но это был особый формат, для избранных учеников.

Уроки музыки

Один из проектов в нашем детстве оказался совершенно проваленным – попытка дать нам музыкальное образование. Все интеллигентные и вообще все заботливые родители пытаются учить детей музыке.

Далеко не у всех получается. Иногда нет условий. Условия у нас были: бабушка в молодости хорошо пела, у нее был рояль (настоящий рояль, не пианино – вообразите!), давать нам уроки приходила бабушкина подруга, концертмейстер из консерватории. Звали эту импозантную даму Татьяна Николаевна Романова. Мы с Егором иногда говорили между собой, что это и есть уцелевшая от расправы дочь императора Николая Второго. Это была часть нашей игры: что такое не может быть правдой, мы прекрасно понимали. Но на нашу фантазию повлияли совпадение имен и иногда возникавшие разговоры о том, что одна из великих княжон уцелела, живет где-то на Западе. Говорят, то была самозванка. Может, тоже чья-то игра, газетная утка?

Мы учились играть на рояле. На даче занятия продолжались, там была небольшая, примерно размером с пианино, фисгармония. Но всё без толку. Конечно, мы мало старались, но ребенок способный, только несобранный, обычно некоторых успехов достигает. У Георгия было несколько сложнее, а мои музыкальные таланты попросту не только ниже средних, а вообще ниже того, что только можно вообразить. Я старательно запомнила, как какая нота записывается, какой клавише это соответствует. Смотрела в ноты, тыкала в клавиши, старалась заучить наизусть. Получалось плохо и медленно. У Егора чуть-чуть лучше, но и только. Мы теряли терпение, хотели всё бросить. Взрослые настаивали, что надо продолжать занятия, что музыкальный слух можно развить.

Можно ли развить то, что в принципе отсутствует? Не совсем так. Если бы так, музыка была бы мне глубоко безразлична. Встречаются и такие люди, живут ничем не хуже других. А я хожу на концерты, слушаю пластинки и музыкальные передачи.

Можно ли что-то развить, если ни ученик, ни педагог не имеют представления о том, что и как надо развивать? Татьяна Николаевна работала в консерватории, там такие профаны, как я, не водятся. Повторюсь, я смотрела в ноты, тыкала в клавиши, а звук оставался вне сферы внимания. Возможно, в этом была ошибка. Я уже потом, спустя много лет стала так думать, когда пыталась понять, почему же все-таки ничему не научилась за несколько лет. Кстати, о музыкальной школе вопрос даже не поднимался. Туда не берут без музыкального слуха и чувства ритма. Его у меня, может, тоже нет?

Георгий не только ходил на концерты, он хорошо знал теорию и историю музыки, мог рассказать такое, что заинтересует даже профессиональных музыкантов. Вместе с тем многие замечали, что у него, как говорится, совсем не было слуха.

Ремонт

В середине шестидесятых годов и в середине зимы в нашу размеренную жизнь вторглось непредвиденное событие – капитальный ремонт в нашем доме. Судя по ветхости дома, ожидали скорее сноса. Он и простоял после ремонта меньше десяти лет. Но так уж получилось.

Творится нечто невообразимое. Отключают то электричество, то водопровод, то газ. Разбирают то пол, то потолок, то стены. Вещи приходится переносить из комнаты в комнату и самим переселяться. Хорошо хоть, открылась возможность для маневра. Среди наших соседей были сестры Антонина Владимировна и Мария Владимировна Виноградовы. Их брат, академик Виноградов, тоже жил в Москве, бывал у них в гостях. И вот перед самым ремонтом академик Виноградов купил для своих сестер кооперативную квартиру. Они попрощались с прежними соседями и уехали. В «виноградовской» комнате мы и прожили большую часть ремонта. Вернее, там жили мама и Егор, часть времени я.

Многие предполагали, что на время ремонта, особенно капитального, жильцам надо куда-нибудь переселяться. Но куда? Никто ничего не предлагал. Летом можно было бы уехать на дачу, но дом у нас там именно дачный, совершенно не приспособленный к тому, чтобы жить в нем зимой. Есть еще возможности: родные, друзья. Конечно, они сами живут не слишком просторно, но, если очень надо, можно потесниться. А надо было. Папа как раз работал над докторской диссертацией, одним из главных дел в жизни. Он переехал к бабе Кате, там и работал. А мне вдруг потребовалась операция – гланды и аденоиды, после нее – реабилитационный период. Меня приютили дедушкины сестры тетя Оля и тетя Таля и муж тети Оли – Алексей Васильевич. Поселились втроем в одной комнате, у тети Тали была своя маленькая комната. Было не очень комфортно, но они ни разу не пожаловались. Хотя жилось им нелегко, у Алексея Васильевича была тяжелая форма диабета, каждый день он сам себе делал уколы.

А баба Катя, за двадцать лет до того недовольная тем, что сын женится и уезжает из дома в другую семью, вдруг оценила, как ей на самом деле повезло. Два совсем взрослых сына, каждый со своим характером и привычками, – это оказалось для одной квартиры многовато. Бабушка даже спрашивала у мамы: «Оля, когда же он уедет обратно?»

Мама не стала никуда уезжать, она осталась и присматривала не за вещами, а за тем, как идет ремонт. Это была государственная программа, и все материалы – тоже. Но надо было решить то одно, то другое, что-то купить самим, кому-то приплатить. И, чего не делали в более поздние времена, когда сами нанимали рабочих для ремонта, – мама готовила им домашние обеды. Немудрящие, конечно, но готовила. Притом не всегда работала плита. Но много и не требовалось. Помню, как-то один мужчина удивлялся, как это макароны сварены так, что одна от другой отделяется. В этой заботе был и свой расчет. Если бы предоставить парней самим себе, купили бы какой попало еды, «закуски» и водки или пива, а после обеда неизвестно, стали ли бы вообще работать. Ремонт затянулся бы до бесконечности.

Однако никто не жаловался, что их «заставляют много работать». Наоборот, когда одна из стен, оказавшаяся изнутри прогнившей, буквально рухнула, строители в тот же день сложили из бревен новую стену, чтобы мы не остались на целые сутки с огромной дырой прямо во двор. «Виноградовская» комната была далеко от дыры, но все-таки стояла зима, январь или февраль. В тот день ремонтникам пришлось задержаться на работе до позднего вечера. За такое отношение мама всем приплатила, когда ремонт наконец закончился.

Я тут пишу, что всё это делала мама; да, именно она, не папа и не кто-нибудь еще. Так повелось, что почти с детства и до самых преклонных лет все эти заботы были именно на ней.

Кутов и кошки

В нашем московском доме подвал и чердак совсем не были оборудованы как кладовка или технический этаж. Кровля была двускатная, снег сам съезжал с крыши, иногда целой лавиной. Так что между потолком и кровлей было какое-то пустое пространство, но о нем речь никогда не заходила. А вот в другом пустом пространстве, под полом, жили ничейные кошки. Они были совсем одичавшие. Не сказать, что бездомные, – они жили в подвале дома, но жили сами по себе, выводили там котят, так что это были не брошенные хозяевами, а ничейные в нескольких поколениях кошки. Относились к ним жильцы по-разному. Сестры Виноградовы их опекали, выносили им во двор какую-нибудь еду. Другие только отмечали, что кошки гораздо лучше, чем крысы, от которых не было покоя в сороковые годы.

Еще одни соседи, по странному совпадению носившие фамилию Котовы, соглашаясь, что крысы хуже, кошек тоже терпеть не могли.

Во время большого ремонта и еще как-то раз, при поломке водопровода, когда пол в ванной оказывался разобран, кошки поднимались в квартиру и ходили по коридорам. Коты затевали там драки. Увидев людей, убегали, иногда не сразу. Нашего соседа Котова кошачья возня в коридоре буквально выводила из себя. Однажды он принес из своей комнаты охотничье ружье, потом медленно, потихоньку, чтобы не спугнуть, подошел к котам поближе и выстрелил. Не знаю, что там у него было: пуля, дробь или просто холостой патрон. Коты убежали.

«Мазила», – сказала мама. Юрий Константинович обиделся, но не очень: котов-то он прогнал.

Еще иногда котята вылезали в нашу с Егором комнату, «детскую».

После ремонта как-то так получилось, что батарея отопления, до того установленная как полагается, спустилась чуть ниже основного пола, но выше «чернового». В этом пространстве образовался узенький лаз, достаточный для котенка, но слишком маленький для взрослой кошки. Часто весной или в начале лета котята пробирались в комнату и играли на солнышке, пока нас не было дома. Как только дверь открывалась, они мигом бежали обратно в подпол. Какого-нибудь отставшего котенка можно было схватить, но они очень пугались. Поиграть с ними или приручить не получалось.

С Котовым связано еще одно занятное воспоминание. Он любил полежать в ванне, отдохнуть, расслабиться. Мог там уснуть. Ванная у нас занимала целую комнату с окном во двор, конечно, маленькую, но в новых квартирах я и таких не видела. Ванна в ней стояла большая, длинная. Словом, Котов уснул и стал постепенно сползать так, что чуть не утонул. Как заметила неладное его сестра, я не знаю. Но она вбежала к нам с криком: «Юра тонет!»

Мама и папа в это время сидели за столом с гостями, ужинали. Все повскакали, выбежали в коридор. Ванная заперта на крючок, изнутри какие-то неясные звуки. Папа рванул дверь так, что крючок отскочил. Котов спал, потихоньку сползая всё ниже, лицо его было наполовину в воде. Проснулся не сразу, не мог сообразить, в чем дело. Ну, все оставили Котовых вдвоем, пошли дальше ужинать.

Чем еще памятен этот сосед – он был весьма похож на знаменитого артиста Олега Ефремова. Особенно в фильме «Три тополя на Плющихе» Олег Ефремов – прямо вылитый Котов.

Путешествия

Летом мы живем на даче, но не всё время летних каникул, стараемся предпринять какую-нибудь поездку. Мама работала в археологической экспедиции в Новгороде, там нужен ботаник, так как при раскопках находят деревянные предметы. Егор и я ездили туда вместе с ней в 1965 году, а я – еще и в 1971-м. Ездили в Ленинград, где живут наши родственники, не очень близкие, но мы давно дружим семьями. Бывали в Риге, там останавливались у папиного друга и сослуживца.

Совершили даже еще одну поездку Москва – Горький – Москва, на этот раз вместе с мамой. Маршрут был тот же, только в другом порядке: Москва-река, Ока, Волга, канал. Поездка прошла отлично, в одном только нам не повезло: в тот день, когда были в нижегородском Кремле, на стены не пускали, выходной день. Как и в прошлый раз, у нас была своя каюта. На верхних койках разместились папа и я. Егор сказал, что в прошлый раз он спал на верхней койке, теперь мы должны поменяться. Меня это вполне устроило: там было удобнее, чем на верхней койке в поезде, как-то просторнее, и идет теплоход не так быстро.

Каникулы

Живя в Москве, мы, когда был снег, катались на лыжах, еще ходили на концерты или в театр, не только в каникулы, но и просто по вечерам. На зимние, весенние, даже осенние, самые короткие каникулы старались что-нибудь придумать. Как-то ездили в Отдых, не на нашу дачу, совершенно не приспособленную, а снимали комнату у одних «зимников». Несколько раз гостили у маминых друзей Нины Викариевны и Дмитрия Ивановича. Они москвичи, но жили постоянно в поселке по Белорусской дороге, недалеко от Голицына. По забавному совпадению с нашим Отдыхом, их поселок назывался Летний Отдых.

Для нас он оказывался зимним или весенним отдыхом.

Иногда мы приезжали в Немчиновку. В подмосковном поселке Немчиновке у родителей нашей бабы Кати было целых два или три дома, деревянных, не очень больших, но с большими участками. После революции один из домов остался у родственников как собственный, а в половинке другого жила семья бабушкиного брата дяди Саши; кажется, члены семьи были там прописаны, как в обычном поселковом доме. Кому и в каких долях принадлежал первый дом – история длинная и запутанная, по сей день продолжается. Дом уже почти развалился, но при нем участок в сорок соток и даже маленький пруд. Одна из комнат с отдельным входом, печью и застекленной верандой считалась бабы Кати. Там жила она летом с сыновьями, пока те были маленькими, приезжала и позднее. Вот в эту комнату мы приезжали иногда на каникулы, кроме летних, как я уже писала. Зимой из всех родственников оставалась только семья тети Люси, дочери дяди Саши, жили они в соседнем доме. Как-то мы у них встречали Новый год, папа тоже приезжал. Чаще Новый год встречали дома, иногда приглашая гостей. Телевизора у нас не было, но хватало радиоприемника. Помню даже время, когда радиоприемник был только у кого-то из соседей, кажется, у Лидии Константиновны. Его включали погромче и открывали все двери, чтобы всем был слышен бой курантов.

Один раз на каникулы никуда не уезжали, но наши друзья накупили для нескольких семей с детьми много билетов на детские спектакли. Ходили все вместе, было очень интересно, а потом, представьте себе, наступил момент, когда и в театр не хотелось идти. Развлечения приедаются? Спектакли были не очень хорошие? Или, как опасалась мама, в городе нам не хватало свежего воздуха?

С пятнадцати-шестнадцати лет Егор предпочитал ездить один. Он побывал снова в Ленинграде и в Прибалтике, ездил в Саров. Интересы его разнообразны, но это не стандартные экскурсии или поездки на курорт. Купаться, загорать – это не для него. К тому же Егор всегда плохо переносил жару, на солнце его кожа сильно обгорала. Это заметили еще по поездкам на Азовское море.

Выбор специальности

Школьные годы закончились, надо было выбирать профессию, выбрать для начала, где продолжить образование. Папе хотелось, чтобы Георгий стал военным или выбрал бы какую-нибудь специальность, связанную с техникой. Это многие считали «настоящим мужским делом». Мама не была так категорична. Несколько ее сверстников согласились на «хорошую» профессию, но такую, что душа к ней не лежала, не так уж это вышло хорошо. Сама мама, выбирая между филологией и биологией, предпочла биологию. Кто-то считал, что тоже зря, кто-то – что это отличная профессия и мама в ней преуспела. У папы таких сомнений не было, его всю жизнь интересовала история, но как возможную профессию он ее не рассматривал.

Георгий смотрел на это иначе. Он не был из тех гуманитариев, для которых даже школьная арифметика – что темный лес. Никаких трудностей с математикой и физикой он не испытывал. Мало того, в старших классах поступил в «математический класс» и успешно его закончил. Но поступать решил на исторический факультет МГУ, другие варианты отпали, когда Егор стал взрослым.

Поступление в университет

В университет Егор поступил в том же 1970 году, когда закончил школу. Далось это нелегко, как бывало тогда у многих: в июне – выпускные экзамены в школе, их восемь, в августе – четыре вступительных экзамена в университете. По их результатам набралось 18 баллов. Новые переживания – примут, не примут? У кого было 20 или 19 баллов, приняли сразу. А у кого 18 – после собеседования, и не всех, это «полупроходной балл», то есть, мест на всех не хватало.

Началась новая жизнь без возможности отдохнуть в привычные летние каникулы. Для многих молодых и здоровых людей это, может быть, и ничего, но у Егора к следующей весне начались проблемы со зрением, сказалось переутомление. Во время летней сессии он почти не мог сам читать, мы читали ему учебники вслух. Тут я и поняла, что заумные книги по истории – совсем не мое дело. Сессию Егор сдал, даже неплохо, летом удалось отдохнуть, подлечиться, дальше всё пошло хорошо.

О сделанном выборе между историей и техникой Георгий никогда не жалел. Наоборот, иногда говорил, что ему больше подошел бы совсем несерьезный, по мнению технократов, филологический факультет. То есть не история Древнего мира, а классическая филология.

На этом я хочу прервать свои воспоминания. Детство закончилось. Весьма много людей знали моего брата взрослым; они, наверное, смогут рассказать о нем подробнее и интереснее. Все-таки, когда мы выросли, у каждого из нас была своя жизнь, хотя и проходила она в одном городе, а несколько лет даже в одной квартире.

Мне очень повезло, что у меня был такой брат; не повезло, что я рано его потеряла.

Лето 2019 г., лето 2021 г.

Николай Шабуров

Вчера хоронили Егора. Для меня он всегда оставался Егором. В последние годы часто называл Егорушкой. Отцом Георгием – только в присутствии посторонних или в казенной обстановке. В этом Журнале[517] я упоминал его, присвоив кличку Инц.

Я познакомился с ним на первом курсе – осенью будет тридцать семь лет нашему знакомству. Но по-настоящему подружились мы с ним позже – на втором или даже третьем курсе (с третьего курса мы учились в одной группе на кафедре истории Древнего мира). Поэтому, как бы ни росла его слава – и слава заслуженная! – я не мог относиться к нему с благоговением, как относились многие сотни (если не тысячи) прихожан и почитателей, и как я относился к Сергею Сергеевичу Аверинцеву. Мы всегда общались на равных, и я мог, рассердившись, накричать на него. Я просто любил его.

С Николаем Шабуровым. Москва, начало 1970-х годов

Все эти годы мы были друзьями, и всегда оба ощущали близость друг другу. Для большинства людей, шедших и шедших вчера и позавчера проститься с ним, он был прежде всего священником, пастырем. Я же – и теперь, наверное, навсегда – прежде всего буду вспоминать Егора студентом – ярким, талантливым, бесстрашным, веселым, влюбчивым, остроумным, часто язвительным, всегда обаятельным.

Мы схоже мыслили, любили одно и то же – и прежде всего свободу, которой были лишены (я не имею в виду – «внутренней свободы»: внутренне Егор всегда был свободен), ненавидели одно и то же – то, что сковывало и порабощало нас. Но как изменились времена! Язык тех лет уже непонятен. Как-то, едва ли не на первом курсе, мы отмечали в дешевой кафешке на Ленинском проспекте день рождения одной однокурсницы. Егор был в ударе и много и вдохновенно говорил. Мы заспорили о чем-то, и он сказал: «В конце концов, все мы русские, все мы христиане и все мы социалисты!»

Фраза эта сейчас совсем непонятна, и ее надо комментировать. «Русские» означало не племенную принадлежность, а причастность к русскому языку и русской культуре и любовь к этой земле и людям, ее населяющим; «христиане» – не конфессиональность и даже не религиозность в обычном понимании слова, а верность духу десяти заповедей и Нагорной проповеди и принадлежность к европейской культуре, в значительной степени сформированной христианством; наконец, «социалисты» – это не ретрограды, стремящиеся задержать развитие человечества и построить всех по ранжиру, а поборники социальной справедливости и те, кто не попал в зависимость от «золотого тельца».

Сердце сжимается от боли: никогда уже мы не услышим его блистательного декламирования «Капитанов» Гумилёва, не придется мне больше подтрунивать над ним, вспоминая его знаменитую лекцию для избранного круга однокурсников о происхождении русского мата или его юношеские переводы из «Приапеи».

Писать о том, как наш круг оказался увлечен православием, не буду – слишком большая тема. В случае Егора сыграли роль и традиции семьи, принадлежавшей к старомосковской интеллигенции.

Знаю, его жизненный выбор одобряли не все. Многие полагали, что он не реализовал себя полностью как ученый – историк-античник и филолог-классик. Некоторые же осуждали его: как можно было состоять в штате Московской Патриархии? Егор не загубил в себе ученого, но его темперамент побуждал к практике, к прямому социальному действию. Он опекал детскую онкологическую клинику, проповедовал, занимался журналистикой, руководил отделом библиотеки, и это далеко не полный перечень его дел. А что касается его якобы службы в Патриархии… Перечтите все его тексты – и не найдете ни одного, в котором он погрешил бы против совести. Он люто ненавидел (да, да, именно ненавидел: он был страстным человеком и никогда не был толстовцем) клерикализм, церковную казенщину и ханжество, шовинизм и антисемитизм, любые формы подавления личности. Но, будучи верующим христианином, он осознал пастырство как призвание и доказал своим примером, что и в наше время возможно подвижничество.

Он давно и тяжело болел, однако отказывался следовать наставлениям врачей поменьше работать. Он был трудоголиком и работал на износ: иначе жить он не мог. Он был увлекающимся человеком и увлекался иногда людьми не очень достойными; он был вспыльчив и в гневе яростен. У него были человеческие слабости. Но главное – любовь, которая его одушевляла.

Горько и больно. Не хочется верить в случившееся.

27 июня 2007 г.

* * *

Некоторые события, о которых писать не хочу, побудили меня вспомнить Инца. Да я и без того его часто вспоминаю. Все нападки на него вызывают у меня отвращение: они исходят от людей, ниже его во всех отношениях. Но, прости меня Б-же, как же раздражают меня елейные восхваления и попытки представить его святым (которым он не был)! Мне это кажется унизительным для него. Он был яркий, очень талантливый, глубоко порядочный, смелый, умный и остроумный человек с немалым количеством человеческих слабостей.

И вот что еще: недруги упрекают его в неискренности. Свидетельствую: он был глубоко искренним человеком. Другое дело – присущие ему игровое начало и артистизм (и это тоже мешает считать его святым; да Б-г с ней, со святостью; кто-нибудь может объяснить, что это такое?). И он был счастливым человеком, и выбранная им профессия (нарочно употребляю сниженный термин) позволила реализоваться ему, хоть и, наверно, сильно тяготила. Помешала его научной деятельности? Да, конечно. Но почему человек должен осуществить себя именно в сфере науки? Инц был деятельной натурой и при огромной научной одаренности не мог удовлетвориться ролью кабинетного ученого.

И горько только одно – его ранний уход. Я так и не примирился с его смертью и никогда не примирюсь. Для меня он всегда был другом, а не ученым, священником или общественным деятелем…

Октябрь 2009 г.

* * *

Мы оказались на одном курсе, мы оба поступили в 1970 году на исторический факультет МГУ. Впервые я увидел Егора в сентябре-октябре. Причем он тогда производил немного странное впечатление: у него был очень высокий голос, лицо часто покрывалось красными пятнами. Ближе мы познакомились во втором семестре, а сильная дружба началась, наверное, где-то со второго-третьего курса.

Вот я задумался, почему он все-таки поступил на исторический факультет, при том что любовью его жизни была классическая филология? И тем не менее он избрал не филологический факультет, а исторический. Дело в том, что он первоначально собирался заниматься не Античностью, несмотря на свою огромную любовь к Греции и Риму. У него было другое увлечение, еще начиная со старших классов: египтология, которой можно было заниматься именно на историческом факультете. Он к тому времени уже немножко учил иероглифы, и весь первый курс занимался факультативно египетским языком, и заодно начал учить хеттский язык.

На первом курсе у нас был такой замечательный и «важнейший» предмет – гражданская оборона, которую вел очень суровый человек, полковник Ларин. Так вот, он проходит по рядам и видит, что Чистяков что-то записывает в тетрадку. Он берет эту тетрадку и видит там надпись большими буквами: «Заметки по хеттскому языку». Полковник Ларин: «Так. Студент Чистяков, к доске! Итак, мы имеем данные, что такой-то нанесен ядерный удар. Каково число безвозвратных потерь?

Каковы наши действия?» Молчание. Полковник Ларин возвращает ему тетрадь и говорит: «Вот так-то, Чистяков. Это вам не хеттский язык, здесь головой надо думать».

Но к концу первого курса у Егора стало резко ухудшаться зрение, и врачи ему сказали, что занятия иероглифами и клинописью для него неприемлемы, это может очень плохо на зрении отразиться. И он переключился на второе свое пристрастие – на классическую древность. Причем показательно: мы все поступили в университет, нас разделили на группы, это продолжалось первые два года, а с третьего курса была уже специализация по кафедрам. Но в конце первого курса нам сказали, что те, кто будет специализироваться по кафедре истории Древнего мира, должны уже на втором курсе изучать греческий язык и продолжать занятия латинским языком (годовой курс латыни был у всех историков на первом курсе). Однако Егор не ходил на занятия ни по греческому, ни по латыни, потому что уже в достаточной степени этими языками владел, начав заниматься в старших классах школы. И, соответственно, мы оказались вместе в начале третьего курса – небольшая группа тех, кто специализировался по истории Древнего мира. Надо сказать, что группа у нас была довольно сильная. Я назову два имени. Это Александр Арнольдович Столяров, ныне выдающийся специалист по греческой философии, переводчик фрагментов стоиков на русский язык, автор монографии о стоицизме, а также специалист по патрологии, и сейчас уже покойный Эдуард Григорьевич Юнц, блистательный переводчик с греческого и латыни. В нашей группе училась Наталья Александровна Смирнова, и они с Егором на пятом курсе поженились.

Он был блестящий студент, но, что особенно запомнилось, он был прекрасный товарищ. Особенно я хочу отметить его необычайную жизнерадостность и присущий ему юмор. Но все-таки это была совершенно другая эпоха – первая половина семидесятых годов. И даже в какой-то степени язык той эпохи сейчас не вполне понятен. Я сейчас коснусь деликатного вопроса. Я не замечал в студенческие годы какой-то его церковности. Да, было, конечно, большое уважение к христианству, было уважение и к Церкви, но это вообще в то время было распространено. Но сказать, что он в то время был человеком церковным, я не могу. <…>

Я всегда с огромной теплотой вспоминаю родителей отца Георгия: Ольгу Николаевну и Петра Георгиевича, который был человеком особого юмора. Это была замечательная семья – семья старомосковской интеллигенции. Вспоминаю необычайную гостеприимность этой семьи. Петр Георгиевич был математиком, заведующим кафедрой математики в академии им. Жуковского и полковником. И вот интересный момент. Да, Егор никогда не отличался особой физической силой. При этом я вспоминаю один не самый приятный момент в нашей учебе. Это после четвертого курса – месячные военные сборы. Фактически весь этот месяц мы были на положении рядовых. И все по-разному себя вели. И надо сказать, что я, например, сам достаточно раскис за этот месяц, а вот Егор держался замечательно. Все-таки сын полковника и внук генерала.

Егор и Наталия Чистяковы с новорожденным Петром.

Москва, октябрь 1980 года

Теперь по поводу его научного пути. Это всё началось в университете. Достаточно пролистать его дипломную работу по Фукидиду, чтобы увидеть, что это совершенно не ученическое произведение и уровень его намного выше обычной дипломной работы. Ожидалась блистательная научная карьера, в том числе и в смысле организационно-структурном. Но дальше – довольно неприятное событие. Это была политика нашей кафедры истории Древнего мира: самых талантливых не оставлять в аспирантуре. И Егора примитивным образом завалили на вступительном экзамене, при всех его талантах и достоинствах. Он устроился на работу в Институт иностранных языков. Он преподавал там латинский язык, это занимало очень много времени. Конечно, он продолжал заниматься научной работой. Но вот этот первый порыв, связанный с Фукидидом, не нашел полного осуществления. Я знаю, что у Егора были обширные планы; в частности, он хотел подготовить новый русский перевод «Истории» Фукидида. Но это не осуществилось.

Уже позднее он занялся Павсанием. Да, опять же, любопытно. Фукидид – это один из самых блистательных, если не самый выдающийся греческий историк, замечательный греческий прозаик. Павсаний все-таки гораздо менее известная фигура, поздний автор, который написал «Описание Эллады». Но я думаю, что Егора привлек сам жанр этого произведения. Потому что наряду с филологией, с трепетным отношением к слову, в частности, к слову древних авторов, он был и большим почитателем искусства и, наверное, прежде всего – архитектуры. А «Описание Эллады» Павсания – это в какой-то степени предшественник современных путеводителей. Когда я читал «Римские заметки» отца Георгия, я думал, что, может быть, этот труд написан не без влияния Павсания. И в кандидатской диссертации, которая сейчас, слава Богу, опубликована, мне кажется, отцу Георгию удалось показать всё значение труда Павсания.

Замечательно, что стало выходить собрание сочинений отца Георгия. Хотя меня не оставляет горькое чувство, что он ушел от нас столь рано – ему было пятьдесят три года. И сколько он всего еще мог сделать! Наука до конца его увлекала, он занимался ею. И все-таки в начале девяностых годов он довольно серьезно изменил свою судьбу. Но кроме того, что связано с его верой, тут есть еще один момент. Он был человеком, которому нужно было активное действие. И надо еще помнить эту эпоху. Ему, по-видимому, казалось, что рамки ученого для него тесны. Он стал священником. И не просто священником, а проповедником, публицистом. И, конечно, едва ли не главное – это его забота о больных онкологией детях. Вообще трудно даже себе представить, какую огромную работу он вел в этот последний период, при том что здоровье его всё время ухудшалось и мы все, его знакомые, ему говорили: «Ну откажись от этой поездки. Ну откажись уже от этих дел». Но ничто не помогало: он был трудоголиком, он буквально сжег себя в этой своей деятельности. При этом ушел так рано. Очень обидно: у него появились новые интересы, в том числе и научные. Он очень серьезно занимался Данте, готовил работу по Данте. Но вот… увы.

Г.П.Чистяков. Москва, 1984 год

Надо еще понимать, что отношения с начальством были далеко не простые. Это те тенденции, которые для отца Георгия были совершенно нетерпимы. Надо иметь в виду, сколь высоко он ценил человеческую свободу и человеческое достоинство. Со всем этим стало гораздо хуже сейчас: и в нашем обществе, и в государстве, и в Церкви. Я могу себе представить его позицию, его глубокие переживания, если бы он был сейчас с нами.

3 февраля 2016 г.

* * *

Да, как-то не верится, что уже прошло десять лет. Десять лет без отца Георгия. Очень горько, и, конечно, горечь эта для всех, кто его знал, сохранится, она не пройдет.

В самом деле, я знал отца Георгия на протяжении тридцати шести лет примерно. Но таково, может быть, свойство памяти, воображения – чаще всего я вспоминаю Егора-студента, с 1970 по 1975 год, когда он учился на истфаке МГУ. Я учился на том же курсе, а с 1972 года, когда у нас было распределение по кафедрам, и в одной группе. И, собственно, с этого времени началась наша дружба. Вот я пытался вспомнить и так и не смог, когда я его увидел в первый раз. Но не важно. Я хотел бы сказать вам о некоторых чертах характера, некоторых увлечениях Чистякова-студента.

С первого раза он производил несколько странное впечатление. Причем очень скоро обнаруживалось, что это впечатление неверно. При первой встрече он напоминал «ботаника». Тогда не было такого выражения, оно позже появилось. Такой вот человек, который весь в занятиях. Он был высокий и в то же время немного нескладный. У него были ярко-красные щеки и очень высокий голос. А потом оказалось, что на самом деле ни грана от этого «ботаника» в нем не было. Он был совершенно иным. Он был веселый, жизнерадостный, он был, в общем, достаточно физически крепкий, хотя казалось совсем иное. Я видел его в разных ситуациях. И, в частности, помню лето 1974 года, когда у нас были месячные военные сборы. Для нас, студентов, в основном из интеллигентных семей, это был тяжелый момент. И надо сказать, что Егор там держался замечательно. Он никогда не забывал о том, что он сын военного и внук военного, и «марку» держал. <…>

Что нас сблизило? Во-первых, негативное отношение к советской власти. И что нас влекло? Нас влекла свобода, естественно, и культура. Свобода, культура, традиция – вот эти вещи, которые были соединены. Это то, что он ценил, и то, что в конечном итоге привело его к Церкви. <…>

Он очень любил поэзию и писал стихи. Причем ему особенно нравилась философская линия в русской поэзии: Тютчев, Владимир Соловьёв. Ну, и особая любовь была к поэзии Серебряного века. Я никогда не забуду его совершенно потрясающего, артистичного чтения «Капитанов» Гумилёва. Иногда просто его приходилось упрашивать, потому что это было замечательно. И он очень любил французских поэтов конца XIX века: Верлена, Франсиса Жамма. Он их переводил, он отчасти им подражал.

Он был очень динамичный человек. Надо еще об одном свойстве сказать – о его невероятной артистичности, любви к игровому началу. Я не знаю, прилично ли говорить об этом в храме[518], но на четвертом курсе он собрал семь-восемь однокурсников и прочитал блистательную лекцию, которая называлась «История русского мата». Вот это тоже имело место, как и то, что он переводил некоторые стихи Катулла и других римских поэтов, не очень приличные. Правда, когда потом, много лет спустя, когда он уже был священником, я ему об этом напомнил, он как-то замахал руками, мол: «Что ты вспоминаешь эти грехи молодости!»

Егор Чистяков на военных сборах. Владимирская область, лето 1974 года

Да, он менялся, конечно, он менялся… Я сейчас не буду говорить о его пути в Церковь, об этом лучше скажут другие. Но были некоторые другие, мировоззренческие изменения, которые отчасти связаны с тем, что он откликался на время, на то, чту происходило вокруг. Так, в студенческие годы он очень увлекался славянофильством: Хомяков, братья Киреевские, Аксаковы. И он во многом разделял это мировоззрение. Но позже, к девяностым годам, он стал абсолютно убежденным западником. Он продолжал ценить этих мыслителей, но, тем не менее… слово «православный» для него оставалось не существительным, а прилагательным: «православный христианин». Вот христианство – это то, что объединяет Европу и Россию. Россию он всегда мыслил как часть Европы.

Это, конечно, счастье, что я в течение тридцати с лишним лет был близок с отцом Георгием. И, конечно, это тяжелейшая потеря.

22 июня 2017 г.

* * *

Очень грустно… Двенадцать лет прошло. Это и обидно, и несправедливо, что отца Георгия нет среди нас. Время уходит. Времена меняются, и меняются не только к лучшему. И в Церкви закручиваются гайки, и многое из того, что свободно мог делать отец Георгий, сейчас делать намного сложнее. Уже нет и отдела библиотеки этой, которым он руководил и который он так любил.

Передо мной зачитали несколько текстов, относящихся к 2007 году. Я решил, что я тоже зачитаю свои непосредственные воспоминания о смерти отца Георгия, а потом скажу еще несколько слов, немножко прокомментирую, в том числе откликнусь на то, что сегодня уже говорилось. Это текст, который я в свое время опубликовал в своем «Живом журнале».

<…>[519]

Ну, и теперь несколько слов. Может быть, мне уже приходилось об этом говорить. Неудивительно, учитывая личность отца Георгия, что за эти двенадцать лет возникло много мифов, причем это мифотворчество началось почти сразу после его смерти. Казалось бы: для чего разоблачать мифы? Но мне кажется, что он не нуждался в этом мифотворчестве. Я процитирую совсем не церковного, скорее – антицерковного поэта: «Я люблю вас, но живого, а не мумию»[520].

Он не поступал в четырнадцать лет в университет – поступил после десятого класса. Он учился не на классической филологии, а на историческом факультете МГУ. Но он поступил к нам уже со знанием греческого и латинского языков. Мы все, кто специализировался на кафедре истории Древнего мира, изучали греческий язык в университете. Егор не изучал, потому что он уже им владел. Вообще, он пришел с намерением заниматься египтологией. Он уже занимался этим в старших классах, в Музее изобразительных искусств. И он учил иероглифику и стал учить на первом курсе хеттский язык. Но у него возникли очень серьезные проблемы со зрением, и врачи ему сказали, что иероглифы пагубно действуют на зрение. И он окончательно переключился на классическую Античность.

Я хочу сказать, что он был игровым человеком – homo ludens в лучшем понимании этого слова. Вот зашел разговор о традиции, о христианстве как о том, что противостоит традиции, вырываясь из всех этих норм – то, о чем отец Георгий писал в работе, которую цитировал отец Иоанн Гуайта[521]. При этом я должен сказать, что, конечно, он сам принадлежал к традиции. И он прекрасно знал, ценил и, более того, понимал важность всего того, что случилось в первые века нашей эры. Но, между прочим, его традиция во многом восходит к XIX веку. Вот я говорил о старомосковской интеллигенции. Мы все в университете были в основном из интеллигентных семейств, но все-таки была определенная разница. Семья отца Георгия была достаточно традиционной семьей, хотя опять-таки я вынужден апеллировать к его игровому началу. Я бы сказал, что ее церковность он в некоторых своих текстах несколько преувеличивал. Это была традиционная старомосковская интеллигентная семья с огромным уважением к религии и к православию как к части культурного наследия. Конечно, может быть, посещали храмы на большие праздники, но такой вот воцерковленности все-таки не было. И тем не менее чувствовалась такая традиционность. Мы все, однокурсники, праздновали дни рождения. И всегда ведь в те годы это было абсолютным правилом: мы собирались без родителей – мы, своя молодежная компания. Дни рождения с родителями праздновались только в нашей семье – ну, у меня другая традиция, это Кавказ, – и всегда обязательно у отца Георгия. Поэтому я навсегда сохранил воспоминания о его замечательных родителях: Ольге Николаевне и Петре Георгиевиче, человеке очень глубокого и иронического ума. Он был полковником Советской армии, участником войны. Но он был математиком, ученым, преподавал математику в Военной академии.

Я бы указал еще на одну традицию, которая сегодня не упоминалась: это культура Серебряного века, которая очень много значила для отца Георгия и которая оказала на него большое влияние. Серебряный век я понимаю сейчас в широких хронологических рамках: от Владимира Сергеевича Соловьёва до Алексея Федоровича Лосева. И упоминавшийся мной Гумилёв, которого он необычайно любил, и Вячеслав Иванов, и Андрей Белый, тоже один из любимых его авторов. Вот это очень интересно, эта дискуссия, которая не прекращается: мешает ли культура вере, противостоят ли они друг другу или нет? У отца Георгия это решалось следующим образом. Он, конечно, был человеком культуры, для него это было органично. Для него его вера, его религиозность была некоторым завершением культуры. Не случайна его книга о Евангелии от Иоанна, где он постоянно ссылается на Данте. И это не выглядит чем-то странным, чужеродным. Это абсолютно для него органично.

20 июня 2019 г.

Александр Шведов

Об отце Георгии (тогда просто Георгии Петровиче) мы узнали в 1990-м году от нашего товарища по горным походам, выпускника, как и мы, физико-технического института. И сами лекции (их содержание и обозначенные темы), и лектор были настолько необычными и привлекательными для ищущих молодых людей, что захотелось поближе познакомиться с самим лектором, Георгием Петровичем. Нам довелось послушать эти лекции в записи, поскольку на тот момент мы уже закончили вуз. И когда наш товарищ предложил сходить к Георгию Петровичу в гости на дачу в соседний с нашим городом поселок, мы с удовольствием согласились. К слову, эта дача «случайно» оказалась соседней с той, которую мы снимали десятью годами раньше, будучи молодой семейной парой. В одной из своих статей Георгий Петрович очень тепло вспоминал хозяев этой дачи, Бориса Эдуардовича Шпринка и его семью[522]. Борис Эдуардович, которого мы застали уже в преклонном возрасте, очень многому научил маленького Егора. Вот такое удивительное заочное пересечение в пространстве…

Первое знакомство на даче было необычным и удивительным. Нас встретил энергичный огненно-стремительный молодой человек; с первой же минуты казалось, что мы знакомы давным-давно. Не было никакого барьера в общении. Он живо интересовался нашим мнением по самым разным вопросам, и чувствовалось, что его расспросы – не дань вежливости, что вызваны они реальным интересом. Это был подлинный диалог: Георгий Петрович и сам много и интересно говорил на самые разные темы.

Личность Георгия Петровича произвела на нас столь огромное впечатление, что, когда спустя несколько лет мы стали активно искать путь к Богу, перемещаясь по разным православным храмам, то, узнав, что Георгий Петрович был рукоположен в священника, мы стали прихожанами храма Космы и Дамиана и духовными детьми отца Георгия. Наши сыновья несколько раз были на службах, которые вел отец Георгий, на исповеди у него, и образ хорошего православного священника-друга накрепко связался у них именно с ним. Мы старались не пропускать встреч, семинаров, лекций отца Георгия в храме и вне его. Тепло вспоминаются новогодние службы 1 января, которые, как правило, проводил отец Георгий, и где создавалась атмосфера семейного праздника. К слову сказать, он крестил некоторых взрослых членов нашей семьи.

Во многом Встреча с Богом произошла у нас благодаря отцу Георгию. Его старший друг и учитель, митрополит Антоний Сурожский, говорил, что можно встретиться со Христом, увидев Его в том, кто очень любит Его. Нам посчастливилось это увидеть.

И большая благодарность за это Богу и отцу Георгию.

Светлая ему память.

Июнь 2021 г.

Ирина Языкова

Мы с отцом Георгием довольно много и тесно общались – не только в храме, но и на радио вместе работали, и в университете. Действительно, он был человеком, для которого каждый человек что-то значил. И вообще, для него христианство – это прежде всего люди. И он сетовал, что у нас в традиции очень мало понимают, что Христос был Человеком (у нас все-таки монофизитский всегда крен, что это Бог, Всемогущий). Действительно, в православной культуре человеческое Христа отходит если и не на задний план, то как бы в тени Божественной славы всегда находится. И он говорил, что русская культура не знала гуманизма, поэтому у нас всегда государство важнее человека, идея важнее личности. Он говорил: «Сейчас очень критикуют европейский гуманизм, ну так у нас и критиковать-то особо нечего». Христианство возвращает человеку человека: и через Христа, и через вот эту любовь, через соединение Церкви, которая начинается не как монолитная группа адептов без страха и упрека, несущая новое учение, и даже не как малое стадо, а просто как горстка людей, знающих друг друга и спорящих. Вот это для него было чрезвычайно важно.

Мы не то чтобы много с ним говорили – всё время на бегу (а мне всегда хотелось подольше с ним поговорить – иногда удавалось). А на исповеди вообще это было замечательно: я ему что-то рассказываю, а потом он говорит: «А теперь я тебе буду исповедоваться, вот у меня такая проблема, как ты на это смотришь?» Это мало кто из священников делает. Это тоже потому, что он видит не просто единицу какую-то – человек пришел на исповедь… Как одна бабушка говорила: «Ты, батюшка, меня не спрашивай, ты меня фартучком накрой», – вот этого он, конечно, не понимал. Человеческие отношения для него были чрезвычайно важны: именно – от человека к человеку. (Неофиты – в девяностых годах мы от этого очень страдали, – часто начинают сразу с догматов, с истории Церкви, большими такими мазками воспринимают: каноны, запреты.)

Он имел церковное детство, и я имела церковное детство, нам тут было о чем поговорить. Мы знали и трудный опыт веры в советское время. Потому что в студенчестве я как бы заново познавала Церковь. От бабушки я вырвалась в свое время, сказав: «Это бабушкин клуб, а вот я буду теперь заниматься наукой». У него менее драматично это было, и он как-то соединил веру и науку. И мне потом пришлось это всё внутри себя склеивать, в том числе – через отца Александра Меня, конечно, который тоже соединял в себе и веру, и культуру, и науку. И через отца Георгия, потому что он понимал, чту меня волновало в детстве и почему я вырвалась из цепких рук моей бабушки, которая пела в церковном хоре и железной рукой меня водила в церковь.

Мы часто говорили о том, как донести до своих студентов (я тогда уже стала читать в семинарии) то, как жила Церковь, например, в советское время. И он тоже пытался им этот опыт передать. Отец Иоанн Гуайта говорил о том, что сейчас ностальгируют по Советскому Союзу. Да, ностальгируют. Но я считаю, и об этом мы тоже с отцом Георгием говорили, что очень важно сохранить память о том, как Церковь выживала в это время, как христиане выживали, как трудно было сохранить чистоту своих взаимоотношений с Церковью, когда тебе всё время говорили: «Ну, ты там верь, но ты скажи вот так-то…»

Он и о христианстве старался рассказывать не «вообще», а через конкретику. Потому он и от отца Александра Меня этот импульс получил, что должен стать священником, должен стать на место убиенного пастыря. Как в известном романе «Сила и слава»: когда последний священник уходит, вдруг кто-то звонит в дверь – и стоит на пороге новый священник[523]. То есть это не прекращается. И вот это называется традицией – то, что передается от человека к человеку. Это всегда подчеркивал отец Георгий. Потому он так ценил опыт отца Александра Меня, который действительно из традиции вышел: он крестился не просто в церкви непоминающих, а у священника, который был воспитан оптинскими старцами. Непоминающих опекал владыка Афанасий (Сахаров), человек весьма строгой традиции, при этом очень живой и тоже видящий свою паству, которой писал из тюрьмы: «Вам не надо бояться тюрьмы. Здесь всё понятно. Надо бояться мира, где всё так страшно и лукаво». Он утешал тех людей, которые жили в миру, за пределами такого страшного места, как тюрьма, которое Афанасий воспринимал как нормальное явление, потому что за Христа надо страдать.

Если отец Георгий и был человеком традиции, то именно живой традиции, которая не просто утверждает какие-то незыблемые истины, а несет живой свет Христов «от сердца к сердцу». Именно поэтому он пошел в больницу. Потому что одно дело – провозглашать христианство с высокой кафедры, а другое дело – помогать конкретным людям. Мне кажется, что как раз именно люди высокой культуры – а он был человеком высокой культуры, очень эрудированным, – могут пойти в такое место, куда, как отец Александр говорил, должен сойти Христос.

Поэтому мне кажется, что нам нужно еще осмыслить феномен отца Георгия с этой стороны. Помню, все его проповеди очень интересно строились. Он начинал с Евангелия, а потом приводил конкретные примеры: из живописи, из музыки, из кинематографа, то есть он всё время пытался насытить проповедь яркими наглядными примерами. Потому что культура – это тоже воплощенная вера, воплощенное понимание и поиск Бога; пусть даже люди искали что-то, не зная, что они ищут Самого Христа. Но Христос-то знал их и ждал. Поэтому отец Георгий всегда был против противопоставления христианской культуры культуре нехристианской. Я помню, как он был вдохновлен, когда приехал от отца Зинона, когда вдруг увидел человека, который тоже прошел довольно сложный путь узкого понимания традиции, но открылся всей мировой культуре, – он увидел в нем собрата.

И эти потрясающие передачи на радио… Я знаю многих людей, которых именно эти передачи привели к храму. Вроде бы он там о Данте говорил… он, конечно, говорил и о великих подвижниках, которых он очень любил, но часто говорил просто о литературе, просто о культуре. Это всегда было пронизано верой и любовью к человеку, и видимому человеку. Отец Георгий был человеком не абстрактной веры, которая превращается в идеологию; он вообще этого всего не любил. Он предчувствовал институциализацию Церкви и страдал от того, что это приближается.

Tempus fugit, aeternum manet – «время бежит, вечность пребывает». Это – образ отца Георгия, потому что он был и стремительным, и эмоциональным, но у него всегда была такая глубина, что он вот так остановится, возьмет тебя за плечи, пять секунд постоит, и ты раз – как будто куда-то попадаешь… и он дальше бежит. Вот так часто мы с ним где-то в коридоре, на радио или еще где-нибудь встречались, и даже этого вздрагивания хватало, чтобы наполниться.

20 июня 2019 г.

Священник Яков Кротов, Владимир Файнберг, Алла Калмыкова

Памяти отца Георгия Чистякова[524]

Яков Кротов: Наша программа сегодня будет посвящена памяти умершего на днях священника Георгия Чистякова. У нас в гостях литератор, известный писатель Владимир Львович Файнберг и литератор Алла Глебовна Калмыкова.

Конечно, священников много. Сейчас в одной Москве их тысячи полторы, в России за десяток тысяч перевалило уж точно. К сожалению, умирают священники почти каждый день, но смерть отца Георгия Чистякова – это все-таки событие не только для его прихожан, его духовных детей и друзей, а это событие, как принято говорить, общественно-политическое. Потому что отец Георгий был не только священник (он служил в московском храме во имя святых бессребреников Космы и Дамиана, что в Шубине, – это официальное название) … он был еще и публицист, часто выступал по телевидению, по радио, бывал в нашей передаче. И в этом смысле он публичная фигура.

В нашем архиве довольно много записей голоса отца Георгия, он вел много лет передачи на христианской радиостанции «София». Но мне кажется, что по-христиански будет, пожалуй, не проигрывать этих записей, во всяком случае, сейчас. И вот почему. Наша сегодняшняя гостья Алла Калмыкова, когда я ее приглашал, сказала о чувстве опустошенности. Я думаю, что этим чувством надо дорожить. [Обычно мы предпринимаем] виртуальные попытки как-то «залепить» отсутствие человека: показать видео, фотографии, устроить выставку, сделать сборник мемуаров, прокручивать фонозаписи; в принципе, я не возражаю, я как историк только этим и занимаюсь. Но я думаю, что какой-то прорыв к вечности осуществляется в те минуты, когда мы говорим себе: никакая фонозапись, никакая видеозапись, никакие наши мемуары не могут восполнить отсутствие человека. И христианство начинается в тот момент, когда мы принимаем эту опустошенность и говорим себе: это не пустота, это опустошенность, и эта опустошенность – наша. Но, именно пройдя через такую опустошенность, мы веруем, что это не пустота и что отец Георгий как раз опустошенности в этом смысле не переживает. Значит, [нам важно] побыть опустошенными.

Но прежде – несколько слов о самом отце Георгии, о его, как принято говорить, жизненном пути. Я попрошу Аллу Калмыкову [сделать] такой краткий очерк, если можно, совсем краткий. Вот что для вас отец Георгий, чем он отличается от других священников?

Алла Калмыкова: Вопрос совершенно необъятный. Я думаю, нет смысла перечислять этапы его биографии, это легко узнать, кому интересно, на сайте храма. Можно сказать только, что он был рожден в 1953 году, то есть он не дожил до пятидесяти четырех лет, – у него день рождения в августе. А главное, что отличает его личность, – это, по-моему, удивительная укорененность в христианстве, которая идет от интеллигентов конца XIX – начала XX века, от таких «срединных» христианских семей, где бережно и трепетно хранились старинные традиции, о чем и пишет отец Георгий в своих полумемуарных очерках, чрезвычайно красивых и лиричных, – они опубликованы в книге «В поисках Вечного Града». И вот эта пропитанность, укорененность в христианстве, неразрывность традиции в нем чувствовалась и жила.

Как священник он был необычен тем, что поначалу казался чрезмерно, избыточно эмоциональным. Это не характерно для представления о православном священнике восточного обряда – сдержанном, важном, степенном. Никакой степенности, важности в отце Георгии никогда не было. Он не входил, а влетал в храм и был тогда худ, подвижен и невероятно эмоционален. И это нестандартное качество его личности, склада его характера и темперамента отпугивало некоторых. Моя матушка, например, говорила: «Я от отца Георгия завожусь, лучше пойду к отцу Александру Борисову». А кого-то оно и привлекало, потому что в этом была детская непосредственность и открытость. Как сказала в одном разговоре по телефону его супруга, он себя не дозировал никогда. Это на самом деле так. Так было в вере. Так было в его сотрудничестве с журналом «Истина и Жизнь», где мы в течение нескольких лет публиковали его лекции по синоптикам, потом по Евангелию от Иоанна. Во всём, что касалось отца Георгия в жизни, в проповеди, в исповеди (я имею в виду его как духовника), – во всём этом была невероятная открытость, ранимость, и, конечно, это вызывало странные чувства. Иногда казалось, что это ты приходишь его утешить, обласкать и успокоить, хотя на самом деле было всё наоборот. Вот такая необыкновенная вещь происходила.

Владимир Файнберг: <…> Такое горе мне приходится переживать, в сущности, второй раз в жизни. У меня был большой друг – священник Александр Мень, его убили. Потом Господь подарил мне возможность знать отца Георгия, и вот его нет. Это ужасно – второй раз прощаться с такими людьми. И я хочу сказать вслед отцу Георгию то, что, к сожалению, у меня не хватило духа сказать ему при жизни.

Дорогой отец Георгий, родной мой человек, вы были удивительным языком пламени, которое всегда трепетало. И всегда, когда я входил в храм, первый мой взгляд был направлен туда, где, казалось, всегда и вечно будет стоять отец Георгий и исповедовать огромную толпу людей. Когда он видел меня и встречались наши глаза, я подходил к нему, и это счастье длилось много лет. Он обнимал меня за плечи, дарил мне свой поцелуй и спрашивал, сияя, как дела. И всё, что я ему рассказывал, всё, что лежало у меня на душе, он выслушивал… не знаю, как выслушивала Вселенная. И никогда, ни разу отец Георгий не давал мне каких-нибудь сухих наставлений, никогда не поправлял меня мелочно, он всегда ободрял. Я уходил от него окрыленный, вдохновленный. Его проповеди отличались от всех, которые я слышал в жизни, даже от совершенно потрясающих проповедей отца Александра Меня. Это было тоже горение, пламя.

Хочу подчеркнуть, что у отца Георгия был потрясающий русский язык. Я сейчас не говорю о существе его проповеди, которая, думаю, очень бы понравилась Иисусу Христу. Но, когда эти проповеди будут напечатаны в книжках, боюсь, того, каким языком они были произнесены, этого горения и пылания [на бумаге] не передать.

И очень страшно после этого слушать по радио, читать в газетах, по телевизору слышать, как говорят сейчас люди. Ведь вы посмотрите, буквально каждый говорит «честно говоря», через каждое слово – «честно говоря». Создается впечатление, что всё остальное время они врут.

К отцу Георгию не приставали никакие клише, это был живой, правильный, замечательный человек.

Алла Калмыкова:<…> Этот человек никогда не запирался ни в келье своей, ни на кафедре церковной. Может быть, не все знают, что он возложил на себя невероятно трудное, начатое еще отцом Александром Менем служение в Республиканской детской клинической больнице. В самых тяжелых отделениях, где лежат дети с лейкемией, в отделении искусственной почки, в онкологии детской, куда и войти-то страшно, поскольку дети после химиотерапии похожи на маленьких бледных старичков. Отец Георгий возглавил группу милосердия, создал при больнице храм Покрова Пресвятой Богородицы. И самое трудное, наверное, было не служить там по субботам, не причащать женщин с детьми, 50 % которых, может быть, обречены на смерть, но отпевать этих малюток и утешать, возвращать к жизни их матерей. Я не знаю, какую для этого нужно иметь душу, какую силу нужно иметь, но отец Георгий ее имел. И это было не просто жертвенное служение Христово, это была установка, это был один из основных моментов его проповеди христианства, которое выражалось в двух простых словах: остаться и разделить.

Когда он писал о женщинах-христианках ХХ столетия, а у него много таких статей, то, упоминая имена, скажем, философа и монахини Эдит Штайн, Симоны Вейль, матери Марии (Скобцовой) и других, он говорил о том, что их служение Христу было новым прочтением Евангелия. Не просто проповедь словом, а проповедь жизнью, проповедь служением и разделением страдания. Отец Георгий являл это собою.

Яков Кротов: У нас сообщение на пейджер, пишет Олег: «Отец Георгий был уникальным человеком. Я стоял к нему в очереди исповедоваться, но, к сожалению, не был готов к исповеди, о чем очень жалею. Скажите, где его похоронят, чтобы можно было поклониться могиле».

Отец Георгий умер 22 июня, умер, придя с очередного сеанса химиотерапии, прилег и уже не проснулся. Грешным делом, у меня такая была суеверная мысль, что вот, человек [несет служение] среди тяжелобольных детей и вдруг сам умирает от этой болезни. Мне кажется, когда речь идет о таких детях, вообще о раке, самое трудное – объяснить, что это не заразно. Сам отец Георгий очень переживал, что эти дети подвергаются не дискриминации даже, а остракизму, потому что мы непроизвольно все язычники, мы склонны думать, что болезнь – это проявление греха и что это дело заразное, потому что грех в себе каждый немножечко чувствует. А ведь нет! Вот безгрешный, чистый, очень светлый человек отец Георгий, и, тем не менее, умер он первым из своей «возрастной когорты». Отпели его во вторник, похоронили на Пятницком кладбище, это между метро «Рижская» и «Алексеевская».

У отца Георгия была еще одна необычная особенность … Когда его рукоположили в 1992 году, то оказалось в храме Космы и Дамиана три священника, которые мне слегка напоминали то ли трех мушкетеров, то ли трех богатырей васнецовских: отец Александр Борисов, отец Георгий Чистяков, отец Владимир Лапшин. Илья Муромец – это, конечно, отец Александр Борисов, он же Портос, который волочет на себе многотысячный приход. Отец Владимир Лапшин – это такой, я бы сказал, Атос, Добрыня Никитич, неподкупный голос совести, к нему на исповедь даже страшно идти. <…> А отец Георгий – такой Алеша Попович, весь светящийся какой-то и в то же время, я бы сказал, Арамис. Потому что ему часто инкриминировали люди, которые пришли в Православную Церковь сравнительно недавно, что вот, очень он католиков любит, вот, пишет про святую Эдит Штайн, на Западе бывает, с Папой за ручку здоровался.

Кстати, у него есть статья о том, как православие и католичество совместно используют свои духовные сокровища. Ведь мало кто знает, что, например, книга «Духовная брань», очень популярная среди православных начиная с XIX века, была написана иезуитом Лоренцо Скуполи в начале XVII века, а преподобный Никодим Святогорец (Афонит) перевел ее в конце XVIII века, сделав православной книгой. <…> И таких примеров много. Отца Георгия за [открытость к западному христианству] недолюбливали. Теперь, когда он умер, я бы сказал так: либералов стало меньше на земле, но зато у них появился надежный небесный заступник.

Еще одна нестандартная черта отца Георгия … Известно, что отец Александр Борисов по образованию генетик, отец Владимир Лапшин по образованию геолог. Но никто не скажет, что Борисов сейчас генетик, и Лапшин перестал быть геологом, став священником. Отец Георгий – редкий пример того, как человек, став священником, не оставил мирскую профессию. Как это происходит и какое это имеет духовное значение, если имеет?

Одна из наших слушательниц сравнила современных православных священников с кротами, которые закопались и говорят совсем не то, что надо, не Божьи заповеди. Отец Георгий не крот, это светильник на вершине горы: сколько он проповедовал, сколько говорил о заповедях…

Отец Георгий по образованию филолог-античник, великолепно знавший прежде всего древнегреческую культуру. И сразу вспоминается знаменитый православный идиоматический оборот: «еллинския дерзости не извыкох». Обычно говорили «еленские»: я не бегаю быстро, как олень. А когда-то это означало вот что: эллинских премудростей я не изучал, то есть греческой философии не обучен. Это уже есть у апостола Павла – такая легкая недоброжелательность по отношению к греческой античной философии, которую, правда, апостол Павел знал не очень хорошо. Отец Георгий знал ее прекрасно, и то, о чем сегодня Владимир Львович говорил – что он хорошо владел русским языком, я думаю, в значительной степени [связано с тем], что он знал греческий. Таков, собственно, механизм культурного христианства: узнавая новый язык, ты лучше начинаешь владеть своим собственным, родным.

Конечно, можно отцу Георгию в пику поставить, что он не брал денег за священническое служение. Пасторы берут, патеры берут, отец Александр Борисов на окладе, отец Владимир Лапшин – пожалуйста, ничего зазорного в этом нет; отец Александр Мень кормился от алтаря, опять же – по апостолу Павлу, который сам, кстати, денег не брал, предпочитал делать шатры. И отец Георгий принципиально (он об этом писал и говорил) предпочитал оставаться в смысле заработка светским человеком. Он работал в Библиотеке иностранной литературы в Москве, и там вместе с директором библиотеки Екатериной Юрьевной Гениевой они организовали Институт толерантности, то есть институт доброго отношения ко всякому инакомыслию и инаковерию. Они проводили межконфессиональные, межцерковные встречи и конференции. Это всё работа достаточно светская, там принципиально была взята такая линия, что это государственное учреждение и здесь не место проповеди даже христианства [в целом], тем более какой-то отдельной христианской традиции. И ничего, люди [на эти встречи] шли и потом приходили кто к баптистам, кто к православным, кто к католикам. А многие просто начинали задумываться.

У нас есть сообщение на пейджер от Николая: «Сверхчеловеческие достоинства обнаружены у избранных священников, они дружат со священниками других конфессий, за что, возможно, будут взяты живыми на небо». Я не очень понимаю, это сарказм или это от всего сердца. А если по-христиански, почему обязательно на небо живым? Чем это лучше, чем быть взятым на небо, пройдя через смерть? Собственно, я не вижу большой разницы. Но я спрошу так: Алла Глебовна, ведь отец Георгий много говорил и писал о смерти именно в силу того, что он работал в этой больнице. И вопросы о нехорошей смерти, о ранней смерти – это его вопросы. И вот над ним это совершилось. Как бы вы это объяснили?

Алла Калмыкова: Отец Георгий часто обращал внимание на парадоксальность христианства и многого из того, что мы можем вычитать в Евангелии. У него это как-то органично переходило в жизненную сферу, в собственное служение, в его личную жизнь и практику. Он писал о женщинах-христианках XX века, в том числе о Терезе из Лизьё, которая всего двадцать четыре года прожила, но при этом, по словам отца Георгия, проявила безграничную личную смелость перед лицом болезни, что было свойственно, по-моему, и ему самому. Он ведь тоже болел, и болел тяжело, а к моменту кончины эти болезни уже достигли какого-то пика, непереносимого ни для кого. Он говорил, что этим женщинам, исповедницам Христа, была присуща такая верность Ему, которая делала их смелыми – и в то же время приводила к смерти.

Вот парадокс: верность Христу приводит к смерти. Этот путь неизбежен. Я думаю, отец Георгий не хотел бы быть живым взят на небо. Это полнота человеческого осуществления – пройти через смерть. Христос прошел через смерть, не был взят живым на небо. Что же нам-то, грешным, окольного пути искать или об этом думать? В одной из книг отца Георгия я наткнулась на абзац, который меня поразил и который, я думаю, очень важен для нашего сегодняшнего разговора об этих материях. Я читаю: «Оказывается, что любовь побеждает не только страх, но и смерть. Однако при одном непременном условии: когда и тому, кто уходит, и тем, кто остается, бесконечно больно. Тайна нашего бессмертия раскрывается всем, но для этого нам необходимо научиться одной-единственной вещи – не бояться боли, настоящей и невероятно сильной боли, и не искать духовного обезболивания. Вот тогда станет ясно, что навсегда нам дана все-таки не смерть, а жизнь»[525].

Яков Кротов: Спасибо. У нас звонок из Москвы. Раиса Николаевна, добрый день, прошу вас.

Слушатель: Добрый день. Вы сказали, что он работал в Библиотеке иностранной литературы. Как-то ее директор выступала во «Временах» Познера. Вы говорите о толерантности, а она знаете что говорила? «Ошибку совершил Ельцин и ему подобные, когда не запретили компартию». Это Гитлер, когда приходил к власти, сразу запретил компартию! О какой толерантности вы говорите? И потом, извините меня, пожалуйста, но я слышала, что отец Георгий не принадлежал к Русской Православной Церкви. Развейте мои сомнения.

Яков Кротов: Спасибо, Раиса Николаевна. Даю справку. Отец Георгий был штатным священником Русской Православной Церкви Московской патриархии, его рукоположил лично Святейший Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II. На отпевании присутствовало двадцать священников, все – Русской Православной Церкви, и отпевание прошло в московской церкви Космы и Дамиана.

Владимир Львович Файнберг, вам слово. Как насчет запрета компартии и толерантности?

Владимир Файнберг: Дело не только в этом. Дело в том, что существует гнусное такое слово «политкорректность». Так вот, из этой политкорректности я не должен был бы сейчас вам говорить то, что я все-таки скажу, и не только для вас, но и для некоторых, которые позволяют себе ужасные вещи произносить, на самом деле показывая свою нелюбовь к России. Вот в чем вся боль. Если мы по-настоящему любим нашу страну, то не можем позволить никакой гадости забивать нам мозги.

Отец Георгий был замечательный русский, замечательный патриот, если хотите, – это модное слово сейчас. Я хочу сказать из своего личного опыта, какой он был. У меня в 2001 году вышла книга, может быть, главная в моей жизни, и была ее презентация в Библиотеке иностранной литературы. Была зима, вечер, было холодно, мело. И вот на эту презентацию явился отец Георгий. Уже тогда он был больной, у него была давняя, застарелая болезнь крови, очень серьезная. Он примчался, он выступил неожиданно для меня с потрясающей речью и выдал мне такой аванс, какой вряд ли я отработаю за всю оставшуюся жизнь. Я заметил, встречаясь с людьми, которые ему исповедовались, что этот аванс он выдавал всем – не потому, что просто как бы отбояривался и каждого похлопывал, так сказать, морально по плечу. Нет. Он искренне верил, что каждый человек может на своем пути расцвести, выдать что-то самое главное, угодное Богу, угодное людям, угодное всем нам. Если что-то остается от встреч с людьми, которые потом уходят, а ты продолжаешь жить, то это ощущение счастья, оттого что человек тебе полностью поверил, и это будет сопровождать тебя всю жизнь. Мне очень хотелось бы такого счастья каждому из тех, кто нас сейчас слушает, а не злобствует.

Яков Кротов: У нас звонок из Ленинградской области. Александр Васильевич, добрый день, прошу вас.

Слушатель: Здравствуйте. Отец Яков в самом начале передачи сказал, что есть такое мнение, что смерть, болезни идут от грехов, что человек, о котором сейчас [говорят], не был безгрешен. То же самое ваша гостья сказала, что вера обязательно ведет к смерти. Но неужели вы не понимаете, что именно неправедные действия, именно вера неправильная ведет к смерти, что тех, кто [неправильно] ведет других людей, останавливает Бог? Он останавливает, не допускает того, чтобы заводили в тупик, чтобы не было национальной розни. То есть, есть законы, не совпадающие с законами, которые преподносит нам религия. Зачем вы продолжаете уничтожать свой народ?

Яков Кротов: Вы имеете в виду, зачем Церковь продолжает его уничтожать?

Слушатель: Да, именно Церковь сама по себе и особенно священнослужители, которые пытаются внушить людям то, что Богу, так скажем, не подходит.

Яков Кротов: Спасибо, вопрос ясен. Отвечает Алла Калмыкова.

Алла Калмыкова: Упаси меня Бог взять на себя такую смелость разложить на две полочки, что Богу подходит, что не подходит, кто правильно говорит, кто неправильно. Я только знаю одно: отец Георгий был человек, обыкновенный человек, и – необыкновенный человек, наделенный невероятными дарованиями, невероятной трудоспособностью и поразительным даром любви, о котором сейчас Владимир Львович сказал. Как может не в ту сторону завести открытый для любви и сострадания человек? Он может только в ту сторону завести. Апостол Павел был тоже «остановлен» Господом. Видимо, у него был такой темперамент и такая сила, что Господь ему дал «язву в плоть» и привел к смерти, как и всех прочих. Всех приводит Господь к смерти, и нет людей, совершенно праведных. По вашим словам получается, что если человек будет себя правильно вести, то он смерти не познает никогда. К счастью, всё это не так у Господа устроено. Апостол Павел много молился о том, чтобы Господь его избавил от болезни, но Бог не внял этим мольбам. Значит, Он считал нужным и такому великому проповеднику, как Павел, апостол язычников, сохранить эту немощь.

Отца Георгия, знаете ли, многие пытались судить. Судить за его открытость всем, за то, что он дружил и с теми и с теми, с католиками общался. И какое счастье, что он это делал! Понимаете, ведь как только мы замыкаемся в своей православной, «правильной» келье, мы перестаем слышать других, перестаем видеть мир, становимся убогими, глухими и слепыми. Потому что кругом живут такие же люди, и Господь пришел ко всем, и надо это понимать и чувствовать – через культуру, через ту самую толерантность, ради которой трудился на светском поприще отец Георгий и бегал на презентации различных книг западных христиан. Я помню, как он прибежал на презентацию «Римского триптиха» – для того только, чтобы порадоваться выходу этой поэтической книги, написанной Иоанном Павлом II незадолго до смерти. Таких примеров много. Да будет ваша совесть спокойна, в данном случае нас вели туда, куда надо – ко Христу.

Яков Кротов: Я на всякий случай дам справку. Все-таки работа в Институте толерантности при Библиотеке иностранной литературы – это не церковное служение. Толерантность – не христианская добродетель, а одно из средств организации общественной жизни на началах сотрудничества, и толерантность включает в себя нетерпимость к нетерпимости. Это мало кто понимает, особенно в России, к сожалению. Так вот: запрещено запрещать, и именно по этой логике толерантность в определенных ситуациях требует запрета коммунистической партии. Компартии бывают разные, но, когда речь идет о компартии, которая действовала здесь с 26 октября 1917 года до известного августа 1991 года, это не то, что какая-нибудь компартия в Соединенных Штатах или на Мальдивских островах. [У КПСС] есть определенное прошлое, через эти точки можно провести только одну прямую. А по-христиански, конечно, чего запрещать? Простить, призвать к покаянию…

Владимир Файнберг: Я хотел сказать последнему из тех, кто звонил, что он, как мне кажется, впал в ту же ошибку по поводу наказания болезнью или смертью, в которую когда-то впал и я. Этот вопрос обличает человека, что он невнимательно читал Библию. С тем же вопросом я обратился в свое время к отцу Александру Меню, полагая, что болезни посылаются в наказание человеку, и гнев Божий таким образом торжествует. Он мне сказал: «Помилуй Бог! Откройте первые страницы Библии, там ясно написано, что болезни и смерть пришли в мир с дьяволом. К Богу все эти безобразия не имеют никакого отношения». Не знаю, как для вас, но для меня это было величайшим облегчением, мне стало светлее жить. И то, что так тяжело и так долго болел отец Георгий, – это не Бог его наказывал. Существует, очевидно, такая пропорция: чем сильнее светит человек, тем больше ополчаются на него темные силы.

Яков Кротов: А я позволю себе напомнить слова Спасителя, когда Он сказал, глядя на одного слепца, что ни этот человек не согрешил, ни его родители не согрешили, как думали окружающие, а что с ним эта беда для того, чтобы на нем проявилась сила и слава Божья. Здесь надо помнить, что слава Божья («шехъна» по-еврейски) – это прежде всего сияние, ослепительное сияние, которое может даже исцелить и заставить видеть слепого. И поэтому смысл страдания и зла – в присутствии преображенного Христа.

У нас есть звонок из Смоленской области. Людмила Ивановна, добрый день, прошу вас.

Слушатель: Здравствуйте. Дай Бог вам здоровья и долгих лет жизни, чтобы вы несли нам просвещение. Я по рождению православная, но – по рождению. Я различаю веру и Церковь, это вещи разные. Такие священники, как отец Георгий, Александр Мень – это золотые крупинки среди священнослужителей. <…> Но можно ли назвать священником человека, имеющего сан, который бегает по полям с автоматом, пуская его в ход, будь то Чечня, или Афганистан, всё равно где? Нужно больше таких, как Мень и отец [Георгий], недавно умерший, а тут – нб тебе, всё больше священников-«патриотов».

Яков Кротов: Спасибо, Людмила Ивановна. Вот передо мной статья отца Георгия 1996 года в связи с ультиматумом генерала Пуликовского о том, что он разбомбит Грозный. Отец Георгий пишет: «Если мы действительно православные христиане, а не просто хотим сделать из православия новую национальную идеологию, которая заменила бы марксизм, то нам необходимо понять, что быть христианином можно только на путях ненасилия»[526]. И дальше отец Георгий, что характерно для него, начинает объяснять, обращаясь к языку оригинала, слова Спасителя из Нагорной проповеди. Греческое ἀντιστῆναι означает не вообще «не противьтесь злу», а «не отвечайте на зло злом». Греческий нынче многие знают, но он же классик, он пишет: «Важно понять, что в этом заключается ответ Христа на римский принцип vim vi repellere licet («силу позволено отражать силой»).

Хорошая новость: православные священники, даже в современной России, не «бегают с автоматами». Они их иногда надевают и позируют перед фотографами, но все-таки остается в силе канон: если священник прольет чью-либо кровь, он отстраняется от священнического служения. Это крайне важно помнить.

Что до того, каким быть православному священнику… С автоматом отец Георгий не бегал, а все-таки, Алла Глебовна, вас не смущало, что священник, духовный отец – и в то же время в каком-то смысле просто коллега, с которым работаете вместе как литератор, как редактор? Он действительно один такой из этих «трех богатырей». Как на ваш взгляд, это плюс или минус?

Алла Калмыкова: Это было просто здорово! Потому что у отца Георгия не существовало отдельно христианство, отдельно – его служение церковное и отдельно – его филологическая, научная деятельность. Это было пронизано его верой. Всё, что он привносил как блестящий филолог и гуманитарий в свое постижение Евангелия, – это невероятное богатство. Вы знаете, до того, как он издал свои книги, Новый Завет несколько плоско для меня выглядел. Вот я его читаю – ну какая у меня глубина постижения может быть? – смешно говорить: отдельные какие-то озарения на отдельных стихах. Но когда я прочитала комментарии отца Георгия к Евангелию, ко всем четырем, оно у меня получилось объемным, приобрело глубину и какую-то ретроспективу, такой, знаете, гул возникал, куда вплетались все народы, все языки, все традиции. Тот метод толкования, который применял отец Георгий (через древние языки, через сопоставление переводов на французский, немецкий, какой угодно еще язык), давал возможность уточнить смысл и вдруг вскрыть темное место. Оно озарялось каким-то светом и становилось удивительно ясным, интуитивно ты чувствовал, что он точно попал, что это не его умствования, а так оно и есть. Поэтому – как отделить одну сферу жизни отца Георгия от другой, я не знаю.

Яков Кротов: Спасибо. Владимир Львович, и в заключение – для вас чем отец Георгий дорог и, все-таки еще раз спрошу, чем отличен от того же отца Александра Меня? Какую бы главную черту вы назвали для себя?

Владимир Файнберг: Пламень, пылание, невероятная эмоциональность, которой имя – искренность сердца.

Яков Кротов: А это не отпугивало людей? Видите, трудно прийти к Богу, трудно сделать первый шаг – и натолкнуться на экспансивность, позвольте мне такое слово употребить. Ведь православная традиция подозрительно относится к эмоциональности.

Владимир Файнберг: Я не знаю ни одного человека, который бы отпрыгнул от отца Георгия. Все, кого я знаю, были счастливы этим даром.

Яков Кротов: Спасибо. Я подтвержу: действительно, аминь. И, может быть, самое драгоценное, что отец Георгий был из числа тех, кто просто своим существованием показывал: христианство, православие не закончено. И он сделал еще один шаг – вывел людей из рабства предрассудкам и суевериям на какое-то новое пространство. Теперь он у Бога, дальше нам всё равно идти с ним, но уже не в земном его обличии, а в ином, более мощном.

28 июня 2007 г.

Примечания

1

В VII гомеровском гимне In Martem употреблено слово τύραννος в применении к Аресу v 5 ἀντιβίοισι τυράννε. Вряд ли, однако, настоящий гимн следует датировать более ранним временем, чем произведения лирических поэтов. См. S.Abramowicz, «Etudes sur le Hymnes Homerique», Wilno, 1937; M.Treu, «Von Homer zur Lyrik», Mьnchen, 1955 (фундаментальное исследование) и др.

2

Архилох говорит в 22 фр.:

Οὔ μοι τὰ Γύγεω τοῦ πολυχρύσου μέλει,

οὐδ΄ εἷλέ πώ με ζῆλος͵ οὐδ΄ ἀγαίομαι

θεῶν ἔργα͵ μεγάλης δ΄ οὐκ ἐρέω τυραννίδος

ἀπόπροθεν γάρ ἐστιν ὀφθαλμῶν ἐμῶν.

Не нужен мне ни Гигес, богатый золотом,

ни зависть не волнует, и не сетую

я на богов; огромной не нужно тираннии мне,

ведь всё это далёко от очей моих.

(Перевод наш)

3

Таковы тексты Алкея, Феогнида, Сапфо и Солона. Общий анализ отношения к этим свидетельствам предпринят К.К.Зельиным в книге «Борьба политических группировок в Аттике в VI в. до н. э.», М., 1964, стр. 173–175. Литература о Солоне огромна. О Феогниде и его отношении к тираннии имеется интересное исследование: D.Young, «Borrowing and self-adaptations in Theognis» в сб. «Miscellanea critica», Teil I, Leipzig, 1964, p. 307–390 и статья М.В.Скржинской «Тема тирании в поэзии Феогнида», ВДИ, 1971, № 4, стр. 150–156.

4

Такова известная песня о Питтаке, отрицательно охарактеризованном Алкеем в весьма грубой форме: fr. 42 и др. Народная песня говорит иначе: Ἄλει μύλα ἄλει Καὶ γὰρ Πιττακтς ἄλει, μεγάλας Μυπλάνας βασιλεύων (Carmina popularia graeca, 46). По изданию Э.Гиллера. Здесь, правда, Питтак назван βασιλεύς, однако интересно, что то же самое явление можно заметить в народном варианте стихотворения Архилоха о Гигисе, приведенном в «Анакреонтейах» (Anacreontea, 7): Οὐ μοι μέλει τὰ Γύγεω Τοῦ Σαρδίων ἄνακτος (v 1–2) Здесь слово τύραννος трансформировалось в более традиционное ἄναξ. В других случаях оно тяготело к βασιλεύς, как в песне о Питтаке и рассказе Геродота о рыбаке и Поликрате (Her. III, 42). В фольклорном рассказе о перстне рыбак обращается к тиранну ὦ βασιλεύς.

5

Об этом имеется ряд статей М.В.Скржинской: «Фольклорные мотивы в традиции о коринфском тиране Кипселе», ВДИ, 1967, № 3, стр. 65–74; «Устная традиция о Писистрате», ВДИ, 1969, № 4, стр. 83–96 и, наконец, «Образ коринфского тирана Периандра…» в сб. «Античность и современность», М., 1972, стр. 103–113.

6

Этот вопрос подробно и оригинально анализируется в книге А.И.Доватура «Повествовательный и научный стиль Геродота», Л., 1958.

7

Τοῦ (i. e. τύραννιδος) οὔτε ἀδικώτερον ἐστι οὐδὲν κατ΄ ἀνθρώπους οὔτε, μιαιφονώτερον – говорит Геродот (V, 92, а).

8

У Эсхила слово τύραννος встречается около десяти раз в трагедиях и два раза – во фрагментах.

9

Анализ оценки тираннии у Платона содержится в работе: P.Lachiиze-Rey «Les idйes morales, sociales et politiques de Platon», Paris, 1938 и многих других.

10

A.A.Long, «Language and thought in Sophocles: A study of abstract nouns and poetic technique», University of London, 1968, p. 186. Лонг отмечает (р. 54–56) использование политической лексики в речи Креонта, защищающего себя от обвинения Эдипа (OT. 592–593) и анализирует такие термины, как ἀναρχία, πειθαρχία, μοναρχία и τυραννίς, признавая за ними политическое звучание. Данный пассаж построен автором на основе противопоставления понятию τυραννίς выражений δυναστεία и ἀρχή.

11

Подробное освещение этот вопрос нашел в книге Э.Делебека «Euripide et la guerre du Pйloponnиse», Paris, 1951. Делебек поднимает, в частности, вопрос о близости политических взглядов Еврипида и Фукидида и делает попытку сопоставления Милосского диалога с некоторыми местами «Троянок».

12

Имеется работа Дж. Х.Финли «Euripides and Thucydides», Harvard Studies on Classical Philology, № 49, 1938, p. 23–68. Финли заимствует у Еврипида большое число мест, сопоставимых с речами у Фукидида, и на основании этого делает вывод о том, что речи не являются плодом фантазии Фукидида, а имеют реальную основу. В данной связи в работе Финли имеются две отрицательные стороны: 1) произведение Еврипида является для него резервуаром для примеров сопоставления, а не объектом филологического анализа, что приводит к механическому сличению соответствующих пассажей двух авторов; 2) автор не учитывает того, что как Фукидид, так и Еврипид могли аналогично реагировать на одни и те же события, один – в речах, другой – в трагедиях, и это еще не говорит о фотографичности у Фукидида.

13

Ed.Delebeque, op. cit., p. 436–437.

14

А.И.Доватур, «Повествовательный и научный стиль Геродота», изд-во ЛГУ, 1957, стр. 58.

15

B.M.W.Knox, «Oedipus at Thebes», Yale University Press, 1957, p. 57.

16

M.L.Earle, «The Oedipus Tyrannus of Sophocles», New York, 1901, p. 53.

17

B.Knox, op. cit., p. 67.

18

Эта точка зрения была высказана очень давно. Первым ее сторонником, вероятно, можно назвать Готфрида Германа, указавшего на смысл выражения δαιμόνων ἕδη в своем комментарии к изданию «Эдипа», 1823, Lipsiae.

19

С.С.Аверинцев в статье «К истолкованию символики мифа об Эдипе» исходит из обратного утверждения. Он базирует свои взгляды на том, что Эдип представляется насильником над матерью-землей, как и всякий тиранн в понимании человека античного мира. Эдипа он сопоставляет со сном Гиппия у Геродота и сном Цезаря у Светония, что в достаточной мере произвольно, т. к. природа власти у всех трех этих лиц весьма различна. Наконец, Эдип τύραννος в той же степени, что и его отец Лай, что было показано нами выше. Статья Аверинцева опубликована в сб. «Античность и современность» в честь Ф.А.Петровского, М., 1972.

20

А.И.Доватур, op. cit., стр. 126.

21

С точки зрения источниковедения такое сопоставление блестяще было предпринято В.П.Бузескулом: «Афинская полития Аристотеля как источник для истории государственного строя Афин до конца V в.», Харьков, 1895, стр. 371 sqq. Нас в данном случае интересует не достоверность того или иного сообщения, что занимало В.П.Бузескула, а те традиции и источники, которым следовали разные историки.

22

Включенный в opera omnia Платона диалог Ἵππαρχος представляет большой интерес, как один из непосредственных источников «Афинской политии». Представленная в нем традиция о Гиппархе представляет собой типичный морализаторский сюжет об идеальном правителе и могла возникнуть в платоновском окружении. Традицию об упорядочении гомеровских поэм Гиппархом, однако, следует рассматривать как старшую по сравнению с распространенной традицией о Писистрате.

23

Фукидид, «История Пелопоннесской войны», перевод Ф.Г.Мищенко в переработке С.А.Жебелёва, М., 1915, ad hoc. Несколько лучше выражение tyrant state и tyrant city в переводе R.W.Livingstone, Oxford, 1943, p. 72–73, une ville tyran в старом французском переводе Ш.Зевора, Paris, 1869. Ш.Зевор прекрасно и очень точно переводит пассаж II, 63: Carilen est aujourd’hui de votre domination comme de la tyrannie (p. 193–194). В пассаже I, 122 Ш.Зевор тоже чувствует элемент сравнения. Nous laisserions une ville s’йriger en tyran, nous, qui lorsque un seul home affecte la tyrannie dans un etat nous faisons gloire de e renverser (p. 111).

24

Такой интерпретации следует в первую очередь Жаклин де Ромийи в своей книге «Thucydide et l’impérialisme athènien: La pensée de l’historien et la genèse de l’æuvre», Paris, 1947, p. 78.

25

С.Я.Лурье, «История античной общественной мысли», М.; Л., 1929, стр. 217.

26

Ю.В.Откупщиков, «Внешняя политика Афин 438–431 гг.», ВДИ, 1958, № 1, стр. 41.

27

Vespae были поставлены в 422 году.

28

Сам Еврипид называл этот диалог словом ἄγων. Его софистическое построение видно необыкновенно ярко. Об этом некоторые замечания имеются в работе Б.Б.Маргулес «Геродот (III, 80–82) и софистическая литература», ВДИ, 1960, № 1, стр. 21–34.

29

W.Nestle, «Euripides», Stuttgart, 1901, S. 13 sqq.

30

С.А.Жебелёв, «Греческая политическая литература и “Политика” Аристотеля», СПб., 1911, стр. 400 sqq.

31

Б.Б.Маргулес, op. cit.

32

К этому тексту автор написал 24 примечания, которые не сохранились; однако, судя по расположению знаков сносок в тексте, многие из них повторяют примечания к курсовой работе «Проблема тираннии в греческой историографии конца V в. до н. э.». Мы сочли уместным оставить в тексте эти знаки. Отсутствие примечаний также отчасти компенсируется библиографическим указателем в конце раздела. – Прим. ред.

33

Доклад был прочитан на кафедре классической филологии филологического факультета МГУ, на семинаре А.А.Тахо-Годи «Древнегреческий язык и авторы» в 1973 или 1974 г. – Прим. ред.

34

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 41. М., 1970. С. 74.

35

Борухович В.Г. В мире античных свитков. Саратов, 1976. С. 143–170; Боннар А. Греческая цивилизация. М., 1962. Т. 3. С. 234–248; Parsons E.A. The Alexandrian Library. L., 1952; Westermann W.L. The Library of Ancient Alexandria. Alexandria, 1954.

36

В Александрии учениками Стратона были знаменитый астроном Аристарх Самосский и, возможно, Герофил и Эрасистрат; первый известен как создатель анатомии, а второй – физиологии человека. См.: Sarton G. A History of Science: Hellenistic Science and Culture in the Last Three Centuries B. C. Cambridge, 1959. P. 32–34, 101, 129–134 etc.

37

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 41. М., 1970. С. 74.

38

Фрэзер Дж. Золотая ветвь. М., 1980. С. 314–315.

39

Дитмар А.Б. Рубежи ойкумены. М., 1973. С. 71–82; Sarton G. Op. cit. P. 99–114.

40

Фрейберг Л.А. Литературная критика в эпоху Александрийской образованности // Древнегреческая литературная критика. М., 1975. С. 185–216.

41

Hansen E.V. The Attalids of Pergamon. N.Y., 1947. Р. 353–394.

42

Одной из работ Антигона считается группа, изображающая Менелая с телом Патрокла, так называемая группа Паскино. См.: Hansen Е.V. Op. cit. Р. 288–289.

43

Mьnzer F. Zur Kunstgeschichte der Plinius // Hermes. 1895. Bd. 30. S. 499–547; JexBlake K., Sellers E. The Elder Pliny’s Chapters on the History of Art. L., 1895.

44

Nebert R. Studien zu Antigonos von Karystos // Jahrbьcher fьr Classiche Philologie. 1895. N 151. S. 363–375; 1896. N 153. S. 773–780.

45

Тексты Полемона см. Вестник древней истории. 1983. № 3. С. 207–221.

46

Héraclite. Allégories d’Homère / texte établi et trad. par F.Bufière. P., 1962.

47

Downey G. A History of Antioch in Syria from Seleucus to the Arab Conquest. Princeton; New Jersey, 1961. P. 132–133.

48

Selected Papyri in four Volumes. Vol. 3: Literary Papyri. Poetry / texts, translations and notes by D.L.Page. L., 1970. P. 492.

49

Webster T.B.L. Hellenistic Poetry and Art. N.Y., 1964. P. 223–224.

50

В настоящее время эта точка зрения подверглась серьезному пересмотру. См., например: Lebek W.D. Horaz und die Philosophie: die «Oden» // Aufstieg und Niedergang der Rцmischen Welt. 1981. N 31 (3). S. 2031–2092.

51

Отметим, что весь пафос знаменитого «Памятника» (Carm. III, 30) заключается именно в этом, а вовсе не в утверждении величия собственного гения, как это зачастую представляется читателю. Сравн. Carm. IV, 9, 25–28: «Vixere fortes ante Agamemnona // multi, sed omnes inlacrimabiles // urgentur ignotique longa // nocte, carent quia uate sacre», то есть «Многие храбрецы жили до Агамемнона, но все они неоплаканными и безвестными поглощены долгой смертью, потому что у них не было священного поэта».

52

См. древнеегипетскую «Песнь арфиста», «Эпос о Гильгамеше» (табл. 10, 3, 1–14), «Бен-Сира» (14, 14–17) и «Софер Шломо» (2, 1–9).

53

См.: Lefиvre E. Epikur und der Wolf im Sabinerwald: Gedanken zu Horaz «Carm.» I, 22 // Giornale Italiano di Filologia. 1977. N 29. S. 156–171. Заслуживает специального анализа употребляемое Горацием слово otium = греч. ἀταραξία (сравн. Ep. I, 82; II, 85–86; III, 128; usener, fr. 519 = Clem. Alex. Strom. VI, 2, p. 266, 39).

54

Добужинский М.В. Воспоминания. М., 1987. С. 98.

55

Лихачёв Д.С. Школа духовности // Правда. 13 мая 1988 г.

56

Несравненный Тибулл французской литературы (франц.).

57

Первая строфа стихотворения «Солнце нижет лучами в отвес…» (1863).

58

Последние строки стихотворения «Современность» (1911).

59

«Тифей дерзнул первым развернуть паруса над необозримой поверхностью моря, он осмелился дать новые законы ветрам, он победил море и прибавил ко всем опасностям нашей жизни еще опасности этой страшной стихии… Придет время в последующие века, когда океан расширит земной шар на всём своем протяжении, а новый Тифей откроет нам Новый Свет, и Фулла перестанет быть для нас концом вселенной».

60

Лосев А.Ф. Знак. Символ. Миф. М., 1982. С. 444.

61

Перевод Ф.Ф.Зелинского.

62

Лосев А.Ф. О специфике эстетического отношения Античности к искусству // Эстетика и жизнь. Вып. 3. М., 1974. С. 419.

63

См.: Полемон Периэгет. Фрагменты. Перевод Г.П.Чистякова // Вестник древней истории. 1983. № 3. С. 207–221. – Прим. ред.

64

Стихотворения публикуются в авторской редакции. В ряде случаев имеют место нарушения метра; мы не сочли для себя возможным вносить какие-либо изменения в поэтические тексты. В этом разделе сборника все комментарии и примечания, за исключением специально оговоренных, написаны составителем и редактором.

65

Среди предков Г.П.Чистякова был генерал-майор Виссарион Михеевич Ламзин, расстрелянный 8 сентября 1918 г. во время «красного террора». В.Ламзин был отцом пяти дочерей; единственный его сын Евгений умер во младенчестве. В его память Георгий Чистяков некоторые свои ранние тексты подписывал псевдонимом «Евгений Ламзин».

66

Первые строки стихотворения Поля Верлена из книги «Смиренномудрие». Конец последней строки в эпиграфе отсутствует. В оригинале строки выглядят так: Je ne sais pourquoi Mon esprit amer D’une aile inquiиte et folle Vole sur la mer. Подстрочный перевод: «Я не знаю, почему Мой горький разум (дух) Крылом беспокойным и безумным Летит над морем». По всей вероятности, Г.П.Чистяков сознательно избавился от слова «море», и вместо рифмы «amer – mer» (горький – море) получилась рифма «folle – vole» (безумный – летит). В переводе А.М.Ревича цитируемые строки выглядят так: «Не пойму, почему дух мой, словно во сне, беспокойно над морем парит…» – Прим. М.А.Гистер. Титульный лист второй редакции поэмы украшен тремя эпиграфами, которые стоит здесь привести: Nam si abest quod ames, praesto simulacra tamen sunt. T. Lucretius Carus, IV. 1061 Сказка – ложь… А.Пушкин Urbs antiqua fuit. Vergilius Maro Первый эпиграф – строка из четвертой книги поэмы Тита Лукреция Кара «О природе вещей». Глава посвящена призракам; в конце ее, в частности, говорится о любовных переживаниях. В переводе Ф.А.Петровского взятый эпиграфом фрагмент выглядит так: «…хоть та далеко, кого любишь, – всегда пред тобою призрак ее…» (IV, 1061). Две строки, продолжающие этот фрагмент, вероятно, могут служить ключом к пониманию поэмы «Меандры»: «Но убегать надо нам этих призраков, искореняя всё, что питает любовь, и свой ум направлять на другое…» Сентенцией «Сказка – ложь, да в ней намек: добрым молодцам урок» завершается «Сказка о золотом петушке» А.Пушкина. Присутствие этой расхожей фразы в качестве эпиграфа может показаться на первый взгляд случайностью, но оно объясняется во фрагменте 18 книги «Pensйes». Слова, послужившие третьим эпиграфом, взяты из первой книги поэмы Вергилия «Энеида» и переводятся так: «город древний стоял» (I, 12. Перевод С.А.Ошерова). У Вергилия речь идет о Карфагене, Чистяков имеет в виду Москву…

67

В греческой мифологии Сиринга – нимфа, почитавшая богиню Артемиду и строго хранившая свою девственность. Артемида же, наряду с Аполлоном, играет в поэме значительную и зловещую роль. – См. фрагмент 23 книги «Pensées».

68

Во второй редакции поэмы этот фрагмент выглядит иначе: «Образованные жители Великого града говорили о Мао Цзе-Дуне и антициклонах. Бредили они автоматическим регулированием и парапсихологией. Читали Флоренского. Обсуждали выборы во Франции, мечтали об этимологической реформе. Что значит последняя, они не знали. И поэтому появление феи не наделало сенсаций, не было замечено прессой. Мало кто понял, что была это нимфа. Разве что один старик, живший на Горбате, на проспекте, именуемом Горбатским, зычно сказал: “Нимфа!” Но почему он сказал это, никто не понял». В образе старика, узнавшего нимфу, угадывается Алексей Федорович Лосев (1893–1988), живший с 1941 г. до конца жизни по адресу: Арбат, 33. В настоящее время в этом доме находится «Дом Лосева – научная библиотека и мемориальный музей».

69

Несомненно, Г.П.Чистяков имеет в виду дом № 3 по улице Фридриха Энгельса (дома это название никогда не употребляли – говорили «на Немецкой» – по названию соседней улицы), в котором жили Чистяковы до 1973 г., когда дом был снесен. Автор, следуя литературной традиции, переносит этот дом в окрестности Чистых Прудов. Это не случайно: рядом с Чистыми Прудами, в Потаповском переулке, жили его дедушка и бабушка – Георгий Петрович и Екатерина Андреевна Чистяковы. У них жили три рыжих кота, поэтому не удивительно, что одним из действующих лиц поэмы стал «старый и мудрый» Рыжий кот.

70

Из второй редакции поэмы: «Днем в этой комнате был один Рыжий кот, самый старый и самый мудрый из всех котов, живущих на белом свете. Говорили, что в молодости он встречался со старым уже Гесиодом, но Гомера, конечно, не помнил. Теперь он величественно восседал на спинке старого кресла (он его называл новеньким креслом) и мрачно смотрел в окно. Потом он вздыхал, выпускал на секундочку когти, вставал и отправлялся вглубь комнаты, чтобы лечь на диванной подушке. Мрачные стояли книги в кожаных переплетах и просто без переплетов, а с портрета глядела какая-то древняя старуха (кот называл ее девчонкой). Обои свисали клочьями. Всё это показалось бы неофиту скорее всего отвратительным. Но кот испугался бы, безусловно, оказавшись в квартире с трехногими табуретками».

71

Кот привык к старой, довоенной обстановке московских профессорских квартир, а табуреты на трех ножках и с треугольными сидениями, а также лакированная мебель вошли в московский быт в 1960-х годах.

72

Фрагмент речи Диотимы из диалога Платона «Пир». Цит. по: Платон. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 2. М.: Мысль, 1993. С. 121. Перевод С.К.Апта.

73

Место метрополитена в жизни современного человека особенно остро интересовало Г.П.Чистякова в 1970-х годах. См. в настоящем разделе, в «Отрывках», пассажи, посвященные метро: «Для того чтобы думать, нужно время» и далее (с. 135); «Меня чрезвычайно занимает метро; метро – как мировая проблема» и далее (с. 136); «Низкие потолки, бесспорно, оказывают необычайно гнетущее действие на человеческие умы» и далее (с. 142).

74

Тех же юных брюнетку и блондина, московских «Ромео и Джульетту», встречаем в стихотворении «Элегия», вошедшем в состав «Отрывков» (см. в настоящем издании с. 135).

75

«Фантастическая поэма» Г.П.Чистякова изобилует аллюзиями на Симфонию № 2 (драматическую) Андрея Белого, в которой, например, содержится неожиданный портрет В.С.Соловьёва: «На крышах можно было заметить пророка. Он совершал ночной обход над спящим городом, усмиряя страхи, изгоняя ужасы. Серые глаза метали искры из-под черных, точно углем обведенных, ресниц. Седеющая борода развевалась по ветру. Это был покойный Владимир Соловьёв. На нем была надета серая крылатка и большая широкополая шляпа. Иногда он вынимал из кармана крылатки рожок и трубил над спящим городом. Многие слышали звук рога, но не знали, что это означало. Храбро шагал Соловьёв по крышам. Над ним высыпали бриллианты звезд». – В самом начале очерка «Владимир Соловьёв. Брат и собеседник» Чистяков приводит фрагменты этого текста (см.: Чистяков Г. С Евангелием в руках. М., 2015. С. 335).

76

Из второй редакции: «“Меандры?!” – воскликнул так Молодой поэт, ступив на башенку Моссельпрома; “…андры”, – пробормотал он еще раз, закачавшись над Горбатской площадью, и вслед за этим шагнул прямо через крышу ГИТИСа к Консерватории…»

77

Кίναιδος – распутник (древнегреч.).

78

В поэме действует Аполлон в своей первоначальной ипостаси мстительного и коварного бога-губителя, мечущего молнии.

79

Εὐφωνία – благозвучие (древнегреч.); проявление фоники, основанное на повторяемости звуков, звуковая организация художественной речи.

80

Строки из стихотворения И.Ф.Анненского «Трое», из цикла «Трилистники».

81

Имеется в виду улица Кропоткинская; так с 1921 по 1990 г. называлась улица Пречистенка, переименованная в честь революционера-анархиста П.А.Кропоткина.

82

Из второй редакции: «По Анархистовской бежал поэт улице, и когда одна ступала на Дом ученых нога, другая заносилась над переулком Грязным. Выбежал над Плющихой к Девичьему полю. За монастырем мелькнул, через реку переступая. Мимо Университета, давно уже ставшего старым (iocus прибавит “имени Тредиаковского”, как говорит обыватель; а ты говори, дорогой обыватель, никто тебе этого не запрещает), оставив его под холмом, дальше».

83

Сергей Иванович Соболевский (1864–1963), филолог-классик, переводчик, автор «Грамматики латинского языка» (в двух частях, 1939, 1947).

84

Исаак Иосифович Михновский (1914–1978), победитель Первого Всесоюзного конкурса пианистов (1938); преподавал в Московской консерватории и в Институте имени Гнесиных.

85

Автобиографический штрих: в квартире Чистяковых «на Немецкой» был рояль фирмы «Бехштейн», впоследствии проданный.

86

Последние строки стихотворения Н.С.Гумилёва «Сонет» (1905).

87

Николай Николаевич Миклухо-Маклай (1846–1888), этнограф и путешественник.

88

Ведь мы утверждали, что любовь есть некое неистовство (древнегреч.). Реплика Сократа из диалога Платона «Федр». Цит. по: Платон. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 2. М.: Мысль, 1993. С. 175. Перевод А.Н.Егунова.

89

Стихотворение Г.П.Чистякова.

90

Сидящий напротив (лат.). Катулл. Книга стихотворений. 51: 3.

91

Прелестный смех (лат.). Там же. 51: 5.

92

В греческой мифологии – великан с множеством глаз, часть которых всегда бодрствовала, что делало его идеальным сторожем. Убит Гермесом, усыпившим его рассказом о любви Пана к Сиринге.

93

Так в рукописи.

94

Стихотворение Г.П.Чистякова.

95

Неясно, кто скрывается под этой фамилией.

96

Так в рукописи.

97

Строки из мистерии-шутки В.С.Соловьёва «Белая лилия, или Сон в ночь на Покрова» (1880).

98

Вечная женственность (нем.). Название стихотворения В.С.Соловьёва, написанного в апреле 1898 г. В названии содержится аллюзия на последние строки «мистического хора», которым оканчивается вторая часть трагедии Гёте «Фауст».

99

Снова автобиографические мотивы: на Фурштатской улице, идущей от Литейного проспекта, жил двоюродный дед автора – Сергей Ефимович Пудкевич (1892–1986), а в Николаевском инженерном училище, которое с 1819 г. размещалось в Михайловском (Инженерном) замке, учился дед автора – Георгий Петрович Чистяков (1891–1961).

100

Крылья, которые я дал тебе… (древнегреч.). Феогнид Мегарский. Элегии, 237. – В образе Старого учителя ясно видны черты профессора Ленинградского университета, филолога-классика Аристида Ивановича Доватура (1897–1982), которого Г.П.Чистяков считал своим учителем и у которого много раз бывал – в комнате ленинградской коммуналки в переулке Грив-цова, где ученый жил по возвращении из «исправительно-трудового» лагеря. См. Приложение 2 к настоящему разделу. – В числе научных интересов Доватура было изучение творчества Феогнида, венцом которого явилась изданная посмертно книга «Феогнид и его время» (Л.: Наука, 1989).

101

В 1970-х годах автор был завсегдатаем Большого зала Московской консерватории.

102

Одиссей Ахиллесович Димитриади (1908–2005) работал в Москве с 1965 по 1973 г.: был дирижером московского Большого театра, преподавал в Московской консерватории. Очевидно, автор, который в пору написания «Меандр» учился на третьем курсе истфака Московского университета (кафедра истории Древнего мира), сделал именно этого дирижера эпизодическим персонажем своей поэмы ради его звонкого «античного» имени. Кроме того, Ди-митриади – девичья фамилия матери Аристида Доватура, Старого учителя, играющего существенную роль в поэме.

103

О музыке на первом месте (франц.). Первая строка стихотворения Поля Верлена «Искусство поэзии» (1874). Перевод В.Я.Брюсова.

104

Большой зал Московской консерватории был украшен четырнадцатью портретами композиторов работы Н.К.Бодаревского. Портреты располагались в следующем порядке: по левой стене, от эстрады – П.И.Чайковский, Л.Бетховен, Г.Ф.Гендель, Ф.Шуберт, Р.Шуман, К.В.Глюк, А.Г.Рубинштейн; по правой стене – М.И.Глинка, И.С.Бах, В.А.Моцарт, Й.Гайдн, Ф.Мендельсон, Р.Вагнер, А.П.Бородин. В 1952 г. портреты Генделя, Глюка, Гайдна и Мендельсона были заменены соответственно портретами М.П.Мусоргского, Ф.Шопена, А.С.Даргомыжского и Н.А.Римского-Корсакова.

105

О музыке всегда и снова (франц.). Строка из того же стихотворения Верлена.

106

В Зоологическом музее заседала секция охраны природы Московского общества испытателей природы, председателем которой был Константин Михайлович Эфрон (1921–2008), университетский товарищ матери Г.П.Чистякова – Ольги Николаевны Чистяковой (1918–2008). Георгий Петрович бывал в этом знаменитом здании на Большой Никитской и видел Константина Эфрона в рабочей обстановке.

107

Эрнст Курциус (Curtius; 1814–1896), археолог, историк, профессор Берлинского университета, автор трехтомной «Истории Греции» (Берлин, 1857, 1861, 1867).

108

Снова в поэме возникает образ Аристида Доватура (см. прим. 36), теперь принявшего облик греческого бога. Обращает на себя внимание родство имен: оба – Аристид и Аристей – происходят от греч. ἄριστος – наилучший, благороднейший. – Будучи сыном Аполлона, Аристей не мог ему перечить и влиять на его решения; ему оставалось только утешать поэта, а затем – оплакивать его.

109

Вильгельм Генрих Рошер (Roscher; 1845–1923), филолог, археолог, редактор «Подробного лексикона греческой и римской мифологии» (Лейпциг, 1884–1937).

110

Душа Фамирида выбрала жизнь соловья (древнегреч.). Фрагмент рассказа Эра из X книги диалога Платона «Государство». Цит. по: Платон. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 3. М.: Мысль, 1994. С. 419. Перевод А.Н.Егунова. – Фамирид – фракийский певец, состязавшийся с музами и ослепленный ими (Гомер. Илиада, ΙΙ, 594 след.).

111

Подумайте об этом, дорогой мой юный друг, и Вы увидите, что этот вопрос действительно довольно важен (франц.).

112

Ср.: «Золотому блеску верил, а умер от солнечных стрел» (Андрей Белый, стихотворение «Друзьям»).

113

Имеются в виду стихи 13–17 главы четвертой Первого послания апостола Павла к Фессалоникийцам, которые читаются во время отпевания.

114

См.: Гомер. Илиада, XXIII.

115

См. прим. 8.

116

Рукопись не окончена и не озаглавлена. Впоследствии материал этого очерка был использован автором в радиобеседе, прозвучавшей на канале «София» 28 июля 1999 г. и посвященной поэтессе Юлии Валериановне Жадов-ской (1824–1883). Текст беседы опубл.: Чистяков Г. Маленькое паломничество: русская сестра итальянского поэта // Чистяков Г. Путевой блокнот. М.: Рудомино, 2013. С. 60–76. Некоторые фрагменты «Записок» можно найти в очерке «Волга», опубликованном первоначально в немецком переводе: Tschistjakow G. Die Wolga / Deutsch von Thomas Bremer // Ost-West. Europдische Perspektiven. Jahrgang 2004. Heft 3. S. 234–240. В оригинале очерк напечатан в сборнике «Путевой блокнот» (с. 77–89).

117

Строки из русской песни на слова Д.Н.Садовникова «Из-за острова на стрежень».

118

Имеется в виду книга датского писателя Йенса Сигсгорда «Палле один на свете», вышедшая в свет осенью 1942 г. Книга сразу стала популярной и была переведена на множество языков; русский перевод появился в 1957 г.

119

Песнь песней Соломона 1: 1. В Синодальном переводе: «Да лобзает он меня лобзанием уст своих!»

120

Персонажи девятой главы поэмы Н.В.Гоголя «Мертвые души».

121

Цитируется кондак благоверных князей Феодора Смоленского и чад его Давида и Константина, на перенесение мощей.

122

Кострома (укр. Коструб, Кострубонька) – весенне-летний ритуальный персонаж русской и украинской мифологии, олицетворяющий плодородие.

123

Возможно, имеется в виду персонаж поэмы «Мертвые души» Собакевич, азартно ругающий чиновников и своих соседей-помещиков.

124

Василий Васильевич Касторский (1896–1973), краевед, педагог. На протяжении многих лет преподавал русский язык и литературу в СОШ № 4 Галича.

125

Цитируется тропарь праздника Богоявления Господня.

126

Строка из стихотворения Ф.И.Тютчева «Silentium!» (1830).

127

«И жало мудрыя змеи в уста замершие мои вложил десницею кровавой» – строки из стихотворения А.С.Пушкина «Пророк» (1826–1827).

128

Премьера «Синей птицы» Метерлинка состоялась в Московском Художественном театре в октябре 1908 года.

129

Вода, Хлеб, Сахар – действующие лица пьесы «Синяя птица».

130

Пс 101: 7.

131

Пс 68: 3.

132

Пс 6: 7.

133

Пс 68: 2.

134

То есть Платону.

135

Ср. Акафист святой Великомученице Варваре, икос 5: «Радуйся, младому еленю на горах Ароматских уподобившаяся».

136

Генрих Гейне. Пролог из «Путешествия по Гарцу». В оригинале строка выглядит так: Auf die Berge will ich steigen – «Я хочу подняться в горы» (нем., перевод В.А.Зоргенфрея). Auf – отделяемая глагольная приставка, указывающая на движение вверх; aus – предлог, указывающий на удаление: «из», «с». Заменив в первом слове одну букву, Г.П.Чистяков намеренно исказил смысл фразы, который стал примерно таким: «Я хочу подняться с гор». Следующее за фрагментом четверостишие выявляет суть этого каламбура.

137

Каганович Лазарь Моисеевич (1893–1991), советский государственный деятель. Будучи с 1935 года наркомом путей сообщения, руководил строительством московского метрополитена, который с 1935 по 1955 годы носил его имя.

138

Возможно, имеются в виду райские яблоки: средневековые художники часто рисовали апельсиновое дерево и соответствующий плод в руках Евы.

139

Начальные строки стихотворения Н.С.Гумилёва «Средневековье» (1915).

140

Название дипломной работы, с которой Г.П.Чистяков в 1975 году окончил историко-филологический факультет Московского университета: «Фукидид и его источники по истории Аттики (до начала Пелопоннесской войны)». Опубл.: Чистяков Г. Труды по античной истории. Изд. 2-е. М.; СПб., 2016. С. 9–100.

141

Здесь реминисценция стихотворения А.А.Ахматовой: «Двадцать первое. Ночь. Понедельник. / Очертанья столицы во мгле. / Сочинил же какой-то бездельник, / Что бывает любовь на земле».

142

Пс 92: 1.

143

Начальные строки стихотворения Н.С.Гумилёва «Мой час» (1919).

144

В греческой мифологии – богиня справедливости, дочь Зевса и Фемиды. Во времена Золотого века жила среди людей, но когда люди начали враждовать и бесчинствовать, покинула землю. С приходом «восточной гостьи» Астреи автор связывает чаемое возвращение на землю Золотого века.

145

Немецкая улица, ныне Бауманская.

146

Неясно, кого автор имеет в виду: литературоведа Д.Д.Благого, преподававшего в Московском университете, или его сына, музыковеда Д.Д.Благого (младшего). Последнее вероятнее, так как с 1972 года Дмитрий Дмитриевич проводил в Московской филармонии лекции-концерты «Играет и рассказывает Дмитрий Благой», которые мог посещать Г.П.Чистяков. Не случайно и упоминание афоризма пианиста Г.Г.Нейгауза.

147

Стихотворение не было дописано автором.

148

См. далее фрагмент 9 в сборнике «Pensйes».

149

Пс 21: 15.

150

«Уж коли зло пресечь, забрать все книги бы да сжечь» – реплика Фамусова из комедии А.С.Грибоедова «Горе от ума».

151

Одно из ранних полотен Леонардо да Винчи (ок. 1480); находится в собрании Государственного Эрмитажа.

152

Пс 18: 3.

153

Мф 6: 6.

154

Первая строка второй канцоны Н.С.Гумилёва из сборника «Огненный столп».

155

В 1987–1988 годах автор присоединил к этим текстам еще три записи (60–62), каждая из которых имеет название.

156

Пс 120: 1–2. В Синодальном переводе: «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя. Помощь моя от Господа, сотворившего небо и землю».

157

Пророк (лат.).

158

Смерти не знают стихи (лат.). Овидий. Любовные элегии I. 15: 32. Перевод С.В.Шервинского.

159

Из Акафиста Святому Духу.

160

Гимн «Свете тихий».

161

Jucundum nil agere – сладкое ничегонеделанье (лат.), аналог итал. dolce far niente. Соответственно, amarum nil agere – горькое ничегонеделанье. Ср. аналогичную сентенцию в книге «Отрывки», в разделе «Эфемериды». См. также стихотворение «На островах» из цикла «Крыши над городом», написанное в том же 1973 году.

162

Гораций. Оды I. 7: 27.

163

Мф 1: 13.

164

Игра в бисер (нем.) – название романа Германа Гессе, персонажи которого погружены в изучение науки и искусства далекого прошлого. См. далее фрагмент 53.

165

Откр 3: 20. В Синодальном переводе: «Се, стою у двери и стучу».

166

Попытка ответить на этот вопрос содержится в статье: Чистяков Г., свящ. Нисхождение во ад: Из «Записок московского священника» // Русская мысль. 1995. № 4095. 5–11 октября. С. 9. Впоследствии автор включил статью в книгу «Размышления с Евангелием в руках».

167

Мф 23: 37.

168

Пс 103.

169

Строка из стихотворения А.Н.Плещеева «Весна» (1863).

170

Из стихотворения А.К.Толстого «Когда кругом безмолвен лес дремучий…» (1856).

171

Автор имеет в виду себя (см. фрагмент 10, а также поэму «Меандры»).

172

См. фрагмент 11.

173

Здесь и далее автор в ряде случаев смешивает славянский и современный русский переводы ветхо– и новозаветных книг. По-славянски текст звучит так: «Оставите детей и не возбраняйте им приити ко Мне: таковых бо есть Царство Небесное».

174

Автор рассказывает о встрече с протоиереем Петром Кабалиным (1887–1967), служившим в селе Малахове Раменского района Московской области.

175

Ин 21: 17. Фрагмент написан в лагере под Ковровом, на военных сборах.

176

В отрывках 30–32 содержатся зерна будущей статьи: Чистяков Г., свящ. По книге и без: Молитвенный опыт в ХХ столетии // Русская мысль. 1999. № 4253. 14–20 января. С. 20. Эта же статья под новым названием «Еще раз о молитве» завершает книгу «На путях к Богу Живому».

177

См. фрагмент 17.

178

Мф 18: 3.

179

Пс 101: 8. В Синодальном переводе: «Не сплю и сижу, как одинокая птица на кровле».

180

Первая строка стихотворения А.С.Пушкина, написанного в 1828 году.

181

Прем 2: 2, 6.

182

См.: Чистяков Г., свящ. Песнь арфиста // Русская мысль. 1999. № 4259. 25 февраля – 3 марта. С. 12. Статья включена в книгу «В поисках Вечного Града».

183

Ешь, пей, веселись, после смерти нет радости (лат.).

184

Лови день (лат.). Это выражение встречается у Горация в Оде к Левконое: …fugerit invida aetas: carpe diem, quam minimum credula postero – «…годы-завистники мчатся: пользуйся днем, меньше всего веря грядущему». Гораций. Оды I. 11: 7–8. Перевод С.В.Шервинского.

185

Урвемте же, други, часок, что послан случаем (лат.). Гораций. Эподы. 13: 4–5. Перевод Н.С.Гинцбурга.

186

Мы все увидим… Коцит (лат.). Гораций. Оды II. 14: 17–18. Перевод З.Н.Морозкиной.

187

Стихотворение Феогнида из Мегары. Перевод С.К.Апта.

188

Прем 2: 4.

189

Бесконечную ночь нам спать придется (лат.) – Катулл. Книга стихотворений. 5: 6. Перевод С.В.Шервинского.

190

Искаженная последняя строка неоконченного стихотворения «Осень» (1833).

191

1 Кор 15: 32. В Синодальном переводе: «Станем есть и пить, ибо завтра умрем».

192

Точная реплика: «Ведь на то живешь, чтобы срывать цветы удовольствия».

193

Мф 11: 28.

194

Мф 18: 3.

195

Строка из стихотворения А.С.Пушкина «Безумных лет угасшее веселье…» (1830).

196

Κἂν ἔχω πᾶσαν τὴν γνῶσιν… ἀγάπην δὲ μὴ ἔχω, οὐθέν εἰμι. – Прим. автора.

197

Покаянный канон преп. Андрея Критского. Песнь 6. Пнд. Тропарь 1. – Прим. автора.

198

Пс 89: 5.

199

Там же.

200

Благодарственная молитва 5-я по Святом Причащении.

201

Первая строка стихотворения А.А.Фета, написанного в 1858 году.

202

Ирмос канона Рождеству Христову.

203

Верую, ибо абсурдно (лат.). Фраза приписывается Тертуллиану.

204

Natus est Dei filius, non pudet, quia pudendum est, et mortuus est Dei Filius, prorsus credibile est, quia ineptum est, et sepultus resurrexit, certum est, quia impossibile – «Сын Божий рожден – это не стыдно, ибо достойно стыда; и умер Сын Божий – это совершенно достоверно, ибо нелепо; и, погребенный, воскрес – это несомненно, ибо невозможно» (Тертуллиан. О плоти Христа. 5: 4. Перевод А.А.Столярова).

205

Стихотворение «Из VIII главы Иоанна» (1837).

206

Мф 7: 5.

207

Пс 50: 3.

208

Капмартен де Шопи (Capmartin de Chaupy) Бертран (1720–1798), археолог, писатель. Главный его труд: О местонахождении виллы Горация. Т. 1–3. Рим, 1767–1769.

209

Город в Италии, близ Рима, ныне Тиволи. Близ Тибура находилась вилла Горация.

210

Lalaga – одна из адресатов лирики Горация.

211

Пс 120: 1.

212

Пс 118: 19.

213

См.: Димитрий Ростовский. Келейный летописец. Глава 2: Начало летописи.

214

Богоявленский кафедральный собор в Елохове.

215

Пс 132: 3.

216

Слова из заупокойной молитвы: Et lux perpetua luceat eis – «и да сияет им вечный свет» (лат.).

217

См.: Чистяков Г., свящ. Души их во благих водворятся // Русская мысль. 1997. № 4167. 27 марта – 2 апреля. С. 16. Статья включена в книгу «На путях к Богу Живому».

218

Первая строка средневекового гимна: Stabat Mater dolorosa – «Стояла Мать скорбящая» (лат.).

219

Имеется в виду прадед Г.П.Чистякова Виссарион Михеевич Ламзин (1853–1918), расстрелянный в Москве во время «красного террора» и похороненный на Калитниковском кладбище в братской могиле.

220

Александр Васильевич Толгский (1880–1962), протоиерей, настоятель Московской церкви Ильи Обыденного.

221

Джон Миллер (Miller), военный инженер; друг и коллега Г.П.Чистякова (старшего).

222

Строка из стихотворения Н.А.Некрасова «Дедушка» (1856).

223

Мидхат Сардарович Ваисов (1918–1986), историк, экономист, старший научный сотрудник Института международного рабочего движения; друг П.Г.Чистякова.

224

Г.П.Чистяков вел дневник в общей 96-листовой тетради, в которой заполнены лишь 47 листов. Первая запись сделана 31 января 1981 г. Регулярные, почти ежедневные записи велись до 30 апреля того же года и были возобновлены спустя семь лет. Примечательно, что записи 1981 г. сделаны по старой орфографии, 1988 – по новой. Дневники публикуются с небольшими изъятиями; места купюр обозначены угловыми скобками. Для удобства чтения большинство сокращений раскрыто безоговорочно. В семейном архиве хранятся еще три тетради дневниковых записей Г.П.Чистякова: 1965, 1979 и 1980 г. В первой записаны впечатления о поездке 12-летнего Егора с матерью и сестрой в Новгород; вторая и третья по содержанию аналогичны публикуемой здесь тетради 1981 г.

225

О.Мышкин, Е.М.Лесли, Л.А.Фрейберг.

226

Церковь в честь Положения Ризы Господней в Успенском соборе в Москве на Донской; находится по адресу: Донская ул., дом 20/6. Построена в 1701 г.; в советское время не закрывалась. Один из приделов этой церкви посвящен вмч Екатерине. 7 декабря 1992 г., в день памяти этой святой, Г.П.Чистяков был рукоположен в этом храме во диакона патриархом Алексием II.

227

В.И.Алявдин, Е.М.Лесли, С.В.Думин.

228

Здесь и далее «Е.А.» – Елена Александровна Яновская (1900–1985), библиограф. Г.П.Чистяков познакомился с ней в 1970-х годах в Отдыхе, где она гостила у Я.А. и А.А. Фёдоровых. Елена Александровна жила на Арбате, в Большом Власьевском переулке; Георгий Петрович часто ее навещал; их дружба продолжалась вплоть до ее кончины.

229

Георгий Петрович Чистяков (1891–1961), дед Г.П.Чистякова, генерал-майор, военный инженер. Участник Первой мировой войны; автор мемуаров, фрагменты которых опубликованы в журнале «Мир музея»; см.: 2013. № 12. С. 20–22; 2014. № 8. С. 45–46; № 9. С. 47–49; 2015. № 5. С. 29–31; 2016. № 3. С. 36–39; 2017. № 2. С. 17–20; № 3. С. 8–9; № 11. С. 32–34; 2018. № 10. С. 39; 2019. № 10. С. 34–36; 2021. № 2. С. 20–22.

230

Московский государственный педагогический институт иностранных языков им. Мориса Тореза, в котором Г.П.Чистяков преподавал латынь и древнегреческий с 1975 по начало 1990-х годов.

231

Здесь и далее «Лиза» – Е.В.Алявдина.

232

Виктор Георгиевич Шиповальников (1915–2007), протоиерей, с 1976 по 1993 г. настоятель Христорождественской церкви села Заозерья Московской области. – Арестован 2 марта 1945 г. и 12 ноября того же года Особым совещанием при НКВД СССР осужден как «социально опасный элемент» на пять лет «исправительно-трудовых» лагерей. Срок отбывал в Воркуте (Коми АССР). Был одним из 257-ми «Свидетелей “Архипелага ГУЛаг”».

233

Здесь и далее «М.Б.» и «Мария Бор.» – М.Б.Шиповальникова.

234

В молодости Г.П.Чистяков придерживался достаточно консервативных воззрений на церковную жизнь. Его взгляды стали гораздо либеральнее в разгар Перестройки, после первой поездки в Париж (1988). В частности, он стал приветствовать решения Второго Ватиканского собора относительно перевода католической службы на современные языки и ратовать за русификацию церковнославянских богослужебных текстов.

235

Здесь и далее «Л.А.» – Л.А.Фрейберг.

236

Федор Николаевич Верёвкин (род. 1949), протоиерей; с 1980 г. служил в Троицкой церкви села Ольшанки Белгородской области, затем в Троицкой церкви села Мурома той же области; с 2003 г. служит в Покровской церкви села Черкизова Пушкинского района Московской области.

237

Речь идет о крещении сына Г.П.Чистякова Петра.

238

Нина Михайловна Пашаева (1926–2013), историк, библиограф, сотрудник Государственной публичной исторической библиотеки.

239

Пс 31: 1. В Синодальном переводе: «Блажен, кому отпущены беззакония».

240

«Отпустил» и «Ныне отпущаеши» – игра слов, столь характерная для Г.П.Чистякова; см. далее запись за 18 апреля.

241

Н.В.Шабуров, Е.Б.Егорова, Э.Г.Юнц.

242

Великий канон, или Покаянный канон Андрея Критского читается по частям на Великом повечерии понедельника, вторника, среды и четверга первой седмицы Великого поста.

243

М.Б. и М.В. Шиповальниковы.

244

Здесь и далее «о. Сергий» – протоиерей Сергий Иоаннович Хохлов (1927–1986).

245

Рим 16: 20.

246

Отдел внешних церковных сношений Московского патриархата; учрежден решением Священного Синода РПЦ 4 апреля 1946 г. В 1970–1980-е годы находился в Гагаринском переулке.

247

В Ростокине располагалось одно из зданий Института иностранных языков, где проводились занятия вечернего отделения. Этот корпус находится на Ростокинском проезде, в лесу между Сокольниками и Лосиным островом. Преподаватели-женщины боялись проводить занятия в такой глуши, и поэтому Г.П.Чистякову нередко приходилось там заниматься.

248

Неустановленное лицо.

249

Анна Александровна Полякова, одноклассница Н.А.Чистяковой.

250

Екатерина Колокольцова.

251

Патриарх Московский и всея Руси Пимен (Извеков).

252

Об Александре Великом (лат.).

253

То есть по окончании киноника – песнопения, которое поется на клиросе во время причащения священнослужителей.

254

Здесь и далее «о. Василий» – протоиерей Василий Сведенюк.

255

Молочная кухня.

256

Татьяна Митрофановна Смирнова (1918–2000), врач-терапевт, мать Н.А.Чистяковой.

257

Белая Калитва – город в Ростовской области, родина Н.А.Чистяковой.

258

Игра слов: «положенного» и «Ризоположение»; см. запись за 7 марта.

259

Патриарх Московский и всея России Тихон (Беллавин).

260

Passer mortuus est meae puellae – Умер воробей моей девушки (лат.). Строка из стихотворения Катулла «На смерть воробышка». Возлюбленная Катулла, Лесбия, была очень привязана к своему ручному воробью; этой птичке поэт посвятил два стихотворения.

261

Летучие года уходят (лат.). Строка из «Оды к Постуму» Горация (Оды. II, 14).

262

Завистливое время (лат.). Из «Оды к Левконое» Горация (Оды. I, 11).

263

Бег времени (лат.). Из «Оды к Мельпомене» Горация (Оды. III, 30).

264

Отдел виз и регистрации – созданные в 1935 г. подразделения НКВД (МВД), ведавшие регистрацией иностранцев, прибывших в СССР, и оформлением выездных документов для советских граждан.

265

Государственный музей изобразительных искусств.

266

Г.П.Чистяков участвовал в издании русского перевода «Истории Рима» Тита Ливия: перу историка принадлежит комментарий к VI–X и XXII–XXX главам. См.: Тит Ливий. История Рима от основания города. В трех томах. Т. 1, 2. М.: Наука, 1989, 1991.

267

Алексей Петрович Агарков (1946–2010), троюродный брат Г.П.Чистякова.

268

О переводах богослужебных латинских текстов см. цикл лекций, прочитанных Г.Чистяковым в Московской консерватории весной 2004 г.: Чистяков Г. Свет во тьме светит. Изд. 2-е, доп. М.; СПб., 2017. С. 217–301.

269

См. раздел «Проповеди. Пасхальный цикл» в сборнике: Чистяков Г. Библейские чтения: Новый Завет. М.; СПб., 2020. С. 195–282.

270

Перечислены: Варвара Виссарионовна, Николай Иванович, Тихон Иванович, Елена Леонидовна, Мария Ивановна Ворогушины, Константин Андреевич и Надежда Виссарионовна Ушаковы.

271

Чистяков Г. Римские поэты. Учебное пособие по латинскому языку для студентов 1–2 курсов. М., 1986. 74 с.

272

Овидий. Метаморфозы. Дедал: VIII, 152–235.

273

Козаржевский А.Ч. Учебник латинского языка для нефилологических гуманитарных факультетов университетов. М., 1971. 2-е изд., испр. и доп. М., 1981.

274

См.: Иак 2: 14–26.

275

См. статьи Г.Чистякова «Старушки моего детства» и «Дух, идеже хощет, дышит» в: Чистяков Г. С Евангелием в руках. М.; СПб., 2015. С. 115–122.

276

Волков А.М. Волшебник изумрудного города. М., 1959.

277

Мария Ивановна Ворогушина (1902–1984), сестра Н.И.Ворогушина, деда Г.П.Чистякова.

278

Овидий. Метаморфозы. Пигмалион: X, 243–297.

279

Не спрашивай (лат.). Начало «Оды к Левконое» Горация (Оды. I, 11).

280

Строка из стихотворения Н.С.Гумилёва «Я, что мог быть лучшей из поэм…»

281

Имеются в виду статьи: «Классическая филология как компонент высшего гуманитарного образования» и «О философских взглядах Горация». Обе работы были напечатаны в 1989 г. в вузовских сборниках; переизданы в первом разделе настоящего издания.

282

Поэтический дух (франц.).

283

Жинет Мелен-Фокон (1913–1994), подруга Е.А.Яновской; парижанка, преподаватель французского языка. Состояла в переписке с Г.П. и Н.А. Чистяковыми.

284

Апрельскую погоду (франц.).

285

Настоящую весну с ее солнцем и ее жарким и ласковым ветерком (франц.).

286

Советский фонд культуры.

287

Перечислены фрагменты «Метаморфоз»: «Пирам и Фисба» (IV, 55–166), «Пигмалион» (X, 243–297), «Орфей» (X, 1–105), «Золотой век» (I, 89–112), «Ликийцы» (VI, 313–381).

288

Наталья Эдуардовна Васильева (род. 1970), поэт, бард; деятель движения толкиенистов. Выпускница Института иностранных языков; латынь изучала под руководством Г.П.Чистякова.

289

Тахо-Годи Аза Алибековна (род. 1922), филолог-классик, ученица и вторая жена А.Ф.Лосева; профессор МГУ (с 1962 по 1996 г. заведовала кафедрой классической филологии).

290

Григорий, Нина и Кирилл Алявдины.

291

Институт мировой литературы им. М.Горького РАН.

292

Этот эпизод Аза Алибековна в своей книге об Алексее Федоровиче Лосеве описывает так: «Заканчиваю слово тропарем в память святых [Кирилла и Мефодия] с просьбой подать душам нашим “велию милость”. “Аминь”, – произнесла я, и зал задохнулся от аплодисментов. Владыка Филарет, митрополит Минский и Белорусский – он выступал после меня – сказал: “С Азой Алибековной трудно состязаться. Она произнесла блестящую проповедь”, – и опять грохот аплодисментов в зале, а передо мной уже лежит огромный букет свежей сирени» (Тахо-Годи А.А. Лосев. М., 2007. С. 443).

293

Это последняя запись; далее до конца тетради идут пустые листы.

294

Двойная цитата. Г.П.Чистяков цитирует Андрея Чеславовича Козаржевского (1918–1995), который цитирует/пародирует Бокщанина. Роберт Юрьевич Виппер (1859–1954) – историк, которого любил Бокщанин. Виппер, в частности, писал о раннем христианстве с позиций мифологической школы: Иисус и апостолы – вымышленные персонажи, Евангелия и другие новозаветные тексты написаны во II веке и пр. Козаржевский же был православным, хотя тщательно это скрывал, и Виппера очень не любил. Кажется, полная его цитата: «Молодежь, вот Виппер! Почитайте!». – Прим. Н.Шабурова.

295

Афинские граждане, совершившие в 514 г. до н. э. покушение на тиранов Гиппия и Гиппарха. Став символами тираноборства, почитались как национальные герои.

296

Федор Петрович Коровкин (1903–1981), историк-методист, автор учебника истории Древнего мира для средней школы. – Ирония заключается в том, что профессор МГУ предлагает студентам изучать не источники (например, труды Геродота и Фукидида), а школьный учебник.

297

Фрагменты 5 и 6 – подлинные высказывания Бокщанина; я слышал их сам. – Прим. Н.Шабурова.

298

Ирония относится к обоим персонажам: А.Р.Корсунский читал нам историю первых веков и никак не мог расстаться с темой генезиса феодализма. – Доминат – режим поздней Римской империи. – Прим. Н.Шабурова.

299

Съезд проходил в начале апреля 1971 г., что позволяет датировать записи этим годом.

300

Неустановленное лицо.

301

Трилогию составляют романы: «Живые и мертвые» (1959), «Солдатами не рождаются» (1964), «Последнее лето» (1971).

302

Перевод надписи на камне, под которым похоронены царь Спарты Леонид I и триста спартанцев, удержавших персидскую армию в Фермопильском ущелье. – В записи зафиксирована оговорка профессора: «спутник» вместо «путник». В оригинале – элегический дистих. Например, один из переводов, в котором сохранен размер подлинника: «Путник, поведай спартанцам о нашей кончине: Верны законам своим, здесь мы костьми полегли». Бокщанин на лекции, рассказав о Фермопилах и об этой эпитафии, сказал: «Есть много ее переводов; я прочитаю собственный». И прочитал – почему-то с рифмой, которую вообще не знала греческая поэзия. – Прим. Н.Шабурова.

303

Ия Леонидовна Маяк (1922–2018), историк, с 1966 г. доцент кафедры истории Древнего мира МГУ (с 1986 – профессор). Специализировалась на изучении истории Древнего Рима и римского права.

304

Генри Кресвик Роулинсон (Rawlinson; 1810–1895), ассириолог, лингвист, дешифровщик персидской клинописи. С 1844 по 1849 г. был британским консулом в Багдаде.

305

Тамара Михайловна Шептунова (1901–1978) в течение нескольких десятилетий заведовала Кабинетом кафедры истории Древнего мира МГУ. В наше время – старушка, глухая (носила слуховой аппарат) и довольно вредная: студентов не любила; подозревала их в воровстве книг из Кабинета. – Прим. Н.Шабурова.

306

Возможно, эта аббревиатура раскрывается так: Arbeitsgemeinschaft der öffentlich-rechtlichen Rundfunkanstalten der Bundesrepublik Deutschland – Рабочее содружество общественно-правовых вещательных станций ФРГ (нем.).

307

Фрагменты 19 и 20 – апокрифы. – Прим. Н.Шабурова.

308

Ольга Ивановна Савостьянова (1901–1992), преподаватель кафедры истории Древнего мира МГУ; специалист по истории древней Греции. Научный руководитель дипломной работы Г.П.Чистякова (1975).

309

Апокриф, который должен был продемонстрировать невежество Бокщанина (конечно, преувеличенное), якобы спутавшего киника Диогена с Диогеном Лаэртским. – Прим. Н.Шабурова. Киником был Диоген Синопский (V–IV вв. до н. э.). Живший семью столетиями позднее Диоген Лаэртский (II–III вв.) известен как автор трактата «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», шестая книга которого посвящена киникам, в частности – Диогену.

310

Реальная реплика на ответ студента, назвавшего Пакистан среди государств Древнего Востока. – Прим. Н.Шабурова.

311

Алексей Иванович Широков, преподаватель кафедры истории КПСС, ярый сталинист и вообще неприятный тип. – Прим. Н.Шабурова.

312

Ciceronis – не что иное, как имя Cicero в родительном падеже.

313

Неясно, в чем ошибка.

314

В Москве 1960–1970-х годов апельсины были редкостью и стоили дорого; то же можно сказать о картофеле в южных странах.

315

Николай Николаевич Пикус (1907–1971), историк Античности, профессор МГУ.

316

Picus – дятел (лат.). Здесь также обыгрывается широко известный антисемитизм Бокщанина. – Прим. Н.Шабурова.

317

Тут две ошибки: во-первых, филолог и переводчик Мария Евгеньевна Грабарь-Пассек (1893–1975) – несомненно, женщина; во-вторых, в имени «Пиндар» ударение ставится на первый слог (ср. фрагмент 26).

318

Острицы – род нематод (круглых червей), паразитирующих в кишечнике человека.

319

Женский (лат.); латинское слово Rex как раз мужского рода. – Прим. Н.Шабурова. См. аналогичные оговорки/ошибки во фрагментах 46, 47, 50, 52, 57, 70, 93, 95.

320

Юрий Михайлович Сапрыкин (1913–1998), историк-медиевист, с 1949 г. преподавал в МГУ (с 1965 – профессор).

321

Правильно: невиновность.

322

Профессор сделал амальгаму из первых строк «Илиады» и «Одиссеи».

323

Правильно: Аммиана Марцеллина. Профессор спутал этого автора с другим римским историком – Аппианом Александрийским.

324

Аммиан Марцеллин. «О жизни Фукидида и свойствах его речи».

325

Правильно: монадологией.

326

Вакханки – спутницы Диониса (он же Вакх); другое их название – менады. Ирония апокрифа в том, что монадология Лейбница превратилась в учение о менадах.

327

В немецком «ei» читается как «ай». Правильно было бы: Ляйбниц, но по-русски традиция «ei» транскрибировать как «ей»: Heine – Гейне, Heidelberg – Гейдельберг, Leibniz – Лейбниц и пр. При этом на идише «ei» читается/ произносится как «ей» («эй»). – Прим. Н.Шабурова.

328

Соломон Яковлевич Лурье (1891–1964), филолог, историк Античности, профессор Ленинградского, затем – Львовского университетов.

329

Фрагменты 47 48 и 49, вероятно, апокрифы; последние два указывают на антисемитизм Бокщанина. – Прим. Н.Шабурова.

330

В результате замены буквы «к» на «н» возникает гибрид известного медицинского термина и термина, обозначающего направление в теории познания, противостоящее рационализму. (Согласно сенсуализму достоверное знание достигается путем ощущений и восприятий.)

331

Этот текст, очевидно, сочинен Г.П.Чистяковым. Профессор Бокщанин узнаваем по серому костюму (см. фрагмент 29), характерному обращению («молодые люди») и столь же характерной оговорке (Ханжа вместо Ходжа).

332

Правильно: облеченное ударение.

333

Елена Васильевна Фёдорова (1927–2015), филолог-классик, работала на кафедре древних языков исторического факультета МГУ. Автор книг по латинской эпиграфике (наука о надписях, главным образом на каменной поверхности). В этом смысл фрагмента. У апокрифического Бокщанина в голове перемешались эпиграфика, очевидно палеография (наука о чтении рукописей) и петрография. – Прим. Н.Шабурова.

334

Это уже моя улица (нем.).

335

Это уточнение вписано позже, между строк. Немецкий эсцет (Я) внешне напоминает греческую литеру бета (β), поэтому слово StraЯe (улица), которое, как все существительные, по правилам немецкой орфографии пишется с прописной буквы, можно спутать с именем «Страбон», написанным латинским шрифтом. (Однако в этом случае имя следует писать через b: Strabo.)

336

Светлана Семеновна Соловьёва (1936–2017), востоковед, ассириолог, с 1965 г. преподавала на кафедре истории Древнего мира МГУ.

337

Неясно, в чем тут заключается ирония.

338

Профессор спутал имя брахмана Каутильи (он же Чанакья), жившего в IV–III вв. до н. э., и официальный титул Франсиско Франко (1892–1975) – каудильо, что в переводе с испанского означает «вождь». – В Толедо Франко не родился, а окончил Пехотную академию.

339

Правильно: лувийском.

340

Мирный договор между Спартой и коалицией греческих полисов, подписанный летом 387 года до н. э., по окончании Коринфской войны; назван по имени спартанского флотоводца и дипломата Анталкида.

341

Николай Александрович Машкин (1900–1950), историк Античности, с 1943 г. заведовал кафедрой истории Древнего мира МГУ.

342

Сергей Александрович Жебелёв (1867–1941), филолог-классик, с 1904 по 1927 г. профессор Петербургского (Ленинградского) университета.

343

Сергей Данилович Сказкин (1890–1973), историк-медиевист, профессор МГУ, с 1949 г. заведовал кафедрой истории Средних веков.

344

Всеволод Игоревич Авдиев (1898–1978), востоковед, египтолог, профессор МГУ, с 1951 г. заведовал кафедрой истории Древнего мира.

345

Как ни удивительно, подлинное высказывание Бокщанина. – Прим. Н.Шабурова. Городская легенда о крокодилах, живущих в канализации Нью-Йорка, упоминается в монографии А.Архиповой и А.Кирзюк «Опасные советские вещи: Городские легенды и страхи в СССР» (М., 2020): «Легенда возникает вместе с появлением полиса. Так, в Древнем Риме существовала легенда об осьминогах-вредителях в канализации. А в канализации Нью-Йорка живут аллигаторы-людоеды» (с. 20).

346

Ксения Михайловна Колобова (1905–1977), историк Античности, профессор ЛГУ, с 1956 г. заведовала кафедрой истории Древней Греции и Рима. В 1971 г. ушла на пенсию по болезни.

347

Имеется в виду «Витториано» – монумент в честь первого короля объединенной Италии Виктора Эммануила II, с большой помпой открытый в Риме в 1911 г.

348

Так в рукописи.

349

Монумент работы Паоло Трубецкого – бронзовая конная статуя на гранитном пьедестале – был установлен в начале июня 1909 г. В настоящее время памятник стоит в парадном дворе Мраморного дворца.

350

Конный памятник великому князю Николаю Николаевичу (1831–1891) был установлен на Манежной площади Петербурга в 1913 г. и демонтирован в 1918-м.

351

Бокщанин ведет семинарское занятие в нашей маленькой группе. Как всегда, отвлекается и рассказывает о своем путешествии в Рим. «Вы знаете, молодежь, чей памятник в самом центре Рима?» (Лицо его выражает крайнюю степень презрения.) «Королю Виктору Эммануилу!» Я не выдерживаю и начинаю хохотать. Вслед за мной захихикал и Чистяков (мы сидели рядом). Бокщанин, нависая над нами: «Почему вы смеетесь?? Что я сказал смешного?!!» Я не знаю, что сказать. Это катастрофа: гнев Бокщанина страшен! И тут Чистяков спасает положение. – Прим. Н.Шабурова.

352

С.Я.Лурье был уволен из ЛГУ в 1949 г., во время борьбы с «космополитизмом» в науке.

353

Элла Исааковна Соломоник (1917–2005), историк Древнего мира, с 1948 по 1991 г. сотрудник Крымского отдела Института археологии АН УССР.

354

Николай Яковлевич Марр (1865–1934), востоковед, с 1902 г. профессор Петербургского университета.

355

Бокщанин читал нам историографию Античности. Было три категории историков, которых он постоянно клеймил: немцы, евреи и ленинградцы. А Лурье он ненавидел лютой ненавистью. «А теперь, молодежь, я перейду к самой темной странице в нашей историографии – это Соломон Лурье». – Прим. Н.Шабурова.

356

Александр Иосифович Немировский (1919–2007), историк Древнего Рима, с 1957 по 1977 г. преподавал в Воронежском университете. Автор ряда научно-популярных книг и художественных текстов.

357

Дипломная работа Егора (Георгия) Петровича Чистякова «Фукидид и его источники по истории Аттики (до начала Пелопоннесской войны)» (защищена в 1975). Опубл.: Чистяков Г.П. Труды по античной истории. М.; СПб., 2016. С. 11–100.

358

Федор Герасимович Мищенко (1848–1906), историк Античности, переводчик; профессор Киевского, затем – Казанского университетов.

359

Терминология советской пропаганды середины XX века неправомерно использована в описании событий античной истории. Аналогичный случай – во фрагменте 104.

360

Бокщанин А.Г. Парфия и Рим: Возникновение системы политического дуализма в Передней Азии. Ч. I–II. М., 1960, 1966. Работа написана на материале докторской диссертации. – Наказывая студентов чтением своего печатного труда, профессор дает ему весьма сомнительную рекомендацию.

361

Художественный фильм, снятый С.Ф.Бондарчуком в 1970 г.

362

Имеется в виду третья серия четырехсерийной киноэпопеи С.Ф.Бондарчука «Война и мир» – «1812 год» (1966).

363

См.: Lurie S.J. Jeszcze o dekrecie ku czci Diofantosa // Meander. 1959. Rok XIV. Zeszyt 2. S. 67–78. – Из книги Б.Я.Копрживы-Лурье, сестры историка: «В 1957– 58 гг. С.Я. предложил “Вестнику древней истории” статью о декрете в честь Диофанта, которая была бы первым полным изложением его исследования по этому вопросу… Редакция “ВДИ” под разными предлогами уклонялась от этого предложения. Тогда С.Я. послал свою статью в Польшу, где в это время наблюдалось значительное оживление духовной жизни. В 1959 г. польский журнал по античной истории “Meander” напечатал эту статью, но не по-русски, а в переводе (сделанном без консультации с автором и с рядом ошибок, за которые редакция потом извинилась) на польский язык» (Копржива-Лурье Б.Я. История одной жизни. Париж: Atheneum, 1987. С. 223).

364

Впоследствии Г.П.Чистяков писал комментарий к «Истории Рима» Тита Ливия; см. прим. 43 к «Дневниковым записям».

365

Либретто оперы Джакомо Пуччини «Тоска» (премьера – 1900) составлено по драме Викторьена Сарду «Флория Тоска» (премьера – 1887).

366

Неясно, в чем ошибка.

367

Как раз «Записки о Гражданской войне» доподлинно принадлежат Цезарю, тогда как «Записки об Александрийской войне», «Записки об Африканской войне» и «Записки об Испанской войне» скорее всего ему приписаны. – Прим. Н.Шабурова.

368

Василий Иванович Кузищин (1930–2013), историк, культуролог, профессор МГУ; с 1973 по 2009 г. заведовал кафедрой истории Древнего мира.

369

Сергей Павлович Толстов (1907–1976), историк, археолог, этнограф, исследователь истории народов Средней Азии.

370

Правильно: Forum boarium – Бычий форум (лат.).

371

Скульптура III–II вв. до н. э., найденная на острове Родос: бронзовая фигура Эрота лежит на обработанном куске розового мрамора. В настоящее время хранится в музее Метрополитен Нью-Йорка.

372

Бокщанин показывает на занятии репродукцию. «Видите, молодежь, что здесь изображено? Мертвый ребенок на водостоке. Почему я говорю “мертвый”, а не “спящий”?» Профессор замолкает. Смотрит на нас. Мы молчим. Он продолжает: «А вот почему, молодежь! Смотрите на меня внимательно!» К нашему изумлению Бокщанин зажмуривает глаза. «Видите? У меня верхнее веко нависает над нижним. И так у всех живых людей. А у мертвых – посередине, как на этой статуе!» Э.Г.Юнц, который давился от смеха, сказал нам на перемене, что у него есть альбом с этим изображением и подписью к нему – «Спящий Эрот». – Прим. Н.Шабурова.

373

Правильно: Lapis niger – черный камень (лат.).

374

Неясно, в чем ошибка.

375

Правильно: Соболевский.

376

Полководец и историк Ксенофонт, умерший в 356 г. до н. э., не мог писать на койне, которое появилось значительно позднее.

377

Записи сделаны в «Тетради для черновиков» в 50 листов. Заполнены первые 15 листов, остальные остались пустыми. Записи велись по новой орфографии, шариковой ручкой и представляют собой изобилующую сокращениями скоропись. По-видимому, реплики А.И.Доватура были записаны Георгием Чистяковым на отдельных бумажках «по горячим следам», сразу после посещений учителя; эти визиты происходили в летние месяцы 1973 и 1975 годов: соответствующие даты встречаются в тексте. Тетрадь выпущена Каменогорской (Ленинградская область) бумажной фабрикой весной 1972 г. На обложке – стилизованное изображение Выборгского замка. Вероятно, Чистяков решил свести воедино свои разрозненные записки после одного из визитов к Доватуру, для чего купил, еще будучи в Ленинграде, эту тетрадь. Записи публикуются с изъятиями нескольких текстов, не имеющих отношения к Доватуру и его коллегам; сокращения раскрыты безоговорочно.

378

Юрий Владимирович Откупщиков (1924–2010), филолог, лингвист, профессор ЛГУ.

379

Иосиф Моисеевич Тронский (наст. фамилия Троцкий; 1897–1970), филолог-классик; сотрудник Института языкознания РАН, профессор ЛГУ.

380

Возможно, Моисей Исаакович Троцкий (1861–1922) и был раввином, но это не мешало ему преподавать в одесских училищах – коммерческом и двух общественных еврейских.

381

Филолог и литературовед Моисей Семенович Альтман (1896–1986) родился в традиционной хасидской семье.

382

См.: «Бокщаниниана», фрагменты 49, 64–66, 77, 101, 102 и прим. к ним.

383

Явная описка; следует читать: «в лоно иудаизма».

384

Федор Александрович Петровский (1890–1978), филолог-классик, переводчик.

385

Сергей Сергеевич Аверинцев (1937–2004), филолог, историк культуры.

386

В публикуемых записках красной нитью проходит мысль о противостоянии петербургской и московской научных школ – исторических, филологических, философских. А.И.Доватур, будучи ярким представителем петербургской школы, с большим уважением рассказывает о своих ленинградских коллегах – М.Е.Сергеенко, Я.М.Боровском, Б.А.Ларине, тогда как о москвичах (А.Ф.Лосев, А.А.Тахо-Годи, С.С.Аверинцев) отзывается с заметным пренебрежением.

387

Сергей Порфирьевич Гвоздев (1879–1942), преподаватель латинского и греческого языков в московской 5-й гимназии и на Высших женских курсах.

388

Франц Владимирович Баллод (1882–1947), египтолог, искусствовед. Автор книг: «Древний Египет, его живопись и скульптура (I – ХХ династии)» (М., 1913) и «Очерк истории древнеегипетского искусства» (Саратов; М., 1924).

389

С 1918 по 1921 г. Ф.Баллод был деканом историко-филологического факультета Саратовского университета; с 1924 г. жил в Риге, преподавал в Латвийском университете. В 1940 г., после присоединения Латвии к СССР, уехал в Стокгольм.

390

Комендант Найденбурга полковник Иван Доватур трижды эпизодически появляется в романе: в главах 34, 36 и 38. В другом произведении А.И.Солженицына изображен сам Аристид Иванович, и весьма живописно – в 18-й главе книги «Архипелаг ГУЛаг», названной «Музы в ГУЛаге».

391

Первый раз А.И.Доватур был арестован 15 марта 1935 г. «в порядке очистки города от социально чуждых элементов» и выслан на пять лет в Саратов. В октябре 1937 г. был арестован вторично и осужден на десять лет «исправительно-трудовых» лагерей за «контрреволюционную пропаганду»; срок отбывал в Горьковской области. В октябре 1947 г. освобожден с запретом проживания в восьми крупных городах СССР, включая Москву и Ленинград. Из ссылки вернулся в 1954 г.

392

А.И.Доватур работал в Публичной библиотеке с 1926 по 1933 г., и не только в Отделе рукописей, но и в Отделении социальных наук и подотделе каталогизации.

393

Вильгельм II, германский император и король Пруссии с 1888 по 1918 г.

394

Яков Маркович Боровский (1896–1994), филолог-классик, переводчик; с 1933 г. преподавал в ЛГУ. О его взаимоотношениях с коллегами см.: Выбранные места из переписки друзей-филологов: А.И.Доватур – А.Н.Егунов – Я.М.Боровский // Древний мир и мы. Вып. 2. СПб., 2000. С. 162–186.

395

Борис Александрович Ларин (1893–1964), лингвист, лексикограф, историк русского языка, профессор ЛГУ; деканом филологического факультета был с 1954 г.

396

Владимир Яковлевич Пропп (1895–1970), филолог, фольклорист, профессор ЛГУ.

397

А.И.Доватур родился в городе Рени, Бессарабской губернии (ныне Одесская область), расположенном на левом берегу Дуная.

398

Андрей Николаевич Егунов (1895–1968), писатель, переводчик, литературовед. Наряду с А.И.Доватуром входил в кружок филологов-классиков «АБДЕМ»; их совместными работами стали перевод и издание романов Ахилла Татия «Левкиппа и Клитофонт» (М., 1925) и Гелиодора – «Эфиопика» (М.; Л., 1932).

399

Александр Николаевич Дейч (1899–1986), сын Лукреции Анастасовны Димитриади, сестры матери А.И.Доватура. Окончив в 1924 г. Петроградский университет, он устроился в Пулковскую лабораторию, где служил до конца жизни.

400

Английский анатом и физиолог Уильям Гарвей (1578–1657) экспериментальным путем установил наличие у теплокровных животных замкнутого цикла кровообращения. Результаты экспериментов и свои выводы ученый изложил в книге «Анатомическое исследование о движении сердца и крови животных», написанной на латыни. Открытие Гарвея вызвало резкую критику со стороны коллег, придерживавшихся старых взглядов, согласно которым кровь образуется в печени из пищи и движется по сосудам, слепо заканчивающимся в органах.

401

Сведение точное: мать Николая Коперника (1473–1543) была немкой; национальность отца не установлена.

402

Последние три фрагмента очень важны. А.И.Доватур поощряет метод, которым пользуется его молодой ученик – идти «от текста», а не «вычитывать в тексте то, чего там нет», уподобляясь «московским пророкам». Впоследствии этот метод Г.П.Чистяков, став священником и богословом, применял при анализе новозаветных текстов. В своих книгах и пастырских беседах он предлагал образованному читателю (слушателю) попробовать самостоятельно разобраться в трудных местах Евангелия. Для этого читателю следовало сопоставить Синодальный и славянский переводы непонятных мест с их переводами на любой известный ему современный язык: французский, английский, немецкий etc. Во многих случаях этого бывает достаточно: «темное» место текста должно проясниться. Сам автор, конечно, в своих новозаветных исследованиях пользовался греческими оригиналами и латинскими переводами.

403

Иван Иванович Толстой (1880–1954), филолог-эллинист, профессор Петербургского (Ленинградского) университета. У него в аспирантуре в НИИ им. А.Н.Веселовского с 1922 по 1925 г. учился А.И.Доватур.

404

Фаддей Францевич Зелинский (1859–1944), филолог-классик, писатель, переводчик; профессор Петербургского и Варшавского университетов.

405

Александр Иустинович Малеин (1869–1939), филолог-классик, книговед; профессор Петербургского (Ленинградского) университета, соредактор журнала «Гермес» (1907–1917).

406

В 1923 г. Альтман защитил в Азербайджанском университете выпускную работу «Дремлющие мифы в “Илиаде” Гомера: 1) конский миф, 2) Одиссей в “Илиаде”, 3) числительные в “Илиаде”» и получил за нее диплом 1-й степени.

407

Мифическая династия, потомки Нелея, сына Посейдона. Нелеидами считали себя некоторые знатные афинские роды, в частности, Писистратиды.

408

Марина Владимировна Скржинская (род. 1939), историк Античности. В 1968 г. в ЛГУ под руководством А.И.Доватура защитила диссертацию на соискание ученой степени кандидата исторических наук.

409

Подразумеваются четыре статьи 1967–1972 годов, названия которых см. в прим. 3 и 5 к курсовой работе Г.П.Чистякова, помещенной в первом разделе настоящего издания.

410

Мария Ефимовна Сергеенко (1891–1987), филолог, антиковед; преподавала в Саратовском университете (где у нее, в частности, занимался А.И.Доватур), затем в ЛГУ. Совместно с Доватуром подготовила издание писем Плиния Младшего (М.; Л., 1950); была ответственным редактором книги Доватура «Повествовательный и научный стиль Геродота» (Л.: ЛГУ, 1957).

411

Филолог-классик Софья Бенедиктовна Меликова (1885–1942) училась в Берлинском университете у Ульриха фон Виламовица-Мёллендорфа (1848–1931). Была замужем за И.И.Толстым.

412

См.: «Бокщаниниана», прим. к фрагменту 53.

413

Анонимный для соискателя рецензент, которому, в случае сомнений в актуальности, новизне и оригинальности диссертационного исследования, из Высшей аттестационной комиссии отсылали диссертацию на дополнительное рецензирование.

414

Находясь в ссылке, А.И.Доватур принимал участие в подготовке Полного собрания сочинений М.В.Ломоносова (т. 1, 5, 9, 10. М.; Л., 1950, 1954, 1955, 1957). Для этого издания он перевел ряд латинских текстов ученого и написал комментарий к нескольким его работам.

415

Здесь уместно привести выдержку из эссе Г.П.Чистякова 2000 г. «Еще раз о Мандельштаме»: «Известный поэт-переводчик и один из классиков советского кино Адриан Пиотровский … рассказывал, как Осип Эмильевич не мог справиться с заданным для самостоятельного чтения (кажется, профессором Малеиным) “Списком кораблей” из второй песни гомеровской “Илиады”, Пиотровский ему помог, а потом прочитал в сборнике “Камень” известные теперь всем, кто читал Мандельштама, стихи “Бессонница. Гомер. Тугие паруса…” Когда лет двадцать тому назад я вспомнил об этом в разговоре с моим учителем Аристидом Ивановичем Доватуром, он, довольно резко меня оборвав, сказал, что в отличие от Михаила Кузмина, который хотя и блестяще перевел “Золотого осла” Апулея, однако античных авторов воспринимал довольно поверхностно, Мандельштам чувствовал римских поэтов глубоко и тонко как никто другой. “И вообще, что это вы, Жорж, прислушиваетесь к таким нелепым воспоминаниям”. И действительно, о том, как понимал Мандельштам античных авторов, говорят (несравненно лучше, чем мемуаристы) его собственные тексты» (цит. по: Чистяков Г. С Евангелием в руках. М.; СПб., 2015. С. 372–373).

416

См.: Доватур А.И. Политика и Политии Аристотеля. М.; Л.: Наука, 1965. 391 с. На материале докторской диссертации (1962).

417

См.: Доватур А.И. Повествовательный и научный стиль Геродота в VI–V вв. до н. э. Л.: ЛГУ, 1957. 202 с. На материале кандидатской диссертации (1952). Из дипломной работы Г.П.Чистякова «Фукидид и его источники по истории Аттики (до начала Пелопоннесской войны)» (1975): «Большое значение имеет книга А.И.Доватура “Повествовательный и научный стиль Геродота”, где содержится анализ основных компонентов литературного стиля Геродота и его происхождения, который, как доказано Доватуром, восходит к документальной ионийской прозе и фольклорной новелле» (цит. по: Чистяков Г. Труды по античной истории. М.; СПб., 2016. С. 29).

418

Кафедрой классической филологии филологического факультета ЛГУ с 1958 по 1971 г. заведовал А.И.Доватур, с 1971 по 1992 – Ю.В.Откупщиков.

419

В Дерпте (Тарту) Г.П.Чистяков жил летом 1973 г.; там им был написан цикл стихотворений «Deutsche Elegien». См. фрагмент 1 книги «Pensйes». Много воспоминаний было связано у Георгия Чистякова с июлем 1973 г. Тогда он жил на даче у своего дяди, художника Сергея Ефимовича Пудкевича, на берегу Оредежи, близ станции Сиверской, под Ленинградом (там им был написан цикл стихотворений «Крыши над городом»). Дядя и племянник вместе ходили в церковь к воскресной обедне; потом писали этюды, беседовали. Рассказ об одном из таких дней содержится в радиобеседе на канале «София» 29 января 1996 г. Приведем конец этого рассказа: «Вечером я сел в переполненную электричку … и уехал в город. На другой день встретился со своим учителем … Аристидом Ивановичем Доватуром. Теперь каждый может прочитать теплую характеристику Аристида Ивановича, которую дал ему в книге “Архипелаг ГУЛаг” Солженицын. А тогда мы еще не читали “Архипелага”, но весь Петербургский университет очень любил этого странного бездомного опального профессора, Аристида Ивановича Доватура. А потом я встречусь с Марией Ефимовной Сергеенко, человеком удивительной судьбы и потрясающей чистой веры. И на другой день после нашей встречи она сядет в поезд и уедет в Пюхтицкий монастырь, куда к матушке Силуане ездила каждое лето. А потом я пойду на Смоленское кладбище к блаженной Ксении, тогда еще не прославленной…» (цит. по: Чистяков Г. Размышления о богослужении. М.; СПб., 2020. С. 143).

420

Последние три фрагмента очень важны. А.И.Доватур поощряет метод, которым пользуется его молодой ученик – идти «от текста», а не «вычитывать в тексте то, чего там нет», уподобляясь «московским пророкам». Впоследствии этот метод Г.П.Чистяков, став священником и богословом, применял при анализе новозаветных текстов. В своих книгах и пастырских беседах он предлагал образованному читателю (слушателю) попробовать самостоятельно разобраться в трудных местах Евангелия. Для этого читателю следовало сопоставить Синодальный и славянский переводы непонятных мест с их переводами на любой известный ему современный язык: французский, английский, немецкий etc. Во многих случаях этого бывает достаточно: «темное» место текста должно проясниться. Сам автор, конечно, в своих новозаветных исследованиях пользовался греческими оригиналами и латинскими переводами.

421

Феохарий Харлампиевич Кессиди (1920–2009), историк античной философии, сотрудник Института философии РАН.

422

Иван Дмитриевич Рожанский (1913–1994), физик, историк античной науки.

423

Очередной «наскок» ироничного Доватура на московские академические и университетские круги.

424

В этом фрагменте снова сравниваются московские и ленинградские историки, и не в пользу первых. Общей для М.Е.Сергеенко и В.И.Кузищина областью научных интересов было изучение римского сельского хозяйства и землевладения; анализу этих же проблем были посвящены и их докторские диссертации. Возможно, во время очередной встречи с учителем Чистяков сообщил ему, что В.И.Кузищин в 1973 г. возглавил кафедру истории Древнего мира МГУ.

425

Наталья Васильевна Вулих (урожд. Морева; 1915–2012), филолог-классик, специалист по поэзии Овидия; преподавала в ЛГУ.

426

Российская детская клиническая больница, где отец Георгий был настоятелем храма Покрова Пресвятой Богородицы. В этом разделе сборника все комментарии и примечания, за исключением специально оговоренных, написаны составителем и редактором.

427

Книги отца Георгия Чистякова: «Над строками Нового Завета», «Свет во тьме светит», «С Евангелием в руках», «Труды по античной истории». Все четыре вышли в издательстве «Центр гуманитарных инициатив» осенью 2015 года.

428

Книги отца Георгия Чистякова «Библейские чтения: Пятикнижие» и «Библейские чтения: Апостол», вышедшие в издательстве «Центр гуманитарных инициатив» осенью 2016 и весной 2017 года соответственно.

429

Мф 8: 20.

430

Мф 28: 20.

431

Через тернии к звездам; Сорная трава быстро растет; Всё свое ношу с собой (лат.).

432

Ис 53: 4.

433

1 Кор 4: 15–16.

434

Еф 5: 14.

435

См. Лк 24: 13–35.

436

См. Гал 3: 24.

437

«Обрежь» та-та-та, «Обрежь»! Грязный гой! (франц.).

438

Филологический метод анализа исторических источников использовал А.И.Доватур и приветствовал его в работе своих учеников; см. во втором разделе настоящего сборника текст «Из бесед с Аристидом Доватуром» и прим. 44 к нему.

439

Чистяков Г. Над строками Нового Завета. М.; СПб., 2015.

440

Дикие сердцем (англ.).

441

2 Тим 4: 7.

442

Пламенеющее сердце (лат.).

443

Русский дворянин (франц.).

444

См. 2 Тим 4: 2: «Проповедуй слово, настой во время и не во время, обличай, запрещай, увещевай со всяким долготерпением и назиданием».

445

Текст опубликован в газете «La Croix» 31 июля 2007 г.

446

Лк 6: 45.

447

См. Ин 7: 38–39: «Кто верует в меня, у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой. Сие сказал Он о Духе, Которого имели принять верующие в Него…»

448

При перестройке Второго храма при Ироде I снаружи был сооружен двор для язычников, который отделялся от двора израильтян полутораметровой каменной стеной; во внутренний двор язычникам запрещалось входить под страхом смерти.

449

Из воспоминаний П.Л.Гаврилюка.

450

Из статьи «Души их во благих водворятся»; цит. по: Чистяков Г. С Евангелием в руках. М.; СПб., 2015. С. 235.

451

Евр 13: 7. Речь идет о главе 3 книги «В поисках Вечного Града».

452

Под сенью Рима (итал.).

453

Первый среди равных (лат.).

454

Поэт Алла Шарапова заметила, что я повторила ахматовскую строку – невольно, конечно. Мое стихотворение написано в 2000 году, в разгар войны в Чечне; у Ахматовой тишина стоит «над разбитым Парижем» – Вторая мировая. Такие подсознательные совпадения случаются и лишний раз свидетельствуют о связи событий и людей в Боге, о том, что… смерти нет. – Прим. автора.

455

Из статьи «Нет совести без памяти»; цит. по: Чистяков Г. С Евангелием в руках. М.; СПб., 2015. С. 332.

456

Из статьи «Эдит Штайн: тайна веры»; цит. по: там же. С. 309.

457

Там же. С. 310.

458

См. Иак 2: 26: «Ибо, как тело без духа мертво, так и вера без дел мертва».

459

См. Лк 12: 32: «Не бойся, малое стадо! ибо Отец ваш благоволил дать вам Царство».

460

Ин 11: 21, 35–36.

461

1 Кор 15: 55.

462

Текст до звездочек был опубликован в журнале «Истина и Жизнь», 2007, № 3. В него внесены незначительные изменения. – Прим. автора.

463

Слова отца Георгия записаны 10 марта 2011 г. – Прим. автора.

464

Из статьи «Война глазами христианина»; цит. по: Чистяков Г. С Евангелием в руках. М.; СПб., 2015. С. 65.

465

На Раушской набережной находится Общедоступный православный университет, основанный Александром Менем.

466

См. 2 Кор 12: 9.

467

См. 1 Кор 1: 23.

468

См. Мф 5: 13.

469

Намек на общественно-политическое шоу «К барьеру!», существовавшее на телеканале «НТВ» с 2003 по 2009 г.

470

Фрагмент интервью для портала credo.ru; беседовал В.Н.Ойвин.

471

Мф 18: 18.

472

Это апокриф; Г.П.Чистяков поступил в МГУ в семнадцать лет.

473

См. Лк 20: 38.

474

См. Мф 7: 16.

475

1 Кор 15: 55.

476

См. об этом: Чистяков Г. Размышления о богослужении. М.; СПб., 2020. С. 103 и далее.

477

В вышних (лат.).

478

Свет вечный (лат.).

479

Вечный покой даруй им, Господи (лат.).

480

Фрагмент интервью для портала credo.ru; беседовал Алексей Феоктистов.

481

Исх 3: 5.

482

См. Пс 41: 2.

483

См. об этом: Чистяков Г. Размышления о богослужении. М.; СПб., 2020. С. 77 и далее.

484

См. Ин 1: 47.

485

Ин 16: 24.

486

См. Мф 9: 13.

487

Вот что он пишет в книге «Свет во тьме светит»: «Страшно, когда кому-то отказывают в причащении Святых Тайн на основании того, что он недостаточно готов. Не говорят же человеку: сначала вылечись, тогда и получишь лекарство; ты должен выздороветь, окрепнуть, тогда и будешь достоин этого лекарства. Положение, когда одни допускаются до той или иной мистерии, а другие – нет, характерно для многих религий: участие в мистериях всегда требует предварительного очищения, каких-то подготовительных процедур и т. д. В христианстве же всё обстоит иначе. Отец Александр Шмеман говорил, что христианство – это не религия, а антирелигия, потому что здесь Бог в лице Иисуса приходит в мир, чтобы послужить человеку. Не божество заставляет людей служить себе, как было у римлян, египтян, греков и т. д., но Бог приходит послужить людям» (Глава 17). – Прим. автора.

488

Ин 8: 7.

489

«Свет во тьме светит». Глава 9. – Прим. автора.

490

Гал 3: 28.

491

Католики именно так просят и получают благословение – на коленях. – Прим. автора.

492

Строки из стихотворения О.Мандельштама «Я скажу это начерно, шепотом…» (1937).

493

Цит. по: За науку. 2014. № 1 (1929). – Прим. автора.

494

О характерных чертах студентов физтеха см. в статье Г.П.Чистякова «Глубина глубинки», размещенной здесь: http://www.rodon.org/chgp/gg.htm

495

Из книги П.А.Верблюденко «Пять кирпичей в фундамент физтеха». – Прим. автора.

496

Опущена большая цитата из воспоминаний П.Гаврилюка, помещенных в настоящем разделе.

497

Чигарёва Е. На пути к вере: Воспоминания и размышления. М., 2010. – Все примечания в этом тексте авторские.

498

Царёва Е.М., Чигарёва Е.И. Он жил музыкой… (памяти А.В.Михайлова) // Русская мысль. 1997. 25–31 декабря. № 4203.

499

Надо сказать, что это был не первый мой приход в церковь Космы и Дамиана. Здесь крестился мой племянник, который до этого посещал лекции отца Александра Меня в Православном университете, а после гибели отца Александра – лекции Г.П.Чистякова, тогда еще не священника. Но потребовалось несколько лет, чтобы я пришла сюда сама.

500

Свящ. Георгий Чистяков. «Да укрепит вас Господь!»: Расшифровка аудиозаписей проповедей. Вып. 2. М., 2008. С. 32.

501

Об этом см.: Чигарёва Е. На пути к вере: Воспоминания и размышления. М., 2010. Приложение: «И слово, в музыку вернись!» (отец Георгий в Московской консерватории).

502

Темы докладов: «Немая музыка псалмов» (1998); «La soledad sonora» (Звонкое одиночество, 2000); «Puer nobis nascitur» (Младенец родился нам, 2003); «О феноменологии страха» (2005).

503

Михайлов А.В. Слово и музыка. Музыка как событие в истории Слова // Слово и музыка. Памяти А.В.Михайлова. Материалы научных конференций. [Вып. 1]. Научные труды Московской государственной консерватории имени П.И.Чайковского. Сб. 36 / ред. – сост. Е.И.Чигарёва, Е.М.Царёва, Д.Р.Петров. М., 2002. С. 20.

504

Чистяков Г. Свет во тьме светит. Изд. 2-е, доп. М.; СПб., 2017. С. 319.

505

Слово и музыка. Цит. изд. С. 92. Курсив автора – Е.Ч.

506

Чистяков Г. Свет во тьме светит. Цит. изд. С. 215–216.

507

Чистяков Г. Свет во тьме светит. Цит. изд. С. 329.

508

Там же.

509

Там же.

510

Лекции были прочитаны весной 2004 г. и были озаглавлены следующим образом: «Богослужебный чин в римской католической традиции», «Великий пост в западной литургической традиции», «Пасха в западной литургической традиции»», «Дева Мария в западном литургическом обряде».

511

Чигарёва Е. Разбирая семейные архивы (письма Елены Владимировны Набоковой-Сикорской) // Русская мысль. 2000. 22–28 июня. № 4323; 29 июня – 5 июля. № 4324.

512

Петр Семенович Бобровский, министр Крымского краевого правительства, после разгрома Врангеля и падения Крыма эмигрировал в Чехию. После прихода туда советских войск был репрессирован и погиб в 1947 г.

513

Чигарёва Е. Отец и сын (разбирая семейные архивы). Бобровский В. О самом важном. Шостакович в моей жизни (личные заметки). М.: Дека-ВС, 2006.

514

Чистяков Г. С Евангелием в руках. М.: СПб., 2015. С. 272–273.

515

См. фрагмент 28 в книге «Pensées».

516

См.: Чистяков Г. С Евангелием в руках. М.: СПб., 2015. С. 99.

517

Тексты 2007 и 2009 годов – записи в «Живом журнале».

518

В 2017 г. вечер памяти Г.П.Чистякова проходил в Космодамианской церкви.

519

Опущен текст 2007 года, помещенный в начале подборки.

520

Строка из стихотворения В.Маяковского «Юбилейное» (1924).

521

Сборник «Размышления с Евангелием в руках».

522

См.: Чистяков Г., свящ. Дух, идеже хощет, дышит // Русская мысль. 1996. № 4138. 29 августа – 4 сентября. С. 17. Впоследствии очерк был включен автором в состав книги «Размышления с Евангелием в руках».

523

Действие романа Грэма Грина «Сила и слава» происходит в 1920-х – начале 1930-х годов в Мексике, во время гражданской войны, сопровождавшейся гонениями на религию. В конце романа главного героя, священника, убивают. В 2012 году роман вышел в издательстве ВГБИЛ им. М.И.Рудомино в переводе отца Александра Меня.

524

Беседа прозвучала 28 июня 2007 г. в прямом эфире Радио Свобода, в программе Якова Кротова «Между верой и неверием». Приводится в сокращении, с редакторской правкой устной речи. Электронный ресурс: https://www.svoboda.org/a/400343.html (дата обращения 20.11.2019). Радио Свобода © 2007 RFE/RL, Inc. | Все права защищены.

525

Из эссе «Песнь арфиста», вошедшего в книгу «В поисках Вечного Града».

526

Из статьи «Война глазами христианина», вошедшей в книгу «Размышления с Евангелием в руках».

Content

Георгий Чистяков
Post scriptum

От составителя

Труды по классической филологии

Проблема тираннии в греческой историографии конца V в. до н. э.*

Введение

Образ тиранна в греческой политической терминологии конца V века до н. э

Фукидид как историк раннегреческой тираннии

Πόλις τύραννος у Фукидида

Заключение

Обзор источников и историография

Предыстория слова τύραννος в греческой политической терминологии

О трех группах топографических текстов у Павсания

К вопросу об интерпретации мифографических текстов логографов и периэгетов

Эллинистический мусейон (Александрия, Пергам, Антиохия)

О философских взглядах Горация

Из истории римской элегии

Классическая филология как компонент высшего гуманитарного образования

О мифологии, авторе этой книги и ее вдохновителях

«Барбизонцы»

Новые язычники

Рене Менар и Леконт де Лиль

Художники, скульпторы, поэты

Несколько слов о переводе

Что такое миф?

Откуда мы черпаем сведения о мифах

Миф о Медее

Миф глазами ученого

Древнейшие пласты в мифологии

Переосмысление мифов в эпоху героики

От Аполлона четырехрукого до Аполлона Бельведерского

Мифы у позднеантичных авторов

Что читать по мифологии?

Библиография

Условные обозначения источников

Из архива Г.П.Чистякова

Стихотворения разных лет

Quasi una fantasia

Из сборника «Крыши над городом» (1973)

Deutsche Elegien (1973)

Стихотворения 1970-х годов

Басни

Евгений Ламзин Меандры (фантастическая поэма)

Отрывки (1974)

Между прочим

Из старых тетрадей

Эфемериды

Pensées

Дневниковые записи

Приложение 1

Приложение 2

In memoriam: Воспоминания о Г.П.Чистякове

Виктор Аромштам

Протоиерей Олег Батов

Наталия Большакова «У нас самое главное – Христос»

Протоиерей Александр Борисов

Анна Брандукова

Ольга Вайсбейн

Павел Гаврилюк Златоуст нашего времени

Марина Гистер

Любовь Грацианская

Антонина Грек

Елена Григорьева

Иеромонах Димитрий (Першин)

Петр Дмитриевский Христианин «несмотря на»

Протоиерей Владимир Зелинский

Иеромонах Иоанн (Гуайта) Человек, влюбленный в Христа

Алла Калмыкова Отец Георгий Чистяков: «Остаться и разделить»

Священник Яков Кротов

Светлана Лукьянова «Сила Божья в немощи совершается…»

Анна Марголис

Андрей Налётов

Максим Никифоров

Джованна Парравичини

Григорий Померанц

Ирина Ручица «Блаженны не видевшие»

Константин Семёнов Неутешное горе… или светлая радость?

Татьяна Семчишина Он любил каждого как единственного

Ксения Сергазина Смерть по четвергам

Ольга Смолицкая

Аза Тахо-Годи Воспоминания об ученике

Наталия Трауберг

Лаура Фёдорова Территория любви

Марина Филипенко Путеводная звезда

Александр Чёрный Гуманитарий на физтехе

Евгения Чигарёва Об отце Георгии Чистякове

Петр Чистяков Отец, каким я его помню

Варвара Чистякова Детство Егора

Николай Шабуров

Александр Шведов

Ирина Языкова

Священник Яков Кротов, Владимир Файнберг, Алла Калмыкова Памяти отца Георгия Чистякова

Примечания